ПАРНОВ Е., ЕМЦЕВ М. - Бунт тридцати триллионов

Ваша оценка: Нет Средняя: 4 (1 голос)

      

НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ

Владимир Николаевич Флоровский,
ассистент университета


    Еще три дня, и я ухожу в отпуск. Через каких-нибудь во- семьдесят часов я буду уже смотреть в круглое окошко самоле- та. Земля превратится в макет, по которому неторопливо поп- лывет крестообразная тень... Если, конечно, не будет облач- ности. Хорошо бы сегодня разобрать все бумаги, отправить в журнал уже готовую статью, отослать рефераты, ответить на письма. Хорошо бы!


    Весь окружающий мир уместился в перевернутом виде на боку пузатой колбы и притих перед грозой.
    С высоты двадцать первого этажа автомобили кажутся игруш- ками, а люди - муравьями. Серые прямые ленты дорог, строгие квадраты и прямоугольники зелени. Если пройдет дождь, то да- же сюда, на такую высоту, долетит запах мокрого каштана... Но о дожде можно только мечтать. Вернее всего, опять небо блеснет зарнинами, прогрохочет дальний гром, и тучи пройдут стороной. Вот уже целую неделю город изнывает от августовс- кого солнца.
    Окна и двери в университете распахнуты настежь. Но это мало помогает. Работать все равно тяжело. Мозги размякли, как разогретый на солнце асфальт. Я снял пиджак, включил вентилятор и постарался удобнее устроиться в кресле. Но вскоре поймал себя на том, что уже несколько минут читаю од- ну и ту же страницу отчета. Захотелось пить. Решил спустить- ся в буфет и взять бутылку холодного молока или пива.
    В буфете вилась длинная очередь. Солнце плавило оконное стекло и рвалось в помещение сквозь танцующий столб пылинок. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, щурясь и постепенно раздражаясь, я стоял в конце малоподвижного человеческого ручейка. Мне уже расхотелось пить. Я оставался в очереди только из-за упрямства.
    Передо мной стоял смешной и странный человек. Коротко остриженная лопоухая голова его непрерывно двигалась. Толс- тые пальцы шевелились, перекатывая из ладони в ладонь стол- бик монет. Человек улыбался, тихо шептал что-то, толстые добрые губы его дрожали.
    Я рассматривал его безо всякого интереса, пока не увидел на груди белую визитную карточку, на которой латинскими бук- вами было напечатано: "Артур Положенцев. Москва". Я удивил- ся. Значит, лопоухий коротышка был делегат Международного противоракового конгресса! Я еще раз оглядел его. Мятая шел- ковая тенниска, на которой темнели влажные пятна, широкие синие брюки, давно утратившие складку, пыльные, ботинки со стоптанными каблуками. Во мне мелькнула неприязнь. Я вспом- нил аккуратных мужчин в прекрасных серых костюмах, с ослепи- тельными воротничками. В эти дни их часто можно было встре- тить в коридорах и вестибюлях.
    "Некультурно, - подумал я, - посещать конгресс в таком виде. И обидно тем более, что этот неряха, наверное, крупный специалист".
    Фамилия Положенцева мне была известна.
    Мои размышления прервал звон упавшей на пол монеты. Пока Лопоухий, близоруко щурясь, оглядывался, монету подняла щуп- ленькая девушка с косичками. Она по-студенчески держала свои деньги между страницами книги и теперь торопливо перелисты- вала ее. Я взглянул на Лопоухого. Он, улыбаясь, следил за девушкой, которая все никак не могла сообразить, откуда упа- ла монета. Лопоухий молчал. Это мне понравилось, и я посмот- рел на него уже с некоторой симпатией. Поймав мой взгляд, Лопоухий тотчас же повернулся ко мне и стал тихо объяснять ситуацию:
    - Это я потерял копейку. А девочка решила, что она. Вот и ищет теперь, откуда монета упала.
    Моя мгновенная симпатия улетучилась. Я не любил Людей, которые спешили поделиться своими наблюдениями и впечатлени- ями с первым встречным.
    Незаметно подошла моя очередь. Пока я брал свое пиво и тарелки с закуской, Лопоухий все время не оставлял меня в покое. Он успел сообщить мне свое мнение о здании универси- тета, спросил меня, каковы на вкус китайские блюда, что та- кое агар-агар и можно ли есть салат из него. Мои односложные ответы его, видимо, не смущали; все так же неумолчно тарато- ря, он шумно уселся за мой столик. Чтобы хоть как-то прер- вать поток его сбивчивых и каких-то наивных речей, я задал ему совершенно напрасный, как мне тогда казалось, вопрос:
    - Вы здесь на конгрессе?
    Он радостно закивал головой:
    - Ага, на конгрессе. Меня интересует вирусная теория ра- ка. Я хочу кое-что узнать о свободных генах. Но я не деле- гат. - Он притронулся к приколотой на груди визитной карточ- ке: - Это не моя. Это Артура. Я взял ее, чтобы пройти в уни- верситет без всякой волокиты.
    "Это в твоем стиле, - подумал я с насмешкой. - Какое мальчишество!"
    - А вы знакомы с Положенцевым, или этот нагрудный пропуск попал к вам без его ведома?
    Лопоухий посмотрел на меня. И под взглядом этих добрых и чистых подслеповатых глаз я почувствовал себя не очень хоро- шо. Мне стало стыдно.
    "Пижон ты, братец, пижон", - подумал я о себе. Мне захо- телось сказать этому человеку что-нибудь хорошее, как-то сгладить резкость, придать ей вид неуклюжей шутки. Не приду- мав ничего подходящего, я хлопнул его по плечу и предложил:
    - Ну вот, если надоест сидеть на конгрессе, приходите ко мне на кафедру. Хоть раком мы и не занимаемся, но кое-что интересное есть и у нас.
    Лопоухий рассыпался в благодарностях и стал еще суетли- вее. Потом сказал:
    - Я что-то устал. Не составите ли вы мне компанию погу- лять после обеда на чистом воздухе?
    Сначала я хотел отказаться. Прогулка в его обществе мне не улыбалась. Но мысль о том, что нужно подниматься в душную комнату и, изнывая от жары, что-то читать, показалась мне страшной. Я согласился.
    Через несколько минут нас уже обдувал напористый ветер, всегда живущий на Юго-Западе Москвы. Дрожали листья, раска- чивались ветки. Бабочка "павлиний глаз" буквально распласта- лась на спинке садовой скамейки. Ее крылья были раскрыты больше, чем на сто восемьдесят градусов. Наверное, чтобы не сдул ветер...
    Мой новый знакомый был набит чудовищно объемистой, но ха- отичной информацией по исторической биологии, генетике, мо- лекулярной эволюции и прочим наукам, Признаться, я не очень внимательно его слушал. Прогулка была хороша сама по себе, и я уже пожалел, что связался с этим говоруном. Он как раз с восторгом рассказывал о своей поездке на какое-то озеро с замысловатым названием, и я подумал, что надо было бы мне представиться да и его фамилию узнать. Но почему-то не сде- лал этого. Просто хорошо было сидеть в тени, на безлюдной аллейке, и ни о чем не думать.
    - Вы не устали говорить? - спросил я.
    Не знаю, как это сорвалось у меня с языка. Мне очень хо- телось, чтоб он замолчал.
    Слова мои его поразили.
    - Нет-нет, - испуганно сказал он, - нет! Я еще должен рассказать вам очень важную вещь.
    Я обратил внимание, что у него решительный и упрямый под- бородок.
    - Иначе, - добавил он, - кто же об этом узнает? Кто-то знать должен, ведь это очень важно...
    Тут лицо его изменилось. Оно побледнело, даже как-то вдруг вытянулось, похудело. Резко обозначились темные тени под глазами, явственно проступили впадины на щеках. Зря я его обидел. Я уже раскрыл рот, чтобы загладить свои слова, но он опередил меня. Даже голос его изменился, стал сухим, безжизненным. Он смотрел мне прямо в глаза. Но взгляд его уже не был подслеповатым и добрым. Скорее - отрешенным, не- видящим.
    - Я сделал страшную глупость, - хрипло сказал он, и его упрямый подборок слегка задрожал.
    Да он, кажется, припадочный... С ним хлопот не оберешься. Вот навязался на мою голову! Я сделал естественный жест, вы- ражавший удивление и растерянность. Но он меня неправильно понял.
    - Погоди, не убегай. Я должен... ты должен... я впрыснул себе эту штуку, - бормотал он, наваливаясь на меня и жарко дыша в лицо.
    От него пахло только что съеденной в буфете колбасой. Он вцепился в мой рукав.
    - Я сделал это только ради него, понимаешь? - говорил он слабеющим голосом. - Я должен был знать правду. Долго без правды жить нельзя... Правда, она...
    - Я не понимаю, о чем идет речь? - спросил я и отодвинул- ся. Уж очень он был потный и горячий.
    Он замолк и закрыл глаза. Я не на шутку перепугался и принялся его трясти.
    - Послушайте, что с вами?
    Он некоторое время молчал, потом пошевелил губами и, не открывая глаз, сказал:
    - Я, кажется, умер.
    Никогда в жизни я не думал, что могу так волноваться. У меня все оборвалось в груди. А он тихонько, как засыпающий ребенок, пробормотал:
    - Не то чтоб совсем...
    Затем он сжал губы, замолчал и начал синеть. Когда я уви- дел, как по его щекам поползли синюшные разводы, меня будто по ногам стегнуло. Я бросился за помощью. ..
    В университетской поликлинике тень и тишина. Кто-то за- ботливо снял с Лопоухого ботинки и уложил его на белую, пок- рытую клеенкой кушетку. Пожилая женщинаврач вот уже в кото- рый раз прослушивает слабые и редкие биения сердца. Высокий и тощий, похожий на Дон-Кихота старик водит перед застывшими глазами Лопоухого каким-то блестящим предметом, а он без сознания. Бедный Лопоухий! И зачем я его так называю? Не та- кие уж у него оттопыренные уши. Но я не знаю ни его имени, ни фамилии. А как-то называть его надо.
    Только что, перед тем как вызвать по телефону "скорую по- мощь", мы тщательно осмотрели его карманы. Немного мелочи, ключ от английского замка на медной цепочке, куча троллей- бусных и автобусных билетов, расческа с двумя поломанными зубьями, стертый на сгибах квадратик бумаги с телефоном ка- кого-то Вал. Ник. Курил., вот и все. Бедняга! Дон-Кихот ска- зал, что у Лопоухого странно заторможены все рефлексы. Он не реагирует ни на какие внешние раздражители: свет, боль, звук.
    - Я бы даже рискнул констатировать летаргию, - важно про- изнес безбородый Дон-Кихот.
    - У него нет никакого контакта с внешним миром, - сказала женщина, пряча стетоскоп. - То, что вы рассказали нам, - она строго посмотрела на меня, - это было начало приступа.
    - Его можно вылечить?
    Врачи молчали.
    - Неужели это сумасшествие? - Я с надеждой смотрел на ус- талую женщину в ослепительно белом стареньком халате.
    - Наверняка я ничего не могу вам сказать. Его покажут специалистам... Может быть... Ну, вы сами посудите, - женщи- на ткнула пальцем в злополучную карточку, - какой здравомыс- лящий человек попытается проникнуть таким образом в учрежде- ние, в котором ему нечего делать. А?
    - Я, Ираида Васильевна, - сказал Дон-Кихот, протирая ла- дони смоченной в спирте ваткой, - вспоминаю случай, который был у великого Лоренца. Как-то его друг, известный фармако- лог, попросил предоставить в его распоряжение психотика, ко- торый настолько потерял разум, что живет уже чисто расти- тельной жизнью. Шизофреник, предоставленный Лоренцом этому фармакологу, был безмолвным и неподвижным субъектом, вроде нашего пациента. Глаза его были либо закрыты, либо бессмыс- ленно вытаращены. Законченный образец далеко зашедшей непоп- равимой дегенерации. Полнейший умственный распад. Оконча- тельная и бесповоротная потеря интеллекта. Но вот в вену больного ввели ничтожное количество безвредного раствора ци- анистого натрия. Сначала больной, который многие годы нахо- дился в состоянии полнейшего оцепенения, и глазом не морг- нул. Но, когда препарат достиг дыхательного центра мозга, больной начал дышать все глубже и полнее. И вдруг человек, не произнесший за несколько лет ни слова, тихо произнес: "Алло". Он дышал все глубже, в его мутных глазах стала проб- лескивать мысль. Он даже улыбнулся Лоренцу и внятно произнес свое имя. Три-четыре минуты бедняга разговаривал, как совер- шенно нормальный человек. Но действие цианистого натрия ста- ло ослабевать, больной забормотал, глаза его помутнели, и он вновь впал в свое первоначальное состояние. Так что, как ви- дите, на несколько минут даже окончательно потерявшего разум человека можно пробудить от страшного сна. Современная нау- ка...
    Мне не хотелось слушать Дон-Кихота. Он казался напыщенным и самовлюбленным. Возвращаться в лабораторию уже не было смысла, и я решил немного посидеть во дворе на скамейке, спрятанной в кустах персидской сирени. На душе у меня было тяжело. Мне было очень жаль Лопоухого.
    И тут я почувствовал что-то в руке. Это была записка с номером телефона Вал. Ник. Курил. Я подумал: "Неужели Лопоу- хий пришел на конгресс только с этой бумажкой? Неужели он ничего не записывал?" Но тут же я одернул себя: человек со- шел с ума, а я требую от него разумных действий.
    И все-таки... Быстро пошел я к большой аудитории, где проходил конгресс. Постепенно я замедлил шаг. Действительно, что я скажу? "Простите, товарищи и господа, но здесь Лопоу- хий забыл тетрадку, я не знаю, кто он и где он сидел, но по- шарьте, пожалуйста, каждый возле себя..."
    Я решил дождаться конца заседания, закурил сигарету и на- чал кругами прохаживаться около входа в аудиторию. Мимо про- ходили знакомые сотрудники, здоровались и шли по своим де- лам. А я все ходил по пустому холлу. Наверное, я очень странно выглядел тогда.
    Терпения моего хватило ненадолго - никогда не прощу себе этого. Я начал размышлять, что Лопоухому уже все равно ничем не поможешь и какая разница, лежит ли где его тетрадь или нет.
    Очень скоро я убедил себя в том, что все это меня совер- шенно не касается. Я сделал все, что мог. Остальное - дело врачей и других непосредственно заинтересованных лиц. А я тут ни при чем. От жары у меня вспотели руки, я разжал ку- лак. На пол упал грязный бумажный комочек.
    Я поднял его и бросил в монументальную каменную урну.
    До конца рабочего дня оставался еще час, я вернулся в ла- бораторию. Это было 26 августа...
    В моей комнате все было по-прежнему. Казалось, я отлучил- ся на несколько минут. К столу плотно прилипли листки бумаги с хорошо знакомыми каракулями. Пиджак мой обвис, как халат арестанта. Воздух был густой и горячий. Жара и не думала спадать. Я посмотрел на давно знакомые и порядком надоевшие мне аксессуары кабинета и почувствовал досаду. Черт побери, все это вижу каждый день в течение многих лет, а сегодня на меня налетело неожиданное, и я... я сбежал от него в свою скорлупу, свою норку, где мне тепло и сухо. Странное дело, мы вечно ищем новое, но никогда не готовы с ним встретиться. Либо оно не такое, как мы думали, либо пришло не тогда, ког- да надо...
    В следующую минуту лифт отжал мои внутренности к горлу. Я мчался вниз, назад, на розыски Лопоухого.
    Представляю, какой идиотский был у меня вид, когда я ша- рил в урне. Удивленные улыбки проходивших мимо людей кололи мой затылок. Но мне было уже все равно. В ноздри бил тревож- ный ветер, которым дышал Шерлок Холмс. Я шел по следу. Когда человеком овладевает азарт разведчика, в нем появляется что-то от хорошей гончей собаки.
    Я старательно разгладил бумажку и побежал к телефону. Г... Г... Это Арбат. Значит, приятель Лопоухого живет в од- ном из старинных районов Москвы. В какомнибудь обветшалом особнячке...
    Женский голос глубоко контральтового тембра сказал;
    - Марья Иванна слушает.
    Мне пришлось довольно долго втолковывать Марье Ивановне суть дела. Постепенно все прояснилось. Оказалось, что "Вал. Ник. Курил." - это Валерий Николаевич Курилин, молодой гео- лог. Но его, к сожалению, сейчас нет. Он в экспедиции. Знает ли она его приятеля, такого - с круглой головой и массивным подбородком? Нет, не знает. К Валюшке тут многие ходят. Та- кого смешного немножко, с оттопыренными ушами? Ах, так, мо- жет, это Борис? Школьный дружок Валерия. Как же, как же. Бо- рис Ревин, они и в университете вместе учились. Последнее время он почти не бывал у них. Может быть, не он? А кому же еще быть? Смешной и уши торчат? Он! Так что же с ним такое?
    Я постарался возможно ярче описать состояние Лопоухого. В трубке наступила тишина. Хрипло потрескивала мембрана. Нако- нец моя собеседница сказала:
    - Я сейчас приеду.
    Я немножко оторопел.
    - То есть, простите, куда?
    - Ну где он у вас находится? В поликлинике, что ли? Вот туда и приеду. А как же? Ведь он почитай что сирота. Ждите меня.
    Я бросился к Дон-Кихоту.
    - Ваш подопечный уже отправлен в больницу на Ленинском проспекте. Мы не имеем права долго задерживать у нас боль- ных, - сказал мне старик.
    Я решил подождать Марью Ивановну здесь. В длинном коридо- ре было много людей. Между темными человеческими фигурами чахло сочился рассеянный солнечный свет. Медсестра, макнув ручку в пузатую чернильницу, спрашивала каждого вновь вошед- шего больного: "Ваш номер?" - и нацеливала перо на посетите- ля. Речь шла о номере медицинской карточки.
    Марью Ивановну я узнал сразу, хоть никогда ее раньше не видел. Уж очень она отличалась от нашей университетской пуб- лики. Ей было далеко за пятьдесят, в левой руке она сжимала бежевую хозяйственную сумку, большую, на молниях. Она двига- лась размашисто и уверенно. В ее походке чувствовались дол- гие годы тяжелой работы в поле, а может быть, за станком и стояние в очередях по магазинам, когда ноги гудят после восьмичасовой смены, и бессонные ночи над больными детьми...
