БУЛЫЧЕВ Кир. - Половина жизни

Ваша оценка: Нет Средняя: 3.5 (2 голосов)

                1                

    Чуть выше Калязина, где Волга течет по широкой, крутой дуге, сдерживаемая высоким левым берегом, есть большой, поросший соснами остров. С трех сторон его огибает Волга, с четвертой — прямая протока, которая образовалась, когда построили плотину в Угличе и уровень воды поднялся. За островом, за протокой, снова начинается сосновый лес. С воды он кажется темным, густым и бескрайним. На самом деле он не так уж велик и даже не густ. Его пересекают дороги и тропинки, проложенные по песку, а потому всегда сухие и упругие, даже после дождей.

    Одна из таких дорог тянулась по самому краю леса, вдоль начинающегося там ржаного поля и упиралась в воду, напротив острова. По воскресеньям, летом, если хорошая погода, по ней к протоке приезжал автобус с отдыхающими. Они ловили рыбу и загорали. В другие летние дни к берегу у дороги приставали моторки и яхты, и тогда с воды были видны серебряные и синие палатки.

Куда больше туристов высаживалось на острове. Им казалось, что там они могут добиться более совершенного уединения, и потому они тщательно выбирали место между поставленными раньше палатками, высадившись, собирали забытые предшественниками консервные банки и прочий сор, ругая их за беспорядок, убежденные в том, что плохое отношение к природе — варварство, что, впрочем, не мешало им самим, отъезжая, оставлять на берегу пустые банки, бутылки и бумажки. Вечерами туристы разжигали костры и пили чай.


    Однорукий лесник с вечно хмурым лицом, который выходил искупаться к концу лесной дороги, привык не обижаться на туристов.


    Лесник скидывал одежду. Он осторожно входил в воду, щупая ногой дно, чтобы не наступить на осколок бутылки или острый камень. Потом останавливался по пояс в воде, глубоко вздыхал и падал в воду. Он плыл на боку, подгребая единственной рукой.


    Надежда с Оленькой оставались обычно на берегу. Надежда мыла посуду, потому что у дома лесника на том конце дороги не было колодца. Если кончала мыть раньше, чем лесник вылезал из воды, садилась на камень и ждала его, глядя на воду и на цепочку костров на том берегу протоки, которые напоминали ей почему-то ночную городскую улицу и вызывали желание уехать в Ленинград или в Москву. Когда Надежда видела, что лесник возвращается, она заходила по колено в воду, протягивала ему пустое ведро, и он наполнял его, вернувшись туда, где поглубже и вода чище.


    Если поблизости оказывались туристы, лесник накидывал на голое тело форменную тужурку и шел к костру. Он старался людей не пугать и говорил с ними мягко, вежливо и глядел влево, чтобы не виден был шрам на щеке.


    На обратном пути он останавливался и подбирал бумажки и всякую труху и сносил к яме, которую каждую весну рыл у дороги и которой никто, кроме него, не пользовался.


    Если было некогда или не сезон, и берега пусты, однорукий лесник не задерживался. Набирал ведро и спешил домой. Надежда приезжала только по субботам, а Оленька боялась оставаться вечером одна.


    Он шел по упругой ровной дороге, пролегшей между розовыми, темнеющими к земле стволами сосен, у подножия которых сквозь слой серых игл пробивались кусты черники и росли грибы.


    Грибов лесник не ел, не любил и не собирал. Собирала их Оленька и, чтобы доставить ей удовольствие, лесник научился солить их и сушить на чердаке. А потом они дарили их Надежде. Когда она приезжала.


    Оленька была леснику племянницей. Дочкой погибшего три года назад брата-шофера. Они оба, и лесник, которого звали Тимофеем Федоровичем, и брат его Николай, были из этих мест. Тимофей пришел безруким с войны и устроился в лес, а Николай был моложе и на войну не попал. Тимофей остался бобылем, а Николай женился на Надежде, и у них родилась дочь. До смерти Николая лесник редко виделся с братом и его семьей, но когда настало первое лето после его смерти, Тимофей как-то был в городе, в районном управлении, зашел к Надежде и пригласил ее с дочкой приезжать в лес. Он знал, что у Надежды не очень хорошо с деньгами, других родственников у нее нет — работала она медсестрой в больнице. Вот и позвал приезжать к себе, привозить девочку.


    С тех пор Надежда каждое лето отвозила Оленьку к дяде Тимофею, а сама приезжала по субботам, прибирала в доме, подметала, мыла полы и старалась быть полезной. И то, что она хлопотала по дому, вместо того чтобы отдыхать, и злило Тимофея, и почему-то трогало.


    Был конец августа, погода портилась, ночи стали холодными и влажными. Туристы разъехались. Была последняя суббота, через три дня Тимофей обещал привезти Олю — ей пора было идти в первый класс. И была последняя ночь, когда Надежда будет спать в его доме. До весны. Может, лесник приедет в Калязин на ноябрьские, а может, и не увидит их до Нового года.


    Надежда мыла посуду. На песке лежал кусок хозяйственного мыла. Она мыла чашки и тарелки, что накопились с обеда и ужина — проводила тряпкой по мылу и терла ею посуду, зайдя по щиколотки в воду. Потом полоскала каждую чашку. Оля зябла и потому убежала куда-то в кусты, искала лисички. Они молчали.


    Полоская чашки, Надежда наклонялась, и лесник видел ее загорелые крепкие ноги, и ему было неловко оттого, что он хочет и не может поговорить с Надеждой, чтобы она оставалась у него совсем. Ему было бы легче, если бы Николая никогда не существовало, и потому лесник старался смотреть мимо Надежды, на серую сумеречную воду, черный частокол леса на острове и одинокий огонек костра на том берегу. Костер жгли не туристы, а рыбаки, местные.


    Но Надежда в тот вечер тоже чувствовала себя неловко, будто ждала чего-то, и когда взгляд лесника вернулся к ней, она распрямилась и спрятала под белую, в красный горошек косынку прядь прямых, русых волос. Волосы за лето стали светлее кожи — выгорели, и оттого же белее казались зубы и белки глаз. Особенно сейчас. Тимофей отвел глаза — Надежда смотрела на него как-то слишком откровенно, как на него смотреть было нельзя, потому что он был некрасив, потому что он был инвалид и еще был старшим братом ее погибшего мужа, и потому что он хотел бы, чтобы Надежда осталась здесь.


    А она стояла и смотрела на него. И он не мог, даже отводя глаза, не видеть ее. У нее была невысокая грудь, тонкая талия и длинная шея. В сумерках глаза ее светились — белки казались светло-голубыми. Тимофей нечаянно ответил на ее взгляд, и сладкая боль подступила к горлу ожиданием того, что может и должно случиться сегодня.


    Тимофей не мог оторвать взгляда от глаз Надежды. А когда ее губы шевельнулись, он испугался наступающих слов и звука голоса.


    Надежда сказала:


    — Ты, Тима, иди домой. Оленьку возьми, она замерзла. Я скоро.


    Тимофей сразу поднялся, с облегчением, полный благодарности Надежде, что она нашла такие ничего не значащие, но добрые и нужные слова.


    Он позвал Олю и пошел к дому. А Надежда осталась домывать посуду.


 


 


