ХАЙНЛАЙН Р. - Испытание космосом

Ваша оценка: Нет Средняя: 3 (1 голос)

Наверное, не следовало нам осмеливаться выходить в космос. У нашей расы всего две прочных врожденных боязни — боязнь шума и боязнь падения. Эта жуткая высота — и с чего это человек в здравом рассудке по доброй воле окажется на таком месте, откуда он может падать — и падать, и падать... Но все космонавты ненормальные. Уж это каждый знает.


    Он нашел, что врачи обошлись с ним по-доброму.
    — Вы счастливчик. Не забывайте об этом, старина. Вы еще молоды, а пенсия обеспечит вас на будущее, у вас целы все руки и ноги и вы в отличной форме.
    — В отличной форме! — голос его против воли презрительно дрогнул.
    — Да нет же, вы меня не поняли, — главный психиатр мягко настаивал. — Небольшая встряска, которая с вами приключилась, никакого вреда вам не причинила — кроме того, что вам нельзя больше в космос. Я даже не могу по-настоящему назвать акрофобию неврозом; боязнь высоты — нормальное и здоровое явление. Просто у вас это немного сильнее, чем у большинства — но это не ненормально, если учесть, через что вы прошли.
    Напоминание снова заставило его содрогнуться. Он закрыл глаза и опять увидел, как звезды колесят под ним. Он падал... бесконечно падал. Его привел в себя голос психиатра, который донесся откуда-то издалека:
    — Спокойно, старина! Взгляните кругом!
    — Извините.
    — Ну что вы! Расскажите-ка мне, что вы собираетесь делать.
    — Не знаю. Наверное, работу найду.
    — Компания предоставит вам работу, вы же знаете.
    Он покачал головой.
    — Не хочу я болтаться в космопорте.
    Носить на рубашке жетон, который показывает, что ты когда-то был человеком, выносить при обращении почетный титул капитана, пользоваться привилегиями пенсии пилота на основании того, что он был им, замечать, как замолкают профессиональные разговоры, только он приближается к группе людей, раздумывать, что это они такое говорили за его спиной. Нет уж, спасибо!
    — Да, это разумно. Лучше подальше от всего, пока вы не почувствуете себя лучше.
    — Вы думаете, я это одолею?
    Психиатр поджал губы.
    — Возможно. Это же функциональное, вы знаете. Не травма.
    — Но вы так не думаете?
    — Я этого не говорил. Я и правда не знаю. Мы еще так мало знаем о том, что заставляет человека так или иначе функционировать.
    — Понятно. Ладно, надо идти.
    Психиатр встал и протянул ему руку.
    — Ну что же... если вам что-нибудь понадобится... Да в любом случае заглядывайте к нам.
    — Спасибо.
    — Вы поправитесь, я знаю.
    Но психиатр покачал головой, когда его пациент вышел. У этого человека не было самообладания.
    В те дни только незначительная часть большого Нью-Йорка была покрыта крышей; он не выходил из метро, пока не оказался в этом районе, потом отыскал переулок, где по обе стороны тянулись квартиры для холостяков. Он опустил монету в щелочку первой же двери, где горела сигнальная лампочка «свободно», закинул туда свой вещевой мешок и вышел. Районный инспектор дал ему адрес ближайшей конторы по найму.
    Он отправился туда, занял свое место за столом для опроса, снял отпечатки пальцев и начал заполнять анкеты. При этом к нему вернулось забавное ощущение, будто все начинается сначала: ему не приходилось искать работу с тех самых дней, как он поступил в школу космонавтов.
    Он пропустил в анкете свое имя — и колебался даже тогда, когда все остальное было заполнено. Рекламной известности у него было выше головы, ему не хотелось, чтобы его узнали, он совершенно не хотел, чтобы перед ним трепетали. Более того, ему вовсе не хотелось, чтобы кто-то называл его героем. Наконец, он написал «Уильям Сондерс» и опустил бланки в отверстие.
    Он приканчивал уже третью сигарету и готовился приняться за четвертую, когда экран перед ним наконец загорелся. На него уставилась симпатичная брюнетка.