    Она пожала мне руку уверенно и крепко.
    - Где врач? Я хочу с ним поговорить...
    Я проводил Курилину к Дон-Кихоту. После нескольких всту- пительных фраз она спросила:
    - Какая же у него болезнь?
    Дон-Кихот пустился в отвлеченные рассуждения о том, как трудно определить характер заболевания вот так, с ходу, не зная человека, его особенностей. Старуха прервала его:
    - Вам тыщу анализов надо сделать? Да в "Истории болезни" кучу умных слов написать? И все равно не будете знать! Так и скажите прямо - не знаю. Оно справедливее будет-то!
    Дон-Кихот начал медленно закипать. Нижняя челюсть у него отвалилась, огромный кадык торчал, как пика.
    - И не обижайтесь, пожалуйста, - урезонивающе сказала Марья Ивановна, - я вашего брата, врача, знаю. Самою чуть в гроб не вогнали. Давай-ка адресок, куда Бориса сунули. От- ветственности побоялись? Знаю я, как это бывает. Спихобол?
    Она толкнула Дон-Кихота в бок и рассмеялась. Голос у нее гулкий, смех заразительный. Черт знает, что за бабка! У Дон-Кихота брови полезли вверх. Старик не знал - то ли ему ругаться, то ли улыбаться.
    Я осторожно тронул Марью Ивановну за руку. Кожа у нее твердая, грубая, в мелких пупырышках.
    - У меня есть адрес, поедемте.
    - А-а, ну что же, двинули, малыш. До свиданья, доктор!
    Дон-Кихот пожал плечами.
    Общаться с этой женщиной было очень просто. Действовала, говорила и комментировала она, другим приходилось только наблюдать. Я ввернул несколько слов о Лопоухом, пока мы тряслись и толкались в автобусе.
    - Этот Борис всегда был чудак. Но я не знала, что он при- падочный. Паренек он странный, но чтоб за ним замечалось что-нибудь такое... этого не было.
    Я воспользовался секундным перерывом и записал координаты Бориса Ревина. Телефона у него нет, живет он за Абельмановс- кой заставой.
    - Во всем виновата его мать, - сказала Марья Ивановна после того, как подробно перечислила весь транспорт, идущий к Абельмановской заставе. - Я давно заметила: как где какая беда, значит, баба нашкодила. Может, и не прямо, а через ко- го-либо, но все равно здесь какая-нибудь баба руку приложи- ла. Или дрянь или дура.
    - "Cherchez la femme. Ищите женщину..." - ввернул я. - Но, может, это обычное совпадение? Женщин много, вот они и попадают чисто статистически в орбиту беды.
    - Ты мне заумки не подбрасывай. У меня свой с высшим об- разованием. Тоже иногда захорохорится и на иностранный манер рассуждать примется. Но я живо все его заумки в норму приво- жу. У меня свой рентген имеется. Чутьем он по-простому-то зовется. Я и науку от шелухи отличить сумею, так что слушай, как люди, повидавшие жизнь, рассуждают.
    - И помалкивай! - рассмеялся я.
    "Ну и мамочка у вас, товарищ Курилин!"
    - Нет, не молчи, а свое доказуй. Но без этого, без шту- чек. Место у женщины в жизни серьезное, куда вашему, мужско- му! Женщина - она все вокруг себя организует: и семью, и дом, и мужа, и работу. А если попадется такая, как Борькина мать, так уж тут все, конечно, идет прахом. Правда, с мужем ей не повезло. Запятнанный был человек, что и говорить, сильно запятнанный. Но как-никак отец твоего ребенка, так что здорово нужно было мозгами шевелить раньше, чем кричать "караул".
    - Простите, но я вас не совсем понимаю.
    - То-то и оно. Ты меня, малыш, не понимаешь. Михайлова своего сына не понимает, и одна ерунда получается.
    Она говорила не ерунда, а "юрында".
    - О какой Михайловой идет речь?
    - Так это же и есть Борисова мамаша. Она по первому мужу, отцу Бори, не Ревина, а Михайлова. А потом своего второго мужа заставила усыновить мальчика, чтобы никакой памяти об отце на нем не оставалось. Ну да что там говорить, история долгая, в двух словах не расскажешь!.. А мы уже приехали.
    В больнице Бориса не оказалось. Его с ходу переправили за город, на станцию Столбовую.
    - Я же говорю, - возмущалась Марья Ивановна, - настоящий спихбол! Для них больной что футбольный мячик. Ну и врачи! Я их насквозь вижу. Только бы им ни за что не отвечать. Наца- рапал рецепт - и будьте здоровы!
    - Может, в этой больнице мест нет, а может, они не специ- алисты по психическим заболеваниям, - попытался я урезонить расходившуюся старуху.
    - Э-э-э, брось! - раздраженно сказала она. - Знаю я их... - Потом, помолчав, добавила: - Оно, конечно, платят им мало да и работа нелегкая. Все с людьми, все с больными. Это на- род капризный, обиженный. Но ежели подумать, никто их и не заставлял на врачей учиться. А уж коли ты взялся за такое дело, так работай честно. Бюрократы несчастные! Давеча я с зубом канителилась. Ужас что было!
    Я огляделся по сторонам. Пыльный асфальт сверкал на солн- це, как ртуть. В горле пересохло, хотелось пить, и ни одной водопойки поблизости. Под полосатым брезентовым навесом ру- мяная девушка продавала болгарский виноград, возле нее сгру- дились домохозяйки. Красный жаркий автобус делал разворот, намереваясь нырнуть в узкий переулок.
    Мне пришла в голову хорошая мысль.
    - Марья Ивановна, - сказал я, - зайдемте в парк, он сов- сем рядом, я водички попью: от жары погибаю.
    Газированная вода была колючая, как еж, от нее щемило в носу и наворачивались слезы, но жажды она не утоляла. Марья Ивановна чинно выпила свой стакан, и мы зашагали по дорож- кам, посыпанным красным толченым кирпичом.
    - Значит, ваш сын хорошо знает Ревина? - спросил я.
    - Я уже тебе говорила, это история долгая. Еще до того, как я вышла замуж, Курилин сильно дружил с Михайловым. Оба геологами были, и оба за ней. за Натальей, ухаживали. Уж я не знаю, как у них там все протекало, но только наверняка что-то случилось. Муж не особенно любил на эту тему расп- ространяться, но я потихоньку да полегоньку кое-что из него выцедила. Много мне узнать не удалось, знаю только, что уха- живали они, ухаживали за ней, потом съездили вдвоем с Михай- ловым в экспедицию, вернулись, и после этого Курилин к На- талье ни ногой. То ли они с Михайловым там поругались, то ли договорились между собой, чтоб волынку эту больше не тянуть, то ли жребий бросили (и такое дело между мужчинами бывает), но стал ходить к Наталье теперь один Михайлов. Долго ходил: видать, Наталья больше к Курилину симпатию имела. Оно понят- но. Видный человек был Николай Курилин. Волосы светлые...
    - Был? Разве ваш муж умер? - вырвалось у меня.
    - Умер, малышка. Вернее, погиб. Вот из-за этой-то смерти и Борис Михайлов Ревиным стал.
    Мое любопытство, расплавленное и размягченное под жарким августовским солнцем, начало твердеть. Я почувствовал, что занавес если и не раздвигается, то, во всяком случае, колеб- лется под напором неизвестных мне сил.
    - Несчастный случай? Болезнь? Война? - деловито осведо- мился я, придавая голосу оттенок участия.
    - Ты погоди, не торопись, - отстранила меня рукой Курили- на. - Я тебе о Николае рассказываю. Красавец был человек, и душой и телом. Веселый, сильный, ловкий. Его все любили, нельзя было не любить. Когда я первый раз увидела его... - Старуха помолчала. - Ну ладно, может, тебе это не интересно.
    - Нет, почему же?
    - Скажешь, старушка расчувствовалась, еще посмеешься. Од- ним словом, как откатился от Натальи Курилин, та, видно, здорово подосадовала. Гордая, виду не подала, но и Михайлова особенно не поощряла. Так они маялись втроем, маялись - двое рядом, а один поодаль. А потом Николай съездил в командиров- ку в Саратов. Там мы с ним и познакомились и поженились. Те- перь-то я не знаю, или он свою застарелую любовь тогда выжи- гал, или мной сильно увлечен был. Но тогда мне на все было наплевать, уж очень он мне по сердцу пришелся. Потом я его пытала: признайся, говорю, мужскую дружбу доказывал, на мне женясь? Хохочет и отшучивается. Так и не сказал. А видно, так оно и было. А может, и не так, жизнь - штука сложная. Только Наталья еще долго замуж не выходила. И когда у нас Валерий родился, они с Михайловым наконец свадьбу сыграли. Снова стали Курилин с Михайловым вместе в экспедицию ездить, да и мы с Натальей поближе познакомились и даже подружились. Только недолговечная это была дружба! Когда я разузнала, что мой Николай раньше за Натальей бегал, как-то отпала у меня охота ее видеть. Не по мне она стала. А тут...
    Марья Ивановна на миг замолкла.
    - Смотри хорошо, как устроился! - сказала она, указывая на воробья, купавшегося в пыли на клумбе. - Получает же зверь удовольствие!
    - Вы не кончили, - сказал я.
    - Да что кончать-то? Старые раны бередить. Человек ты мне незнакомый, молодой, хоть и ученый, да, наверное, жизни не знаешь. Пустое любопытство одно.
    - Марья Ивановна! - закричал я. - Ей-богу, так не посту- пают. Может, я действительно самый обыкновенный, не весьма хороший человек, но Борис Ревин меня очень интересует. Я сам не знаю почему. Мне хочется ему помочь. И вы меня просто обижаете...
    Курилина улыбнулась. У нее удивительно приятная улыбка. Два маленьких голубых, невероятно хитрых глаза тонут в пау- тине коричневых морщинок и лукаво поглядывают на вас, словно мыши из норки.
    - Ладно, - сказала она, - это я от тебя и хотела слышать. Не люблю, когда люди молчат, и неизвестно, что они там про себя думают. Так вот, получилось так. Однажды, это было в тридцать девятом году, Валерику уже второй год пошел, уехал мой муж с Михайловым на Обь, а вернулся оттуда один Михай- лов. И сообщил, что, дескать, погиб Николай Курилин при пе- реправе через одну таежную речушку. "А ты где ж был?" - спрашиваю. "Я шел за ним, говорит, метрах в пятидесяти, а когда подошел к реке, только шапку нашел на берегу". И раз- ные ужасы расписывает. Работали они, дескать, вдвоем, потом через осенние ливни их наводнение залило, и все снаряжение погибло. Шли они через тайгу мокрые, холодные, голодные, еды в обрез. Тогда у геологов всей этой техники не было. Ни вер- толетов, ни самолетов. Хотя, кажись, самолеты в больших пар- тиях были. Так плелись они много дней, и уже первый снежок стал падать, мороз по утрам, они совсем ослабели, еды у них на двоих на два дня да баклага спирту. И вот здесь возьми и случись это несчастье с Николаем. Свалился в воду, словно камень, и исчез навсегда. Михайлов на этом месте стоянку сделал: так сильно ослабел, что и двигаться не мог. Умирать, говорит, решил. Да ударил мороз, и по первому льду перешел он речку, в которой погиб Николай.
    - А ваш муж пытался переправиться вплавь?
    - Вплавь в такую студеную воду никак нельзя. Видать, брод искал или с обрыва свалился. Михайлов и сам толком объяснить не мог. Слушать его я слушала, а не очень-то доверяла. Чуяло мое сердце неладное. И подтвердилось мое предчувствие. Не сразу, правда.
    - Каким образом?
    - А вот каким. Прошел год, может, чуток меньше. Я за это время все глаза выплакала над письмом, где сообщалось, что мой муж погиб смертью героя при исполнении служебных обязан- ностей. Положу, бывало, эту бумажку перед собой вечером, когда Валерик, отбегавши что ему положено, спит без задних ног, и плачу, заливаюсь. Как-то однажды приезжает один Колин сослуживец и говорит мне... Всю душу он мне перевернул. Как сейчас помню, сидели мы у нас днем, солнце ярко светило, а у меня в глазах черно стало, словно все вокруг черными флагами позавешивали. Говорит мне Евгений Николаевич: "Не хочу тебя расстраивать, Машенька, но должна знать ты правду. Не утонул твой Николай. Обманул тебя да и нас всех Михайлов". Оказыва- ется, пришел осенью к якутам-охотникам человек с бородой, кожа да кости и в бреду. Побредил суток двое и скончался. И ничего у него с собой не было - ни документа, ни припасов. Совсем раздетый, без шапки, босой, оборванный, страшный че- ловек. Ничего не поняли якуты из его бреда, только сильно испугались. Тогда время известно какое было. Схоронили его молчком, и концы в воду. А когда с новой весны стали в эти места геологи наезжать, кто-то и проболтался. Нашли могилу Николая. Выкопали труп и как-то опознали беднягу. И сразу подозрение на Михайлова упало. Вспомнили все, что, когда по- добрали его, была у него еще еда да и спирту малость остава- лось. Сбежал, подлец, почуял, что еды не хватит на двоих, и бросил своего товарища. "Судить его будем, - говорит Евгений Николаевич. - Улик нет, чтоб настоящим судом его судить, но есть у нас товарищеский суд. Вот этим СУДОМ и будем судить". Как услышала я этот разговор, так у меня такая злость подня- лась, что, кажется, руками бы его задавила...
    - Ну и что же Михайлов сказал на суде? - спросил я.
    - А что? Все то же, что и раньше. Шли, говорит, вдвоем, впереди Курилин, за ним - я. Когда подошел к реке, Курилина не было. Туда-сюда, нашел только мешок, что тот нес, да его шапку, к берегу прибитую волной. Решил, что утонул Курилин. Вот и все. Кто-то спросил: значит, Курилин, перед тем как утонуть, решил оставить ему всю наличную провизию? Михайлов побледнел, но спокойно ответил, что, перед тем как ищут брод, все тяжести с себя сымают. И тут я увидела Наталью. Без кровинки в лице, а глаза так и сверкают. Приметила я, что ребенка она ожидает. И кто его знает почему, но стала моя обида утихать. И как начали громить Михайлова все, кто был в зале, за его ложь, я что-то совсем размякла. Конечно, не жалко мне было этого сукиного сына, что товарища в беде бросил, а жалко мне Наташку, а еще больше того ребеночка, который будет. Каково ему знать, что отец его подлец распос- ледний! И пока Михайлов там выворачивался и пытался концы с концами связать, а они никак не связывались, потому что если человек жив после переправы остался, то не могли же они так по-простому разминуться, этого уж никак нельзя объяснить. Всем было ясно - ушел от Николая Михайлов, сбежал с запасом еды, свою шкуру спасал. Да ясно-то ясно, а доказать нельзя.
    - Ну и чем же все это кончилось? - спросил я, пытаясь воссоздать в памяти лицо Лопоухого. Интересно: похож он на своего отца или нет?
    - А ничем. Я выступила в защиту Михайлова. Мертвому - мертвое, а живому - живое. Думала я только об их ребенке. Так что Михайлова и не оправдали и не обвинили. Известное дело, товарищеский суд. Ну, порицание все же записали и по- ручили расследовать это дело органам. После всего этого по- дошла ко мне Наталья, руку пожала. Говорит: "Спасибо, Ма- шенька, за доброе слово, только все это зря". И действитель- но, развелась она через месяц с Михайловым, а через два ме- сяца и ребенка родила, этого самого Бориса. И про отца ему ни гугу. Одно слово-запятнанный человек. Здорово мы с ней тогда подружились, и наши ребятки хорошо ладили, всю войну мы с ней вниманием друг друга не оставляли.
    - А что же с Михайловым?
    - Убили его в первые же недели войны. А Наталье после войны возжа под хвост попала. "Хочу, говорит, замуж. Мне еще пожить хочется". Разругались мы с ней начисто, она сына сов- сем забросила, только собой занимается. Вышла-таки за своего Ревина, зато Борис совсем от рук отбился. Замкнутый стал, нелюдимый, молчит все больше. Однако с Валериком продолжал дружбу поддерживать.
    - А про отца своего он знал что-нибудь?
    - Никто ему не говорил. Ни она, ни я. Но, по-моему, знал он все. Наверно, нашлись "добрые" люди. И мучился про себя он, видно, здорово, но молчал и ни с кем не делился. Даже с Валериком.
    - Так в чем же вы находите вину Михайловой? Она, по-мое- му, поступила совершенно правильно.
    - Правильно-то правильно. Ты, малыш, еще не женат, навер- но, и многого понять не можешь. Как-то раз она мне сказала: "Вот Борис мне сын, а я не могу к нему открыто, по-материнс- ки, относиться. Все время перед глазами тот подлец стоит, мешает". Значит, давала она почувствовать сыну что-то такое, что ребенку знать не след. Выискивала и ожидала каждую мину- ту, что Борька тоже какую-нибудь подлость сделает. Разве это справедливо? Дети за отцов не в ответе. Отсюда и получился Борис смурной да упрямый. И этот припадок сейчас не иначе, как на нервной почве.
    - Ну-у, это уж вы зря! - сказал я.
    - Вот те и зря! Кабы не знал Борис всего о своем отце да мать вела себя иначе, другим бы человеком он был. Ну да лад- но. Я тебе всю жизнь выболтала. Хватит прохлаждаться. Поеха- ли в Столбовую.
    - Пожалуй, я сегодня не смогу, - сказал я нерешительно.
    - Что, уже пороху не хватило? Вот нынешняя молодежь - вся такая. На удовольствие жадная, а на доброту да сочувствие - хлипкая. Ладно, бог с тобой. Только об одном тебя попрошу. Поезжай ты к Ревиным, мать предупреди, что сын в больнице. Как-никак... А то мне с ней разговаривать больно неохота.
    Я согласился. Мы расстались у выхода из парка.
    Мне не особенно хотелось ехать к Ревиным. Что я там уви- жу? Немолодую женщину, влюбленную в нового мужа и поглощен- ную своим счастьем? Нет, я не пойду туда, в конце концов все это меня очень мало касается. Лопоухий, то есть Борис Ревин, заинтересовал меня как случай незаурядный, из ряда вон выхо- дящий, но... Но слишком мелкой оказывается причина. Какая-то семейная драма, плохое воспитание - чепуха, одним словом. Я не поехал.
    Зайдя на почту, я написал матери Бориса открытку о слу- чившемся и приписал туда же телефон Курилиной. Пусть старые приятельницы возобновят свои дружеские контакты. А с меня хватит.
    Через два дня я уехал в Крым.