                2                

    Даг поудобнее уселся в потертом кресле, разложил список на столе и читал его вслух, отчеркивая ногтем строчки. Он чуть щурился — зрение начинало сдавать, хотя он сам об этом не догадывался или, вернее, не позволял себе догадываться.
    — А запасную рацию взял?
    — Взял, — отвечал Павлыш.
    — Второй тент взял?
    — Ты дочитай сначала. Сато, у тебя нет черных ниток?
    — Нет. Кончились.
    — Возьми и третий тент,  сказал Даг.
    — Не надо.
    — И второй генератор возьми.
    — Вот он, пункт двадцать три.
    — Правильно. Сколько баллонов берешь?
    — Хватит.
    — Сгущенное молоко? Зубную щетку?
    — Ты меня собираешь в туристский поход?
    — Возьми компот. Мы обойдемся.
    — Я к вам зайду, когда захочется компота.
    — К нам не так легко прийти.
    — Я шучу, — сказал Павлыш. — Я не собираюсь к вам приходить.
    — Почитать взял что-нибудь?
    Павлыш не ответил. Все было прочитано.
    — Хочешь мой самоучитель?
    Павлыш не принял жертвы. Даг третью неделю одолевал испанский язык по новому методу. Самоучитель был со звуковыми вкладками, и Даг пытался петь испанские романсы.
    — Как хочешь, — сказал Даг.
    Он смотрел на экран. Роботы ползали по тросам, как тля по травинкам.
    — Сегодня переберешься? — спросил Даг.
    Даг торопился домой. Они потеряли уже два дня, готовя добычу к транспортировке. И еще две недели на торможение и маневры.
    На мостик вошел Сато и сказал, что катер готов и загружен.
    — По списку? — спросил Даг.
    — По списку. Павлыш дал мне копию.
    — Это хорошо, — сказал Даг. — Добавь третий тент.
    — Я уже добавил.
    — Я бы на твоем месте, — сказал Даг, — перебирался сейчас, пока не все готово.
    — Хорошо — согласился Павлыш.
    Даг был прав. Лучше перебраться сейчас, и если что не так — нетрудно сгонять на корабль и взять забытое. Придется провести несколько недель на потерявшем управление, мертвом судне, брошенном хозяевами неизвестно когда и неизвестно почему, летевшему бесцельно, словно Летучий голландец, и обреченному, не встреть они его, миллионы лет проваливаться в черную пустоту космоса.
    Участок Галактики, через который они возвращались, был пуст, лежал в стороне от изведанных путей, и сюда редко заглядывали корабли. Это была исключительная, почти невероятная находка. Неуправляемый, оставленный экипажем, но не поврежденный корабль.
    Они догнали его, со всеми предосторожностями забрались на борт и убедились в том, что его хозяева давным-давно погрузились в спасательный катер и улетели в неизвестном направлении.
    Даг подсчитал, что если вести трофей на буксире, горючего до внешних баз хватит. При условии, что придется выкинуть за борт груз и отправить в пустоту почти все, ради чего они двадцать месяцев не видели ни единого человеческого лица (собственные не в счет).
    И кому-то из четверых надо было отправиться на борт трофея, держать связь и смотреть, чтобы он вел себя пристойно.
    — Я пошел, — сказал Павлыш. — Установлю тент. Связь опробую.
    — Ты осторожнее, — сказал Даг, вдруг расчувствовавшись.
    — Главное — не потеряйте, — ответил Павлыш.
    Павлыш заглянул на минуту к себе в каюту поглядеть, не забыл ли что-нибудь, а заодно и попрощаться со своим тесным жилищем, в котором провел много месяцев. И оттого вдруг ощутил вину, сентиментальную вину перед пустыми, знакомыми до последнего винта стенами.
    Сато ловко подогнал катер к грузовому люку мертвого корабля. Нетрудно догадаться, что там когда-то стоял спасательный катер. Его не было. Лишь какое-то механическое устройство маячило в стороне.
    Толкая перед собой тюк с тентами и баллонами, Павлыш пошел по широкому коридору к каюте у самого пульта управления. Там он решил обосноваться. Обследовать корабль толком не успели. Это предстояло сделать Павлышу. Корабль был велик. И путешествие обещало быть нескучным.
    Сато помог раскинуть тент. Переходную камеру они устроили у двери и проверили, быстро ли тент наполняется воздухом. Все в порядке. Теперь у Павлыша был дом, где можно жить без скафандра. Скафандр понадобится для прогулок. Пока Павлыш раскладывал в каюте свои вещи, Сато установил освещение и опробовал рацию, и они простились.
    Разгонялись часов шесть. Даг опасался за прочность буксира. В конце разгона Павлыш вышел на пульт управления корабля и смотрел, как летевшие рядом серебряные цилиндры — выброшенный за борт груз — постепенно отставали, словно провожающие на платформе. Перегрузки были уже терпимые, и он решил заняться делами.
    Пульт управления дал мало информации.
    Странное зрелище представлял этот пульт. Да и вся рубка. Здесь явно побывал хулиган. Вернее, не просто хулиган, а малолетний радиолюбитель, которому отдали на растерзание дорогую и сложную машину. Вот он и превратил ее в денаторный приемник, используя транзисторы вместо гвоздей, из печатных схем сделав подставку, а ненужной на его взгляд платиновой фольгой оклеил свой чердачок вместо обоев. Можно было предположить — это предположение уже высказал Даг, когда они попали сюда впервые, — что управление кораблем раньше было полностью автоматическим. Но потом кто-то без особых церемоний сорвал крышки и кожухи, соединил накоротко линии, которые соединять было не положено — в общем принял все меры, чтобы превратить хронометр в первобытный будильник.
    Удивительно, но нигде не встретилось ни одного стула, кресла или чего-либо близкого к этим предметам. Возможно, хозяева и не знали, что такое стулья. Павлыш таскал за собой камеру и старался заснять все, что можно. На всякий случай. Если что-нибудь стрясется, сохранятся пленки. Чуть гудел шлемовой фонарь, и оттого абсолютнее была тишина. Было так тихо, что Павлышу начали чудиться шелестящие шаги и шорохи.
    И от этого стало совсем неуютно. Павлыш поймал себя на нелепом жесте — положил ладонь на рукоять бластера.
    — Атавизм, — сказал он.
    Оказалось, сказал вслух. Потому что в шлемофоне возник голос Дага.
    — Ты о чем?
    — Привык, что мы всегда вместе, — сказал Павлыш. — Неуютно.
    — А еще на той неделе ворчал.
    — Я?
    — Забыл? Говорил мне за ужином, что как только попадешь на Землю, постараешься больше в жизни ни с кем из нас не встречаться.
    — Одно другого не исключает.
    — Мы можем уже сменить. Хоть это сложно.
    — Не надо. Ты же знаешь.
    Даг вздохнул. И его вздох, миновав несколько километров пустоты, возродился в наушниках шлема.
    Павлыш видел себя со стороны: маленький человек в блестящем скафандре, жучок в громадной банке, набитой трухой. И он отправился в первое путешествие по кораблю.
    Коридор, который вел мимо его каюты, заканчивался круглым пустым помещением. Павлыш оттолкнулся от люка и в два прыжка одолел его. За ним начинался такой же коридор. И стены и пол везде были одинакового голубого цвета, чуть белесого, словно выгоревшего от солнца. Свет шлемового фонаря расходился широким лучом, и стены отражали его. Коридор загибался впереди. Павлыш нанес его на план. Пока план корабля представлял собой эллипс, в передней части которого был обозначен грузовой люк и эллинг для улетевшего катера или спасательной ракеты, пульт управления, коридор, соединяющий пульт с круглым залом, и еще три коридора, отходившие от пульта. Известно было, где находятся двигатели, но их пока он не стал обозначать на плане. Времени достаточно, чтобы все осмотреть не спеша.
    Шагов через сто коридор уперся в полуоткрытый люк. У люка лежало что-то белое, плоское. Павлыш медленно приблизился к белому. Наклонил голову, чтобы осветить его ярче. Оказалась просто тряпка. Белая тряпка, хрупкая в вакууме. Павлыш занес над ней ногу, чтобы перешагнуть, но, видно, нечаянно дотронулся до нее, и тряпка рассыпалась в пыль.
    — Жалко, — сказал он.
    — Что случилось? — спросил Даг.
    — Занимайся своими делами, — сказал Павлыш. — А то вообще отключусь.
    — Попробуй только. Сейчас же прилечу за тобой. План не забудь.
    — Не забыл, — сказал Павлыш, отмечая на плане люк.
    За люком коридор расширился, в стороны отбегали его ветви. Но Павлыш пока даже не стал отмечать их. Выбрал центральный, самый широкий путь. Он привел его еще к одному люку, закрытому наглухо.
    — Вот и все на сегодня, — сказал Павлыш.
    Даг молчал.
    — Ты чего молчишь? — спросил Павлыш.
    — Не мешаю тебе беседовать с самим собой.
    — Спасибо. Я дошел до закрытого люка.
    — Не спеши открывать, — сказал Даг. — Может, там сохранилась атмосфера.
    — Вряд ли. Уж очень здесь все мертво.
    Он осветил стену вокруг люка. Заметил выступающий квадрат и провел по нему перчаткой.
    Люк легко отошел в сторону, и Павлыш прижался к стене. Но ничего не произошло.
    Вдруг ему показалось, что сзади кто-то стоит. Павлыш резко обернулся, полоснул лучом света по коридору. Пусто. Подвели нервы. Он ничего не стал говорить Дагу и переступил через порог.
    Павлыш оказался в обширной камере, вдоль стен которой шли полки, на некоторых из них стояли ящики. Он заглянул в один из них. Ящик был на треть наполнен пылью. Что в нем было раньше, угадать невозможно.
    В дальнем углу камеры фонарь поймал лучом еще одну белую тряпку. Павлыш решил к ней не подходить. Лучше потом взять консервант, на Земле интересно будет узнать, из чего они делали материю. Но когда Павлыш уже отводил луч фонаря в сторону, ему вдруг показалось, что на тряпке что-то нарисовано. Может, только показалось? Он сделал шаг в том направлении. Черная надпись была видна отчетливо. Павлыш наклонился. Присел на корточки.
    «Меня зовут Надежда», — было написано на тряпке. По-русски.
    Павлыш потерял равновесие, и рука дотронулась до тряпки. Тряпка рассыпалась. Исчезла. Исчезла и надпись.
    — Меня зовут Надежда, — повторил Павлыш.
    — Что? — спросил Даг.
    — Здесь так написано.
    — Что с тобой?
    — Здесь было написано: «Меня зовут Надежда», — сказал Павлыш.
    — Да где же?
    — Уже не написано, — сказал Павлыш. — Я дотронулся, и она исчезла.
    — Слава, — сказал Даг тихо. — Успокойся.
    — Я совершенно спокоен, — сказал Павлыш.
 
 