    — Мистер Сондерс, — сказало изображение, — проходите, пожалуйста. Дверь номер семнадцать.
    Там оказалась брюнетка во плоти. Она предложила ему стул и сигарету.
    — Устраивайтесь поудобнее, мистер Сондерс. Меня зовут мисс Джойс. Я хочу с вами побеседовать насчет вашей анкеты.
    Он устроился на стуле и ждал, не говоря ни слова.
    Когда она поняла, что он не собирается говорить, она добавила:
    — Так вот, то имя — Уильям Сондерс, которое вы нам дали — в нем нет надобности. Ведь мы знаем, кто вы, по отпечаткам пальцев.
    — Я об этом догадываюсь.
    — Конечно, я о вас знаю все, что знает каждый, но это ж надо — назвать себя Уильямом Сондерсом, мистер...
    — Сондерс.
    — Мистер Сондерс, это заставило меня обратиться к карточке, — она приподняла катушку микрофильма, Повернутую так, чтобы Он мог прочесть на ней свое настоящее имя. — Теперь я знаю о вас очень много — больше, чем знает публика, и больше, чем вы сочли нужным сообщить в анкете. Это хорошая пленка, мистер Сондерс.
    — Спасибо.
    — Но я не могу воспользоваться ею, чтобы устроить вас на работу. Я даже не могу сослаться на нее, если вы настаиваете на том, чтобы скрываться под именем Сондерс.
    — Меня зовут Сондерс, — голос его звучал тускло и невыразительно.
    — Не спешите, мистер Сондерс. Во многих случаях можно вполне легально использовать престиж для того, чтобы добиться для клиента более высоко оплачиваемого места...
    — Меня оно не интересует.
    Она взглянула на него и решила не настаивать.
    — Как хотите. Если угодно пройти в приемную Б, вы можете пройти там квалификацию и тесты. — Если бы вы позднее передумали, мистер Сондерс, мы будем рады все начать по новой. В ту дверь, пожалуйста.
    Через три дня он уже работал в маленькой фирме, бравшей подряды по системам связи. Его обязанностью было контролировать электронное оборудование. Работа успокаивала — она требовала достаточно внимания, чтобы мозг был занят, но была легкой для человека его опыта и квалификации. К концу трехмесячного испытательного срока его повысили в должности.
    Он тщательно организовал для себя уединенный образ жизни — работа, сон, еда. Время от времени проводил вечер в публичной библиотеке или работал в УМСА — и никогда ни при каких обстоятельствах не выходил под открытое небо и не поднимался ни на какую высоту — даже на театральный балкон.
    Он старался спрятать всю свою прошлую жизнь где-то в самом отдаленном уголке сознания, но воспоминания о ней были все еще свежи. Вдруг он начинал грезить среди бела дня — морозное небо Марса с резкими звездами или шумная ночная жизнь Венесбурга. Он снова видел расплывшийся ярко-красный диск Юпитера, нависающий над портом Ганимеда, его сплющенный раздутый силуэт, непомерно громадный, загораживающий все небо.
    Или ему случалось на некоторое время вновь ощутить приятное спокойствие долгих вахт, когда его корабль совершал одинокий перелет между планетами. Но такие грезы были опасны, они угрожали его недавно приобретенному спокойствию. Так легко было соскользнуть — и почувствовать себя из последних сил цепляющимся за стальные скобы «Валькирии», а пальцы немеют и выбиваются из сил, и он цепляется ими за свою жизнь, и нет под ним ничего, кроме бездонного колодца космического пространства.
    Тогда он возвращался на Землю, овладевал собой усилием воли, вцепившись в стул или в контрольный стенд.
    Когда это впервые случилось с ним на работе, он увидел, что сидевший за соседним стендом Джо Талли уставился на него со странным выражением лица.
    — Ты что это, Билл? — спросил он. — Перебрал, что ли?
    — Ничего, — удалось ему выговорить, — простыл, наверно.
    — Надо таблетку принять. Давай-ка, пошли, пообедаем.