ЧЕРТ СОРДОНГНОХСКОГО ПЛАТО

Валерий Курилин,
геолог


    Сон отлетел от меня в мгновение ока, я зябко поежился и застегнул верхнюю пуговицу телогрейки. На востоке сквозь плотную синесвинцовую завесу едва пробивались первые малино- вые полосы. Осторожно, чтобы не разбудить товарищей, я вылез из палатки и опустил за собой брезентовый полог.
    Милка встретила меня тихим счастливым повизгиванием. За- вертевшись у моих ног, она превратилась в круг из белых, ры- жих и черных пятен. Я наклонился и успокоил собаку. Нужно было вспомнить, не забыл ли чего. Патроны с дробью, охотни- чий нож за голенищем, на всякий случай два медвежьих жакана в левом кармане, бутерброды, фляжка с перцовкой, спички... Что же еще?
    Как будто все. Можно идти.
    Куда ни глянь, всюду болото. В сущности, все огромное Сордонгнохское плато - сплошная марь. Я люблю болота. И не потому, что я геолог-торфоразведчик. Торф - это лишь один из каустобиолитов, пожалуй, самый скромный из горючих ископае- мых. Я люблю болота не из-за торфа.
    Моя любовь, если можно так сказать, диалектична. Она про- ходит через отрицание. Чего стоят одни только бесконечные переходы по вязкой и зыбкой почве!
    Раздвинутый тростник сейчас же с шелестом сдвигается за тобой. Точно говорит: нет тебе дороги назад - и все тут. Есть в этом что-то экзотическое, что-то заставляющее припом- нить детские забытые мечты... Дремучий тростник в два чело- веческих роста.
    Под ногами хлюпает вода, даже не хлюпает - чавкает. Почва упруга, и след остается не очень глубокий, но зато сразу же начинает наполняться мутноватой жижей. Вот уже семнадцать дней мы, четверо молодых парней, работаем на Сордонгнохских займищах, ^его тут греха таить, проклятая эта работа. Идем мы обычно осторожно и медленно, тщательно выбираем путь. Плечи ноют под тяжестью теодолитных и нивелирных стальных штангобуров. Я люблю, чтобы в походе руки были свободны. Но это не всегда удается. Порой приходится прихватывать то ящик с прибором, то еще что-нибудь.
    Но все это пустяки по сравнению с комарами. Их не отго- нишь рукой, не отпугнешь. Это плотные облака чесоточного га- за, где каждая молекула издает сводящий с ума писк на самой высокой ноте. Впрочем, может быть, я и преувеличиваю. Не так уж все тяжело и страшно. Эти мысли приходят мне в голову на привалах. Палатку мы разбиваем прямо посреди болота. Разжи- гаем костер, то и дело подкладывая все новые и новые порции сухого тростника, багульника и Кассандры. Как пахнет багуль- ник! Когда я увидел его впервые, то не поверил, что скромные беленькие цветочки могут источать такой густой пряный и терпкий запах. Особенно когда пригреет солнце. Иногда мне кажется, что я каждое лето собираюсь вновь на болото затем, чтобы еще раз вдохнуть запах багульника. Хотя это, вероятно, совсем не такБагульник дурманит, от него может разболеться голова. А на болота я ухожу потому, что это моя профессия, которую я, в общем-то, люблю.
    В костре багульник пахнет совсем иначе. От него идет бе- лый удушающий дым. Глаза мгновенно наполняются слезами. Но иного выхода нет. Или вдыхать едкий одурящий дым, или отдать себя на съедение комарам, которых не пугает ни крем "Тайга", ни одеколон "Гвоздика". Великое благо - костер. Особенно когда он становится еще и сигналом для самолета. Летчики на- ловчились сбрасывать нам тюки почти в руки. А в тюках прови- зия, иногда посылка с какими-нибудь сладостями, письма от родных, газеты. Приятно при свете костра вычитать в "Извес- тиях", что вчера показывали по московскому телевидению. Ког- да на болото ложится туман и становится сыро и зябко, мы за- бираемся в палатку и залезаем в спальные мешки. Засыпаем сразу, несмотря на комариный писк. Те комары, которым не посчастливилось попасть в палатку, дожидаются нас снаружи. Они густо покрывают внешнюю сторону брезента, и первые лучи утреннего солнца проходят сквозь них, как через рыжева- то-дымчатый фильтр.
    Я слишком много говорю о комарах. Но мы все о них говорим много. Нет зверя страшнее комара. Вот и сейчас я поднялся засветло, а дозорные отряды и головные заставы крылатой ар- мии уже вершат над головой свое неистребимое броуновское движение.
    До озера со странным названием "Ворота" идти минут со- рок-пятьдесят. Много слышал я об этом озере и хорошего и плохого. И я знаю, что там лучшая утиная охота в мире. Этого вполне достаточно, чтобы отправиться к озеру, на котором я никогда не был. У меня есть карта и компас, потому я так же легко и просто дойду от палатки к Воротам, как от Бережковс- кой до Киевского вокзала в Москве.
    Постепенно тростник начал редеть. Все чаще передо мной открывались поляны, поросшие осокой, серебристо-белой пуши- цей и клюквой.
    Как еще мало знаем мы свою землю! В детстве я грезил девственными лесами Амазонки. Меня поражало, что где-нибудь в Перу или Мату-Гросу половина территории совершенно не обс- ледована.
    Мне и в голову не могло прийти, что у нас в Советском Со- юзе тоже есть "белые пятна". И вот я уже восемнадцатый день хожу по такому пятну.
    Сордонгнохское плато - огромная и пустынная горная мест- ность с очень суровым климатом. Впрочем, местность - это не то слово. Сордонгнох - страна, не меньше, чем Бельгия, она лежит на Оймяконском плоскогорье, совсем рядом с полюсом хо- лода. Никогда здесь не было ни одного зоолога или ботаника. А работы здесь много. Я слабо разбираюсь в геоботанике, но даже мне ясно, что сордонгнохские фитоценозы [1] могут пере- вернуть многие современные теории о послеледниковой флоре.
    [1] Фитоценоз - взаимосвязанное между собой растительное сообщество.
    Интересно получается! Даже смешно немного. Стоит мне от вещей обыденных перейти к науке, как я сразу же начинаю из- лагать свою мысль специфическим "научным" языком. Как будто нельзя говорить просто. Но это вне меня, здесь все происхо- дит совершенно автоматически. Впрочем, это не существенно. Главное, что многие и многие коллеги, высасывающие диссертации из пальца, могли бы сделать здесь настоящие открытия.
    Одни пурпурные ковры чего стоят! Мы часто встречали на плато огромные пространства, поросшие длинным красным мхом. Ромка Оржанский, наш геодезист, считает, что это сфагновые мхи третичного возраста. Он даже название придумал: сфагнум реликтум. Не знаю, так ли это, но больше нигде на Севере я такого мха не видел. Когда я начинаю перечислять загадки плато, то теряю всякую сдержанность. Ведь это же огромный естественный заповедник, на природу которого человек не ока- зал абсолютно никакого воздействия. Сюда бы послать огромную комплексную экспедицию... Прямо зло берет! Никто, кроме гео- логов и охотников, здесь никогда не был. Но даже они собрали ценнейший материал. Чего стоит, например, рыбка, которую поймал в одном из здешних озер геолог Твердохлебов! Рыбка с мясом оранжевого цвета...
    Я не удержался и написал директору нашего института док- ладную записку. Он отправил ее в Президиум Академии наук. Там, кажется, зашевелились и на будущий год планируют экспе- дицию. Во всяком случае, вчера нам сбросили на парашютах два акваланга и компрессор с бензиновым моторчиком для предвари- тельного обследования озер, которых тут великое множество.
    Предполагают, что в третичное время эта большая область была относительно низменной, постепенно спускаясь на восток, к охотским берегам. Тектонические процессы подняли низмен- ность на километровую высоту, разорвали реки и повернули их вспять. Сордонгнох оказался отрезанным от Охотского моря. Запруженные горными обвалами реки постепенно превратились в систему связанных между собой озер.
    Милка резво перепрыгивала с кочки на кочку. Она сразу же повеселела, как только кончились тростниковые джунгли. Я то- же чувствовал себя увереннее на открытом пространстве. Вок- руг были лишь кочки топяной и омской осоки да поляны красно- го мха.
    Озера еще не было видно, хотя я уже находился в пути часа полтора. Но у меня не было никаких сомнений в правильности маршрута, и я уверенно шел по азимуту.
    Когда наконец на горизонте мелькнуло ртутным блеском пространство открытой воды, солнце поднялось уже высоко. Оно светилось в каждой росинке, любовно покрывало блестящим ла- ком каждую яркую ягодку клюквы или гонобобеля. Даже малень- кая хищная росянка тянулась к свету крупными, утыканными красными булавками листочками. Солнце слепило, но грело сла- бо. Теплее не становилось, лишь явственней слышался запах разогретых цветов багульника и подбела.
    Я уже не видел мелькнувшего было впереди озера. Всюду та же однообразная картина: зеленые осоки, красные мхи да напо- ловину ушедшие в болото огромные скалы - бараньи лбы, остав- шиеся здесь после отступления ледника.
    Озеро открылось неожиданно близко. Я остановился на за- росшей лютиками и водосборами береговой террасе. Внизу, мет- рах в двадцати, стальным холодным блеском отсвечивала вода. Она казалась злой и неприветливой. Ветра почти не было. По- верхность озера была гладкой; лишь слегка подрагивала острая жестяная осока. Милка с радостным визгом покатилась вниз, к воде. Я неторопливо спустился за ней. Она сразу же побежала к заросшей рогозом и стрелолистом излучине. У Милки велико- лепный нюх на уток. Поэтому я быстро зарядил оба ствола и побежал за собакой.
    Не успел я пробежать и сотни метров, как Милка резко ос- тановилась и застыла. Ее болтавшиеся, как тряпки, уши нап- ряглись, короткая шерсть стала дыбом. Милка прижалась к са- мой земле, повернувшись мордой к озеру. Когда я подошел к ней, она немного осмелела и начала лаять со злобным горловым рокотом. Такого с ней еще не было. Я удивленно огляделся. Вспугнутые собачьим лаем и визгом, над излучиной поднялись два селезня. Я было вскинул ружье, но Милка, вцепившись зу- бами в мою штанину, потащила меня к воде.
    В сердцах я опустил двустволку и выругал собаку. Она ви- новато вильнула хвостом, но зубов не разжала. Я взглянул на озеро. Метрах в трехстах от берега я увидел какой-то ярко блестевший на солнце предмет. Сначала я решил, что это плы- вет пустая железная бочка из-под бензина. Но откуда здесь взяться бочке?
    Присмотревшись, я обнаружил, что эта штука живая. Быстро повернувшись, я бросился прочь от воды и вскарабкался на террасу. Милка с отчаянным воем понеслась за мной. Сверху видно было лучше - не так мешали солнечные блики. Неизвест- ное животное быстро плыло к берегу по направлению ко мне. Уже можно было рассмотреть выдававшиеся из воды части. Пе- редняя часть туловища (я не решаюсь назвать ее головой, так как толком ничего не разглядел) была около двух метров. Гла- за широко расставлены. Длина темно-серого массивного тела приблизительно метров десять. По бокам головы я различил два светлых пятна, а спину чудовища венчал огромный, загнутый назад плавник. Я видел такой или очень похожий плавник на картинке, изображавшей рыбу-парус, у Брема. Плыло чудовище брассом: голова то появлялась, то исчезала. В нескольких де- сятках метров от берега оно внезапно остановилось, затем энергично забилось на воде, поднимая каскад брызг, и нырну- ло.
    Притихшая было Милка сейчас же бросилась вниз и принялась облаивать расходящиеся круги. Я тоже, точно очнувшись от спячки, забегал вдоль берега. Зачем-то даже пальнул в воду из обоих стволов. Выстрелы гулко отозвались в воздухе, дробь веером хлестнула по серой стали озера.
    Но чудовище больше не показывалось. У меня совершенно пропала охота стрелять уток. Подозвав к себе и успокоив Мил- ку, я присел на большой серый камень, чтобы хоть немного прийти в себя и осмыслить все случившееся.
    Совершенно автоматически, не испытывая никакого голода, я развернул целлофан и начал поглощать бутерброды. Внезапно я застыл с открытым ртом и недоеденным куском хлеба в руке. Я вспомнил!
    Было это года два назад. Лютой мглистой зимней ночью я прикатил на "газике" в маленькое охотничье селение с суровым названием "Острожье".
    Надо сказать, что Острожье было ближайшим к озеру Ворота населенным пунктом, хотя отсюда до озера было километров сто двадцать, не меньше. Я остановился в доме Фрола Тимофеевича Макарова. Мы с ним были давнишние приятели.
    Любой геолог нашего института мог считать себя давнишним приятелем Тимофеича, даже если ни разу до того с ним не встречался. Тимофеич лет двадцать назад был проводником экс- педиции гидрогеологов. Он водил их на Лабынкыр - самое боль- шое из здешних озер. С тех пор Тимофеич всегда рад был пред- ложить свои услуги "науке". Любого из нас он прямо так и ве- личал: "Наука".
    Дом Тимофеича был сработан из добротных кедрачей, потем- невших от времени и непогоды. Хозяйство у него было нехитрое - такое же, как и остальных острожан, преимущественно охот- ников и рыболовов.
    Я ввалился в сени весь заснеженный, окутанный облаками пара. Пока я стучал по валенкам веником, Тимофеич чем-то громыхал в комнате. Очевидно, накрывал на стол.
    - Ну, здравствуй, здравствуй, наука, - ответил он на мое приветствие, внимательно разглядывая меня зоркими и колючими глазами.
    - У меня подарок для вас, Фрол Тимофеич, - сказал я и по- тянулся к рюкзаку. Мы все обычно что-нибудь привозили Тимо- феичу из Москвы. В основном все наши подарки покупались на Кузнецком, в магазине "Охота и рыболовство".
    - Успеется. Ты сперва поешь, отдохни. Потом о делах пого- ворим. А подарок успеется.
    Единым духом я хватил граненый стакан водки, которую Ти- мофеич налил мне из непочатой четверти.
    - Ох-х, хороша-а!
    - Ну то-то. Вот морошки попробуй али клюквы мороженой. Скоро и мясцо с картошкой поспеет. Горшочек в печи уже... Не женился еще?
    - Нет, Тимофеич, не женился.
    За окном завывала вьюга, шуршала по крыше пурга, а я, ра- зомлев от тепла и сытости, едва мог разлепить веки. Так мы и не поговорили с Тимофеичем в ту ночь. Сразу же после поздне- го ужина старик постелил мне на полу возле жарко натопленной печки медвежью шкуру, на которую я с наслаждением улегся, мгновенно свернулся на ней калачиком и уснул.
    Когда я проснулся, в заплывшие льдом оконца слабо прогля- дывала синева. Комната была погружена в тот мягкий, неповто- римый сумрак, который присущ холодному и короткому зимнему дню.
    Старик всю жизнь прожил бобылем. Быстрый и аккуратный, он что-то колдовал насчет завтрака.
    Увидев, что я проснулся, он замахал на меня руками:
    - Ты не вставай, не вставай! Умаялся, чай!
    И потом после короткой паузы:
    - Чего приехал-то?
    Мы тогда только-только приступали к разведке Сордонгнохс- ких займищ. Для разных нивелировочных работ нужны были люди: держать рейки, провешивать трассу, копать ямы. Я надеялся, что Тимофеич посоветует, где мне набрать сезонников на лето. Чтобы не остаться к началу работ без рабочих, нужно было до- говориться сейчас. Я поведал Тимофеичу о своих заботах.
    - Не просто все это, наука. Людишки сейчас все в тайге да на болоте. Зверька добывают. Сейчас самый сезон на зверь- ка-то. А так, вообще, можно. На лето к тебе народ пойдет. Отчего не пойти? Я и сам пойду. Вы, чай, тоже рыбешкой поба- ловаться захотите. А у нас людишки летом завсегда рыбачат. Озер-то у нас много. Глубокие озера, чистые. Вы откеда спер- воначалу обмерять начнете?
    Я достал карту и показал старику район, лежащий между Ла- бынкыром и Воротами.
    - Так. - Старик помолчал. - Нехорошее место выбрал, нау- ка.
    - Почему же нехорошее? - не понял я. - На первое лето об- мерим займище и нанесем на карту. На второе пройдем по трас- сам и проведем разведочное бурение. Если анализ и данные разведки будут хорошие, то на третье лето наметим осушитель- ную сеть. Вот смотрите. ..
    Я показал старику отметки высот и линии гидроизогипсов.
    - Здесь понижение и здесь понижение. Вот мы и дадим два магистральных канала. С запада сброс воды будет в Лабынкыр, с юго-востока - в Томысское и в Ворота.
    - Не про то я, наука.
    - А про что же?
    - Нехорошие места там. Особливо Лабынкыр. Черт там живет - вот что.
    - И вы этому верите? - удивился я. - Вы, столько лет про- работавший с учеными?
    Старик насупился.
    - А ты не смейся, парень. Нечего тут смеяться. Я дело го- ворю. Оно в Лабынкыре живет, а может, и в Воротах тоже. У нас его чертом кличут. А какое оно, никто не знает. Отец мне еще, помню, сказывал, как оно за его плотом погналось. Отец даже разглядел его, черта-то. Все тело темно-серое, как лисья спина, а пасть громадная-громадная, и жабры с красными перепонками. И сам я видел. Когда Александра Максимовича Ды- мова к Лабынкыру водил, случай один был. Решили мы утицу в глине запечь, любил Александр Максимович это кушанье очень.
    Сказано - сделано. Кликнул я кобелька своего и пошел к озеру. Ну, известное дело, спугнул кобелек парочку, я навз- лет из обоих стволов и выстрелил. Птицы так камнем в воду и упали. Кобелек бросился доставать. Схватил сначала одну в зубы - и к берегу. Только принес, как сейчас же за второй пустился. Но не доплыл кобелек. Забился вдруг и исчез в озе- ре. Народ сказывает, что это черт его утянул. Прошлым летом у свояка моего, Луки, уж на Воротах, тоже собачку черт схва- тил. Вон оно как...
    Я не то чтобы не поверил тогда старику. Я хорошо знал, что Тимофеич ничего не присочинил. Просто я решил, что он чуть-чуть, неведомо для себя, преувеличивает.
    Я даже предположил тогда, что, возможно, и водится в озе- рах Сордонгноха какая-то большая хищная рыба, которую хорошо бы увидеть.
    Подумал и забыл. А вот теперь вспомнил. Выходит, что я видел его, этого таинственного и страшного сордонгнохского черта.
    В нашей палатке мой рассказ произвел настоящую сенсацию- Ромка мгновенно предложил надеть акваланги и обследовать дно озера.
    - Легко сказать - обследовать, - возразил ему я. - Озеро тянется на десять-двенадцать километров, и глубина его в не- которых местах достигает восьмидесяти метров.
    Ромка сразу же стушевался и поскучнел. Третий член нашей экспедиции, флегматичный и рассеянный палеонтолог Боря Ре- вин, смущенно заморгав белесыми ресницами и сощурив подсле- повлые глаза, спросил:
    - Ты все же припомни хорошенько, какое оно. Это что, очень крупная рыба или амфибия?
    - Ну откуда же я знаю, Боренька? Что ты ко мне привязал- ся? Я же тебе уже сто раз говорю одно и то же. Скорее амфи- бия, чем рыба!
    - А какая амфибия?
    - Ну вот, опять двадцать пять! - вступился за меня Ромка. - Он же русским языком сказал тебе, что не знает! Да и отку- да ему разбираться в этих рептилиях и амфибиях?
    Но для Бори это ровно ничего не значило. Еще в школе ре- бята прозвали его за круглую голову и толстые, немного сви- сающие вниз щеки Бульдогом. Увы, сходство было не только внешнее. Более упорного человека я еще не встречал. Он все брал мертвой бульдожьей хваткой. Студентом университета Боря заболел одной бредовой идеей. Ему во что бы то ни стало за- хотелось собственными глазами увидеть прошлое Земли. Перво- бытный лес древовидных папоротников, мутное меловое болото, юрских ящеров, девонских насекомых. Его не устраивали от- дельные кости и даже целые скелеты, его не волновали отпе- чатки на камнях и кусках угля. Он все хотел увидеть таким, как оно когда-то было. Я думаю, что у него все это началось с фантастического рассказа Ефремова "Тень минувшего". Боря прекрасно понимал, что блестящий вымысел писателя никак не воплотить в реальность, но он ничего не мог с этим поделать - его не оставляла грызущая и точащая зависть. Он завидовал героям рассказа. Завидовал и мечтал.
    И он додумался. Бульдожья хватка помогла. Боря начал ис- кать янтарь. Ему нужны были насекомые, древние мошки, кото- рые когда-то увязли в липкой смоле. Эта смола, попав в море, превратилась в янтарь. Так Борис сделался ловцом янтаря. Он даже отпуск провел на Рижском взморье в поисках выброшенного прибоем янтаря. Более того, он обегал все ювелирные магази- ны. Денег у него не было, и купить там что-нибудь он не мог. Поэтому он часами простаивал у витрин, пожирая глазами эле- гантные мундштуки и браслеты.
    - Если хотите понравиться Боре, - говорили его друзья знакомым девушкам, - надевайте при встрече с ним янтарные бусы. Не отойдет. И даже провожать увяжется.
    Но только в одном на тысячу желтых и медово-красных ку- сочков древней смолы он находил то, что искал, - насекомое с неповрежденными глазами. С величайшей осторожностью Бульдог извлекал драгоценную добычу и помещал под микроскоп. Он ис- кал на глазном пурпуре насекомых отпечатки когда-то увиден- ных ими картин древнего мира. Он пытался увидеть прошлое глазами мертвых. Ничего путного из этого, конечно, не вышло. Лишь однажды Боря получил микроснимок какой-то сетки, в каж- дой ячейке которой был виден один и тот же древовидный папо- ротник. Вот и все, что навеки отпечаталось в фасеточных гла- зах какой-то древней мухи. Я считаю, что Бульдог потерял время зря, и не придаю особого значения этой его работе. Упомянул я о ней лишь потому, что она дает представление о характере Бориса. Именно своей мертвой хваткой он вцепился в меня, когда узнал, что я уезжаю на заповедные займища Сор- донгноха. План его, как всегда, был прост, прямолинеен и рассчитан на случайность, которую он, Бульдог, почему-то считал закономерностью.
    - Слушай, ты, - говорил он мне, - если до наших дней на Сордонгнохском плато уцелели какие-то остатки древней флоры - я имею в виду красный мох, - то мы вправе ожидать интерес- ных, совершенно ошеломительных находок. Так?
    - Ну, так, - нехотя отвечал я, - а что дальше?
    - Ты туда едешь, ты там начальник, а я палеонтолог, поэ- тому ты должен взять меня с собой. Я буду делать все. Я умею даже варить обеды.
    Отказывать было бы бессмысленно. Сейчас мне иногда даже начинает казаться, что он предвидел эту встречу с сордонг- нохским чертом. С него станется!
    Такой это тип. Он настолько упрям и прямолинеен, что даже удачи его можно объяснить усталостью природы, которой время от времени надоедает бульдожья хватка. То, что само не дает- ся в руки, он вырвет зубами.
    Пожалуй, хватит о Бульдоге. Он вызывает во мне уважение и раздражение одновременно. Вот почему я, уже раз начав о нем говорить, не могу сразу остановиться. Если бы кто знал, как он надоел своими идиотскими расспросами о черте! Он, как клещами, хочет вырвать у меня то, чего я сам не знаю. И кто ведает, может быть, ему это удастся... С него станется.
    Четвертого участника мне тоже навязали. Вернее, не навя- зали, а как бы это точнее сказать... Борьку я взял сам (поп- робовал бы я его не взять!), а за биохимика Артура Положен- цева замолвил слово мой непосредственный шеф. Опять-таки, попробуй отказать!
    Я тогда здорово удивился. Этот Положенцев - малый с при- чудами. Ему тридцать два года, и он уже профессор. Но ведет себя как мальчишка, начитавшийся приключений: вместо отдыха где-нибудь в горах или на море он увязался в экспедицию на болото. Зачем, спрашивается? Я ему тогда прямо сказал:
    "Знаете ли вы, что вам придется выполнять зачастую самую неквалифицированную работу? Людей у меня мало".
    "Знаю, - ответил он, поправляя очки, - только здоровее буду".
    "Ну смотрите... Мое дело предупредить, чтобы потом не жа- лели".
    Говорят, что Положенцев бежал от неудачной любви. Не знаю. По нему ничего не скажешь. Ведет себя совершенно ес- тественно. Как все. Веселый парень, охотник, прекрасный спортсмен и, наверное, неплохой товарищ. Замкнутый только немножко. Себе на уме. Но это уж не мое дело.
    Мой рассказ о черте он встретил довольно сдержанно. Это мне не очень-то понравилось. Не люблю людей, которые делают вид, что их ничем не удивишь. В них есть что-то наигранное, что-то от .ковбойских фильмов.
    Ну, вот и все мои коллеги, которым я только что рассказал о встрече с чертом.
    Вечер выдался холодный. Поэтому все мы рано забрались в палатку. Долго еще говорили о таинственной рептилии, строили планы, но так ничего и не придумали.
    Первым заснул Ромка, потом ровно засопел Положенцев. У меня тоже начали слипаться глаза. Последнее, что я услышал, было цоканье языком. Это Борис. Если ему что запало в башку, он всю ночь так процокает, не уснет.

Артур Викентьевич Положенцев,
профессор биохимии


    Как-то так получилось, что Валерий совершенно неуловимо уклонился от погружения в озеро. Он ни разу не сказал Lнетv, но вышло так, что на два акваланга оказалось только три пре- тендента. Я отнюдь не считаю Валерия трусом. Трус сбежит из этих болот на вторые сутки. Просто он излишне осторожен для своих лет. Впрочем, что там ни говори, он начальник - ему виднее. Ромка, тот сразу схватил акваланг и заявил, что от- даст его лишь после того, как падет мертвым. Борис Ревин уп- рямо твердил одно и то же:
    - Я палеонтолог, мое право неоспоримо. Я должен ее уви- деть.
    - Еще скажи, что ты ее родил, эту рыбу! - поддразнил его Ромка.
    Между ними разыгралась словесная перепалка. И чем невоз- мутимей и упорней Борис заявлял о неоспоримости своего пра- ва, тем сильнее петушился и наскакивал на него Ромка. Мы с Валерием решили вмешаться. Спокойно и логично мы попытались объяснить Борису, что, впервые надев акваланг и к тому же не умея плавать, он может испортить нам все дело.
    Совершенно неожиданно он внял гласу разума и согласился с нами. Оказывается, упрямство - это не основное его качество. Он признает еще и логику. Этот странный парень начинает все больше интересовать меня.
    Так отпал еще один конкурент. Естественно, что второй ак- валанг достался мне. Нам с Ромкой предстояло отправиться в гости к неизвестному чудовищу. Это было отнюдь не безопасно. Подводных ружей у нас, к сожалению, не было, поэтому приш- лось пойти на импровизацию. Свинтив по две буровые штанги и привязав к ним проволокой охотничьи ножи, мы получили до- вольно сносные пики, с которыми можно было достойно встре- тить любое нападение.
    Первое погружение принесло разочарование, хотя вода была на удивление прозрачная. Такая видимость редко бывает даже в море. Мы прекрасно различали мельчайшие детали. В зарослях куги и телореза шевелились уродливые личинки стрекоз. Быст- рый, как капелька ртути, строил свой подводный колокол пау- чоксеребрянка. Юркие мальки, деловито окружившие изумруд- но-зеленый шар кладофоры, острожно отщипывали Крохотные кус- ки водоросли.
    Я плыл, лениво раздвигая руками прибрежные скользкие за- росли роголистника. Желтовато-зеленые шишечки его соцветий были сплошь покрыты прудовиками. Впереди плыло черное чудо- вище. Это был казавшийся в воде великаном Ромка в гидрокос- тюме.
    Дно постепенно понижалось. Все более тусклой становилась раскинутая на нем дрожащая солнечная сетка. Проплыв метров двадцать, мы раз за разом ныряли, уходя в глубину. Но все было тщетно. Таинственной амфибии нигде не было видно.
    Когда наконец холод стал просачиваться даже сквозь плот- ную резиновую ткань гидрокостюма и шерстяное белье, поверну- ли к берегу. Обследовали мы едва ли сотую часть большого озера, и неудивительно, что нам пришлось возвращаться с пус- тыми руками. Но мы так ждали этого погружения! Отчаиваться, конечно, было рано, но преодолеть разочарование оказалось трудно, Я еще старался не подавать виду. Зато Ромка, шумно пробиравшийся сквозь осоку, был мрачен, нижняя губа его сер- дито оттопырилась. Бедный, обиженный ребенок! Он и есть в сущности ребенок. Как-никак я старше его на десять лет. Как это много, когда мы об этом рассуждаем! И как это ничтожно мало, когда мы любим. А если она уходит, то и в двадцать, и в тридцать одинаково кажется, что это твое солнце заходит за тучи, навсегда покидает тебя. И никогда уже ты так не полю- бишь. Но жизнь сложнее... Вот в двадцать ты этого не понима- ешь, а в тридцать уже знаешь, что ничего не можешь... знать заранее. Но это знание мало помогает. Сердце редко считается с мудростью, почти никогда не считается.
    Так и не увидели мы тогда сордонгнохского черта!
    В тот же вечер Валерий расстелил на полу огромную синьку, на которой среди бесчисленных горизонталей и теодолитных хо- дов я с трудом различил контуры озера Ворота.
    - Придется нам разбить озеро на квадраты, - сказал Вале- рий, доставая логарифмическую линейку. - Иначе никак нельзя, уж очень оно большое.
    - А рыба на веревочке привязана? - съязвил Ромка. - Сидит себе и ждет в одном квадрате, пока прочесывают остальные. Это же не мертвый предмет, а живое существо! Смешные вы, право...
    На синьке лежит неподвижное пятно света. Нить лампочки карманного фонарика покраснела - ослабла батарейка.
    Ромка, конечно, прав. Разбивать озеро на квадраты беспо- лезно. Но есть еще и другая логика. В двадцать два года ее не понимаешь, она приходит со временем.
    - Вы неправы, Рома, - сказал я по возможности мягко. - Разбить на квадраты - это нужно для самодисциплины. Ну, ви- дите ли, так будет легче нам самим. А если будем искать бес- системно, то разочарование скоро заставит нас бросить поиски как бесполезную затею, Понимаете?
    Ромка кивнул головой.
    - Мы вроде сами себя обманываем, - продолжал я, - но это хороший обман, нужный. Бывает, человек устал идти. Кажется, он не сможет сделать уже ни шага. Но он говорит себе: "Еще тысячу шагов, и я отдохну", а идти ему много тысяч шагов. Человек проходит тысячу шагов, но не садится, а говорит: "Ну, еще хотя бы пятьсот, а тогда..." Такие люди всегда дос- тигают цели.
    Я почему-то смутился и оглянулся. На меня пристально, не мигая, смотрел Борис. Заметив, что я почувствовал его взгляд, он тихо и застенчиво улыбнулся. Улыбка у него нео- быкновенно приятная!
    По натянутому брезенту гулко забарабанили тяжелые капли. В маленькой палатке, освещенной тускловато-оранжевым светом фонарика, было тепло и уютно. Дождь все усиливался. Мы улег- лись в свои мешки и разговаривали лежа. Ромка рассказывал анекдоты. У него в голове анекдоты разложены в строгом по- рядке. Он выдает их тематическими сериями. Многие я слышал еще будучи студентом.
    Заснул я незаметно где-то на середине медицинской серии.
    Когда мы вылезли утром из палатки, от вчерашней непогоды не осталось и следа. Небо глубокое и чистое. Все вокруг сверкало, переливалось, умытое росой и свежестью. Пахло горьковатым и терпким настоем болотных трав. Дождевые капли на крыше палатки казались россыпью драгоценных камней.
    Наскоро умывшись и позавтракав, мы с Ромкой взвалили на плечи акваланги и отправились к озеру. Валерий и Борис, взяв теодолит и бур, ушли на Олонецкое займище еще на рассвете. Им приходилось теперь работать за четверых. Мы с Ромкой были заняты поиском амфибии. Ромка почему-то упорно называет ее рыбой.
    Но и в этот раз нам не посчастливилось встретить ее под водой.
    Каждый день мы проводили в воде часов по девятьдесять. Вечером я зачеркивал на синьке новый квадратик. Оставалось обследовать уже меньше половины озера.
    Валерий и Борис стоически переносили выпавший им жребий работать за четверых. Свободного времени у них, так же как и у нас с Ромкой, не было. Если раньше мы любили поболтать пе- ред сном, поиграть в преферанс или в шахматы или просто по- мечтать у костра, то теперь сразу же засыпали.
    Каждый день, когда мы возвращались с озера, нас встречал внимательный и тоскующий взгляд Бориса. Я молча разводил ру- ками.
    Он не спрашивал. Он ждал.
 