                3                

    До того момента корабль оставался для Павлыша фантомом, реальность которого была условна, будто задана правилами игры. И даже нанося на план — пластиковую пластинку, прикрепленную к левой кисти руки, — сетку коридоров и люки, он за рамки этой условности не выходил. Он был подобен разумной мыши в лабораторном лабиринте. В отличие от мыши настоящей, Павлыш знал, что лабиринт конечен и определенным образом перемещается в космическом пространстве, приближаясь к Солнечной системе.
    Рассыпавшаяся записка нарушала правила, ибо никак, никаким самым сказочным образом оказаться здесь не могла, и единственное, что оставалось думать: ее не было. Так и решил Даг. Так и решил бы Павлыш, оказавшись на его месте.
    — Именно Надежда? — спросил Даг.
    — Да, — ответил Павлыш. Он смотрел на горстку белесой пыли.
    — Учти, Слава, — сказал Даг. — Ты сам физиолог. Ты знаешь. Может, лучше мы тебя заменим? Или вообще оставим корабль без присмотра.
    — Все нормально, — сказал Павлыш. — Не беспокойся. Я пошел за консервантом.
    — Зачем?
    — Если встретится еще одна записка, я ее сохраню для тебя.
    Пока он совершал недолгое путешествие к своей каюте, извлекал консервант из ящика со всякими разностями, собранный аккуратным Сато, все время старался возобновить в памяти тряпку или листок бумаги с надписью. К тому времени, как Павлыш вернулся в камеру, где его поджидала (он уж начал опасаться, что исчезнет) горстка белесой пыли, уверенность в записке пошатнулась. Разум старался оградить его от чудес.
    Даг время от времени задавал вопросы, но Павлыш или отмалчивался или, если нельзя было, отвечал сухо и кратко.
    — Что делаешь? — спросил Даг.
    — Ищу люк, — сказал Павлыш. — Чтобы пройти дальше.
    — А как это было написано? — спросил Даг.
    — По-русски.
    — Это ты уже говорил. А какой почерк? Какие буквы?
    — Буквы? Буквы печатные, большие.
    Он отыскал люк. Люк открылся легко. Это было странное помещение. Разделенное перегородками на отсеки разного размера, разной формы. Некоторые из них были застеклены, некоторые отделены от коридора тонкой сеткой.
    Посреди коридора стояло полушарие похожее на высокую черепаху, сантиметров шестьдесят в диаметре. Павлыш осторожно дотронулся до него, и полушарие с неожиданной легкостью покатилось вдоль коридора, словно под ним скрывались хорошо смазанные ролики. Полушарие ткнулось в стенку и замерло. Луч фонаря выхватывал из темноты закоулки и ниши. Не все они были пусты. В одной груде лежали камни, в другой обломки дерева. А когда он присмотрелся, обломки показались похожими на остатки какого-то большого насекомого. Павлыш продвигался вперед медленно, поминутно докладывая на корабль чуть ли не о каждом своем шаге.
    — Понимаешь, какая штука, — разогнал мысли голос Дага. — Можно утверждать, что корабль оставлен лет сорок назад.
    — Может, тридцать?
    — Может, и пятьдесят. Только сейчас мозг дал предварительную сводку.
    — Не надо стараться, — сказал Павлыш. — Даже тридцать лет назад мы еще не выходили за пределы Системы.
    — Знаю, — ответил Даг. — Но я еще проверю. Если только у тебя не галлюцинации.
    Проверять было нечего. Тем более, что они знали — корабль, найденный ими, шел не от Солнца. По крайней мере много лет он приближался к нему. А перед этим должен был удаляться. А сорок, пятьдесят лет назад люди лишь осваивали Марс и высаживались на Плутоне. А там, за Плутоном, лежал неведомый, как заморские земли для древних людей, космос. И никто в этом космосе не умел говорить и писать по-русски.
    — Есть теория, — сказал Нумилин. Нумилин неразговорчив, он предпочитает вещать, так как очень высоко ценит каждое собственное слово. — Они когда-то, давно были у нас. И приняли русский язык в качестве средства общения.
    — Зачем? — удивился Сато.
    — Он им понравился.
    Даг сказал:
    — Слава, продолжай. Не слушай нас. А то мы тут договоримся до ерунды.
    Павлыш перебрался на следующий уровень, попытался разобраться в лабиринтах коридоров, ниш, камер. Через полчаса он сказал:
    — Они были барахольщиками.
    — А как Надежда?
    — Пока никак.
    Возможно, он просто не замечал следов Надежды, проходил мимо.
    Предметы чужого корабля были непонятны. И полушария, легко откатывающиеся от ног, и ниши, забитые вещами и приборами, назначение которых было неведомо, переплетения проводов и труб, яркие пятна на стенах и решетки на потолке, участки скользкого пола и лопнувшие полупрозрачные перепонки. Павлыш так и не мог понять, какими же были хозяева корабля — то вдруг он попадал в помещение, где должны были обитать гиганты, то вдруг оказывался перед каморкой, рассчитанной на гномов, потом выходил к замерзшему бассейну, и чудились продолговатые тела, вмерзшие в мутный лед. Потом он оказался в обширном складе, дальняя стена которого представляла собой машину, усеянную слепыми экранами. Ряды кнопок на ней размещались и у самого пола, и под потолком, метрах в пяти над головой.
    Эта нелогичность окружающего мира раздражала, потому что никак не давала построить, хотя бы приблизительно, рабочую гипотезу и нанизывать на нее факты — именно этого требовал мозг, уставший от блуждания по лабиринтам.
    За редкой (впору пролезть между прутьями) решеткой лежала черная, высохшая в вакууме масса. Вернее всего, когда-то это было живое существо, ростом со слона. Может быть, это один из космонавтов? Но решетка отрезала его от коридора. Может быть, этого космонавта наказали. Посадили в тюрьму. И когда срочно надо было покинуть корабль, его забыли. Или не хотели взять с собой.
    Павлыш сказал о пленнике Дагу, но тот ответил сразу:
    — Спасательный катер был рассчитан на существ меньших размеров. Ты же видел.
    Даг был прав.
    На полу рядом с черной массой валялся пустой сосуд, круглый, сантиметров пятнадцать в диаметре.
    А еще через полчаса, в следующем коридоре, за прикрытым, но незапертым люком Павлыш отыскал каюту, в которой жила Надежда.
    Он не стал заходить в каюту. Остановился на пороге, глядя на аккуратно застланную серой материей койку, на брошенную на полу косынку, застиранную, ветхую, в мелкий розовый горошек, на полку, где стояла чашка с отбитой ручкой и еще какие-то предметы. Потом, возвращаясь в эту комнату, с каждым разом замечал все больше вещей, принадлежавших Надежде. Но тогда, в первый раз, запомнил лишь розовый горошек на платке и чашку с отбитой ручкой. Ибо это было куда более невероятно, чем тысячи незнакомых машин и приборов.
    — Все в порядке, — сказал Павлыш. Он включил распылитель консерванта, чтобы сохранить все в каюте таким, как было в момент его появления.
    — Ты о чем? — спросил Даг.
    — Нашел Надежду.
    — Что?
    — Нет, не Надежду. Я нашел, где она жила.
    — Ты серьезно?
    — Совершенно серьезно. Здесь стоит ее чашка. И еще она забыла косынку.
    — Знаешь, сказал Даг, — я понимаю, что ты не сошел с ума. Но все-таки я не могу поверить. — И я не верю.
    — Ты представь себе, — сказал Даг, — что мы высадились на Луне и видим сидящую там девушку. Сидит и вышивает, например.
    — Примерно так, — согласился Павлыш. — Но здесь стоит ее чашка. С отбитой ручкой.
    — Старая чашка?
    — Совсем старая. Не знаю даже, сколько ей лет.
    — А где Надежда? — спросил Сато.
    — Не знаю, — сказал Павлыш. — Ее давно здесь нет.
    — А что еще? — спросил Даг. — Ну, скажи что-нибудь. Какая она была?
    — Она была красивая, — сказал Сато.
    — Конечно, — согласился Павлыш. — Очень красивая.
    И тут Павлыш заметил за застеленной койкой небольшой ящик, заполненный вещами. Словно Надежда собиралась в дорогу, но что-то заставило ее бросить добро и уйти так, с пустыми руками.
    Павлыш опрыскивал вещи консервантом, перечислял их и складывал на койке. Там была юбка, сшитая из пластика толстыми нейлоновыми нитками, мешок с прорезью для головы и рук, шаль или накидка, сплетенная из разноцветных проводов...
    — Она здесь довольно долго прожила, — сказал Павлыш.
    На самом дне ящика лежала кипа квадратных белых листков, исписанных ровным, сильно наклоненным вправо почерком. И Павлыш заставил себя не читать написанного на них, пока не убедился, что листки не рассыплются под пальцами. А читать их он стал только вернувшись в свою каюту, где мог снять скафандр, улечься на надувной матрац и включить на полную мощность освещение.
    — Читай вслух, — просил Даг, но Павлыш отказался. Он очень устал. Он пообещал, что обязательно прочтет им самые интересные места. Но сначала проглядит сам. Молча. И Даг не стал спорить.
 
 