    Талли протолкался к лифту, они втиснулись туда. Большинство рабочих, даже женщины, предпочитали спускаться безостановочным лифтом, но Талли всегда пользовался обычным. Сондерс, разумеется, никогда не спускался на безостановочном лифте, по этой причине они и привыкли обедать вместе. Он знал, что безостановочный лифт безопасен, что даже если откажет энергия, на каждом этаже есть предохранительные сетки, но он не мог заставить себя шагнуть на эту площадку.
    Талли громогласно заявлял, что от безостановочного лифта у него болят ноги, но как-то признался Сондерсу, что не доверяет автоматике. Сондерс понимающе кивнул, но ничего не сказал. После этого он стал теплее относиться к Талли. Впервые после того, как началась его новая жизнь, он испытал дружеское чувство, не ощущая потребности обороняться против другого человеческого существа. Ему даже хотелось рассказать Талли правду о себе. Если бы только быть уверенным, что Джо не начнет смотреть на него как на героя... Не то чтобы он возражал против героической роли. Мальчишкой, слоняясь по космопортам, пытаясь любой ценой проникнуть внутрь корабля, пропуская уроки, чтобы проводить отлетающих, он мечтал когда-нибудь стать героем, героем космоса, который возвращается, покрытый славой, из какой-нибудь невероятно опасной исследовательской экспедиции. Но сейчас ему не давало покоя, что до сих пор не переменилось его представление о том, как герой должен выглядеть и как ему подобает вести себя. Это поведение как-то не предусматривало страха перед открытыми окнами, желания избежать ходьбы по открытому пространству и потерю речи при одной мысли о безграничных глубинах космоса.
    Талли пригласил его к себе пообедать. Он хотел поехать, но не спешил принять приглашение, пока не узнал, где живет Талли. В домах Шелтона, сказал ему Талли, назвав одно из тех больших похожих на коробку зданий, которые так изуродовали жилой район Джерси.
    — Больно далеко оттуда возвращаться, — с сомнением пробормотал Сондерс, мысленно ища способа добраться туда, не подвергаясь тому, чего он боялся.
    — А тебе и не придется добираться обратно, — успокоил его Талли. — У нас есть свободная комната. Заночуешь. Жена у меня сама стряпает — за это и держу.
    — Ну что ж, идет, — согласился он. — Спасибо, Джо.
    Он сообразил, что метро доставит его на расстояние четверти мили, а там, если не удастся найти дороги под крышей, он возьмет такси и завесит шторы в машине.
    Талли встретил его в передней с извинениями.
    — Хотел пригласить для тебя какую-нибудь девушку, Билл. Да как раз брат жены нагрянул. Неприятный тип. Жалко.
    — Неважно, Джо, я очень рад, что приехал к тебе.
    Он и в самом деле был рад. Его встревожило открытие, что квартира на тридцать пятом этаже, зато приятно было обнаружить, что у него нет ощущения высоты. Везде горел свет, окна были завешены, пол под ногами прочен — он чувствовал себя в тепле и в безопасности. К его удивлению, миссис Талли и впрямь оказалась превосходной стряпухой — он обладал обычным для холостяков недоверием к любителям-поварам. Он позволил себе отдаться приятному ощущению дома и безопасности; ему удавалось даже не слышать большую часть злобных самоуверенных замечаний шурина Джо.
    После обеда он развалился в удобном кресле со стаканом пива в руке и начал смотреть телевизор. Показывали музыкальную комедию. Он смеялся так, как ему не приходилось уже долгие месяцы. Но вот комедию сменила религиозная программа, хор национального собора — он машинально слушал его вполуха одновременно следя за общим разговором.
    Хор уже наполовину одолел «Молитву о странниках», когда он вдруг до глупости ясно осознал, что именно они поют:

    Благословен тобою тот,
    Кто в бурном море смерти ждет.
    О, Всемогущий, слушай нас,
    Пусть до тебя дойдет наш глас.
    Своею властною рукою
    Ты управляешь звездным роем.
    Тобой спасен да будет тот,
    Кто в космосе вершит полет...