    Опять, уже в который раз, мы выходим из воды. Шлепая лас- тами, вздымаем облака мягкого пелогена, раздвигаем руками осоку. Лица у нас спокойны и равнодушны. Они предназначены для зрителей.
    "Ничего, что не нашли, - говорят наши лица, - найдем завтра или послезавтра. Чем больше неудач, тем выше шансы на удачу. Все в порядке".
    Зрители сидят на берегу. Валерий и Борис решили сегодня отдохнуть. К зрителям можно причислить и Милку, которая спо- койно сидит у ног Валерия. На коленях у Валерия двустволка.
    - Ну, как дела, рыболовы? - как-то очень незаинтересован- но спрашивает Валерий.
    - В порядке! - слишком быстро и бодро отвечает ему Ромка.
    А мы с Борисом молчим.
    Валерий поднимается и, лихо свистнув, отправляется пост- релять на свое любимое место, к заросшей рогозом старице - излучине когда-то протекавшей здесь реки.
    Милка пестрым веселым клубком катится вслед за ним.
    Переодевшись, я прилег на нежную и высокую луговую траву. Надо мной качаются золотые лютики и лиловые водосборы, ку- павницы и розовые смолки. А еще выше над ними лениво плывут далекие-далекие облака, размытые и перистые.
    Очнулся я от раскатного грохота двойного выстрела.
    - Вот саданул дуплетом! - сказал Ромка и вскочил на ноги.
    Я приподнялся на локте, потом тоже встал.
    На поверхности воды, метрах в ста от берега, билась под- раненная утка. Валерия видно не было. Зато мы хорошо видели с высоты второй террасы, как гнется и шевелится рогоз. Кто-то продирался к воде. Вскоре мы увидели Милку. Она про- ворно заработала лапами и поплыла к бьющейся утке. Милка раздвигала грудью воду, которая расходилась в стороны острым углом.
    Когда до утки оставалось метров пять-шесть, Милка вдруг жалобно заскулила и ушла под воду. Затем ее голова вновь по- казалась на поверхности и вновь скрылась.
    Мы еще ни о чем не догадывались, когда снова раздался выстрел. Я вздрогнул и обернулся. К нам бежал Валерий. Он яростно жестикулировал и показывал на воду, туда, где исчез- ла бедная Милка.
    Мы сразу же все поняли и, не сговариваясь, начали лихора- дочно натягивать на себя неподатливую резину гидрокостюмов.
 
    Ромка увидел чудовище первым. Он внезапно остановился и, широко расставив ноги, повернулся ко мне, указывая куда-то в зеленоватую тьму. Сначала я ничего не заметил, но вскоре различил в глубине огромное темное тело. В воде предметы ка- жутся увеличенными. Чудовище показалось мне размером с не- большую подлодку.
    Резко согнувшись и выбросив ноги вверх, мы толчком ушли в глубину. Когда пальцы коснулись мягкого и нежного ила, я выбросил руки вперед и, согнув кисти наподобие направленных вверх рулей, поплыл над самым дном. Впереди неясно маячила темная тень. Я начал подкрадываться, еле-еле шевеля ластами. И тут только я понял, что второпях забыл свое копье на бере- гу. И копье и камеру для подводной съемки. Вот невезение!
    Ромка плыл метрах в четырех впереди. Я догнал его и прит- ронулся к плечу. Он резко обернулся, точно испугался че- го-то. Я горестно показал ему свои пустые руки. Он понял и сделал мне знак плыть за ним.
    Чудовище было совсем рядом. Оно и не думало уплывать. Не шевелясь, стояло оно над самым дном, как в жаркий день стоят в тени кустов форели.
    Я почему-то вдруг успокоился и начал внимательно разгля- дывать сордонгнохского черта. Это, несомненно, была репти- лия. Может быть, представитель давно вымерших ящеров, о ко- торых не знают наши ученые. Массивная огромная голова живот- ного была украшена отливающими металлом пластинками, которые переходили по бокам в огромные щиты-крышки, похожие на жа- берные. На этих щитах резко выделялись нежно-желтые пятна. Перепончатые лапы были поджаты к туловищу, как плавники у спящей рыбы. Так что Ромка кое в чем оказался прав. Было в этом черте что-то рыбье, несомненно было Даже высокий гре- бень, который увидел еще Валерий, напоминал спинной плавник рыбы. Сейчас он был полусложен, но можно было ясно различить составляющие его колючие лучи и буровато-рыжие пятна на пе- репонке. Хвост длинный и острый. Настоящий хвост ящера, на самом конце которого во все стороны торчали четыре острых рога. Подобный хвост украшал когда-то травоядного ящера - стегозавра. Он служил ему грозным орудием защиты против хищ- ников.
    Я показал Ромке на хвост, он понимающе кивнул головой и переложил пику из левой руки в правую. Мы начали осторожно подплывать к ящеру. Чудовище не обращало на нас ровно ника- кого внимания. Казалось, оно целиком было поглощено процес- сом переваривания несчастной Милки.
    Я не знаю, как это случилось. Мы никогда не говорили, что чудовище нужно убить. Речь шла лишь о съемке и возможной обороне. Но тут я с замиранием сердца ждал, что Ромка всадит в ящера копье. Я бы и сам всадил, будь оно у меня в руках. Почему это так, я даже не берусь объяснить. Может быть, Мил- ку было жаль, а может...
    Ромка метнул копье прямо в огромный, затянутый тонкой ко- жистой пленкой глаз. Чудовище вздрогнуло и рванулось прочь. Ромка резко вырвал копье из раны и бросился вдогонку. Я уст- ремился вслед. Ящер кидался из стороны в сторону. По воде расплывались облачка коричневатого дыма. Я даже не сразу по- нял, что это кровь.
    Вторым сильным взмахом Ромка всадил копье в морду подра- ненного гиганта; удар пришелся между двух больших наростов. Копье, однако, скользнуло в сторону, наверно, наткнулось на кость. Ромка оказался в опасной близости от головы. Я резким ударом ласт приблизился к ящеру с другой стороны и ухватил его за огромную перепончатую лапу. Лапа рванулась и рассекла мне руку тремя острыми когтями от кисти до локтя. Ромка, воспользовавшись удобным моментом - он оказался под ящером, - вонзил пику прямо в незащищенное горло. Оружие ушло в тело на целую штангу. Орудуя копьем, точно ломом, Ромка надавил на него обеими руками. Шея животного была почти перерезана, и оно, конвульсивно вздрагивая, стало медленно опускаться на дно, как кленовый лист в безветренный осенний день.
    Воздуха в баллончиках оставалось не так уж много, и нам следовало поторопиться. Рука моя болела все сильнее.
    Мы быстро нырнули и, подхватив издыхающее чудовище за ог- ромные лапы, поплыли к берегу. Я с опаской поглядывал на пе- репончатую когтистую лапу и крепко сжимал ее обеими руками. Ящер не подавал признаков жизни. Это было странно. У прими- тивных существ с малоразвитым мозгом агония может длиться очень долго. Кто не видел петухов, бегающих по двору после того, как им отсекли головы?..
    Но особенно размышлять не приходилось. Мы плыли и благос- ловляли закон Архимеда - на суше нам не удалось бы сдвинуть чудовище с места. Дно постепенно повышалось. Стало светлее. Появились первые кустики элодеи и перистолистника.
    Вдруг я почувствовал себя плохо. Мне стало очень холодно. Вода пропитывала влагоемкую шерсть в разорванном рукаве, тонкими, холодными ручейками стекала по спине и груди. Боль накатывалась, как волна, в такт ударам сердца. Все сделалось призрачным, нереальным. Я видел, как колышутся грязно-зеле- ные заросли рдеста и подо мной вскипают и расходятся пузыри. Потом мне показалось, что сердце переместилось в мозжечок и стало стучать, как молот, гулко и болезненно.
    Мне уже не хватало воздуха. Я крепко сжал зубами загубник и, часто глотая слюну, попытался отогнать подымающуюся отку- да-то с темного дна тошноту. Руки и ноги сделались чужими, я не чувствовал их. Кое-как вцепился в когтистую лапу и повис под боком чудовища. Хотелось передохнуть хотя бы минуту, прийти в себя, отогнать непонятную дурноту и плыть дальше.
    Тусклая солнечная сетка лениво колыхалась на мягких и скользких холмиках донного ила. Лениво струились над самым дном мохнатые от тины ленты озерных трав. Возле жирного бе- лого корневища кубышки лениво рождался пузырек газа. Он мед- ленно рос, неторопливо отрывался от земли и весело уносился к поверхности. Мне показалось, что дно вдруг стало быстро приближаться. Я мотнул головой и, стараясь пересилить непо- нятное оцепенение, взглянул вверх. Надо мной висела огромная веретенообразная туша.
    Вдруг от нее оторвалось что-то большое и яркое и понес- лось ко мне. "Как парашютист с самолета", - почему-то поду- мал я. Передо мной застыло розоватое расплывчатое пятно. Я до боли зажмурился и сразу открыл глаза. Из-за овального стекла маски на меня смотрели удивленные и немного сердитые глаза Ромки. "Почему же мы не плывем дальше, ведь до берега уже совсем близко?" - подумал я и попытался жестами спросить Ромку. Он ничего не понял и только нетерпеливо махнул рукой: "Давай, мол, пошли. Чего стали". Я попытался согнуть колени и оттолкнуться ластами от дна. Но меня занесло вбок. Я опять увидел рядом с собой грязно-зеленые мелкие листья, уродливую личинку стрекозы, резко сгибающую и разгибающую свое серое, членистое тело. Рука уже не болела, ее жгло, точно ее всю обложили горчичниками. Передо мной мелькнуло неясное и неу- ловимое видение. На долю секунды я узнал его и тотчас забыл. Остались лишь колышущиеся цепочки рдеста. Они мне что-то му- чительно напоминали. Но что? Все было как во сне,.когда зна- ешь, что спишь, и снится что-то очень знакомое, что уже сни- лось раньше. Стараешься припомнить тот, прошлый сон и не мо- жешь. Он ускользает, как вода из пригоршни.
    Очнулся я на берегу. Надо мной хлопотал Ромка. Валерия и Бориса поблизости не было. Рука была крепко забинтована, те- ло приятно горело. Вероятно, меня основательно растерли по- лотенцем. Под байковым одеялом было хорошо и спокойно. Щеку ласково щекотала травинка. Приятно пахли медовые травы. Де- ловито и ненавязчиво звенела оса.
    Увидев, что я раскрыл глаза, Ромка смущенно подмигнул и спросил:
    - Хотите немного водки?
    Я покачал головой:
    - Где ящер? Вы его вытащили?
    - Куда там вытащил, - махнул рукой Ромка, - насилу вас...
    Ромка лег со мной рядом на траву, сорвал стебелек и начал его сосать.
    - Я оставил его на дне, завтра достанем. Мертвое чудовище само не уплывет.., Я заметил место по береговым ориенти- рам... Никуда оно за ночь не денется! Вы не волнуйтесь.
    А я и не думал волноваться. Мне очень хотелось спать. Разговаривал с Ромкой через силу, борясь со сладкой дремо- той. Небо надо мной было синее и густое, как берлинская ла- зурь. Мне не хотелось думать ни о чудовище, ни о письмах, которые все не шли. Я скользнул в сон, как в теплую аромат- ную ванну.
 
    Сначала нам показалось, что мы ошиблись. Мы несколько раз всплывали, чтобы проверить ориентиры, искали подводные тече- ния или бьющие со дна ключи. Мы обшарили каждый кустик водо- рослей, каждую выемку - все безуспешно. Ящер исчез. Мертвое чудовище выкинуло еще одну шутку. Действительно, черт! Ско- рее всего, рана оказалась не смертельной; истекающий кровью ящер, одноглазый и с распоротым горлом, пришел в себя и уп- лыл, чтобы умереть где-нибудь в омуте. Что еще можно было предположить? А мы-то рвались! Притащили с собой веревки и крючья, чтобы легче было вытащить огромную тушу на берег.
    Разочарование было настолько сильно, что все мы переруга- лись. Даже Борис, спокойный и справедливый, обрушил на мою и на Ромкину головы самые чудовищные обвинения.
    Я попытался хоть как-нибудь спасти положение.
    - Как вы думаете, куда оно все-таки могло деться? - спро- сил я.
    - Какое это теперь имеет значение? - махнул рукой Борис.
    Ромка молча пожал плечами.
    - Может быть, его унесло водой, а скорее всего, оно само уплыло, - сказал Валерий.
    - Ну, если унесло водой, то это пустяки, - нарочно бодро протянул я.
    - Я не заметил никаких придонных течений и водоворотов. Вряд ли его могло унести далеко...
    - Тогда у нас большие шансы встретить его еще раз! И да- вайте пока не будем строить догадок: что, почему, отчего и зачем? Поймаем черта и тогда все узнаем.
    - Да-а, поймаем... Как же! Ищи ветра в поле, - прошептал Борис, который никак не мог успокоиться.
    - Уже раз поймали! - сказал Ромка. - Поймали и все узна- ли.
    - Да будет вам, - вступился за меня Валерий. - Как будто Артур Викентьевич больше всех виноват!
    - В том-то и беда, что здесь никто не виноват, - сумрачно сказал Борис.
    Закатное золото залило лужи. Травы поскучнели, тронутые синью вечера. По низинам поползли первые молочные пленки ту- мана. Кричала выпь. Я подумал о веренице дней, наполненных горечью неудачного поиска. Встретим ли мы еще раз сордонг- нохского черта? Времени у нас в обрез. Через две недели мы ждали вертолет, который должен был забрать нас на Большую землю.
    - Знаете что, - сказал я, - к черту технику безопасности. Будем плавать в одиночку. Рома - на севере, я - на юге. Так больше шансов.
    Все промолчали. Ромка был согласен со мной. Валерий не имел морального права мне возразить. Борис видел только одно - цель, остальное его не интересовало.
    ...Только на одиннадцатый день я опять увидел ящера. Как и в прошлый раз, он неподвижно стоял у самого дна, поджав лапы и сложив гребень. Проглотив слюну, я пощупал, крепко ли сидит на штанге нож. Подплыть к чудовищу я решил слева, со стороны выколотого глаза. Каково же было мое удивление, ког- да там, где одиннадцать дней назад зияла кровоточащая рана, я увидел здоровый глаз, полузакрытый совсем свежей розоватой кожистой пленкой. Но ведь именно в этот глаз Ромка вонзил копье! А может быть, я перепутал... Заплыл с другой стороны - тоже вполне здоровый глаз. Это было непостижимо! На ум лезла всякая чертовщина. "Что, если здесь их два... Или еще больше!" - подумал я, ныряя вниз. Надо мной сонным аэроста- том висело чудовище. Плывя животом вверх, я еле-еле различил на сморщенной и нежной коже горла следы недавних смертельных ран. Сомнений быть не могло: это тот самый ящер. Откуда же тогда такая жизненная сила, такая мощная способность к реге- нерации?
    Я сфотографировал животное со всех сторон. Даже страшный хвост был запечатлен на пленке с расстояния четыре метра. Говоря по чести, я не знал, что мне делать дальше. Мне не хотелось убивать это странное животное, неведомо как попав- шее в озеро Сордонгнохского плато. Кто знает, может быть, точно такое же чудовище обитает бог знает сколько веков в шотландском озере Лох-Несс?
    Мною овладело мучительное желание взять с ящера срез. Это было совершенно естественно и неизбежно. Какой ученый прошел бы мимо такого явления, как полная и почти мгновенная реге- нерация?
    Но выполнить мое намерение было не так просто. Я не забыл царапин, которые ящер оставил у меня на руке. Не будь гидро- костюма, я бы не отделался так легко. Чудовище не станет по- корно ждать, пока от него отрежут кусочек. Я удивлен, почему так легко нам удалось с ним справиться в прошлый раз. Это была всего лишь случайность. На победу у меня было не очень много шансов.
    И все же я решил рискнуть. У ящера под глазом торчала уродливая шишка. План мой был прост: вонзаю копье в шишку, мгновенно поворачиваю его там, затем подплываю еще ближе, рукой вырываю клок и улепетываю во всю мочь. Это, конечно, был простой план, простой и идиотский.
    Почувствовав удар, животное резко рванулось и вышибло у меня из рук копье. Развернувшись, как дельфин, ящер бросился на меня, раскрыв огромную оранжевую пасть с мелкими острыми зубами. Я шарахнулся в сторону. Бешено работающий хвост про- несся у самого моего лица.
    Ящер повернулся и сделал второй заход. Мне удалось снова увернуться. Здесь я заметил, что наконец ящер начал ослабе- вать. Он как бы утратил ко мне и вражду и интерес. Не будь этого, я уже вряд ли сумел бы увернуться и избежать отврати- тельных зубов. Когда ящер проносился мимо меня, я успел вновь крепко схватиться за копье и лег ящеру на голову. Жи- вотное таскало меня над самым дном. Я начал было подумывать о том, что нужно незаметно отцепиться и выплыть на поверх- ность.
    Внезапно ящер рванулся, и я сполз на бок. Бессознательно, стараясь вновь залезть на голову чудовища, я обхватил его руками. Тело животного было покрыто противной липкой слизью. Превозмогая отвращение, я все крепче цеплялся за него. Но руки все время соскальзывали. Наконец я попал в какое-то уг- лубление на костяной крышке и получил секундную передышку.
    Ящер замер на месте, будто парализованный. Я был в пол- нейшем изнеможении. Мне трудно было даже разжать зубы, сда- вившие загубник акваланга. Я отдыхал, повиснув на костяной крышке. Одной рукой я сжимал копье, пальцы другой впились в углубление. Мне некогда было размышлять над новыми загадка- ми. Быстро отрезав от шишки кусок величиной с большую карто- фелину, я сунул его в нагрудный карман гидрокостюма. Я уже хотел было оттолкнуться от ящера ногами, когда заметил, что, несмотря на клубящуюся над порезом кровь, он затягивается тонкой, как копировальная бумага, пленкой. Но мало этого! Шишка начала медленно, но вполне ощутимо расти. Я следил за этим необыкновенным ростом до тех пор, пока не раздался щел- чок, предупреждающий, что воздух в баллончиках на исходе. К этому времени шишка выросла на добрый сантиметр. Если рост не замедлится, то уже часа через три она восстановится пол- ностью.
    Поправив на груди бокс с фотоаппаратом, я оттолкнулся и пошел на поверхность. Уже лежа на воде и плывя к берегу, я взглянул вниз. Там, в глубинной зеленоватой тьме, виднелась массивная темная цистерна, которая медленно уплывала в про- тивоположную сторону, унося с собой неразгаданную тайну,

Роман Оржанский,
геодезист-практикант


    Артур Викентьевич позвонил мне на работу. Он просил обя- зательно приехать сегодня вечером к нему домой. Целый день у меня все валилось из рук. Я не мог дождаться вечера. Время тянулось невыносимо долго. Неужели сегодня я наконец узнаю тайну сордонгнохской рыбы? Почти восемь месяцев прошло с тех пор. Артур Викентьевич невылазно сидел у себя в лаборатории. Он не подходил к телефону, отказывался отвечать на какие бы то ни было вопросы. Даже настырный Борис не мог от него ни- чего добиться. Валерий, правда, как-то намекнул, что Поло- женцев бежит от самого себя. Но Валерий всегда делает вид, что знает что-то, неизвестное другим.
    Я не думаю, чтобы это было так. Просто человек с головой ушел в работу и не хочет отвлекаться по мелочам. И вот се- годня наконец мы все узнаем. Жаль только, что Валерий улетел на Алтай... Но я обязательно напишу ему, как только узнаю что-нибудь новое. Всетаки он первый увидел эту рыбу.
    Целый час я бродил по Садовому кольцу. Шел мелкий, про- тивный дождь, тротуар был как черное зеркало. Я решил прийти к Положенцеву не раньше восьми. Но сейчас без четверти семь. А я уже нажал звонок.
    Я думал, что буду первым, но в комнате уже сидел Борис.
    Артур Викентьевич предложил нам коньяку. Я выпил, а Борис не захотел. Сказал, что не пьет. Мы сидели и молчали, точно боялись заговорить.
    - Знаете, - неожиданно начал Положенцев, - тот ящер, то таинственное существо, которое мы чуть не убили, бессмертно.
    Мы даже рты раскрыли от удивления.
    Борис с ходу возмутился:
    - Ерунда! Неужели иначе нельзя объяснить существование в наше время доисторического животного? Выходит, что кистепе- рая рыба латимерия тоже бессмертна? Не ожидал я от вас, Ар- тур Викентьевич, таких несерьезных шуток.
    - Я не шучу, Борис, - мягко и печально ответил Положен- цев.
    Но Борис со свойственным ему упрямством продолжал долбить в одну точку:
    - Судя по фотографиям, ваш ящер - близкий родственник де- сятиметровых змееподобных мезозавров, населявших моря в ме- ловой период. В условиях Сордонгнохского плато они сумели сохраниться, как сохранился красный третичный мох.
    - Вы не поняли меня. Ящер все же бессмертен. Как это про- изошло? В этом могут быть виноваты и вода этого озера, и его растения. Может быть, какое-то особое излучение. А может быть, оно по своей природе бессмертно. ..
    - А что вам кажется наиболее вероятным? - спросил я.
    - Не знаю. Меня не это интересует... Да и не любитель я строить гипотезы. Я привык оперировать только фактами. Кое-какие факты у меня есть. Если хотите, я вам их изложу.
    Тишина стояла такая, что гудело и шуршало в ушах. Полу- сонная ночная бабочка билась в плафоне торшера. Молчал при- емни.к. За стеклами окон молчал притихший мир. Молчали н мы.
    - Я обработал у себя в лаборатории препарат, взятый мною у ящера. - Артур Викентьевич говорил как-то очень спокойно, неестественно спокойно. - Работы было достаточно, до сих пор опомниться не могу. Вам не все будет понятно, и я скажу только о результатах,
    Он задумался. Закурил. Потом отложил сигарету и опять на- чал говорить, медленно расхаживая по комнате;
    - Мне трудно вам рассказывать. Ты, Борис, как палеонто- лог, знаком с основами биологии и современной биохимии. Но вот Роман... Геодезисту наверняка неизвестны некоторые очень важные принципы генетики и физиологии. Поэтому я буду гово- рить популярно. Тебе, Борис, придется немножко поскучать. Вы знаете, что такое ДНК, РНК, АТФ? Наверное, приблизительно знаете, но я все же еще повторю. Так вот, ДНК -- двойная спираль, сложная молекула нуклеиновой кислоты, основной но- ситель наследственности. Она обеспечивает видовое бессмертие живых организмов, передавая неизменную наследственную инфор- мацию от предков к потомкам. Для нее не существует переры- вов, вызываемых смертью. Она способна воссоздать самое себя из окружающих ее продуктов. Самое интересное, что природа задумала нас как бы бессмертными. В организме тридцать трил- лионов клеток. Но нужно лишь сорок делений, чтобы все клетки были заменены новыми. Деление омолаживает клетку. Она прев- ращается в две новые, в точности похожие на старую, мате- ринскую. В точности, да не совсем! И тут-то все дело. В структуре ДНК постепенно накапливаются ошибки. Ничтожные, неразличимые. Но клеток много, и, как следствие закона боль- ших чисел, на сцену выступает смерть. Старость и умирание - это накапливание ошибок в структуре. Понятно?
    Борис кивнул головой. Мне было не очень понятно, но глав- ное я, по-моему, уловил.
    - А нельзя ли как-то избежать этих ошибок, бороться с ни- ми? - спросил я.
    - Вы, Рома, уловили самую суть. - Положенцев положил мне руки на плечи. - Именно суть! Оказывается, можно избежать ошибок, которые накапливаются при митозе. На установке электронного парамагнитного резонанса я получил спектр нук- леопротеидов ящера. Это тоже двойная спираль, наподобие вин- товой лестницы, ступеньками которой служат азотные мостики. Но в этих мостиках есть один секрет. Они не отделены друг от друга, как у всех животных и растений на земле, а, наоборот, соединены в особую, третью спираль, заполненную свободными атомными группками - радикалами. Как только при делении кле- ток в структуре какой-нибудь ДНК возникает дефект, он мгно- венно устраняется этими радикалами. Они работают, как "ско- рая помощь". "Скорая помощь" вечности. Я выделил из препара- та вещество, которое, если его ввести в организм, мгновенно размножится, проникнет во все клетки и сделает их бессмерт- ными. Когда-то кто-то ввел это вещество в кровь доисторичес- кого ящера. Ящер донес его до нас. И вот теперь...
    Зазвонил телефон. Положенцев взял трубку. Лицо его изме- нилось, словно кто-то причинил ему боль. Положенцев говорил сдержанно и односложно. Нельзя было понять, с кем он гово- рит. Он тихо сказал в трубку: "Да, хорошо, конечно..." - и осторожно опустил ее на рычаг.
    Потом он повернулся к нам:
    - Простите, друзья. Мне срочно нужно поехать в одно мес- то. Это очень важно. Вы не сердитесь. Я сам вам позвоню, мы опять соберемся и обо всем поговорим.
 