                4                

     «Я нашла эту бумагу уже два месяца назад, но никак не могла придумать, чем писать на ней. И только вчера догадалась, что совсем рядом, в комнатке, за которой следит Глупышка, собраны камни, похожие на графит. Я заточила один из них. И теперь буду писать». (На следующий день в каюте Надежды Павлыш увидел на стене длинные столбцы царапин и догадался, как она вела счет дням.)
    «Мне давно хотелось писать дневник, потому что я хочу надеяться, что когда-нибудь, даже если я и не доживу до этого светлого дня, меня найдут. Ведь нельзя же жить совсем без надежды. Я иногда жалею, что я неверующая. Я бы смогла надеяться на бога и думать, что это все — испытание свыше.»
    На этом кончался листок. Павлыш понял, что листки лежали в стопке по порядку, но это не значило, что Надежда вела дневник день за днем. Иногда, наверно, проходили недели, прежде чем она вновь принималась писать.
    «Сегодня они суетятся. Стало тяжелее. Я опять кашляла. Воздух здесь все-таки мертвый. Наверно, человек может ко всему привыкнуть. Даже к неволе. Но труднее всего быть совсем одной. Я научилась разговаривать вслух. Сначала стеснялась, неловко было, словно кто-нибудь может меня подслушать. Но теперь даже пою. Мне бы надо записать, как все со мной произошло, потому что не дай бог кому-нибудь оказаться на моем месте. Только сегодня мне тяжело, и когда я пошла в огород, то по дороге так запыхалась, что присела прямо у стенки, и глупышки меня притащили обратно чуть живую.»
    Дня через два Павлыш нашел то, что Надежда называла огородом. Это оказался большой гидропонный узел.
    И нечто вроде ботанического сада.
    «Я пишу сейчас, потому что все равно пойти никуда не смогу, да глупышки и не пустят. Наверно, надо ждать прибавления нашему семейству. Только не знаю уж, увижу ли я...»
    Третий листок был написан куда более мелким почерком, аккуратно. Надежда экономила бумагу.
    «Если когда-нибудь попадут сюда люди, пусть знают про меня следующее. Мое имя-отчество-фамилия Сидорова Надежда Матвеевна. Год рождения 1923. Место рождения — Ярославская область, село Городище. Я окончила среднюю школу в селе, а затем собиралась поступать в институт, но мой отец Матвей Степанович скончался, и матери одной было трудно работать в колхозе и управляться по хозяйству. Поэтому я стала работать в колхозе, хотя и не оставила надежды получить дальнейшее образование. Когда подросли мои сестры Вера и Валентина, я исполнила все-таки свою мечту, и поступила в медицинское училище в Ярославле и кончила его в 1942 году, после чего была призвана в действующую армию и провела войну в госпиталях в качестве медсестры. После окончания войны я вернулась в Городище и поступила работать в местную больницу в том же качестве. Я вышла замуж в 1948 году, мы переехали на жительство в Калязин, а на следующий год у меня родилась дочь Оленька. Однако мой муж, Николай Иванов, шофер, скончался в 1953 году, попав в аварию. Так мы и остались одни с Оленькой.»
    Павлыш сидел на полу, в углу каморки, затянутой белым тентом. Ему очень хотелось курить, хотя он не курил уже лет шесть, с тех пор, как перешел в Космофлот. Он читал автобиографию Надежды вслух. Почерк разбирать было несложно — писала она аккуратно, круглыми, сильно наклоненными вправо буквами, лишь кое-где графит осыпался, и тогда Павлыш наклонял листок, чтобы разобрать буквы по вмятинам, оставленным на листке. Он отложил листок и осторожно поднял следующий, рассчитывая найти на нем продолжение биографии.
    — Значит в пятьдесят третьем году ей уже было тридцать лет, — сказал Сато.
    — Читай дальше, — попросил Даг.
    — «Сегодня притащили новых. Они их поместили на нижний этаж, за пустыми клетками. Я не смогла увидеть, сколько всего новеньких. Но по-моему несколько. Глупышка закрыл дверь и меня не пустил. Я вдруг поняла, что очень им завидую. Да, завидую несчастным, оторванным навсегда от своих семей и дома, заключенным в тюрьму за грехи, которых они не совершали. Ведь их много! Может, три, может, пять. А я совсем одна. Если бы я не привыкла работать, то давно бы уже померла. И сколько лет я здесь? По-моему пошел четвертый год. Надо будет проверить, посчитать царапинки. Только я боюсь, что собьюсь со счета. Ведь я не записывала, когда болела, и только мысль об Оленьке мне помогла выбраться с того света. А может быть, я давно уже на том свете? Может, это мне наказание за мои грехи? Но какие уж там у меня были грехи? Как хочется на что-то надеяться! Хоть на бога. Сначала я все думала, что это — кончится. Потом хотела наложить на себя руки. И глупышки меня выследили. Ну что же, займусь делом. Глупышка принес мне ниток и проволоки. Они ведь что-то понимают.»
    — Ну? — спросил Даг.
    — Все я читать все равно не смогу, — ответил Павлыш. — Погодите. Вот тут, вроде бы продолжение.
    «Я потом разложу листки по порядку. А то теперь, как я нашла бумагу и карандаш, я от писания получаю утешение. Мне все кажется, как кто-то будет читать эти листки. Меня уже не будет, прах мой разлетится по звездам, а бумажки выживут. Их кормить-поить не надо. Я очень прошу тебя, который будет это читать, разыщи мою дочку, Ольгу. Может, она уже взрослая. Скажи ей, что случилось с матерью. Если бы мне когда-нибудь сказали, что я попаду в страшную тюрьму, буду жить, а все будут думать, что меня давно уж нет, я бы умерла от ужаса. А ведь живу. Я очень надеюсь, что Тимофей не подумает, что я бросила девочку ему на руки и убежала искать легкой жизни. Нет, скорее всего они обыскали всю протоку, решили, что я утонула. А тот вечер у меня до конца дней останется перед глазами, потому что он был необыкновенный. Совсем не из-за беды, а наоборот. Тогда в моей жизни должно было что-то измениться...
    А изменилось совсем не так.»
    — Нет, — сказал Павлыш, откладывая листок. — Тут личное.
    — Что личное?
    — Здесь о Тимофее. Мы же не знаем, кто такой Тимофей. Какой-то ее знакомый. Погодите, поищу дальше.
    — Как ты можешь судить! — воскликнул Даг. — Ты в спешке обязательно упустишь что-то главное.
    — Главное я не упущу, — ответил Павлыш. — Этим бумажкам уже сто лет. Мы не можем искать ее, не можем спасти. С таким же успехом мы могли бы читать клинопись. Разница не принципиальная.
    — У меня есть теория, — сказал Нумилин, который не уловил горечи в голосе Павлыша.
    — Погоди, — сказал Павлыш. — Дальше я прочту вслух. Тут все разъясняется.
    «После смерти Николая я осталась с Оленькой совсем одна. Если не считать сестер. Но они были далеко, и у них были свои семьи и свои заботы. Жили мы не очень богато, я работала в больнице и была назначена весной 1956 года старшей сестрой. Оленька должна была идти в школу, в первый класс. У меня были предложения выйти замуж, в том числе от одного врача нашей больницы, хорошего, правда пожилого человека, но я отказала ему, потому что думала, что молодость моя все равно прошла. Нам и вдвоем с Оленькой хорошо. Мне помогал брат мужа Тимофей Иванов, инвалид войны, который работал лесником недалеко от города. Несчастье со мной произошло в конце августа 1956 года. Я не помню теперь числа, но помню, что случилось это в субботу вечером... Обстоятельства к этому были такие. У нас в больнице выдалось много работы, потому что было время летних отпусков, и я подменяла других сотрудников. Оленьку, к счастью, как всегда, взял к себе пожить Тимофей в свой домик. А я приезжала туда по субботам на автобусе, а потом пешком, и очень хорошо отдыхала. Его дом расположен в сосновом лесу недалеко от Волги.»
    Павлыш замолчал.
    — Ну, что дальше? — спросил Даг.
    — Погодите, ищу листок.
    — Дальше ее захватят, — сказал Нумилин убежденно.
    — Догадаться нетрудно, — сказал Сато.
    «Я постараюсь описать то, что было дальше со всеми подробностями, потому что как работник медицины понимаю, какое большое значение имеет правильный диагноз, и может быть, кому-нибудь эти все подробности понадобятся. Может быть, мое описание, если оно попадет в руки к специалисту, поможет разгадать и другие похожие случаи, если они были и будут. В тот вечер Тимофей и Оленька проводили меня до реки мыть посуду. В том месте дорога, которая идет от дома к Волге, доходит до самой воды. Тимофей хотел меня подождать, но я боялась, что Оленьке будет холодно, потому что вечер был нетеплый, и попросила его вернуться домой, а сама сказала, что скоро приду. Было еще не совсем темно, и минуты через три-четыре после того, как они ушли, я услышала тихое жужжание. Я даже не испугалась сначала, потому что решила, что по Волге, далеко от меня, идет моторка. Но потом меня охватило предчувствие чего-то плохого.
    Я посмотрела на реку, но никакой моторки не увидела.»
    Павлыш нашел следующий листок.
    «Я увидела, что по направлению ко мне, чуть выше моей головы летит воздушная лодка, похожая на подводную лодку, без крыльев. Она показалась мне серебряной. Лодка снижалась прямо передо мной, отрезая меня от дороги. Я очень удивилась. За годы войны я могла повидать разную военную технику, и сначала решила, что это какой-то новый самолет, который делает вынужденную посадку, потому что у него отказал мотор. Моторы у лодки, вроде бы, не работали — она только тихо-тихо жужжала, но спускалась очень спокойно. Я хотела отойти в сторону, спрятаться за сосну, чтобы, если будет взрыв, остаться в живых. Но лодка выпустила железные захваты, и из нее высыпались глупышки.
    Тогда я еще не знала, что это глупышки, но в тот момент сознание у меня помутнело, и я, наверно, упала...»
    — Дальше что? — спросил Даг, когда пауза затянулась.
    — Дальше все, — ответил Павлыш.
    — Ну, что же было?
    — Она не пишет.
    — Так что же она пишет в конце концов?
    Павлыш помолчал.
    «Я знаю дорогу на нижний этаж. Там есть путь из огорода, и глупышки за ним не следят. Мне очень захотелось поглядеть на новеньких. Почему-то я решила, что мне обязательно надо на них поглядеть. Я знаю, что здесь не одна. Но другие обитатели тюрьмы неразумные. К дракону в клетку я научилась заходить. Раньше боялась. Но как-то посмотрела, чем его кормят глупышки, и это все были травы с огорода. Тогда я и подумала, что он меня не съест. Может, я долго бы к нему не заходила, но как-то шла мимо и увидала, что он болен. Глупышки суетились, подкладывали ему еду, мерили что-то, трогали. А он лежал на боку и тяжело дышал. Тогда я подошла к самой решетке и присмотрелась. Ведь я медик, и мой долг облегчать страдания. Глупышкам я помочь не смогла бы — они железные. А дракона осмотрела, хоть и через решетку. У него была рана — наверно, хотел выбраться, побился о решетку. Силы в нем много — умом бог обидел. Я тут стала отчаянная — жизнь не дорога. Думаю: он ко мне привык. Ведь он еще раньше меня сюда попал — уже тысячу раз видел. Я глупышкам сказала, чтобы они не мешались, а принесли воды, теплой. Я конечно, рисковала. Но раны загноились, и я их промыла, перевязала как могла. Дракон не возражал, не сопротивлялся. Даже поворачивался, чтобы мне удобнее.»
    Следующий листок Павлыш также проглядел. Он, видно, попал сюда с низа пачки и не был связан по смыслу с предыдущими.
    «Сегодня села писать, а руки не слушаются. Птица вырвалась наружу. Глупышки носились за ней по коридорам, ловили сетью. Я тоже хотела поймать ее, боялась, что разобьется. Но зря старалась. Птица вылетела в большой зал, ударилась с лету о трубы. И упала. Я потом, когда глупышки тащили ее в свой музей, подобрала перо, длинное, тонкое, похожее на ковыль Я и жалела птицу, и завидовала ей. Вот нашла все-таки в себе силы погибнуть, если уж нельзя вырваться на свободу. Еще год назад такой пример мог бы на меня оказать решающее влияние. Но теперь я занята. Я не могу себя потратить зазря. Пускай моя цель нереальная, но все-таки она есть. И вот, такая расстроенная и задумчивая, я пошла за глупышками, они забыли закрыть за собой дверь в музей. Туда я не попала, — там воздуха нет, но заглянула через стеклянную стенку. И увидела банки, кубы, сосуды, в которых глупышки хранят тех, кто не выдержал пути. В формалине или в чем-то похожем. Как уродцы в кунсткамере в Ленинграде. И я поняла, что пройдет еще несколько лет, и меня, мертвую, не сожгут и не похоронят. А поместят в стеклянную банку на любование глупышкам или их хозяевам. И стало горько. Я Балю об этом рассказала. Он только поежился и дал мне понять: того же боится. Сижу над бумагой, а представляю себя в стеклянной банке, заспиртованную. И деваться некуда. И страшно. Как давно не было страшно.»