    На улицу я вышел с пылающей головой, и было даже приятно, что идет сильный дождь. Никогда я не думал о бессмертии, и тут вдруг оно подкатилось неожиданно близко. Оно стало ре- альностью. Не знаю, хорошо это или кет, ко я даже ке знал, хочу ли быть бессмертным. От этого кружилась голова. Потом я стал думать о Положенцеве. Это, несомненно, гений... Но он, наверное, не очень счастлив. Вспомнил я о намеках Валерия на неразделенную любовь к красивой и злой женщине. Наверное, это она сегодня звонила. Будь я на месте Положенцева, я бы давно плюнул.
    А он не может! Странный человек. А может, и не странный. Просто он очень любит...
    А кто же все-таки сделал рыбу бессмертной? Профессор По- ложенцев не может позволить себе фантазии, а я могу, я - не профессор. И я написал рассказ.
 
    "Теплая вода океана казалась неподвижной. Впервые за мно- го миллионов лет в ней отражались цветущие деревья. Шумели гигантские дубы и буки, раскидистые платаны роняли листья.
    Высоко в небе летели странные птицы с длинными зубастыми клювами. В чаще лесов дышали болота. В них гнили исполинские стволы, копошились диковинные животные с длинными, как ана- конды, шеями. Там беспрерывно кто-то кого-то терзал. Порой маслянистая золотисто-коричневая, как иприт, жижа лопалась, и в темной, кофейной воде закипал свирепый поединок пятнад- цатиметровых мезозавров. И в укромных норах, в узких и тем- ных щелях прятались маленькие, не больше крысы, зверьки. Это были млекопитающие - будущие властелины Земли.
    Окутанный дымом и огнем тормозных двигателей, па узкую песчаную косу медленно опустился звездолет; его встретил лишь высунувшийся из воды ящер. Маленькие глазки не выражали ни удивления, ни радости, ни злобы. В его крохотном мозгу, подобно искре, вспыхнула мысль, что с неба спустился кто-то еще больший, чем он сам. А если больше, то обязательно сож- рет. И ящер юркнул обратно в воду.
    Когда звездные пришельцы вышли из своего корабля, на мас- лянистой поверхности воды не было даже расходящихся кругов. Лишь высоко-высоко метались крылатые ящеры, а из чащи леса доносился неясный гул.
    Как они выглядели, звездные пришельцы? Конечно, они не были похожи на людей. Природа гораздо богаче, многосторонней и мудрей, чем ее пытаются изобразить. Она познает самое се- бя, создавая могучий живой интеллект. И путь, по которому пошла земная жизнь, конечно, не единственный и, возможно, не самый лучший.
    Звездные пришельцы облетели всю Землю. Они спускались в морские пучины, восходили на высокие горы, продирались сквозь чащи лесов. Но нигде они не обнаружили даже следа мыслящих существ. Знали ли они, что потомкам похожих на во- дяных крыс амфитерий и заламбуалестесов предстоит через мил- лионы лет взобраться на деревья, превратиться в лемуров и обезьян и вновь слезть на землю людьми? Знали, а может быть, и не знали. А на Земле кипела жизнь, каждую секунду разыгры- вались драмы в борьбе за существование.
    Эволюция неотделима от смерти. Каждое живое существо - это пища. Даже гигантские звероящеры падают под ударом неви- димых бактерий, чтобы попасть на обед к земляным червям. Экологически замкнутый цикл. Длинный, мучительный путь! И когда вдруг сверкнет сознание и человек поймет, что он уже человек, природа скажет ему: "Homo sapiens, ты смертен". Несправедливость! Сознание и смерть непримиримы между собой,
    Звездные пришельцы это знали. Когда-то их предки восстали против страшной ошибки. Познающий природу должен быть бесс- мертен. И они стали бессмертными. Они заплатили за бессмер- тие миллиардами жизней, миллиардами маленьких вселенных, каждая из которых неповторима.
    И на переживающей меловой период Земле они решили изба- вить тех, кто появится здесь через миллионы лет, от траги- ческих жертв познания. Но как избавить? Кому передать свя- щенный и вечный огонь, бегущий в их жилах?
    Прежде всего пришельцы изучили механизм наследственности у населяющих землю существ. Он оказался одним и тем же и у ящеров, и у насекомых, и у цветов. Потом они синтезировали вещество, которое выправляло накапливающиеся в процессе де- ления миллиардов клеток ошибки. Им, уже однажды победившим смерть, это было нетрудно. Но как передать драгоценный дар тем, кого еще нет, как перешагнуть бездну времени?
    Выбор пришельцев пал на чудовищных ящеров. Этим нелепым созданиям природы, этим излишкам производства не суждено превратиться в мыслящих существ. Это боковая ветвь эволюции. Но если это так, рассуждали звездные пришельцы, то когда-ни- будь по костям гигантов грядущие разумные существа сумеют прочесть прошлое своей планеты.
    А если вместо костей им встретится живое ископаемое, что тогда? Тогда они поймают его и узнают, почему оно выжило. И в их воле будет принять или отвергнуть оставленный дар.
    Пришельцы поймали громадных, сильных ящеров, впрыснули им в кровь огонь вечности и бросили их в темные, глухие воды самых диких и уединенных озер,
    Если грядущие разумные, думали звездные гости, сумеют найти наших посланцев и победить их, то, наверное, они уже будут стоять на такой ступени, когда смогут понять и оценить наш дар. И тогда сколько поколений будет спасено от бессмыс- ленного уничтожения!
    Мы благодарим вас за этот чудесный и бесценный дар, звездные братья".

Письмо Артура Положенцева к ***


    Милая! Я только что прочел рассказ, написанный хорошим парнем. Если бы ты знала, как мне трудно! Сейчас, как никог- да, я чувствую себя в ответе за каждую жизнь на земле. Я все о том же. Когда я узнаю, что сегодня кого-то не стало, когда я думаю о тысячах незнакомых мне людей, которые сегодня уш- ли, мне кажется, что я теряю разум.
    Я не знал, что Рома - поэт. Поэту легко принять или от- вергнуть бессмертие. Я ученый. И прежде чем что-то сказать, я предпринял эксперимент.
    Я впрыснул эликсир бессмертия двадцати кроликам и десяти морским свинкам. Через восемь дней способность к регенерации у животных достигла максимума. Все контрольные животные по- гибли от нанесенных им ран, подвергнутые же инъекции впали в анабиоз, а через несколько часов (у кроликов через семь-во- семь, у морских свинок - через пять-шесть) раны оказались заживленными. Утраченные органы - глаза, лапы, грудные желе- зы - отрастали в течение трех суток.
    Потом началась новая серия экспериментов. Подвергнутые инъекции животные были перенесены в помещение, где можно следить за любыми изменениями в их жизни.
    Я ждал. Но ничего не было. Лишь на двадцать восьмые сутки я заметил, что начали исчезать различия между самцами и сам- ками. С каждым днем этот процесс протекал все более интен- сивно. Вскоре уже было трудно отличить самцов от самок. Это- го следовало ожидать. Бессмертному существу размножения не нужно. Оно теряет свой смысл. Вид может сохраниться уже сам по себе, без эстафеты поколений.
    Я продолжал наблюдать. Животные все чаще впадали в спяч- ку, они стали вялыми, перестали играть, двигаться. На сорок седьмой день случилось страшное. Они совершенно утратили ак- тивный образ жизни. Их перестало интересовать все, кроме пи- щи. Постепенно начали тупеть чувства. Приток информации о внешнем мире резко сократился. Эта информация перестала быть нужной. Они черпали ее, если это действительно возможно, из каких-то неизвестных мне внутренних ресурсов. Они стали ве- щами в себе. Они перестали быть животными, как мы перестанем быть людьми, если вольем в свои жилы этот адский огонь.
    Это страшно!
    Я знаю, что такое любовь. Даже такая безответная и безна- дежная, как моя. Бесполому и бессмертному существу чужда лю- бовь, она ему не нужна. И оно перестанет быть человеком. Оно перестанет познавать в явлениях сущность вещей. Поэтому оно потеряет разум н станет ненужным и жестоким пожирателем пи- щи.
    Я не верю, что бессмертные звездные пришельцы, если они действительно существовали, были разумными существами. Я не верю, что они были способны на великодушный порыв к кому-то, кого еще нет во времени. Я вдруг вспомнил качающиеся цепочки и спирали рдеста. Это было в глубине озера. Я чуть тогда не утонул. Они на какое-то мгновение показались мне похожими на цепочки и спирали молекул ДНК. Теперь, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что уже тогда мог бы разгадать генетичес- кий код, которым зашифрован механизм наследственности бесс- мертного существа. Впрочем, какая уж тут наследственность! Это не наследственность! Это непрерывное обновление и вос- создание организма, которому ничего не нужно, кроме пищи! Это дар дьявола. Недаром охотники называют ту рептилию чер- том. Я не верю, что мысль, преодолевшая межзвездные прост- ранства, могла родиться в мозгу вот такого черта. Для того чтобы бесконечно есть, не нужно мыслить.
    Во имя любви, во имя тебя и во имя разума я отвергаю этот дьявольский эликсир. Но, пойми меня верно, смею ли я решать это один, за всех людей сразу? За всех: храбрых и трусов, за безнадежно больных, за безруких и безногих инвалидов войн, за тех, у кого напалм отнял свет?!
    Искренне надеюсь, что ты извинишь мое многословие. Ведь речь идет не об отвлеченных абстракциях, ценных с точки зре- ния узкого специалиста, который по уши погряз в своем ма- леньком научном мирке. Дело совсем в другом.
    Как-то внезапно вошла и хозяйственно расположилась в на- шем доме проблема долголетия и бессмертия. Случайно это про- изошло или кет, неважно. Важно одно: как мы должны вести се- бя, чтобы новое научное открытие не стало общечеловеческим бедствием, как это уже не раз бывало в прошлом? Какую пользу можно извлечь из обстоятельства, в равной мере несущего в себе катастрофу и благоденствие?
    Для меня совершенно очевидно, что данный вариант бессмер- тия не может удовлетворить не только человека, но даже жи- вотное с малейшими проблесками сознания.
    Но все же... Есть какая-то неотразимая притягательная си- ла в том, что человек получает возможность овладеть одной из самых жгучих тайн природы - смертью. Разве люди смогут от этого отказаться? Они не отказались от атомной бомбы, косми- ческих полетов, сверхвысоких скоростей и многого другого, - они не откажутся от бессмертия.
    Мы живем в эпоху демографического взрыва. Человечество властно и уверенно распространяется в пространстве. Не толь- ко поверхность Земли, но и просторы других планет Солнечной системы становятся плацдармом будущих цивилизаций. И как раз в этот момент люди получают возможность управлять продолжи- тельностью жизни! Демографический взрыв приобретает характер катастрофы. Рушатся кропотливые экономические построения, в пух и прах разлетаются выверенные научным прогнозом контуры грядущего, реакция развития становится неуправляемой и гро- зит вырваться из-под контроля человека.
    Мои мысли уносятся в прошлое, когда человечество начинало искать пути научного решения проблемы бессмертия.
    Напряженный философский и поэтический поиск приводил к пессимистическим выводам. Очень скоро люди отказались и от веры в загробную жизнь и в личное бессмертие. Кратковремен- ность жизни, ее несовершенство заставили вернуться людей к тому реальному, что их окружало. Они обратились к другим лю- дям, к обществу, к своим детям:
 
      Ты дрожишь пред смертью?
      Ты желаешь бессмертия?
      Живи в целом!
      Когда тебя не будет - оно останется.
 
    Но сколько бы ни было сказано разумных утешительных слов, сколько бы ни создавалось душеспасительных вер и учений, че- ловек оставался неудовлетворенным. Он готов был снять с по- вестки дня личное бессмертие, но не был согласен со ста- ростью и кратковременностью жизни. Вопросы проклятые, вопро- сы нерешенные... Почему мы так мало живем? Конечно, по срав- нению с поденкой человек уже сегодня владеет бессмертием, но рядом с протяженностью геологических эпох его жизнь всего лишь мгновение. И действительно ли человеку нужно бессмер- тие? Ведь страшит человека не сам факт смерти, а предшеству- ющая ей старость, беспомощность, утрата творческих сил. Су- ществует конфликт между инстинктом жизни и смертью: человек умирает слишком молодым. Природа прерывает процесс развития человеческой личности в инфантильном состоянии. Она как бы использует для прогресса целого все лучшее, что заключается в частном, и на этом останавливается, уже не заботясь о судьбе единиц. Мне представляется знаменательным то упорс- тво, с каким великий Мечников разыскивал старцев, подвержен- ных инстинкту смерти. Он искал людей, прошедших гармоничный цикл развития, людей, жаждущих смерти.
    Мечников нашел среди сотен стариков и старух всего лишь единицы, кто хотел бы умерель. Это были очень интересные личности. Их отношение к смерти потрясает:
    "Если бы ты прожил столько же, сколько я, ты бы понял, что можно не только не бояться смерти, но даже желать ее и так же ощущать потребность умереть, как ощущать потребность спать".
    Вот почему мне кажется, что стремление к бессмертию - это всего лишь попытка исправить дисгармоничность человеческой природы. Здесь я полностью солидарен с великим микробиоло- гом.
    Первый признак такого вида дисгармоничности, конечно, заключается в кратковременности жизни. Предел в семьдесят лет, установившийся для среднего человека в высокоразвитых странах, еще весьма далек от того рубежа, за которым начина- ется действие инстинкта смерти.
    Напрашивается простой вывод: чтобы не хотеть жить, нужно прожить раза в два больше, чем живет средний "человек. А еще лучше перевалить за двухсотлетний рубеж, где человеку уже не страшны любые земные соблазны, привязывающие его к жизни.
    Хорошо. Допустим, такое удлинение срока жизни окажется в силах человека. Это еще не бессмертие, но уже то, что назы- вают контролем над смертью. Тогда земля окажется наводнена стариками и старухами. Ведь две трети своей жизни (150 лет из 200) человек будет находиться, мягко выражаясь, в пожилом возрасте.
    И снова люди столкнутся со старостью, этим неизбежным злом, доставшимся им в наследство от эволюции. Встанет воп- рос о том, как узенький временной пик молодости, измеряемый одним, двумя десятилетиями, превратить в широкое просторное плато, где человек успеет сделать все, что задумал, и уйдет только тогда, когда наступит усталость. Впрочем, этот прок- лятый вопрос стоит уже сегодня, сейчас, в наши дни. Мы тоже не хотим стариться, начиная с сорока лет. Нам тоже хочется пронести творческий заряд молодости через всю жизнь.
    Я думаю об этом удивительном веществе, извлеченном из недр клетки сордонгнохского чудовища. Нет, не бессмертие, не вечный сон сулит оно нам. В нем есть что-то, внушающее мне большие надежды и в то же время опасения...
    Однако я отвлекся. Даю зарок не отрываться от основной темы, О чем я? Да, о сочинении Романа Оршанского. Оно отве- чает на вопрос: откуда. Можно спорить о том, насколько дос- товерен этот ответ. Мне же кажется гораздо более важным от- ветить на вопрос: куда. Куда может привести людей контроль над продолжительностью жизни, контроль над смертью? Такой прогноз очень сложен, но делать его надо. От правильности нашей оценки зависит успех наших замыслов. Здесь мы не имеем права ошибиться. Во всяком случае, мы должны сделать все, чтобы не ошибиться. Иначе...
    Конечно, у меня есть выход. Я могу уже сейчас передать все собранные мной материалы в Президиум Академии наук и увильнуть от ответственности выбора. Но честно ли это? Может быть, я должен сначала решить этот вопрос сам? И со своим решением идти на суд к людям. Ведь это я и мои товарищи выр- вали у природы страшную тайну...
    Мне нужно много, мучительно думать. И я не хочу, чтобы что-нибудь повлияло на мое решение, даже любовь. Я не имею на это права.
    Мне это особенно трудно теперь, когда опять возобновились наши редкие встречи. Я не должен сейчас тебя видеть. Прости и пойми меня. Аминь.

Валерий Курилин
геолог


    Никогда бы не подумал, что умные и образованные люди мо- гут наворочать так много ерунды! Меня не столько удивил Ро- ман, сколько Положенцев. Неужели любовная история могла так на него повлиять? Все эти разговоры о судьбе человечества, зависящей якобы от него, Положенцева, меня раздражают. Не от профессора Положенцева зависят судьбы человечества, как не во власти Эйнштейна было открыть или не открыть атомную эру.
    Но если говорить откровенно, мне жаль ребят. Они очень мучаются, точнее, беспощадно рвут себя на части. Ромкина восторженность после того, как он узнал об экспериментах По- ложенцева, сменилась острой тоской и детской обидой. Вероят- но, это самое тяжелое разочарование в его жизни. Да и кто бы не клюнул на такую приманку, как бессмертие? Признаться, когда я получил сумасшедшее письмо Ромки, у меня тоже что-то шевельнулось в сердце. Конечно, я не верил в бессмертие. Но все же в глубине души задрожала какая-то струнка, и точно в резонанс ей я подумал: "А вдруг..." Но, к сожалению, а может быть, и к счастью, это невозможноСколько бы ни возился Поло- женцев, рисуя схемы хромосомного механизма, термодинамика есть термодинамика. А законы природы нельзя аннулировать.
    По-моему, заблуждается и Ромка, сочинивший занятную сказ- ку о космонавтах древности. Эта сказка кажется правдоподоб- ной лишь потому, что нет пока никакого другого объяснения тайне Сордонгнохского озера. Я не могу опровергнуть довольно логичные рассуждения Ромки, но это не значит, что я должен им верить.
    Вот что мне действительно интересно разгадать, так это мысли Бориса. Я чувствую: Бульдог опять во что-то вцепился. Он молчит и даже как будто бы не очень интересуется нашими сомнениями. Но мне кажется, в его круглой, как тыква, башке идет неутомимая работа. Интересно, что он задумал...
    Вчера мы вчетвером собрались в лаборатории Положенцева после работы. Положенцев просил нас пока повременить и дер- жать все в тайне. По-моему, он прав. Надо еще очень многое проверить.
    Только вместо бесплодного фантазирования нужен кропотливый труд. Кто знает, может, у нас в руках дей- ствительно великая тайна природы! Только не бессмер- тие, а нечто еще более существенное и важное. Я не бравирую. Люблю жизнь и хочу жить долго. Но в бес- смертие не верю, и поэтому оно меня действительно не интересует. Ромка не может этого понять, Положенцев, вероятно, считает меня толстокожим и ограниченным... Что ж, у каждого свой взгляд на мир.
    Я невольно позавидовал Положенцеву. Какая у него прекрас- ная, современнейшая лаборатория! Ультрацентрифуги, электрон- ный микроскоп, инфракрасные и ультрафиолетовые спектрографы, парамагнитный резонанс, счетные машины и счетчики заряженных частиц. Я только читал о таких приборах, только в кино видел такую лабораторию. В моей лаборатории нет стен и крыши. И не то чтобы я хотел поменяться с Положенцевым. Нет. Я просто ему позавидовал. В книгах это называется "хорошая зависть".
    Мы собрались, чтобы поговорить, но сначала долго сидели и молчали. Мы чувствовали себя соединенными одной большой иде- ей. Это было радостное и тревожное чувство.
    Борис подошел к стеклянному ящику, в котором, съежившись, спали морские свинки.
    - И долго они будут так спать? - спросил он, барабаня пальцами по стеклу.
    - Вечно, - серьезно ответил Положенцев. - С кратковремен- ными перерывами на обед.
    - Им что-нибудь снится?
    - Не знаю.
    - Вы говорили, что они черпают информацию за счет ка- ких-то внутренних ресурсов. Я не могу этого понять.
    - Значит, им все-таки что-то снится, - сказал Роман.
    - Может быть, и так, - улыбнулся Положенцев. - Только сны рождаются не в мозгу - вернее, не только в мозгу, но и во всех клетках тела.
    - Парадокс, - заключил я.
    - Парадокс, парадокс, ну и что ж, что парадокс! - Поло- женцев встал со стула. Вероятно, ему в голову пришла ка- кая-то интересная мысль, и он поспешил ее высказать, чтобы не упустить. - Молекула ДНК имеет вид длинного скрученного волокна. Это, по сути, та же магнитная лента. Будет ли ребе- нок голубоглазым или черноглазым, склонным к полноте или ху- дым, начнет ли он рано лысеть или сохранит шевелюру до прек- лонных лет - все это записано на волокне ДНК в виде электро- магнитных вариаций.
    Многое говорит о том, что в какие-то моменты или, возмож- но, в течение всего периода эволюции в ДНК происходит накоп- ление безусловных рефлексов и анатомо-физиологических изоб- ражений. В ДНК навеки откладывается самая разнообразная ин- формация, воспринимаемая нашими органами чувств и хранимая в наших клетках, пока в ней не появится необходимость.
    Все, что мы видели в жизни, все, что видели наши далекие предки, богатство звуков и запахов, разнообразные психичес- кие реакции запечатлеваются в наших клетках в виде электро- магнитных импульсов. Хранимая внутри наших живых кибернети- ческих устройств информация выступает на сцену в тот момент, когда наш мозг отдает читающему устройству команду использо- вать ее.
    Я случайно взглянул на Бориса. Бульдог сделал стойку. Вот-вот прыгнет.
    - Постойте, постойте, - прервал он Положенцева, - если я вас верно понял, то... постойте, дайте сообразить. Да вот: если мы получаем ДНК по наследству от наших предков, будь то обезьяна или покинувшая первобытный океан рыба, то в наших клетках должна спать информация, собранная глазами этих предков. Так?
    - Да, так. Память животного не может размещаться только в его мозгу и в центральной нервной системе, она должна найти свое отражение также в химических процессах, происходящих в клетках всего тела.
    - Значит, и я, человек, тоже вместилище древней памяти?
    - Да.
    - Но для того чтобы затребовать эту память, мне нужно отключиться от внешней среды и зажить, как вы выражаетесь, за счет внутренних ресурсов?
    - Да.
    - А для этого нужно проглотить вот эту мутную жидкость в запаянной ампуле?
    - Да, нужно впрыснуть в кровь вытяжку из сордонгнохского препарата.
    Я с тревогой следил за этим диалогом.
    Уже тогда я начал что-то понимать и предвидеть. Ведь я-то знал Бульдога, а Положенцев не знал.
    Мы еще долго говорили обо всем. Постепенно от науки пе- решли к литературе и кино. И о женщинах говорили. Мужчины часто говорят между собой о женщинах. Собственно, о женщинах говорили Ромка и я. Положенцев и Борис молчали. Мне кажется, что любовь постепенно перегорает в Положенцеве. Я как-то слышал его телефонный разговор. По-моему, это звонила она. Положенцев говорил с ней спокойно и сухо. Если он и дальше так будет себя вести, его шансы здорово подскочат, уж я-то знаю. И правильно, он уже не мальчик. Четвертый десяток по- шел.
    Разошлись по домам уже вечером. О многом говорили тогда. Но запомнил я почему-то лишь короткую словесную дуэль Бориса с Положенцевым. Может быть, я запомнил и весь разговор. Но надобность оказалась лишь в этом диалоге. Все остальное было пока не нужно.
    А утром мне позвонил Положенцев. Он спросил, не заметил ли я случайно, куда он сунул ампулу с препаратом, когда ухо- дил из лаборатории. Он нигде не может ее найти.
    Ампула лежала в хрустальной вазочке, и я не видел, чтобы ее кто-то брал. Я ответил Положенцеву очень спокойно. Но сердце мое сорвалось с места и сильно забилось...
 