    Потом, уже через несколько дней, Павлыш отыскал «музей». Космический холод заморозил жидкость, в которой хранились экспонаты. Многие из них погибли. Павлыш медленно шел от сосуда к сосуду, всматривался в лед сосудов покрупнее. Хотел найти тело Надежды и боялся этого. А в ушах перебивали друг друга нетерпеливо Даг и Сато: «Ну как?» Павлыш не хотел находить ее. Он разделял страх Надежды. Лучше что угодно, чем банка с формалином. И он не нашел ее. Правда, отыскал банку с птицей — радужным созданием с длинным хвостом и большеглазой, без клюва головой. И еще нашел банку, в которой был Баль. Об этом было рассказано в следующих листках.
    «Я все сбиваюсь в своем рассказе, потому что то, что происходит сегодня, важнее, чем прошедшие годы. Вот и не могу никак описать мое приключение по порядку.
    Очнулась я в каморке. Там горел свет, неяркий и неживой. Это не та комната, где я живу сейчас. В каморке теперь свалены ископаемые ракушки, которые глупышки притащили с год назад. За четыре с половиной года мы раз шестнадцать останавливались, и каждый раз начиналась суматоха, и сюда тащили всякие вещи, а то и живых существ. Так вот, в каморке, кроме меня, оказалась посуда, которую я мыла и которая мне потом очень пригодилась, ветки сосны, трава, камни, разные насекомые. Я только потом поняла, что они хотели узнать, чем меня кормить. А тогда я подумала, что весь этот набор случайный. Я есть ничего не стала, не до того было. Села, постучала по стенке — стенка твердая, и вокруг все время слышится жужжание, словно работают машины на пароходе. И кроме того, я ощутила большую легкость. Здесь вообще все легче, чем на Земле. Я считала когда-то, что на Луне сила тяжести тоже меньше, и если когда-нибудь люди полетят к звездам, как учил Циолковский, то они совсем ничего не будут весить. Вот эта маленькая сила тяжести и помогла мне скоро понять, что я уже не на Земле, что меня украли, увезли, и никак не могут довезти до места. Я очень надеюсь, что люди, наши, с Земли, когда-нибудь тоже научатся летать в космическое пространство. Но боюсь, что случится это еще нескоро.»
    Павлыш прочел эти строчки вслух. Даг сказал:
    — А ведь всего через год полетел первый спутник.
    «Они мне принесли поесть и стояли в дверях, смотрели, буду есть или нет. Я попробовала — странная каша, чуть солоноватая, скучная еда. Но тогда я была голодная и как будто оглушенная. Я все смотрела на глупышек, которые стояли в дверях, как черепахи, и просила, чтобы они позвали их начальника. Я не знала тогда, что их начальник — машина — во всю стену дальнего зала. А что настоящие хозяева (какие они из себя, до сих пор не знаю) отправили этот корабль в путь с одними железными автоматами. Потом я думала, как они догадались, какая пища мне не повредит. И ломала себе голову, пока не побывала в их лаборатории и не догадалась, что они взяли у меня, пока я была без сознания, кровь и провели полное исследование организма. И поняли, чего и в каких пропорциях мне нужно, чтобы не помереть с голоду. А что такое вкусно — они не знают. Я на глупышек давно не сержусь. Они как солдаты, выполняют приказ. Только солдаты все-таки думают. Эти не могут. Я все первые дни проплакала, просилась на волю и никак не могла понять, что до воли мне лететь и лететь. И никогда не долететь.
    Сегодня снилась мне Оленька, и я во сне удивлялась, почему она не растет, почему бегает такая маленькая. Ведь ей пора бы и вырасти. А она только смеялась. Весь день потом я не могла себе места найти. И подумала еще вот о чем: а откуда я решила, что правильно считаю дни? Я ведь царапину делаю, когда встаю по утрам. А если не по утрам? Может, я теперь чаще сплю. Или реже. Ведь не угадаешь. Здесь всегда одинаково. И я подумала, что, может, прошло не четыре года, а только два. Или один. А может и наоборот — пять, шесть, семь лет? Сколько же лет сейчас Оле? А мне сколько? Может, я уже старуха? Я так переволновалась, что побежала к зеркалам. Это, конечно, не зеркала. Они чуть выпуклые, круглые, похожие на экраны телевизоров. Иногда по ним пробегают зеленые и синие зигзаги. Я долго всматривалась в экраны. Даже глупышки, которые там дежурили, стали сигналить мне — что нужно? Я только отмахнулась. Прошли те времена, когда я их звала палачами, мучителями, фашистами. Теперь я их не боюсь. Я боюсь только Машину. Начальника. Я долго смотрелась в зеркала, переходила от одного к другому, искала то, что посветлее. И ничего решить не смогла. Вроде бы, это я — и нос, и рот такой же, а вот глаза провалились и лицо кажется синим. Но, может, это от самого зеркала. Мешки под глазами... И я вернулась в комнату.»
    — Это крайне интересно, — сказал Даг. — Ты как, Павлыш, думаешь?
    — Что?
    — Об этой проблеме. Изолируй человека на несколько лет так, чтобы он не знал о ходе времени вне его помещения. Изменится ли биологический цикл?
    — Я сейчас не об этом думаю, — сказал Павлыш.
    «Дракон совсем плох. Видно, скоро умрет. Я у него вчера просидела долго, снова промыла раны. А он совсем ослаб. И с ним сделала открытие. Оказывается, дракон может каким-то образом влиять на мои мысли. Не то, чтобы я понимала его, но когда ему больно, я это чувствую. И знаю, что он рад моему приходу. И я жалею теперь, что раньше не обращала на него внимания — боялась. Ведь, может быть, он — такой же как я. Тоже пленник. Только еще более несчастный. Его все эти годы держали в клетке. Я сейчас подумала и даже горько улыбнулась: может, этот дракон — медсестра в больнице на какой-то очень далекой планете. И также приехала эта дракониха проведать свою дочку. И попалась в наш зоопарк. И прожила в нем много лет, в клетке. И все хотела втолковать глупышкам, что она не глупее их. Так и умрет, не втолковав. Я значит, сначала улыбнулась, а потом расплакалась. Вот и сижу, реву...
    И все-таки, если я думаю о драконе, а он жив еще, я проведывала, то думаю, что моя судьба лучше. Я хоть пользуюсь какой-то свободой. И пользовалась ею с самого начала. Я много думала, почему так получилось, что все остальные пленники — сколько их тут есть (я уж и не знаю — за перегородками на других этажах воздух другой — туда мне не пройти, и там тоже, наверное, есть пленники) сидят взаперти. Лишь я довольно свободно разгуливаю по этажам. Почему-то они решили, что я им не опасна. Может быть, их хозяева на меня похожи. Не знаю и, видно, не узнаю никогда. Пустили в огород и даже показали, где семена. Даже в лабораторию мне можно ходить. Даже слушаются меня глупышки. Тот, кто эти листки будет читать, наверно удивится, что за глупышки? Это я железных черепах так называю. Как узнала, что они — машинки, что они простых вещей не понимают, так и стала их звать глупышками. Для себя. Но все равно, если задуматься, жизнь моя ненамного лучше, чем у тех, кто в клетках. И в камерах. Просто, моя тюрьма обширнее, чем у них. Вот и все. Я же пыталась через глупышек объяснить машине, Начальнику, что это чистое преступление — хватать живого человека и держать его так. Я хотела им объяснить, что лучше им связаться с нами, с Землей. Но потом я убедилась, что, кроме машин, здесь никого нет. А машинам дан приказ — летайте по Вселенной, собирайте, что встретится на пути, потом доложите. Только уж очень долог обратный путь. Я еще надеюсь, что доживу, а дожив, встречусь с Ними и все им выложу. А может, они и не знают, что где-нибудь, кроме их планеты, есть еще разумные люди? Полагают, что они одни такие?»
    Когда Павлыш кончил читать этот листок, Даг сказал:
    — В общем, она рассуждала довольно логично.
    — У нее было время, — сказал Сато.
    — Время! — возмутился Нумилин. — Она же не знала о космических путешествиях.
    — Конечно, это был исследовательский автомат, — сказал Павлыш. — Но есть тут одна загадка. И Надежда ее уловила.
    — Загадка? — спросил Сато.
    — Мне кажется странным, — сказал Павлыш, — что такой громадный корабль, посланный в дальний поиск, не имеет никакой связи с базой, с планетой. Видно, летит он много лет. За это время информация устаревает.
    — Я не согласен, — сказал Даг. — Поставь себя на их место. Представь, что таких кораблей несколько. Каждому выделен сектор Галактики. И пускай они летят много лет. Ведь органическую жизнь они обнаружат, дай бог, в одном мире из тысячи. Вот они и свозят информацию. Что такое сотни лет для столь развитой цивилизации, которая может рассылать таких разведчиков? А потом уж они на досуге рассмотрят трофеи и решат, куда посылать экспедицию.
    — И они хватают все, что попадется? — спросил Сато, не скрывая неприязни к хозяевам корабля.
    — А какие критерии могут быть у автоматов, чтобы определить, разумное ли существо им попалось?
    — Ну, Надежда, например, была одета. Они видели наши города.
    — Не убедительно, — сказал Павлыш. — Это могут быть и муравейники. Где гарантия, что в мире икс разумные существа не ходят голыми и не одевают в платья своих домашних животных.
    — И шансы на то, что они выловят именно разумное существо, столь малы, — добавил Даг, — что ими они, наверно, просто пренебрегают. В любом случае они стремятся сохранить живьем все свои трофеи.
    — Разговор пустой, — подытожил Павлыш, поднимая следующий листок. — Мы ничего пока не знаем о тех, кто послал корабль. И не знаем, что они думали при этом. В известной нам части Галактики ничего подобного нет. Значит, они издалека. Мы знаем только, что они были у нас, но по какой-то причине не вернулись домой.
    — Может, это и к лучшему, — сказал Даг.
    «Как-нибудь потом, будет время, напишу о моих первых годах в тюрьме. Сейчас многое уже кажется туманным, далеким — и ужас мой, и отчаяние, и то, как я искала выход отсюда, думала даже, что заберусь к ним в центр и поломаю все их машины. Пускай мы разобьемся. Это в то время я так думала, когда боялась, что они снова прилетят к нам на Землю и натворят что-нибудь плохое. Но я быстро поняла, что с их кораблем мне не справиться. Наверно, тут сто инженеров не поймут, что к чему. А сейчас мне пора вернуться к тем событиям, которые произошли не так давно, месяцы, недели назад, уже после того, как я раздобыла бумагу и начала писать свой дневник. Новые пленники, которых подобрали в последний раз, попали на мой этаж, наверно, потому что у нас с ними одинаковый воздух. Их подержали сначала в камере, как в карантине, на другом этаже, а потом отправили в большие камеры недалеко от моих владений. У меня тогда зародилась надежда, что вдруг это тоже люди или кто-нибудь хотя бы похожий. Но когда я их увидела — подсмотрела, как глупышки завозили в камеру еду, поняла, что опять для меня — сплошное разочарование. Я как-то видела в Ярославле в магазине продавали трепангов. Я тогда подумала, бывает же гадость, и как только люди едят? Новенькие животные оказались похожими на таких трепангов. Было их в камере двое, росточком они с собаку, скользкие и отвратительного вида. Я расстроилась тогда и ушла к себе. Даже записывать ничего в дневник о них не стала. На другой день все рассказала моей драконихе, но она, конечно, ничего не поняла. Трепангов этих из камер не выпускали. Я скоро узнала, что их всего пятеро — двое в камере, а трое в клетке, за железной дверью. Их я через несколько дней увидела. Их пищу я тоже вскоре увидала, потому что глупышки мой огород потеснили, разводили в лоханках какую-то плесень, словно живую, шевелится и вонь от нее неприятная. И эту плесень таскали трепангам.
    Хоть я и испытывала отвращение к трепангам, но понимала, что отвращение мое несправедливое. Ничего они мне плохого не сделали. И тем более я уже привыкла жить среди таких чудес и уродцев, что и во сне не приснятся. Посчитать мои дни здесь — такая получается бесконечная и одинаковая цепочка, что страшно делается. А вдуматься, то получится, что в каждый день узнаю что-нибудь, смотрю, думаю. До чего же человек — выносливое существо! Ведь и я кому-то кажусь страшным уродом. Может, даже и моей драконихе.