    Через несколько дней Положенцев мне снова позвонил. Он сказал, что Академия наук организует комплексную экспедицию биологов и геологов на Сордонгнох, и предложил мне принять в ней участие. Ромка, кстати, тоже поедет. "А Борис?" - спро- сил я. Нет, Бориса он не видел, тот что-то не показывается. Но дело в том, сказал Положенцев, что больше двух человек сейчас взять нельзя. Борис, если он еще интересуется сор- донгнохским чертом, сможет прилететь недельки через три.
    На том и порешили. Вылетать нужно чуть ли не завтра. Мне не совсем понятна такая спешка. Хотя кто его знает, может, эта рептилия представляет слишком большую научную ценность, чтобы тянуть и медлить. Не знаю.,. Но я решил поехагь.
 
 

МЕЖЗВЕЗДНЫЙ СКИТАЛЕЦ

Владимир Николаевич Флоровский,
ассистент университета


    Когда я вошел в лабораторию, меня ждал посетитель. Ма- ленький, черный и смуглый, он сидел на вращающемся табурете и, скучая, смотрел по сторонам.
    Увидев меня, он представился:
    - Мироян, аспирант Института высшей нервной деятельности.
    - Очень приятно, - ответил я, пожимая его руку. - Вы меня ждете?
    - Вы товарищ Флоровский?
    - Да. Чем могу быть полезен?
    Мироян почему-то вдруг смутился и, стеснительно улыбаясь, сказал:
    - Я к вам по очень важному делу. Меня направила к вам Марья Ивановна Курилина. Она сказала, что больше месяца на- зад вы помогли доставить одного человека... Помните? Вы, мне так сказали, проявили тогда большое участие. Этот человек был без сознания. Вы должны помнить.
    Я, конечно, сейчас же вспомнил историю с Лопоухим.
    - Конечно, я прекрасно помню. Ревин, кажется, его фами- лия? А вы что-нибудь знаете об этом странном человеке?
    - Он лежит в нашем институте. Врачи от него отказались. Они считают его неизлечимым. А я... а мы решили попробовать. И вы можете нам помочь.
    - Буду рад. Только не уверен, что принесу большую пользу.
    - Нам очень важны, очень важны, - Мироян попытался уси- лить речь жестами, - сведения о больном, любые, даже самые мелкие детали. Если вам не трудно, расскажите мне все, что знаете.
    Как будто это было вчера, встали передо мной очередь в столовой, Лопоухий, его странное поведение и внезапный обмо- рок.
    Мироян слушал меня с пристальным вниманием. Он часто ки- вал головой, словно хотел сказать: "Да, да, это все я уже знаю, давайте дальше". Он ни разу не прервал меня, зато что-то быстро отмечал в маленькой записной книжке.
    Когда я кончил рассказывать, он спросил:
    - Скажите, а с профессором Положенцевым вы не пробовали связаться?
    - Признаться, нет. Лопо... Ваш пациент сказал тогда, что Положенцев куда-то уехал, и я решил...
    - Да, понимаю, - хмуро прервал меня Мироян, - решили поз- вонить как-нибудь потом, да забыли. Некогда было...
    Мне не понравился его иронический тон. Собственно, по ка- кому праву он приходит ко мне на службу, расспрашивает обо всем и еще пытается читать нравоучения? Словно уловив мою мысль, Мироян тихо сказал:
    - Даже если отбросить в сторону вполне понятный интерес исследователя при встрече с необычным, простое и естествен- ное любопытство, мы никуда не уйдем от неписаных законов че- ловечности. Мой долг зовет меня на помощь к этому бедняге. И вы должны помочь мне.
    - Но что же я могу?! - вскипел я.
    - Приходите завтра к нам в институт. - Мироян осторожно тронул меня за рукав. - Я кое-что сделал и хочу, чтобы вы посмотрели. Может быть, у вас появятся какие-то мысли, сооб- ражения. Дело в том, что сейчас мы уже нашли всех, кто знал Бориса Ревина. Нам не хватало последнего звена. Именно вы видели его перед самым обмороком. Здесь важны любые мелочи. Пока вы были в отпуске, я несколько раз пытался связаться с вами. Очень прошу вас, приезжайте к нам в институт. Приходи- те хоть завтра, обязательно приходите. Я вам напишу сейчас адрес. Это за городом. Ехать нужно на электричке с Ярославс- кого вокзала.
    Я пообещал приехать.
 
    ...Мы сидели в огромном круглом зале. Мироян объяснил мне, что сюда не проникают ни звуки, ни свет, ни сотрясения. Зал свободно плавает внутри огромного, наполненного жид- костью резервуара. Стены полуметровой толщины покрыты свин- цовыми экранами и пластинами пробки, которые скрываются за черным матовым бархатом.
    На маленьком журнальном столике стояла мощная лампа. Она вырывала из небытия кресло, в котором сидел мой собеседник, и отражалась в хромированных частях большой электронной ус- тановки. Казалось, что мы одни сидим в черноте мирового пространства, заброшенные. и забытые. Но главное - это тиши- на. Я впервые слушал абсолютную, глухую тишину. Наверное, очень страшно остаться наедине с тишиной. Безотчетно повину- ясь непонятному страху, я старался заполнить любую паузу, которая возникала в нашем разговоре. Мне представилось, что я сижу над черным омутом мертвой воды и кидаю, кидаю в него яркие белые камни.
    - Я буквально лбом прошибал эту проклятую оболочку, - рассказывал Мироян, - но все бесполезно. Что же все-таки де- лается у него в голове, о чем он думает или не думает ни о чем, понимав ли, что с ним происходит? В отчаянье я пошел к шефу. Он холодно и бесстрастно выслушал .меня. Я чувствовал, что все мое волнение бессильно разбивается о спокойствие си- дящего передо мной человека. И вот, когда я дошел до предела и замолк, шеф молча выписал мне разрешение на церебротрон. Девятнадцать рабочих часов в неделю!
    Вы, конечно, не знаете, что такое церебротрон? В этом я и не сомневался. Я не люблю и не умею объяснять. Это смесь ки- бернетики и физиологии. Машина стоит примерно столько же, сколько два атомохода. Ее обслуживает специальная станция, по мощности равная Шатуре. Здесь, в зале, только блок датчи- ков. Сама машина глубоко под землей, в исполинском бетониро- ванном колодце. Вы когда-нибудь видели синхрофазотрон в Дуб- не?
    Я отрицательно покачал головой.
    - Так вот, церебротрон раза в полтора больше. Церебротрон может записать и навеки сохранить виденный вами сон, вашу мысль, если она не отвлеченная, а образная. Вот вы, напри- мер, закрыли глаза, и перед вами возникло лицо любимого че- ловека. Вы ясно видите это лицо, оно реально и ощутимо. Но попробуйте-ка описать его словами, чтобы ваш собеседник уви- дел точно такое же лицо... Это невозможно. Зато если окру- жить вашу голову электродами и подключить вас к церебротро- ну, то ферритовые блоки его памяти прочно зафиксируют стоя- щий у вас перед глазами образ. Теперь, если подключить к це- ребротрону вашего собеседника или тысячу ваших собеседников, то они смогут увидеть все, что создано вашим воображением. Причем у каждого будет впечатление, что это он сам вызвал из глубин своей памяти увиденный образ. Конечно, церебротрон предназначен не для этого, вернее, не только для этого. Но остальное нас с вами не касается... Дело в том, что у меня есть сто сорок часов церебротронной записи... Записано то, что творится в мозгу нашего пациента. Многие сигналы непо- нятны и запутанны. Я не хочу утомлять вас долгим цереброт- ронным сеансом. Без тренировки это вредно. Поэтому я подклю- чу вас к церебротрону лишь на пять минут. На пять минут вы получите память этого загадочного человека. Остальное вы прочтете в моем журнале, я все записал.
    Мироян встал и показал куда-то в темноту:
    - Ложитесь и постарайтесь мысленно расслабиться. Как пе- ред сном.
    Я лег на кушетку в центре зала. Мироян надел мне на лоб холодный металлический обруч. К моему затылку и вискам при- жались электроды-датчики, которые Мироян заклеил липким пластырем. Провозившись со мной минут десять, он ушел. Отку- да-то издалека я услышал его приглушенный голос:
    - Если почувствуете себя плохо, то сейчас же нажмите кнопку. Она у вас под правой рукой.
    Лампа на журнальном столике погасла.
    Оказывается, я равнодушный, эгоистичный человек. После того, как Лопоухого забрали в больницу, я забыл о нем.
    И вот мы снова встретимся. И как встретимся?.. Лопоухий, Борис Ревин... У него, кажется, была еще какая-то вторая фа- милия. Эта старуха, мать его приятеля, рассказывала тогда о нем, но я уже многое забыл. У меня только осталось ощущение, будто речь шла о каком-то другом человеке. И он нисколько не походил на странного незнакомца из университетской столовой.
    Все зависит от точки зрения. Я смотрел на Бориса глазами холодного, безразличного наблюдателя, и он показался мне неприятным. Она - сочувствующим взглядом друга, и он был, по ее словам, милым чудаковатым парнем. Хотя... я видел его уже в предшоковом состоянии, он был тогда загадочный, стран- ный... А сейчас я увижу его, вернее, узнаю о нем то, чего, возможно. он сам о себе не знает.
    Странное дело, но мое обычно ровное, спокойное настроение резко изменилось. Так, вероятно, и должно быть, когда лежишь в темной комнате, на лоб давит твердый обруч, а к вискам пи- явками присосались электродатчики. Да еще в перспективе се- анс не то гипноза, не то сна наяву... Но дело было не только в этом. Я чувствовал себя школьником, пойманным на месте преступления, когда он пишет на свежевыбеленной стене свое лаконичное мнение о соседском Вовке. Мне было стыдно.
    Мое отношение к Лопоухому раньше казалось мне естествен- ным. Но разве можно считать естественным равнодушие?
    Людям бывает стыдно, когда они ведут себя не лучшим обра- зом и выглядят некрасиво. Человек хочет быть красивым. Ока- зывается, я тоже хочу быть красивым, хотя раньше я этого за собой не замечал...
    Но что это? У меня в глазах зарябило от ярких вспышек света. Наверное, включили... Свет помутнел и распылился. Сейчас мне кажется, что я сам сижу где-то на дне озера. Ка- чаются травы, похожие на длинные волосы. Вздрагивают полуп- розрачные комочки слизи, мечутся голубоватые шарики, подра- гивают ресницами продолговатые инфузории. Они кажутся очень крупными, точно мои глаза вдруг приобрели свойство микроско- па.
    Откуда-то из бутылочной зеленоватой мути на меня наплыла огромная темная тень. Я не успел разглядеть ее, но сердце мое сжалось от страха. Я как бы раздвоился. С одной стороны, я прекрасно понимал, что лежу на кушетке в полной безопас- ности. И все же я был там, глубоко в воде, и дрожал от ужа- са. Я хотел рвануться, уйти от неведомой опасности. Потом я почувствовал, что бегу. Я не видел себя. Но знал, что бегу. Мимо мелькали колонны, коптящие факелы, мечущиеся фигуры лю- дей. Перед моими глазами одна за другой выскакивали мрамор- ные ступени. Казалось, лестница никогда не кончится. Вдруг передо мной возникла арка, увитая плющом и лозами дикого ви- нограда. Я раздвинул листья. Я стоял на высоком холме. Внизу бушевал огонь. Город пылал, подожженный с трех сторон. Время от времени, когда обрушивалась крыша, к небу взлетали золо- тые брызги, они падали и гасли на лету в красноватой дымке. При свете пожара я мог разглядеть некоторые здания. Они были знакомы мне. Мне - тому, который лежал на кушетке.
    Величественный Пантеон, грозно насупивший глазницы окон Колизей, триумфальная арка Антония, уходящие во мрак ступени терм Каракаллы. Это пылал Рим. Все мое существо захлестнули обида и гнев.
    И вновь замелькали ступени. В городе творилось что-то страшное. Кровавый отблеск метался на медных шлемах с крыла- тыми орлами. Из горящих домов выскакивали растрепанные жен- щины. Они срывали с себя туники и заворачивали в них крича- щих детей. Гремели мечи. В узком, зловонном переулке кто-то кого-то звал, захлебываясь от рыданий.
    На площади перед храмом собиралась толпа. В багровом све- те пожара лица казались красными и блестящими. Люди кого-то ждали. Дома рушились, тела лежали в лужах, где кровь нельзя было отличить от вина. Все было красным в отблесках огня, все дымилось. Гнев и ненависть сжали мое горло.
    Люди на площади заволновались и зашевелились, Кто-то вык- рикивал угрозы и проклятья. Старики подымали вверх иссохшие руки. Женщины прижимали к груди плачущих детей. И тут я разглядел, что все они смотрят на меня. Я читал в их глазах решимость и веру. Я понял, что эти люди слушали меня, что это я перелил в них кипевшие во мне чувства. Но по толпе прошло смятение, площадь дрогнула, над головами людей заб- лестели бронзовые орлы, заколыхались дикторские топорики и кисти, закачались пики и поднятые мечи.
    Я узнал штандарты высшей власти и рванулся им навстречу. Но пространство передо мной замкнулось двумя скрестившимися копьями...
    Зажглась настольная лампа. Тихо гудел трансформатор. Ко мне подошел Мироян.
    - Ну как? - спросил он.
    Я был не в состоянии отвечать. Мироян склонился и загля- нул мне в глаза. Потом махнул рукой и отошел. Лампа вновь погасла.
    Передо мной лежит огромная зеленая саванна. Нежные и соч- ные травы порой закрывают от меня горизонт - так они высоки. С неба струится зной и аромат. Я, лежа на кушетке, не ощущал никакого запаха. Я как бы вспомнил этот запах. Он был где-то внутри меня.
    Я, который лежал на кушетке, палеоклиматолог. Я прочел много специальных книг об ископаемой фауне и флоре. Может быть, поэтому то, что видели мои внутренние глаза, соединен- ные с памятью церебротрона, на этот раз не казалось мне та- ким реальным. Слишком уж велик профессиональный интерес па- леоклиматолога. Но временами я совершенно отключался и был только тем, кто крался по первобытной саванне, кого ласкало молодое утреннее солнце.
    Я сразу понял, что нахожусь в третичном периоде кайно- зойской эры, когда маленькие теплокровные животные мелового периода уже вышли победителями в борьбе за жизнь. В тени ис- полинских акаций гиеноподобные хищники окружили арсинотерия.
    Огромное, превосходящее величиной слона животное, нагнув увенчанную рогами голову, угрюмо и методично отбивает атаки врагов. Мне было страшно. Но любопытство сильнее. Я лег на землю и пополз. Раздвинув упругие стебли, я мог следить за подробностями этой битвы. Вот арсинотерий ловко подцепил од- ного хищника рогом и подбросил его в воздух. С пронзительным визгом третичная гиена шлепнулась в заросли колючих кустов. Арсинотерий ухитрился подбить рогом еще одного врага и тут же растоптал его массивной, как древесный ствол, лапой. Злобно рыча и скалясь, гиены начали отступать в заросли. Ги- гат вышел победителем, он не преследовал врагов. Он огромен и великодушен. На поляну вышел еще один гигант - предок но- сорога индрикотерий. Увидев растерзанные тела, он фыркнул и спокойно принялся щипать траву. Он вспугнул скрывавшихся в траве небольших, величиною с кошку, зверьков, которые броси- лись наутек. Это были эогнпиусы - изящные и грациозные пред- ки лошадей.
    Битва кончилась. Мне уже не нужно скрываться в траве. Я встал во весь рост и пошел. Но время от времени меня неодо- лимо влечет к земле, и я то и дело приседаю на четвереньки. В небе кружат и гудят огромные насекомые, в траве шныряют всевозможные звери и пресмыкающиеся. Но я не обращаю на них внимания. Я спешу. Куда? Этого я не знаю. Я лишь чувствую, что мне нужно, очень нужно куда-то спешить. Углубившись в лес, я иду меж исполинских, поросших паразитами стволов. Где-то в головокружительной высоте смыкаются кроны пальм, шумит лакированная листва мирт и тисов, величественно пока- чиваются мохнатые лапы секвой.
    Вдруг я вижу, как по гладкому стволу тиса скользнула вниз маленькая длиннорукая обезьяна. За спиной у нее прицепился детеныш с грустными и выразительными глазами. Припадая на передние лапы, обезьяна заспешила мне навстречу, Во мне ше- вельнулась какаято смутная нежность. И тут только я, который лежал на кушетке, понял, что я точно такая же обезьяна - проплиопитек. Так вот почему трава казалась мне такой высо- кой и дремучей, как лес. Проплиопитеки едва достигали трид- цати пяти сантиметров.
    Вместе с обезьяной я вскарабкиваюсь вверх по стволу, и мы пускаемся в путешествие по кронам деревьев. Цепляясь за лиа- ны, мы преодолеваем огромные расстояния, перепрыгиваем с де- рева на дерево.
    Я не знаю, куда мы идем, но властный голос инстинкта зас- тавляет меня спешить. Качаются кроны деревьев, и бросается навстречу земля. Сквозь листву изредка прорываются солнечные стрелы. И когда мне вдруг ослепило светом глаза, я не понял, что это: то ли солнце, то ли Мироян зажег лампу.
    Это было солнце, оно клонилось к вечеру. Я закрываюсь от него ладонью и вытираю пот с лица. Как хорошо пахнут только что скошенные травы! Моя коса ходит равномерно. Покорно ло- жатся колоски овсюга, лиловые головки клевера, всевозможные зонтики и кашки. Далеко впереди опускается зеленоватый и го- лубой вечер. Уже можно разглядеть месяц. Он белый и полуп- розрачный. Как молодое арбузное семечко. Грустно блестит во- да. Сусальным золотом горят на закате кресты. Я, который ле- жал на кушетке, узнал неповторимую архитектуру трехглавого Троицкого собора. Город на горизонте был Псков.
    Я кошу траву. Коса звенит, а мне кажется, что это шумит вода, бегущая сквозь дубовый водочес. Легкий ветер донес за- пах гари. Это не тот вкусный дым костра, на котором кипит котелок с похлебкой, и горящие сухие листья пахнут не так. Я сразу понимаю, что это горький и зловещий дым пожара и вой- ны. Я бросаю косу и бегу. Тугой ветер бьет мне в лицо, серд- це стучит где-то у самого горла. Вьется и вьется истоптанная луговая стежка. Уже невозможно бежать... Квакают лягушки в камышах на озере. Стал явственный запах гари. А я все бегу. Хотя, может быть, кажется, что бегу, а на самом деле я еле плетусь, стараясь руками сдержать рвущееся наружу сердце. Я уже вижу испуганное воронье, кружащееся над поникшими бере- зами. И черный дым, сквозь который проглядывает тревожное закатное солнце. Там был мой дом. Мне уже некуда спешить. Я мог бы упасть в сухую и нежную пыль, рыдать и биться, рвать в отчаянии подорожник, царапать ногтями землю. Но я не ло- жусь. Я вижу дым над пепелищем, вижу закованных в сталь ло- шадей с плюмажами перьев на голове и закованных в сталь всадников с опущенными забралами, похожими на птичий клюв.
    И я поворачиваю назад. Туда, где на слиянии рек Великой и Псковской видится каменный кремль "Кром", где печальным отб- леском на куполах умирает день. Городские ворота еще откры- ты, хотя гремит вечевой колокол и народ толпится на площади. Из подворотни массивного, будто вырубленного из цельной ка- менной глыбы дома выезжают телеги. Скрипят оси. Люди грузят камни, раздувают огонь под черными котлами, в которых кипит и пузырится смола. Лучники замерли на городских стенах. К ним спешат простоволосые женщины в домотканых платьях, несут завернутые в белые платки ковриги хлеба.
    Хмурые бояре неохотно раздают "меньшим людям" секиры и пращи. Но оборванный люд в дырявых лаптях идет на стены с топорами и дубинками. У меня есть вилы. Я тоже иду на стены. Немецкие рыцари уже близко. Они надвигаются клином. Пешие кнехты идут в середине. У них короткие мечи и арбалеты. Оде- тые в железо, всадники окружают их, как частокол: они едут, подняв к небу украшенные флажками тяжелые копья. Уже можно разглядеть яркие узоры, намалеванные на их длинных, заост- ренных книзу щитах. Особенно нарядные и пышные всадники из окружения самого гроссмейстера едут отдельно слева, в тени шестистолпного собора Ивановского монастыря. Колокола в звонницах раскачиваются, и над городом плывет непрерывный, беспокойный гул.
    Передовые отряды подошли к самым стенам, и наши лучники сделали первый залп. Кажется, туча прошла над землей - так густо летят стрелы. Но они не причинили вреда закованным в стальные латы рыцарям. Лишь кое-кто из кнехтов схватился за грудь и упал под ноги наступавших шеренг.
    Кнехты снимают с плеча арбалеты, натягивают их и, встав на одно колено, начинают обстреливать стены. Мы попрятались за каменными зубцами. Наши лучники посылают свои стрелы из бойниц, через головы рыцарей. Пока шла перестрелка, кнехты пращники, укрывшись под самой стеной от стрел, начали подни- мав лестницы. Молодой боярин в шлеме и кольчуге с коваными соколами на груди махнул рукой, чтоб лили смолу. Немецкие арбалетчики не дают поднять головы. Кто-нибудь из наших то и дело падает, пронзенный стрелой. Но смола уже течет по жело- бам, клокоча и медленно застывая. Арбалетчики перестали стрелять, потому что передовые отряды уже лезут на стены. Мы рубим врагов топорами, деремся секирами, сталкиваем вниз лестницы. Я работаю вилами без устали,
    Битва не затихает. На небе зажглись звезды, и серебристый месяц скользит по волнам реки, а мы все не опускаем мечей. Мы, держась руками за камень зубпов, ногами отталкиваем вражьи лестницы. И тут кричат, что бояре открыли ворота вос- точной стены.
    Воспользовавшись нашим замешательством, на стены ворва- лись кнехты. А сзади уже слышно, как гудит мостовая под тя- желым шагом закованных в латы коней.
    Связанные, с колодками на ногах, лежа в сыром подземелье, мы слышим, как стучат топоры плотников. На площади строят виселицу. Немцы всегда, войдя в город, строят виселицу... Черные вороны кружат в небе. Но не увидеть неба из каменной темницы, не услышать, как звенит земля под копытами храброй дружины князя Александра, что спешит к нам на подмогу! Да поспеет лп князь? Как настанет утро, выведут нас на городс- кую площадь...
    Вот уже вверху заскрипела, запела тяжелая дверь. Отсвет горящего факела падает на ступеньки. Это за нами. Стучат ша- ги по сырым каменным ступеням. Все ближе, ближе...
    Наверное, это Мироян зажег лампу и идет ко мне, преодоле- вая оцепенение, - думаю я, лежащий на кушетке. Но нет, это не Мироян. Это на каменном полу пещеры топчутся в ритуальном ганце босые ноги. В пешере душно. Дым костра слезит глаза, царапает горло. Голые плечи лоснятся от жира и пота. Вижу, как передо мной на гладкой стене возникает контур. Еще штрих. Вероятно, это я сам что-то рисую на стене,
    Я знаю, что должен рисовать, но не знаю, какое изображе- ние родится под моими руками. Тихо пою. Меня переполняет восторг. Какое это счастье - уметь рисовать! У меня лишь черная головешка от костра да кусок глины, но я могу нарисо- вать все, что угодно: бизона, мамонта, оленя. И всегда я пронзаю их дротиком. Поэтому охота у нашего племени часто бывает удачной. Но если случится несчастье - вепрь или саб- лезубый тигр убьет кого-нибудь из охотников, - тогда племя танцует другой танец, печальный и гихий, а я покрываю стены пещеры причудливой вязью, таинственным узором, понятным лишь посвященным. Женщинам и мальчикам, еще не ставшим охотника- ми, нельзя даже краем глаза взглянуть на эти рисунки. А им хочется, я знаю. Но они боятся. Поэтому, чтобы утешить их, я вырезаю из бивней мамонта всякие замысловатые игрушки. Жен- щины любуются ими при свете костра в долгие зимние ночи. Де- вочки укачивают их, как младенцев, и поют протяжные зауныв- ные песни.
    Вот и сейчас я рисую на стене медведя. Он должен быть ры- жим, н я раскрашиваю его охрой. Женщины танцуют или кормят детей, мужчины шлифуют каменные топоры и ножи из обсидиана. Они низколобы к волосаты, мои сородичи. У них выдаются надб- ровные дуги, они одеты в мохнатые звериные шкуры. В пещере пылает огонь. Юноши пристально смотрят в его золотистые пря- ди, и в глазах их светится другой огонь, огонь мысли.
    Мне, лежащему на кушетке, ясно, что это верхний палеолит. На стоянках того времени находят разнообразные хозяйственные предметы и орудия охоты, вырезанные из кости женские фигур- ки, изображения различных животных. Но я стараюсь не думать об этом, чтобы не пропустить ни единой подробности этой за- мечательной сцены. И вдруг все обрывается. Это, наверное, орудует Мироян. Он ничего мне не дает "досмотреть" до конца, "фильмы" обрываются на самом интересном месте. Но я не сер- жусь на него. Он хочет показать мне как можно больше, а вре- мени у нас очень мало. Я употребляю привычные и бесцветные слова: фильм, досмотреть. показать. На самом же деле никто мне ничего не "показывает". Я, сам я, но не тот, кто лежит на кушетке, всюду являюсь центральной фигурой. Я все вижу своими глазами, чувствую своим сердцем, хотя все это увидел и прочувствовал не я.
    Те, кто способен увлечься кинокартиной до конца, как ре- бенок, который топает ногами и визжит, поймут меня. Но как бледно и малоправдоподобно кино по сравнению с теми картина- ми, которые "вкладывает" в мой мозг церебротрон. Вкладывает, именно вкладывает! Наконец-то я нашел нужное слово.
 