    Наверно, эти трепанги могут чего-то думать. Такое решение мне пришло в голову, когда увидела, что стоит мне пройти мимо их клетки, — они за мной следят и двигаются. Как-то я шла с огорода с пучком редиски — редиска хилая, вялая, но все-таки витамины. Один трепанг возился у самой решетки. Мне показалось, что он старается сломать замок. Что же, подумала я, ведь и мне такое приходило в голову. В первые дни, когда я сидела взаперти, и в те дни, когда меня запирали, потому что приближались к другим планетам. Подумала и даже остановилась. Ведь что же это получается? Как я. Значит, думают? А трепанг, как заметил меня, зашипел и отполз внутрь. Но один из глупышек был неподалеку (я-то его не видела, привыкла не замечать), и он ударил трепанга током. Такое у них наказание. Трепанг съежился. Я на глупышку прикрикнула и хотела дальше пойти, но тут и мне досталось. Да так сильно он меня ударил током, что я даже упала и рассыпала редиску на полу. Видно он хотел мне показать, что с этими, с трепангами, мне делать нечего. Я поднялась кое-как — суставы последнее время побаливают — и ушла к себе. Сколько живу здесь, а не могу привыкнуть, что я для них все-таки как кролик в лаборатории. В любой момент они могут меня убить и в музей, в банку. И ничего им за это не будет. Я зубы стиснула и ушла.
    Потом-то оказалось, что этот удар током мне даже помог. Трепанги сначала думали, что я — одна из их хозяев. Приняли даже меня за главную. И если бы не глупышкино наказание, меня бы считали за врага, а так — прошло дня три, иду я мимо них опять, к лаборатории, пора дракониху лечить, вижу один трепанг возится у решетки и шипит. Тихо так шипит. Осмотрелась я — глупышек не видно. «Чего, — спрашиваю, — несладко тебе, милый?» Я за эти дни и к трепангам уже успела привыкнуть, и они не казались мне такими уродами, как в первый день. А трепанг все шипит и пощелкивает. И тогда я поняла, что он со мной говорит. «Не понимаю», — я ему ответила и хотела было улыбнуться, но решила, что не стоит — может, моя улыбка ему покажется хуже волчьего оскала. Тут в коридоре показался большой глупышка, с руками, как у кузнечика. Уборщик. Я хоть и знала, что такие током не бьют, но поспешила дальше — не хотела, чтобы меня видели перед клеткой. Обратно шла, снова задержалась, поговорила. Все есть с кем душу отвести. Потом мне пришло в голову: может, им удобнее со мной объясняться по-письменному. Я написала на листке, что меня зовут Надеждой, принесла ему, показала и при этом, что написано, повторяла вслух. Но боюсь, что он не понял. А еще через день случилось столкновение у одного из трепангов с глупышками. Я думаю, что ему удалось открыть замок, и его поймали в коридоре. Попал он на уборщиков, и они его сильно помяли, пока других глупышек звали, а он сопротивлялся. Я в коридоре была, услышала шум, побежала туда, но опоздала. Его уже посадили в камеру отдельную, новый замок сделали. Вижу — другие трепанги волнуются, беспокоятся в клетках. Я попыталась тогда пробраться в камеру к трепангу, которого отделили. Глупышки не пускают. Током не бьют, но не пускают. Тогда я решила их переупрямить. Встала около двери и стою. Дождалась, пока они дверь откроют, и успела заглянуть внутрь. Трепанг лежит на полу, весь израненный. Тогда я пошла в лабораторию, собрала там свою медицинскую сумку — ведь не в первый раз приходится здесь выступать неотложной помощью — и пошла прямо в камеру. Когда глупышка хотел меня остановить, показала, что у меня в сумке. Глупышка замер. Я уже знала: они так делают, когда советуются с Машиной.
    Жду. Прошла минута. Вдруг глупышка откатывается в сторону — иди, мол. Я просидела около трепанга часа три. Гоняла глупышек, словно своих санитарок. Они мне и воду принесли, и подстилку для трепанга, но одного я добиться не смогла — чтобы привели еще одного трепанга. Ведь свои лучше меня знают, что ему нужно. И самое удивительное, в тот момент, когда глупышек в камере не было, трепанг снова зашипел, и в его шипении я разобрала слова: «Несладко тебе, милый?» Я поняла, что он запомнил, как я с ним разговаривала, и старался мне подражать. Вот тогда я первый раз за много месяцев по-настоящему обрадовалась...
    Меня удивляло, как быстро они запоминали мои слова и, хоть им трудно было их произносить — рот у них трубочкой, без зубов, они очень старались. Я все эти дни и недели жила как во сне. В хорошем сне. Я заметила в себе удивительные изменения. Оказалось, что нет на свете существ приятней, чем трепанги. Поняла, что они красивые, научилась их различать, но, честно скажу, ровным счетом ничего в их шипении и пощелкивании не понимала. Да и сейчас не понимаю. Я их учила, как только была возможность — мимо прохожу, слово говорю, разные предметы проношу рядом с клеткой, показываю, и они сразу понимают. Они выучили, как зовут меня и, как завидят (если рядом глупышек нет), сразу шипят: «Нашешда, Нашешда!» Ну, как малые дети! А я узнала на огороде, что они любят. И старалась подкормить. Хоть и еда у них вонючая — так и не привыкла к этому запаху. Глупышки по части трепангов имели строгий наказ Машины — на волю не отпускать, глаз не сводить, беречь и не доверять. Так что я не могла открыто с ними видеться. А то бы и меня заподозрили. И вот тоже удивительно: сколько я провела здесь времени — и была для глупышек неопасна. Одна была. А вместе с трепангами мы стали силой. И я это чувствовала. И трепанги мне говорили, когда научились по-русски. И вот наступил такой день, когда я подошла к их клетке и услышала:
    — Надежда, надо уходить отсюда.
    — Ну куда отсюда уйдешь? — ответила я. — Корабль летит неизвестно куда. Где мы теперь — никому неясно. Ведь разве мы сможем управлять кораблем?
    И тогда трепанг Баль ответил мне:
    — Управлять кораблем сможем. Не сейчас. После того, как больше узнаем. И ты нам нужна.
    — Смогу ли я? — отвечаю.
    Тут они вдвоем заверещали, зашипели на меня, уговаривали. А я только улыбнулась. Я не могла им сказать, что я счастлива.»
    — В общем, она нашла единомышленников, — ответил кратко Павлыш на разгневанные требования Дага читать вслух. — Поймите меня, я же в десять раз быстрее проглядываю эти листки про себя.
    — Вот уж... — начал было Даг, но Павлыш начал читать следующий листок.
    «Несколько дней я не писала. Некогда было. Это совсем не значит, что я была занята больше, чем всегда — просто мысли мои были заняты. Я даже постриглась покороче, долго стояла перед темными зеркалами, кромсая скальпелем волосы. За что я отдала бы полжизни — это за утюг. Ведь никто меня не видит, никто не знает здесь, что такое глажка, никто, кроме меня, не знает, что такое одежда. Сколько мне пришлось потратить времени, чтобы придумать, из чего шить и чем шить. Ну, просто хуже, чем Робинзон на необитаемом острове. И вот я стояла перед темным зеркалом и думала, что никогда не приходилось мне ходить в модницах. А уж теперь, если бы я появилась на Земле, вот бы все удивились — что за ископаемое? Сейчас, по моим расчетам, на Земле идет шестидесятый год. Что там носят женщины? Вот я и отвлеклась. Думаю о тряпках. Смешно? А Баль, это мой самый любимый трепанг, ради того, чтобы выучить получше мой язык, пошел на жертву. Порезался чем-то, страшно. И глупышки меня на помощь позвали. Я тут у них уже признанная скорая помощь. Я Баля ругала на чем свет стоит, а не учла, что он памятливый. Вот он теперь все мои ругательства запомнил. Ну, конечно, ругательства не страшные — голова садовая, дурачина, простофиля, такие ругательства.
    Раз я имею свободу движения по нашей тюрьме, то у меня теперь две задачи: во-первых, держать связь между камерами, в которых сидят трепанги. Во-вторых, проникнуть за линию фронта и разузнать, где что находится. Вот я и вспомнила военные времена.»
    Следующий листок был коротеньким, написан в спешке, кое-как.
    «Дола три раза заставлял меня ходить за перегородку, в большой зал. Я ему рассказывала. Дола главный. Они, видно, решили между собой, что моей помощи им мало. Должен пойти в их операторскую Баль. До переборки я его доведу. Дальше у него будет моя бумажка с чертежом. И я останусь у переборки ждать, когда он вернется. Страшно мне за Баля. Глупышки куда шустрее. Пойдет он сейчас — в это время почти все они заняты на других этажах.»
    Запись на этом обрывалась. Следующая была написана иначе. Буквы были маленькими, строгими.
    «Ну вот, случилось ужасное. Я стояла за перегородкой, ждала Баля и считала про себя. Думала, если успеет вернуться, прежде чем я досчитаю до тысячи, — все в порядке. Но он не успел. Задержался. Замигали лампочки, зажужжало — так всегда бывает, если на корабле непорядок. Мимо меня пробежали глупышки. Я пыталась закрыть дверь, их не пускать, но один меня так током ударил, что я чуть сознание не потеряла. А Баля они убили. Не знаю, нарочно ли или он сопротивлялся. Теперь Баль в музее. Мне пришлось скрываться у себя в комнате, пока все не утихло. Я боялась, что меня запрут, но почему-то меня они всерьез не приняли. Когда я часа через два вышла в коридор, поплелась к огороду, пора было витамины моей драконихе давать, у дверей к трепангам стояли глупышки. Пришлось пройти, не глядя в ту сторону. Тогда я еще не знала, что Баля убили. Только вечером перекинулась парой слов с трепангами. И Дола сказал, что Баля убили. Ночью я переживала, вспомнила, какой Баль был милый, ласковый, красивый. И еще думала, что теперь все погибло — больше никому в операторскую не проникнуть. А сегодня Дола объяснил мне, что не все потеряно. Они, оказывается, могут друг с другом общаться на большом расстоянии. И вот, Баль потому и задержался, что своим товарищам передавал все устройство рубки управления нашего корабля, и свои по этому поводу соображения. Он даже побывал у самой Машины. Он знал, что, наверно, погибнет — он должен был успеть все передать. И Машина убила его. А может, и не убивала — она ведь только машина, но так получилось.
    Первый раз за все годы проснулась от холода. Мне показалось, что трудно дышать. Потом обошлось. Согрелась. Но трепанги, когда я к ним пришла, сказали, что с кораблем что-то неладно. Я спросила, не Баль ли виноват. Они ответили — нет. Но сказали, что надо спешить. А я-то думала, что корабль — вечный. Как Солнце. Дола сказал, что они теперь знают много об устройстве корабля. И о том, как работает Машина. Сказали, что у них дома есть машины посложнее этой. Но им нелегко с Машиной бороться, потому что глупышки захватили их, как и меня, врасплох. Готова ли я и дальше помогать? Конечно, готова, ответила я. Но ведь я очень рискую, объяснил мне тогда Дола. Если им удастся повернуть корабль или найти еще какой-нибудь способ вырваться отсюда, они смогут добраться до своего дома. А вот мне они помочь не смогут. Ведь они не знают путь к Земле. А разве нет на корабле каких-нибудь записей, маршрута к Земле, спросила я. Но они сказали, что не знают, где их искать и, вернее всего, они спрятаны в памяти Машины. И тогда я им объяснила мою философию. Если они возьмут меня с собой, я согласна куда угодно, только бы отсюда вырваться. Уж лучше буду жить и помру у трепангов, чем в тюрьме. А если мне и не удастся отсюда уйти, хоть спокойна буду, что кому-то помогла. Тогда и умирать легче...
    На корабле стало еще холодней. Я сходила, посмотрела на трубы в малом зале. Трубы чуть теплые. Два глупышки возились у них, что-то починяли. С трепангами я договориться смогла, а вот глупышки за все годы ничего мне не сказали. Да и что им сказать? Какие могут быть разговоры у стражника с пленными? Они и между собой не разговаривают. Но мне надо идти, и я не знаю, вернусь ли еще к моим запискам.»
    И последний листок.
    «Уважаемый Тимофей Федорович! Примите мой низкий поклон и благодарность за все, что вы сделали для меня и моей дочери Ольги. Как вы там живете, вспоминаете ли меня иногда?»
    Дальше были две строчки, густо зачеркнутые. И нарисована сосна. Или ель. Плохо нарисована, неумело.
 

                5                

    Прошло несколько дней. Павлыш спал и ел под своим тентом и уходил в длинные коридоры корабля, как на работу. На связь он выходил редко.
    Павлыш оставался все время рядом с Надеждой, ходил по ее следам, видел этот корабль — его коридоры, склады, закоулки именно так, как видела их Надежда.
    Теперь, зная каждое слово в записках Надежды и расшифровав последовательность передвижений женщины по кораблю, уяснив значение ее маршрутов и дел, побывав и в тех местах, куда Надежда попасть не могла, но откуда исходили влияния и решения, определявшие судьбу корабля, Павлыш уже мог знать, что же произошло потом, причем именно знать, а не догадываться.
    Обрывки проводов, перевернутый робот-глупышка, темное пятно на белесой стене, странный разгром в рубке управления, следы в отделении корабельного мозга — все это складывалось в картину последних событий, участником которых была Надежда. И Павлыш даже не искал следы, а знал, что там и там они могут оказаться. А если их не оказывалось, он шел дальше до тех пор, пока уверенность его не подкреплялась новыми доказательствами.
    ...Надежда спешила дописать последний листок. Она очень жалела теперь, что так мало писала в последние недели. Она вдруг представила: улетит с трепангами, может, когда-нибудь случится, что корабль попадет в руки к разумным существам, вдруг они смогут передать ее записки на Землю. И вот они будут клясть ее последними словами за то, что не описала свою жизнь подробно, день за днем, не описала ни трепангов, хоть знает их теперь как своих родственников, ни других, с которыми ей пришлось иметь дело на корабле — некоторые из них давно погибли, другие попали в музей, третьим, видно, суждено будет погибнуть, потому что трепанги смогли узнать — уж они куда больше Надежды разбираются во всякой технике, — что корабль так долго не возвращается к тем, кто его посылал, не потому, что так положено, а из-за того, что в системах его произошли неполадки. Если так дело пойдет дальше, он будет до скончания века носиться по Вселенной, понемногу ломаясь, медленно умирая.
    Все последние дни проходили в спешке. Надежда делала множество дел, значение которых она не всегда понимала, но знала, что они важны и нужны для цели, ясной трепангам.
    Вот и сейчас, как допишет, сложит то свое добро, что не будет брать с собой, и надо бежать открывать три двери, которые нарисовали ей трепанги на плане. Эти двери трепангам не открыть, потому что квадратики слишком высоки для них.
    Надежда поняла, что они возьмут с собой ту «подводную лодку», которая когда-то ее захватила в плен. На ней и полетят. Но для того чтобы сделать это, надо обязательно вывести из строя главную машину. А то к лодке не пройти, и машина просто не выпустит их с корабля. И для этого Надежда тоже была нужна.
    Надежда не спала вторую ночь. Не только потому, что была охвачена возбуждением, но и потому что трепанги не спали вообще и не понимали, зачем ей сон. Стоило ей улечься, как сразу в мозгу она ощущала толчок — трепанги звали ее.
    Складывая листки. Надежда вдруг засомневалась, оставлять ли их здесь. Может, лучше взять с собой на лодку? Нет, рассудила потом, сама-то она всегда может рассказать. А на корабле ничего не останется.
    Толчок в голову. Надо бежать. Надежде вдруг показалось, что она уже не вернется сюда. Жизнь, тянувшаяся так медленно и монотонно, вдруг набрала страшную скорость и помчалась вперед. И именно сейчас может она оборваться...
    — Мы постараемся все-таки повернуть сам корабль к нашей планете, — сказали ей трепанги. — Но это очень рискованно. Ведь для этого мы должны заставить мозг корабля подчиниться нам. Если нам это не удастся, то мы постараемся вывести его из строя. И воспользуемся спасательной лодкой. Но прилетит ли она, куда надо, сможем ли мы ею управлять — мы тоже не уверены. Поэтому, возможно, что нам грозит смерть. И мы должны сказать тебе об этом.
    — Знаю, — сказала Надежда. — Я была на войне.
    Но это ничего не говорило трепангам.
    Трепанги тоже не теряли времени даром. Они сделали такую палку, которой, если стукнешь глупышку, он останавливается, выключается. Палку дали и Надежде. Она должна была идти впереди и открывать двери.
    Два трепанга пошли за ней следом. Два других поспешили, поползли, подпрыгивая, наверх, где тоже было отделение с какими-то машинами — как капитанский мостик на пароходе, только без окон.
    — Три двери, — повторял трепанг. — Но за последней дверью, возможно, не будет воздуха. Или будет не такой, как в нашем отделении. Сразу не входи. Подождем, пока наполнится. Ясно?
    Трепанги всегда говорили ясно, они очень старались, чтобы Надежда понимала их приказы и просьбы.
    За первой дверью Надежда как-то была. Помнила, что там широкий проход и по стенам стоят запасные глупышки. Как мертвые. Трепанги сказали ей, что там глупышки подзаряжаются, отдыхают. Почему она туда пошла и когда это было — Надежда не помнила. Но коридор с мертвыми глупышками в нишах запомнился отчетливо.
    — Они тебя не тронут, — сказал Дола. — И мы тоже вооружены.
    — Не успокаивай, — сказала Надежда.
    — Только не рискуй, — сказал Дола. — Без тебя нам не выбраться. Помни это.
    — Отлично помню. Не волнуйся.
    Надежда провела ладонью по квадрату в стене, и дверь отошла в сторону. В том коридоре был странный запах, сладкий и в то же время горелый. Все ниши были заняты.
    — Им приходится теперь дольше подзаряжаться, — сказал Дола, ползший сзади. — Ты видела, что их меньше стало в наших отсеках.
    — Да, заметила, — сказала Надежда.
    — Осторожнее!
    Один из глупышек вдруг резко выскочил из ниши и поехал к ним, собираясь загородить дорогу.
    — Быстрее, — сказал Дола. — Быстрее.
    Надежда побежала вперед и постаралась перепрыгнуть через глупышку, бросившегося к ней под ноги.
    Но глупышка — как это она забыла? — тоже подпрыгнул и ударил ее током. К счастью, несильно. Наверно, сам не успел подзарядиться. Надежда упала на колени и выронила палку.
    Глупышку остановил Дола, который тоже имел такую же палку, как у Надежды, только покороче.
    — Что с тобой? — спросил он. Голос у трепанга шипящий, без всякого выражения, но по ощущению в голове Надежда поняла, как он волнуется.
    — Ничего, — сказала Надежда, поднимаясь и заставляя себя забыть о боли. — Пошли дальше.
    До следующей двери было шагов двадцать. Еще один глупышка стал вылезать из ниши, но делал он это медленно.
    — Машина уже получила сигнал, — сказал Дола. — Они с ней связаны.
    Надежда добежала, ковыляя, до двери, но квадрата на нужном месте не оказалось.
    — Я не знаю, как открыть, — сказала она.
    Сзади было тихо.
    Она оглянулась. Дола стоял сзади. Неподвижно. Второй трепанг отбивался палочкой от трех глупышек сразу.
    — Скорее, — сказал, наконец, Дола.
    — Может, есть другой путь? — спросила Надежда, чувствуя, как у нее холодеют руки. — Эту дверь нам не открыть.
    — Другого пути нет, — сказал Дола, и голос его шептал, шелестел откуда-то снизу, издалека. Дверь была заперта надежно.
    Еще глупышки, другие, вялые, медленные, выползали из ниш и казалось, что на трепанга надвигается стадо слишком больших божьих коровок.
    В этот момент дверь открылась сама. Распахнулась резко, так что Надежда еле успела отпрыгнуть в сторону.
    Дола тоже успел отпрыгнуть в сторону. Трепанги умеют иногда прыгать довольно резво.
    Из двери выскочил глупышка, которого Надежда никогда раньше не видела. Он был чуть ли не с нее ростом, и скорее был похож на шар, а не на черепашку, как прочие. У него было три членистые руки, и он громко и угрожающе жужжал, словно хотел распугать тех, кто осмелился зайти в неположенное место.
    Откуда-то, то ли из его груди, то ли сверху вырвалось пламя и пролетело, заполняя коридор, совсем рядом с Надеждой, и она ощутила его обжигающую близость. Она зажмурилась и не увидела, как Дола успел, подобрав большую палку, остановить глупышку, заставить его замереть.
    Черепашки, толпившиеся в дальнем конце коридора, уже потемнели, словно обуглились, а второй трепанг, который сдерживал их и не успел отскочить, когда открылась дверь, превратился в кучу пепла на полу.
    Все это Надежда видела, как во сне, словно ее не касались ни опасность, ни смерть. Она понимала, что ее дело — пройти за вторую дверь, потому что дверь может закрыться и тогда все, ради чего погибли Баль и этот трепанг, окажется бессмысленным и ненужным.
    И Дола сразу последовал за ней, не останавливаясь, не оборачиваясь.
    За второй дверью оказался круглый зал, словно верхняя половина шара. Они успели вовремя. К двери уже катился второй большой глупышка.
    Но, видно, у него было задание стрелять и жечь только в коридоре, а изменить задания машина не успела — Дола бросился к нему и обезвредил раньше, чем тот начал действовать.
    Перед Надеждой было несколько дверей, совершенно одинаковых, и она обернулась к Доле, чтобы он сказал, куда идти дальше.
    Тот уже спешил вперед и быстро, изгибаясь, как испуганная гусеница, высоко поднимая спину, пополз мимо дверей, на какую-то долю секунды останавливаясь перед каждой и словно вынюхивая, что за ней находится.
    — Здесь, — сказал он. — Ищи как войти.
    Надежда уже стояла рядом. Эта дверь также была без запора. И какое-то тупое отчаяние овладело Надеждой. Она тогда просто толкнула дверь рукой — и та, словно ждала этого, тут же провалилась вниз.
    Они были перед Машиной. Перед хозяином корабля, перед тем, кто отдавал приказы спускаться на чужие планеты и забирать все, что попадется, перед тем, кто поддерживал на корабле порядок, кормил, наказывал и хранил его пленников и добычу.
    Машина оказалась просто стеной с множеством окошек и разноцветных лампочек, серых и голубых плиток и рукоятей. Это была Машина и ничего более. Она удивила Надежду. Нет, не разочаровала, а удивила, потому что за годы, проведенные здесь, Надежда много раз пыталась представить себе хозяина корабля и наделяла его множеством страшных черт. Но именно безликость Машины поразила ее.
    Маленький глупышка, который сидел где-то высоко на машине, соскользнул вниз и покатился к ним. Надежда хотела ткнуть его палкой, но палка была у Долы, и тот прополз навстречу глупышке и остановил его.
    — Что дальше? — спросила Надежда, переводя дух.
    Дола не ответил. Он уже стоял перед машиной и крутил своей червяковой головкой, разглядывая ее.
    Что-то щелкнуло, словно от взгляда Долы, и зал наполнился громким прерывистым шипением. Надежда отпрянула, но еще не остановившись, уже догадалась, что это — голос другого трепанга.
    — Все в порядке, — сказал тогда Дола. — Подсади меня вот сюда. Я поверну эту ручку.
    Надежда подсадила его повыше, и он сделал что-то в машине.
    — Наши, — сказал Дола, уже опустившись снова на пол и ползя вдоль машины, — на пульте управления. Если все будет в порядке, мы сможем управлять кораблем.
    Дола прислушивался к шипению и говорил Надежде, что надо сделать, если сам не мог дотянуться до того или иного рычага или кнопки. И Надежда вдруг поняла, что они находятся просто в машинном отделении парохода, и капитан со своего мостика отдает им приказания: «Тихий ход, полный ход». И скоро они поедут дальше, домой.
    Ее охватила странная, сладкая усталость. Она села на пол, потому что ноги отказались ее держать, и сказала только Доле:
    — Я отдохну немножко.
    — Хорошо, — сказал Дола, прислушиваясь к словам своих товарищей.
    — Я отдохну, а потом буду тебе помогать.
    — Они пытаются перевести корабль на ручное управление, — сказал ей Дола через некоторое время, и голос его донесся издалека-издалека.
    И тут же Дола вскрикнул. Она никогда не слышала, чтобы трепанги кричали. Что-то случилось такое, что заставило его сильно испугаться.
    Огоньки на лице машины гасли один за другим, перемигиваясь все слабее, будто прощались друг с дружкой.
    — Быстро, — сказал Дола. — К катеру.
    Чего-то они не учли. Где-то в машине, на вид покорившейся восставшим пленникам, сохранились клеточки, которые приказали ей остановиться, умереть, лишь бы не служить другим, чужим.
    Надежда поднялась на ноги, чувствуя, как Дола толкает ее, торопит, но никак не могла должным образом испугаться — сознание ее продолжало цепляться за спасительную мысль: «Все кончилось, все хорошо, теперь мы поедем домой».
    И даже когда она бежала за Долой по коридору, мимо обожженных глупышек, даже когда они выскочили наружу и Дола велел ей скорее сносить к катеру еду и какие-то круглые, тяжелые предметы, помогая ей при этом, даже тогда она продолжала убаюкивать себя мыслью о том, что все будет в порядке. Ведь они же одолели машину.
    У люка, который вел к катеру, Надежда сваливала продукты и бежала снова. И Дола все старался объяснить ей, но забывал слова и путался, что теперь машина перестала вырабатывать воздух и тепло, и скоро корабль умрет, и, если они не успеют погрузить и подготовить к отлету катер, их уже ничто не спасет.
    Два других трепанга прибежали с капитанского мостика, притащив какие-то приборы, и стали возиться в катере. Они даже не замечали Надежду — движения их были торопливы, но точны, словно каждая из их рук — а их у трепангов по два десятка — занималась своим делом.
    Сколько продолжалась эта беготня и суматоха, Надежда не могла сказать, но где-то, на десятом или двадцатом походе в оранжерею она вдруг поняла, что в корабле стало заметно холодней и труднее дышать. Ее даже удивило, что предсказания Долы сбываются так быстро. Ведь корабль же закрытый. Она не знала, что устройства, поглощавшие воздух, чтобы очистить и согреть его, еще продолжали работать, а те, кто должны были этот воздух возвращать на корабль, уже отключились. Корабль погибал медленно, и некоторые его системы, о чем тоже Надежда знать не могла, будут работать еще долго, месяцы, годы.
    Надежда хотела было забежать к себе в каюту и забрать вещи, но Дола сказал ей, что придется отбывать через несколько минут, и тогда она решила вместо этого притащить еще один шар с воздухом, потому что он нужен был всем, а без юбки или косынки, без чашек она обойдется.
    Она тащила шар по коридору и, несмотря на стужу в корабле, ей было жарко. Она задыхалась.
    И если бы она не была так занята мыслью о том, как добраться до катера, она бы заметила еще одного большого глупышку, который, видно, охранял какое-то другое место на корабле, но почуял неладное, когда умерла машина, и покатился по коридорам отыскивать причину беды.
    Надежда уже подбегала к катеру, уже оставалось ей пройти несколько шагов, как глупышка, который тоже увидел катер и направил свой огненный луч прямо в люк, чтобы сжечь все, что было внутри, увидел ее. Неизвестно, что подумал он, и думал ли он вообще, но он повернул луч.
    Этой секунды было Доле достаточно, чтобы захлопнуть люк. И следующий выстрел глупышки лишь заставил почернеть блок катера.
    Исчерпав свои заряды, глупышка застыл над кучкой пепла.
    Дола открыл люк и сразу все понял. Он не мог задерживаться. Может быть, если бы он был человеком, то собрал бы пепел, оставшийся от Надежды, и похоронил его у себя дома. Но трепанги таких обычаев не знают.
    Дола завинтил крышку люка, катер оторвался от умирающего корабля и понесся к звездам, среди которых была одна, нужная трепангам. Они еще не знали, удастся ли им до нее добраться...
    Павлыш поднял с пола обгоревший клочок материи — все что осталось от Надежды.
    Павлыш поднялся и подошел к холодному, пустому, сделавшему все, что от него требовалось, роботу, который так и простоял все эти годы, целясь в пустоту. Робот выполнял свой долг — охранял корабль от возможных неприятностей.
    — Ты уже часа два молчишь, — сказал Даг. — Ничего не случилось?
    — Потом расскажу, — сказал Павлыш. — Потом.
 