    Надо мною качается жидкое зеркало. Чувства мои смутны и непонятны. Зеркало раздается и пропускает меня. Вверху небо, затянутое плотной пеленой облаков. Облака похожи на мокрую вату. Идет тихий дождь. Струйки, как тонкие нити, пронзают воду. Небо словно прядет из них бесконечную ткань океанской глади. Берег совсем рядом. Пологий и песчаный. Грустно блес- тит мокрая листва. Ажурные папоротники, стройные жесткие хвощи. Меня смутно тянет к этому берегу. Мне хочется побыть хоть немного на этом мокром песке, с которого сбегает гряз- новатая пена. Но вновь надо мной качается жидкое зеркало. И вновь я выныриваю и с любопытством смотрю на берег.
    Я, который лежу на кушетке, сразу же узнаю девонский лес. Мною овладевают противоречивые чувства. С одной стороны, я хочу напрячь внимание и память. чтобы надолго запечатлеть картины трехсотмиллионнолетней давности. Но это мешает мне самому участвовать в них, раздваивает мое внимание. Поэтому лишь на миг я испытываю какое-то сумеречное чувство опаснос- ти, когда вижу в глубине огромную панцирную рыбу с разверс- той пастью. Она охотится. У нее нет зубов, но костные нарос- ты на челюстях мгновенно перепиливают зазевавшуюся трехмет- ровую акулу. Но мне уже не страшно. Тот, который лежит на кушетке, узнает в чудовище титанихтиса, и очарование рассеи- вается. Внимание вновь раздвоено. После долгих сомнений я все-таки решился подплыть вплотную к берегу и высунуться из воды. Я вижу поразительную картину. Прорвав застывшую гнилую пену, на песок выходят какие-то амфибиеобразные существа. Одни из них только еще цепляются лапками за выброшенные на берег кучки гниющих водорослей, другие уже лежат на песке или медленно ползут к лесу. А некоторые, но их немного, возвращаются назад, в океан. И я, лежащий на кушетке, пони- маю, что вижу величайший в истории земли момент, когда пер- вые ихтиостегалы покинули колыбель жизни, чтобы утвердить свое право на жизнь под солнцем. Вам предстоит стать людьми, маленькие амфибии! Те же, кто испугался терпкого аромата ле- сов, жаркого солнца и пьянящего синего неба и вновь вернул- ся, просто вымрут. Жестокий и правильный закон развития. Кто не может идти вперед - погибает.
    Но почему надо мной снег? Я же только что видел зелень листьев! А может, это не снег? Нет, снег. Напитанный талой водой, изжеванный сапогами и сдобренный навозной жижей снег. Низко нависает поблескивающее серым металлом, с длинными желтыми подпалинами небо.
    Откуда-то с рек тянет близкой весной. Тревожный и крепкий запах. Люди жадно ловят его ноздрями. Запрокидывают голову, щурятся. Много людей. Они плохо одеты и возбуждены. Они со- бираются в кучи и вновь расходятся. Время от времени кто-ни- будь поднимается над толпой, срывает с головы ушанку и, сжав руку в кулак, начинает говорить. Толпа рокочет, как река пе- ред наводнением.
    Я чувствую, что меня, точно щепку в половодье, подхватил стремительный поток. Сапоги, пимы, унты месят перезрелый снег. Серая белка грызет огромную кедровую шишку. Угрюмо смотрит столетняя темная ель. Большой деревянный дом. Резное крыльцо. Помятая жестяная вывеска: "Ленское золотопромышлен- ное товарищество. Контора". На крыльце толстый краснорожий мужик. Он без шапки. Волосы, разделенные прямым пробором, блестят от репейного масла, на толстом брюхе колышется мас- сивная золотая цепочка. Рядом офицер в голубом мундире, с аксельбантом и шашкой. Лицо нервное и худое, глаза белые, сумасшедшие. Рука мучит и мнет белую перчатку. Тут же ка- кой-то иностранец, высокий и поджарый. В кожаном кепи с под- нятыми меховыми наушниками. С моноклем.и в крагах. Чиновники сгорбленные, многие в пенсне, с портфелями под мышкой. Топ- чутся. Лица окутаны паром.
    А небо над головой тяжелое, давящее. На кого оно упадет, небо? На нас или на тех? Но это я чепуху плету. Небо не мо- жет упасть. Просто я волнуюсь.
    Рядом со мной румяная, крепкая девушка в голубом платке и телогрейке. Глаза взволнованные, большие и серые, как небо. Она крепко ухватилась за рукав высокого парня с темным из- можденным лицом. Пальцы у него коричневые от махорки. Он ку- рит и кашляет, надсадно и долго.
    Идущие впереди меня стали. Я вижу их затылки. Они напряг- лись в ожидании. Иногда затылки бывают выразительней лиц. Сзади напирают. Почему мы остановились? Я уже смотрю поверх голов. Наверное, я приподнялся на носки (себя я никогда не вижу). Пестрое море голов. Рвется на ветру красное полотни- ще. Лица у солдат тоже красные. С лиловым оттенком. Ружья на изготовку, штыки примкнуты. Золотые гладкие пуговицы в крас- ных петлицах, желтые буквы на погонах. Кожаные подсумки с патронами. Легкий иней на мохнатом ворсе шинелей. Я вижу все резко и четко, как сквозь уменьшительное стекло. Но, стран- но, я вижу как-то отрывочно. Отдельными фрагментами, случай- ными деталями. Это кинематографическая отрывочность. Может быть, это от волнения? Я действительно очень волнуюсь. Вол- нение накатывает и вдруг пропадает. Потом опять накатывает. Почему мы все время стоим? Как во сне. Офицер на крыльце что то орет - рот как круглая яма. Но слов не слышно. Чиновники тоже что-то беззвучно лопочут. Кто-то из наших, в передней шеренге, тоже кричит, размахивая шайкой и оглядываясь на толпу, точно все время спрашивая у нее: "Правильно я говорю? Так?"
    Одни солдаты неподвижны. Штыки, вытянутые в линию, не ше- лохнутся. Тощнй человек с моноклем, прижав ко рту ладонь, что-то шепчет на ухо офицеру. Тот согласно кивает головой. Чуть подрагивают малиновые шнуры аксельбантов. Солдаты смот- рят куда-то мимо нас.
    Я не понимаю, что случилось. Передние пятятся и поворачи- вают назад. Люди бегут. А я не понимаю, в чем дело.
    Странное удивление овладевает мною. Я будто один остался лицом к лицу с солдатами, с теми, которые на крыльце... До них шагов двести. И всюду чернеют на снегу люди. Одни непод- вижные, другие еще шевелятся. Люди лежат в снегу передо мной, и сзади меня, и вокруг меня. Снег почему-то все приб- лижается ко мне, а небо, и крыльцо, и солдаты как-то повора- чиваются и уходят в сторону. И желтый, измочаленный снег по- чемуто розовеет и розовеет. Становится совсем красным, как полотнище над черной толпой. ..
    В зале уже давно горит лампа. Мироян сидит на моей кушет- ке. А я лежу и не могу подняться. Сейчас я не верю в свою собственную реальность. Реальность - там, на снегу затерян- ного в тайге Надеждинского прииска...
 
    Вечер тихо ползет за окном, Я еду на электричке в Москву. Только что прочел записи Мирояна. Не мог утерпеть и читал их здесь, в электричке. Сижу и думаю. Думаю об очень многом. Где-то позади меня, в конце вагона, шумно и дружно поют ту- ристы. Грустит аккордеон, рокочет под молодыми ладонями, как барабан, пустое ведро. Поют песенки Окуджавы. Поют о любви и расставании. Весь вагон слушает. С тихой, ласковой завистью. На душе становится чуть грустно и хорошо. Повсюду букеты цветов. Астры, георгины, флоксы. Слишком яркие краски. Цветы пахнут увяданием. Они дышат долгими дождями и ранней осенью. Они хорошие и грустные, как песни. Песня умолкает. Слышны споры и смех. Аккордеон нетерпеливо наигрывает. Он ждет. Он не любит перерывов. Вновь дружно грянула песня. Аккордеон радостно ее догнал. Слова, знакомые не одному поколению ту- ристов и альпинистов:
 
      Ледорубом, бабка, ледорубом, Любка,
      Ледорубом, ты, моя сизая голубка!
 
    Хорошая песня. Но очарование рассеивается. Пассажиры как бы просыпаются ото сна и, виновато улыбаясь, возвращаются к прерванным разговорам, отложенным в сторону книгам и журна- лам. Рядом со мной сидит молодая женщина. Тонкие, узкие ру- ки. Яркий лак на ногтях. Усталая складка у переносицы. Прек- расный алебастровый лоб. Она читает "Романтиков" Паустовско- го. Тревожно и сладко пахнут ее духи.
    Я вновь раскрываю папку и отыскиваю место, где Мироян да- ет волю своей фантазии. Подумать только - все, что я пережил сегодня, все, что я видел, это лишь двадцать минут цереброт- рона. А в этой папке скупо пересказано сто сорок часов! И все это создано памятью одного человека. Несчастного, отре- занного от мира человека. Каждую секунду на протяжении меся- цев не затихает эта уникальная работа. Сколько неповторимых образов, давно исчезнувших ландшафтов, когда-то разыгравших- ся на сцене жизни драм! Человеческий мозг не может, физичес- ки не может вместить такой колоссальный объем информации. Откуда все это? Может быть, отголоски прочитанных книг? Вряд ли. Слишком все естественно и правдоподобно даже в малейших деталях. Писателю всего этого не предусмотреть. Да и для то- го чтобы в человеческом мозгу могли родиться такие картины, мало прочесть все книги в библиотеке Ленина или Британском музее! Мало... Нет, все это реальные события прошлого. Но откуда они?
    Я еще раз перечитал конечный вывод Мирояна.
    "Каждое живое существо, - пишет он, - в самом себе несет черты своих древних предков. В строении тела человека много сходства с животными. У месячного человеческого зародыша, например, ясно видны зачатки жаберных дуг. Это стадия рыбы. Человеческий зародыш проходит в своем развитии все стадии эволюции. В течение девяти месяцев он повторяет всю миллиар- долетнюю историю жизни на земле. Это нечто вроде ускоренной киносъемки. Сначала одноклеточный, простейший организм, по- том, благодаря клеточному делению, все более сложный. Стадия рыбы, стадия лягушки и так далее. Возможно, на каждой из этих стадий в постепенно развивающемся мозгу откладывается соответствующая информация. Вот почему мы стали свидетелями событий древних геологических эпох.
    Одноклеточному зародышу, вероятно, соответствует информа- ция, относящаяся к доархейской эре, когда только зарождалась жизнь. Стадия рыбы дала информацию о палеозойской эре. Время господства рептилий - мезозой - соответствует концу стадии лягушки и так далее. Таким образом, псе получает как будто бы вполне естественное объяснение. Можно возразить, однако, почему до сих пор подобные случаи неизвестны? На это будет лишь один ответ: мы впервые применили церебротрон. Возможно, что и некоторые виды сумасшествия характеризуются взрывом подобной внутренней информации. Это требует, конечно, экспе- риментальной проверки. Потому предположение, что эмбриональ- ная информация постепенно накапливается в глубинах латентной памяти, остается пока, несмотря на все его недостатки, единственным. Другого объяснения я не знаю..."
    Меня это объяснение не удовлетворяло. В нем было кое-что интересное, заманчивое. Оно даже как будто косвенно подт- верждалось. Недаром первобытный океан занимал в видениях ос- новное место... Жизнь зародилась и крепла именно в океане. Но даже если отмахнуться на время, как это сделал Мироян, от четких и ясных эпизодов из истории человеческого общества, которые никак нельзя объяснить эмбриональной памятью, су- ществует одно важное противоречие. Оно носит философский ха- рактер. Я сформулировал его как парадокс. Дело в том, что во всех виденных Мирояном и мной событиях очень мало эволю- ции... Да, мало! Ведь это же сплошная революция. Точки пере- гиба, моменты высшего напряжения, критические состояния!
    Рыба высунулась из воды и собирается сделать первый рыбий шаг по земле, обезьяна спустилась с дерева и вышла из ле- су... Это же революция в чистом виде! Узловые пункты.
    А картины из истории человечества! Они занимают в видени- ях не меньше места, чем первобытный океан! И какие это кар- тины... Борьба, непрерывная и жестокая борьба, те же узловые моменты длинного мучительного пути от зверя к человеку. Нельзя забывать об эволюции человечества. Она с каждым деся- тилетием все более и более ускоряется, будто раскручивается отпущенная пружина. Человечество шло упорным и героическим путем, противоречивым и не всегда прямым. Были века застоя, десятилетия регресса. Но эти века не оставили никаких ощути- мых следов в видениях незнакомца, потому что не они являются главными и определяющими в человеческой истории. История че- ловечества - это история революций.
    Мне опять стало стыдно за те минуты равнодушия, которые были в моей жизни. Как я мог забыть, что жизнь - это борьба! И прежде всего борьба со всем темным и злым, что есть в тебе самом, что осталось в наследство от темного прошлого, от подлого поколения мещан.
    В окне электрички замелькали фиолетово-синие огоньки. Же- лезнодорожные рельсы словно поросли васильками. Мы подъезжа- ли к Москве. Пассажиры зашевелились. Я мельком взглянул на свою соседку. Она торопливо дочитывала абзац и уже готови- лась сунуть в книжку вместо закладки конверт. Конверт лишь мелькнул передо мной, но фамилию отправителя я увидел четко: А. Положенцев. Я чуть не вскрикнул от неожиданности. Только вчера я звонил к нему в институт. Мне сказали, что он в ка- кой-то важной и длительной командировке. И вот вдруг...
    Электричка тихо остановилась. Бесшумно открылись пневма- тические двери. Пассажиры, теснясь и спеша, стали выходить на перрон. Горели электрические фонари. Влажный воздух коле- бался вокруг них, как шар, тускло очерченный радугой.
    Женщина шла впереди меня. Блестели складки прозрачного плаща, перехваченного в талии пояском. Длинные и стройные ноги уверенно стучали по асфальту модными каблучками-гвозди- ками. Я шел за ней, не решаясь догнать и не отставая. На лскте у нее висела большая сумка. Там лежала книга Паустовс- кого и письмо Положенцева Я вспомнил роман Джека Лондона, которым бредил в далеком детстве. Он назывался "Межзвездный скиталец". Сегодня я сам был межзвездным скитальцем в беск- райней Вселенной, не ограниченной ни временем, ни пространс- твом. Эта Вселенная уместилась в голове тяжелобольного чело- века. Этому человеку нужно помочь. Для этого необходимо ра- зузнать о нем все. Впереди меня идет женщина, у нее в сумке лежит письмо с адресом Положенцева. Положенцев знает что-то, не известное нам. С ним во что бы то ни стало нужно связать- ся.
    Я догнал женщину у самого входа в метро.
 

Артур Викентьевич Положенцев,
профессор биохимии


    Вновь я встречаю осень среди пурпурных полей и зеленых озер Сордонгнохского плато. Со мною друзья - Валерий и Ром- ка. Птицы улетают на юг. Резко похолодало. Я сижу у костра. В закопченном котелке клокочет уха. На озере трещат моторы. Сордонгнох никогда еще не видел столько людей сразу. Он те- перь стал знаменит, наш Сордонгнох. Это объект номер один в плане отделения биологических наук Академии.
    Здесь среди умирающей природы я как-то успокоился, многое понял, кое на что взглянул иначе. Желтеют и высыхают расте- ния, умирают бабочки - все готовится встретить зиму, чтобы весной вновь возродиться и во веки веков вершить свой цикл расцвета, смерти и обновления. Жизнь бессмертна. И люди тоже бессмертны бессмертием коллектива. Эстафета поколений, пере- ходящая от отца к сыну, законсервированные генетические шиф- ры.
    Я натворил много глупостей. Но не жалею об этом. Они сде- лали меня богаче и чуточку мудрее.
    Как только исчезла ампула с препаратом - я назвал его препарат виталонга, вечная жизнь, - я совершенно растерялся. И, ничего не соображая, ринулся сюда, на Сордонгнох. Вообра- жаю, какую чепуху я намолол директору института. Старик, на- верное, решил, что я не в себе. Только здесь, под колючими льдистыми звездами, я сообразил, что виталонга уже живет в крови подопытных животных и незачем мне для этого вновь ис- кать скрывающегося в глубинах далекого озера дракона. Мы ищем его для иных целей. Этот дракон действительно неоцени- мый дар нам, людям. Я впрыснул виталонгу кроликам с привиты- ми опухолями. Папилломы рассосались через семнадцать дней; саркома Брампера исчезла через сорок суток, даже рак семен- ных желез вынужден был отступить. Недаром писали провидцы, что проблема рака связана в один узел с проблемой жизни... Нужно много, очень много работать, чтобы отделить антиканце- рогенные и гиперрегенерационные свойства виталонги от пато- логического бессмертия. Когда организм замыкается в себе - это патология. Кто знает, может быть, нам удастся найти иные пути предохранения нуклеиновых кислот от накопления митоге- нетических ошибок. Возможно, тогда мы уже с иных позиций станем подходить к бессмертию. Оценки меняются со временем. Нельзя закрыть путь будущим поколениям шлагбаумом наших представлений. Может быть, человечество научится управлять временем. Здесь можно лишь фантазировать. Ясно одно, что на- ши внуки уйдут дальше, намного дальше. Поэтому не будем так категорично ставить вопрос: нужно или не нужно бессмертие?
    Со вчерашней авиапочтой мы получили три письма, и они вызвали целую бурю в нашем доселе спокойном лагере. Мы здо- рово поспорили и даже чуть-чуть поругались между собой. Осо- бенно горячился и наскакивал на меня Валерий. Ромка занимал свою, особую, по-моему, для него самого до конца не ясную, позицию, но тоже время от времени выкрикивал общефилософские положения.
    Первое письмо было от матери Курилина. Она писала, что месяца два назад Борис Ревин попал в больницу в очень тяже- лом состоянии. Врачи не могли определить характер его забо- левания. Все было очень странно и необычно. Что-то вроде сильного летаргического сна. И в то же время это была не ле- таргия. От больного уже почти отказались, как вдруг за дело взялся аспирант Мироян. Такой симпатичный маленький армянин, писала Курилина. Он попросил написать Валерию, чтобы тот со- общил все известные ему подробности о Борисе.
    Два других письма были адресованы мне. Я сразу проникся симпатией к их авторам. Один из них, Мироян, о котором уже упоминала мать Курилина, подробно описывал характер заболе- вания Бориса и просил меня помочь в трудном деле. Все, каса- ющееся Бориса, его очень интересует.
    В третьем письме ассистент университета Флоровский расс- казывал, как выглядел и что делал Борис перед заболеванием. Флоровскому с большим трудом удалось раздобыть мой адрес, и каково же было его удивление, когда этот адрес полностью совпал с адресом Валерия Курилина, который дала Марья Ива- новна, мать молодого геолога. Он и Мироян считают, что мы больше, чем кто-либо, осведомлены о действительной причине заболевания Бориса.
    И они не ошибаются. Я сразу понял, что Борис, верный сво- ей цели, взял ампулу и впрыснул себе виталонгу. Я припомнил наш последний разговор, и мне многое стало ясно. Странные вопросы и поступки Бориса выглядят теперь иначе.
    - Это первая жертва вашего препарата, - мрачно сказал Ва- лерий.
    Мы сидели возле палатки. Отсюда хорошо видна спокойная гладь Сордонгнохского озера.
    - Я только одного не понимаю, - продолжал Валерий, - по- чему все, что ни сделает наука, приносит столько же зла, сколько и добра. Порой кажется, что лучше бы некоторых вели- ких открытий и вовсе не было. Вот, например, ваше бессмерт- ное вещество.
    Вы же понимаете, какую проблему вы ставите перед людьми. Быть бессмертным! Да за это уцепятся эгоисты, дураки и про- чая и прочая! Какие могут быть странные неожиданности, какие злоупотребления! Этот случай с Борисом меня сильно настора- живает.
    - Развитие человечества, - прервал его Роман, - идет с помощью метода проб и ошибок. Без ошибок нет движения, а ты хочешь, чтобы все шло гладко, без сучка без задоринки.
    - Я не хочу этого, но нужно же предусматривать, куда по- ведет то или иное изобретение. Ученые должны прекратить игру с огнем. Человечество уже вышло из детского возраста.
    - Я должен поддержать Романа, - начал я, - он объективно прав. Развитие мысли, науки не может остановиться из-за то- го, что возможна ошибка. Если данное открытие не сделаем мы, его сделают другие...
    Пока я это говорил, из головы у меня не выходила фраза, которую я мельком видел в письме Курилиной: "...Как он был невезучим, так и посейчас остался. Лежит, бедолага, ни жив ни мертв, только Мнроянчик круг него суетится..."
    - Мы сделаем все, чтобы поставить Бориса на ноги, - нео- жиданно для самого себя говорю я.
    Голос у меня глухой и напряженный. Ребята с удивлением смотрят на меня. Верю ли я в свои слова? Верю. Но мне страш- но; а вдруг...
    Как-то Борис сказал мне, что ему очень хотелось бы, кроме всего прочего, разгадать одну тайну, с которой связаны близ- кие ему люди. Глаза его были прозрачны и стеклянны. Он будто всматривался внутрь себя. Тогда это не произвело на меня особого впечатления, но сейчас все приобретало таинственный смысл; и неподвижный взгляд, и неистовое устремление любой ценой, даже ценой жизни, к видениям прошлого. В этом парне причудливо смешались любопытство ученого, страсть охотника, боль человека. Такая смесь чувств порой бросает людей на подвиг.
    Мысль о Борисе тяжела. Но пока нужно думать только о нау- ке. С ее помощью всегда увидишь какую-нибудь тропинку, по которой придет спасение.
    - Мы поставим его на ноги, - повторяю я упрямо, словно убеждаю кого-то.
    Меня радуют все факты, которые сообщили мне Мироян и Фло- ровский. Это последнее недостающее звено в моей гипотезе о внутриклеточной информации. Я оказался прав. Мозг способен черпать информацию только из организма, не вступая в контакт с внешней средой. Эта информация запасена в клетках, в трид- цати триллионах совершеннейших машин памяти.
    Блестящие эксперименты с двухголовым червем планарией, которые провел англичанин Мак Конелл, доказали, что сущест- вует наследование приобретенных признаков, Флоровский и Ми- роян первые увидели картины. которые нередко фиксировались в веществе наших клеток.
    Копии нуклеиновых кислот, которые постоянно рождаются и рушатся внутри нас, несут в себе следы памяти и опыта, при- обретенного бесчисленными поколениями наших предков. Эти приобретенные черты непосредственно отражаются в мозгу и нервной системе. Со смертью предков приобретенный опыт не пропадает, он переходит дальше из поколения в поколение; становясь богаче и полнее.
    Но не вся жизнь организма находит отражение в структуре нуклеиновых кислот. Лишь крупные, поворотные события физи- ческой и духовной жизни могут вызвать мутации. Мутация - это буквы в летописи революций. Триллионы разбуженных виталонгой клеток непрерывно посылают в мозг Бориса всю накопленную ими информацию.
    Все это происходит хаотично, без всякой последовательнос- ти и зачастую одновременно. Только такой сложный н совершен- ный прибор, как церебротрон, мог разобраться в этом хаосе и разложить его по своим ферритовым полочкам.
    Состояние Бориса вполне объяснимо. Никакой даже самый развитый мозг не в состоянии вместить такой напор обильной и яркой информации.
    Нужно приглушить эту информацию, подавить внезапный бунт клеток. Только так можно вернуть Бориса к активной жизни. Все, что я вам рассказал, я напишу Мирояну и Флоровскому. Для них многое прояснится.
    Думаю, что здесь нам во многом помогут наблюдения над сордонгнохским ящером. Эту загадку необходимо во что бы то ни стало раскрыть. Мы .обшарим все озеро сетями, пока не поймаем ящера и не поместим его в аквариум. У нас достаточно теперь для этого и сил и средств. Думаю, что поимка ящера откроет нам и другую тайну, которая так потрясла ваше вооб- ражение, Роман. Мы возьмем пробы воды и грунта, поймаем дру- гих обитателей озера, произведем радиометрические измерения. Может быть, мы и сумеем раскрыть удивительную загадку бесс- мертного ящера, узнать его историю. Я не согласен с вашей пылкой гипотезой. Роман. Почему обязательно космонавты из других миров? С одинаковым успехом все можно объяснить обыч- ными земными причинами.... Объяснений можно придумать много, В этом-то вся беда. Нелегко из десяти расплывчатых и шатких гипотез выбрать одну, верную. Вполне допустимо, что бессмер- шый ящер - это фокус все той же матушки-эволюции, возможнос- ти которой еще далеко не исчерпаны. Можно гадать и искать. Я больше надежд возлагаю на второй вариант. Поэтому будем ждать фактов.
    - Нам, конечно, следует поблагодарить лектора за интерес- ный и высоконаучный доклад, - насмешливо сказал Валерий пос- ле того, как я закончил. - Но, если говорить откровенно, Ар- тур Викентьевич, я не могу восхищаться изобретением, которое способно отшибить у человека память и превратить его в живо- го мертвеца.. А вот Бориса мне жаль, хотя, конечно, он сам, дурак, виноват...
    - Вы неправы, Валерий! - закричал я, раздосадованный уп- рямством молодого геолога. - То, что мозг отключился от внешнего мира, - это всего лишь спасительный рефлекс! Так предохранители отключают установку, спасая ее от скачков напряжения в цепи. Я не думаю, чтобы в мозгу Бориса произош- ли необратимые изменения. Мы обязательно вернем его к жизни. Борис совершил подвиг во имя науки. Я уверен, что все физи- ческие и психические переживания Бориса отразятся на его ге- нах, которые принесут в далекие поколения рассказ об этом великом подвиге.
    - Борис станет великим и бессмертным в веках! Аминь! - торжественно провозгласил Роман, вставая. - О чем спорить? Давайте работать, и труд нам покажет, кто был прав. Добудем ящера из кладовой Сордонгноха, посмотрим, как он управляется со своим бессмертием. Меня лично интересует вопрос, почему этот ящер не спит все время, как Борис, а периодически хва- тает то собак, то уток. Как вы думаете, Артур Викентьевич?
    - Не знаю... Пока не знаю, - сказал я.
    Все замолчали.
    - Ну что ж, будем работать, - сказал Валерий. И добавил: - Я вот что думаю: не слетать ли мне в Москву - посмотреть, как там дела, а?
    Мы согласились, что, пожалуй, он прав.
    Вечером я долго думал о нашем разговоре, о проблеме вита- лонги. Почему-то я верю, что все будет хорошо. Люди найдут свое бессмертие.
 

Записка аспиранта Г. Мирояна
ассистенту университета В. Н.
Флоренскому


    "Владимир Николаевич, ты сегодня меня не застанешь, меня вызывают в Москву. Очень прошу, посмотри повнимательней мои сегодняшние записи (церебротронных видений Ревина-Михайло- ва). Я сразу по биотокам определил: с Ревиным что-то проис- ходит. Мое предположение подтвердилось. Впрочем, сам уви- дишь. Можешь делать замечания на полях, чем больше, тем луч- ше. Мне интересно, что ты обо всем этом думаешь".
 

Запись Мирояна


    Этот сеанс был не похож на другие. Раньше я все время чувствовал собственное присутствие в тех картинах, что раз- ворачивались перед моими глазами. Сейчас все было иначе. Впечатления были настолько сильными и непосредственными, что порой я совершенно забывал о Галусте Мирояне, обклеенном электродатчиками и лежавшем в темной церебротронной.
    Первым и главным ощущением была усталость. Она тяжелым цементным тестом схватила мышцы и суставы. Когда я поднимал ногу, мне казалось, что я слышу, как рвутся и дробятся мои одеревеневшие мускулы. Огромным усилием воли посылал я впе- ред свое измученное тело. Еще шаг, еще... Иногда я останав- ливался и оглядывался назад. Там двигался он. Высокий рыже- бородый мужчина в резиновых сапогах и брезентовой накидке шел тяжело и медленно. Когда я смотрел, как он, пошатываясь, старательно обходит свинцово-серые лужи, во мне на миг появ- лялась теплота сочувствия и понимания. Я кивал ему головой, поднять руку я уже был не в силах. А он только смотрел в от- вет. Голубые глаза на сером лице были нечеловечески прозрач- ны. Они ничего не выражали - ни боли, ни тоски, ни надежды. Я поворачивался и шел вперед.
    Я знал, что мы идем уже много дней. Нас по-прежнему окру- жала мокрая осенняя тайга. Ослизлые стволы исполинских сосен сверкали, словно облитые глазурью. По ним скользили жирные капли дождя. Низкое темное небо лежало на раскачивающихся верхушках деревьев. Оно непрерывно источало влагу и холод. Под ногами плескалась студеная грязная жижа из веток, мха и воды. Воды здесь было сколько угодно. Она струйками выдавли- валась из под ног, сочилась из рваной коры старых елей, вне- запно преграждала путь, разлившись маслянистым неподвижным озером. Вода висела в воздухе, превращая его в холодный вяз- кий кисель. Иногда мне казалось, что, кроме воды, вокруг нас ничего нет. Лес был из воды, воздух из воды, мы сами из во- ды, весь мир был сделан из воды.
    Мокрые брюки и белье сильно натирали колени, и кожа там горела, словно от ожога. По вечерам, когда мы забивались в нашу крохотную изъеденную дождем палатку, я снимал разорван- ные в нескольких местах резиновые сапоги и рассматривал свои ступни. Они были белые и набрякшие, как у мертвеца. Каза- лось, влага пропитала живую ткань тела и если нажать паль- цем, то из-под пористой кожи выступят желтоватые молочные капли. Я не нажимал - боялся.
    Мой рыжебородый друг доставал из рюкзака, где хранились образцы и еда, маленький сверток. Первой из свертка извлека- лась грязная помятая бумажка, на которой были написаны два слова: "Дойти и выжить". Потом появлялся мешочек с мукой, баклага спирта и пачка с печеньем. Мы опрокидывали по глотку огненной влаги, запивали ее болтушкой на дождевой воде и съ- едали по куску печенья. Огня, насколько я помню, мы уже дав- но не разводили - не было спичек да и слишком отсырело все вокруг. Наверное, во всей тайге не было ни одной сухой вет- ки. Мы засыпали, плотно прижавшись друг к другу.
    У меня было ощущение нескончаемой вереницы однообразных лпей. Мы шли, шли, шли... Я помнил серые дни, похожие между собой, как близнецы, бесконечные голодные ночи. когда к утру хочется плакать от голода, медленное движение по болотистым гаежным зарослям и усталость. Усталость сделала бесчувствен- ными руки и моги, лицо, грудь. Были безразличны удары ветвей по щекам, вода, проливавшаяся за ворот, намокшие и опухшие ноги.
    Все чаще я оглядываюсь назад на своего спутника, все дольше задерживаюсь, поджидая его. Походка у него сейчас особенно неуверенная, он часто взмахивает руками, словно со- бирается взлететь, глаза сверкают лихорадочным блеском. Он торопится за мной, он боится отстать... Меня охватывает тре- вога.
    Мне очень хочется ему помочь, но я ничего не могу поде- лать. Основной груз - рюкзак с нашими образцами - волоку на себе. Рыжебородый несет только палатку, но ему нелегко и это. Он сильно сдал... Вот тебе и богатырь... Я поджидаю, пока он доковыляет ко мне, и иду дальше. Но он все больше и больше отстает. Лес слегка редеет. Очевидно где-то поблизос- ти река. Наконец-то вечер. Я наскоро ставлю палатку, и мы заползаем в нее. Сегодня мы ложимся спать без ужина. Еды ос- талось всего на два дня, а идти нам еще не меньше пяти су- ток. Как мы дойдем?
    Я просыпаюсь от холодного и мокрого прикосновения к лицу. Мне кажется, что на меня упала палатка. Я медленно сгребаю ткань с лица и обнаруживаю, что запутался в тряпках, которые положил в головах. Я поворачиваюсь на другой бок и пытаюсь заснуть. Что-то необъяснимо тревожит меня. Наконец до меня доходит причина. Мне не хватает тепла его тела. Я протягиваю руку, и она повисает в ужасающей пустоте. Я лихорадочно об- шариваю всю палатку, все углы, закоулки, вмятины, словно там мог спрятаться и потеряться взрослый человек. Меня охватыва- ет ужас. Я обнаруживаю, что исчез рюкзак с образцами и с ос- татками еды. Я вырываюсь из палатки, словно из склепа, на воздух. Занимается раннее утро. Солнца, конечно, нет, но где-то далеко на востоке над иссиня-черным лесом расплывают- ся вялые, бледные полосы. Я быстро скатываю палатку валиком. Может, он просто пораньше встал и решил пройти вперед, чтобы ему не догонять меня в течение всего дня? Но куда он двинул- ся и почему не предупредил меня? Ведь у него даже компаса нет! Неужели сбежал? Это моя смерть.
    Я бегу, выплескивая воду из сапог и луж. Внезапно я заме- чаю впереди темную фигуру. Я настигаю ее и хватаю за плечо. Он быстро поворачивает ко мне голову. В этом лице нет ничего человеческого. Потухшие глаза в кровавых белках смотрят тупо и настороженно, на щеках вспыхивают фиолетовые пятна. Я что-то быстро говорю, убеждаю, возмущаюсь. Резкий удар вне- запно прерывает меня. Я падаю навзничь, прямо в огромную лу- жу. Лежу в грязной воде и смотрю, как медленно уходит рыже- бородый. С ним уходят моя еда, спирт, жизнь.
    И я, уже не тот человек в тайге, а Галуст Мироян с датчи- ками на лбу, отмечаю про себя, что рыжебородый болен. И я, Галуст Мироян, знаю, как называется эта болезнь, но тот че- ловек, что лежит в тайге, мешает мне вспомнить это название.
    Я выбрался из лужи и теперь сижу на упругом мшистом пок- рове. Сегодня, кажется, первый день, когда нет дождя. Зна- чит, скоро зима. Я не пойду за рыжебородым, который уносит в рюкзаке мою жизнь. Когда-то он подарил мне счастье, а сейчас я должен вернуть ему долг. Теперь-то я знаю, что не дойду, но идти все равно надо. И я плетусь с кочки на кочку, пока часов через пять не выхожу к реке. Она небольшая, синяя и холодная. Я беру правее, чтобы подыскать подходящую перепра- ву, и вдруг замечаю его. Он тоже ищет брод. У него в руках шест, чтобы ощупывать дно.
    Сапоги он снял и держит их под мышкой. Видно, что ему ме- шает рюкзак. Вот он вернулся на берег, сбросил рюкзак, огля- делся по сторонам. Что-то делает на берегу - отсюда не вид- но, все же метров триста. Потом снова пошел в воду, на этот раз в сапогах. Правильно, все равно ноги мокрые, а камешки на дне острые, без обуви не пройдешь.
    Я отыскиваю палку и начинаю тыкать в воду. Здесь везде крутой спуск, да и глубина порядочная. Я долго брожу по бе- регу и наконец, решаюсь двинуться вверх по течению. Там, ве- роятно, больше мелких мест. А как дела у рыжебородого? Я ос- матриваю поворот реки, где маячил его силуэт, и никого не вижу. На противоположном берегу низко склонились вековые кедры. На этом - шумит сосновый молоднячок, продуваемый про- низывающим осенним ветром. Я медленно иду туда.
    Песок под рюкзаком успел осесть и слежаться. Когда я по- тянул мешок за лямки, под ним открылась яма, на самом дне которой собралась вода. Немного поодаль на мелкой речной зы- би раскачивался какой-то предмет. Я извлек его. Старая пыжи- ковая шапка. На внутреннем ободке вышита хорошо знакомая надпись: "Ник. Курилин".
    И вот здесь что-то произошло. Я, Галуст Мироян, из тайги был переброшен в свою церебротронную вскриком: "Отец, отец!" Это кричал Борис Ревин. Я бросился к пульту, отключил цереб- ротрон и подошел к больному. Он бредил! Это огромная победа. Это первый шаг к выздоровлению. Интересно, что, когда я рассматривал кривые биопередачи, я отметил колоссальный тол- чокимпульс. Огромное нравственное возбуждение вывело больно- го из состояния апатии.
    Он уже реагирует на яркое освещение! Свет прожектора вы- зывает дрожание век. Сейчас Ревин по-прежнему бредит. Мы на- чали использовать различные химические препараты. Надеемся, надеемся, на многое надеемся!
    Кстати, я долго думал об увиденной сцене в тайге. С твоих слов я знал о семейной драме Михайловых. Получается, что Ми- хайлов ни в чем не виноват, это его бросил Курилин. И Михай- лов принял предательство друга на себя. У них там были ка- кие-то счеты. Но когда я "просматривал" эту сцену, мне пока- залось, что Курилин был болен. Я проверил все внешние приз- наки заболевания, которые мог не заметить измученный и оту- певший от усталости Михайлов. Похоже на таежный энцефалит. Это тяжелое, быстро развивающееся мозговое заболевание могло сделать Курилина невменяемым.
 

... ЛЕТ СПУСТЯ

(Эпилог)


    Вопрос. Какие открытия прошлого, по вашему мнению, сохра- нили свое значение и в наши дни?
    Ответ. Мне не хотелось бы умалить и принизить значение множества великолепных достижений науки прошлого, но я возь- му на себя смелость назвать всего лишь две, по-моему, совер- шенно уникальные победы человеческого разума. Это атомная энергия и раскрытие тайны жизни.
    Вопрос. Скажите, если б эти открытия не были сделаны в свое время, насколько задержалось бы развитие нашей цивили- зации?
    Ответ. Этого не могло произойти. Они были подготовлены всем ходом истории человеческого общества. Атомный век для человечества начался с лучей, обнаруженных Беккерелем, а не со взрыва бомбы над Хиросимой. Точно гак же разгадка тайны жизни началась с открытия структуры нуклеиновых кислот, а не с тех грандиозных потрясений, к которым привело использова- ние виталонги.
    Вопрос. Вы считаете, что применение этих великих открытий не всегда шло по правильному пути?
    Ответ. Безусловно. Чтобы проникнуть в тайны атома, не стоило взрывать атомную бомбу. Это нисколько не продвинуло нас по пути познания ядерных процессов. И опять же навязчи- вые и вздорные идеи о бессмертии, якобы порождаемом виталон- гой, на некоторое время сбили науку о жизни с правильного пути. Нам остаегся утешаться тем, что все это этап, давно пройденный человечеством. Сейчас атомная энергия верно и преданно служит людям, а виталонга-прим стала самым зауряд- ным препаратом в любой аптеке. Вы сами, наверное, ею пользу- етесь, а если нет, то скоро начнете. Она спасает людей от преждевременной старости, придает необыкновенно устойчивый жизненный тонус, неиссякаемую бодрость духа, великолепную трудоспособность в любом возрасте.
    Вопрос. Скажите, председатель, как себя чувствует Борис Ревин-Михайлов, самый старый человек на земном шаре, да и, пожалуй, во всей Солнечной системе?
    Ответ. В настоящее время он руководит объединением...
    - Ну, хватит валять дурака, - сказал Положенцев, входя в дверь с букетом цветов.
    Ромка поперхнулся недосказанной фразой и закашлялся. В его руках дрожал микрофон (чайная ложечка). Курилин по-преж- нему величественно покоился в кресле. Он посмотрел на часы и, преувеличенно кряхтя, поднялся.
    - Что, уже пора ехать? - сказал он, обращаясь к Положен- цеву.
    - Да, такси уже у подъезда.
    - Если эти роскошные цветы предназначены для Бориса, - Курилин потрогал влажные малиновые астры, - то совершенно напрасно: он их терпеть не может.
    - Не для Бориса, - отрезал Положенцев.
 

НФ: Альманах научной фантастики:
Вып. 1 - М.: Знание, 1964, С. 6 - 90.