                6                

 


    Они сидели с Софьей Петровной у самого окна. Она пила лимонад. Павлыш — пиво. Пиво было хорошее, темное, и сознание того, что его можно пить, что ты находишься в простое и до ближайшей медкомиссии месяца три, не меньше, обостряло сладкое ощущение небольшого, простительного проступка.


    — А разве вам можно пить пиво? — спросила Софья Петровна.


    — Можно, — сказал коротко Павлыш.


    Софья Петровна отвернулась от Павлыша и посмотрела на бесконечное поле, на причудливые на фоне оранжевого заката силуэты планетарных машин.


    — Долго что-то, — сказала она.


    Софья Петровна казалась Павлышу скучным и правильным человеком. Она, наверно, отлично знает свое дело, учит детей русскому языку, но вряд ли дети ее любят, думал Павлыш, разглядывая ее острый, завершенный профиль, гладко причесанные и собранные сзади седые волосы.


    — Почему вы меня разглядываете? — спросила Софья Петровна, не оборачиваясь.


    — Профессиональная привычка? — ответил вопросом Павлыш.


    — Не поняла вас.


    — Учитель должен видеть все, что происходит в классе, даже если это происходит у него за спиной.


    Софья Петровна улыбнулась одними губами.


    — А я решила, что вы ищете сходство.


    Павлыш не ответил. Он искал сходства, но не хотел в этом признаваться. Шумная компания курсантов в синих комбинезонах заняла соседний стол. Комбинезоны можно было снять еще в ангаре, но курсантам нравилось в них ходить. Они еще не успели привыкнуть ни к комбинезонам, ни к пилоткам с золотым гербом планетарной службы.


    — Что-то они запаздывают, — повторила Софья Петровна.


    — Нет, — Павлыш взглянул на часы. — Я же советовал вам подождать дома.


    — Дома было как-то не по себе. Создавалось впечатление, что кто-то сейчас войдет и спросит: почему вы не едете?


    Софья Петровна говорила правильно и чуть книжно, словно все время мысленно писала фразы и проверяла их с красным карандашом.


    — Все эти годы, — продолжала она, приподняв бокал с лимонадом и разглядывая пузырьки на его стенках, — я жила ожиданием этого дня. Это может показаться странным, так как внешне я старалась ничем не проявлять постоянного нетерпения, владевшего мною. Я ждала, пока расшифруют содержание блоков памяти того корабля. Я ожидала того дня, когда будет отправлена экспедиция к планете тех существ, которых моя бабушка называла трепангами. Я ждала ее возвращения. И вот дождалась.


    — Теперь уже скоро, — сказал Павлыш.


    — Я знаю, насколько вы были разочарованы при нашей первой встрече, когда я не проявила ожидавшихся от меня эмоций. Но что я должна была делать? Я же представляла себе бабушку лишь по нескольким любительским фотографиям, по рассказам мамы и по четырем медалям, принадлежавшим бабушке с тех лет, когда она была медицинской сестрой на фронте. Бабушка была для меня абстракцией. Моя мать уже умерла. А ведь она была последним человеком, для которого сочетание слов Надежда Сидорова означало не только любительскую фотографию, но и воспоминание о руках, глазах, словах. Со дня исчезновения бабушки прошло девяносто лет... Я ощутила связь с ней лишь потом, когда вы уехали. Когда я прочитала и перечитывала дневник бабушки. Я стала мерить собственные поступки ее мерками, ее терпением, ее одиночеством.


    Павлыш наклонил голову, соглашаясь.


    Даг быстро шел между столиками, издали заметив Павлыша и Софью Петровну.


    — Летят, — сказал он. — Диспетчерская получила подтверждение.


    Они стояли у окна и смотрели, как на горизонте опустился планетарный катер, как к нему понеслись разноцветные под закатом капли флаеров. И потом спустились вниз, потому что Даг был отлично знаком с начальником экспедиции Клапачем и надеялся, что сможет поговорить с ним раньше журналистов.


    Клапач вылез из флаера первым. Остановился, оглядывая встречающих. Курносая девочка с очень белыми, как у Клапача, волосами, подбежала к нему, и он поднял ее на руки. Но глаза его не переставали искать кого-то в толпе. И когда он подходил к двери, то увидел Дага, Павлыша и Софью Петровну. Он опустил дочку на землю.


    — Здравствуйте, — сказал он Софье Петровне. — Я уж боялся, что не придете.


    Софья Петровна нахмурилась. Ей было не по себе от ощущения, что на нее смотрят телевизионные камеры и фотоаппараты.


    — Она долетела? — спросила Софья Петровна.


    — Нет, — сказал Клапач. — Она погибла, Павлыш был прав.


    — И ничего...


    — Нам не пришлось долго расспрашивать о ней. Посмотрите.


    Клапач расстегнул карман парадного мундира. Летный состав всегда переодевался в парадные мундиры на внешних базах. Остальные члены экипажа стояли за спиной Клапача. На площадке перед космопортом было тихо.


    Клапач достал фотографию. Объектив телекамеры спустился к его рукам, и фотография заняла экраны телевизоров.


    На фотографии был город. Приземистые купола и длинные строения, схожие с валиками и цепочками шаров. На переднем плане статуя на невысоком круглом постаменте. Худая, гладко причесанная женщина в мешковатой одежде, очень похожая на Софью Петровну, сидит, держа на коленях странное существо, похожее на большого трепанга.


    — Пап, — сказала курносая девочка, которой надоело ждать. — Покажи мне картину.


    — Возьми, — Клапач отдал ей фотографию.


    — Червяк, — сказала девочка разочарованно.


    Софья Петровна опустила голову и короткими, четкими шагами пошла к зданию космопорта. Ее никто не останавливал, не окликал. Лишь один из журналистов хотел было кинуться вслед, но Павлыш поймал его за рукав.


    Фотографию у девочки взял Даг.


    Он смотрел на нее, видел мертвый корабль, проваливающийся в бесконечность космоса...


    А через минуту площадь перед космопортом уже гудела от голосов, смеха и той обычной радостной суматохи, которая сопровождает приход в порт корабля или возвращение на Землю космонавтов.

НФ: Сборник. научной фантаст.: Вып. 14  - М.: Знание, 1974. С. 74 - 116.