    Ему захотелось выключить телевизор, но надо было дослушать до конца, не мог он не слушать этого пения, хотя сердце у него сжималось от невыносимой тоски по дому, присущей безнадежным скитальцам. Когда он был еще курсантом, он мог при звуках этого гимна разреветься. Теперь он отвернулся от остальных, пытаясь скрыть от них капли, текущие по щекам.
    Когда хор пропел «аминь», он быстро переключил на какую-то другую программу — первую попавшуюся — и склонился над телевизором, прикинувшись, будто поглощен настройкой, стараясь овладеть своим лицом. Затем он повернулся к обществу, внешне спокойный, хотя ему мерещилось, что всем виден этот ком, застрявший у него в горле.
    Шурин все еще высказывался.
    — Нужна хорошая аннексия, — говорил он. — Вот что нам надо бы проделать. Соглашение Трех Планет — вот еще чушь! Какое они имеют право диктовать нам, что можно и чего нельзя делать на Марсе?
    — Ладно, Эд, — примирительно заметил Талли, — это же их планета, верно? Они же раньше там были.
    Эд оставил этот вопрос в стороне.
    — А разве мы спрашивали индейцев, нужны ли мы им в Северной Америке? Никто не имеет права захватывать то, с чем он не умеет обращаться. Правильная эксплуатация...
    — Ты спекулируешь, Эд.
    — Да ну? Никакая это была бы не спекуляция, если бы правительство не состояло из кучки бесхребетных старых баб. «Права аборигенов», в самом деле! Какие такие права может иметь шайка выродков?
    Сондерс поймал себя на том, что сравнивает Эда Шульца с Нэтом Сутом, единственным марсианином, с которым он сам был хорошо знаком. Благородный Нэт, который успел состариться, когда Эд еще не родился — и все-таки он считался молодым среди своих сородичей. Нэт... Да, Нэт мог часами сидеть с другом или с хорошим знакомым, не произнося ни слова, не нуждаясь в том, чтобы говорить. «Срастаться вместе» — так они называли это. У них вся раса так срослась вместе, что им не нужно было никакого правительства, пока не явились европейцы.
    Однажды Сондерс спросил своего друга, почему он так мало трудится и довольствуется немногим. Прошло больше часа, и Сондерс начал жалеть о своем вопросе, когда Нэт ответил:
    — Мои отцы работали, и я устал.
    Сондерс выпрямился в кресле и взглянул шурину Джо прямо в лицо:
    — Они не выродки.
    — Да ну? А вы, конечно, специалист?
    — Марсиане не выродки. Они просто устали.
    Талли усмехнулся. Шурин заметил это и начал сердито:
    — А вы-то с какой стати об этом рассуждаете? Вы что, были на Марсе?
    Сондерс вдруг понял, что перестал себя контролировать.
    — А вы? — спросил он предостерегающе.
    — Это неважно. Лучшие умы считают.
    Билл предоставил ему продолжать и не возражал больше. К его облегчению, Талли вскоре заметил, что, так как им всем надо рано вставать, наверное, пора подумать о том, чтобы устраиваться на ночь.
    Он пожелал спокойной ночи миссис Талли и поблагодарил ее за прекрасный обед, затем Талли провел его в комнату для гостей.
    — Единственный способ избавиться от этого семейного наказания, которое на нас свалилось, Билл, — сказал он извиняющимся голосом. — Можешь еще посидеть, сколько захочешь. — Талли подошел к окну и открыл его. — Ты здесь хорошо выспишься. У нас достаточно высоко и воздух здесь чистый.
    Он высунул голову из окна и несколько раз вдохнул.
    — Ничто не сравнится с настоящим товаром, — продолжал он, отойдя от окна. — Я в душе деревенский мальчишка. Что случилось, Билл?
    — Ничего. Ровно ничего.
    — Мне показалось, что ты немного побледнел. Ладно, спи спокойно. Я поставил будильник на семь, времени у нас хватит.
    — Спасибо, Джо. Спокойной ночи.
    Как только Талли вышел из комнаты, он заставил себя подняться, подошел к окну и закрыл его. Весь покрывшись потом, он включил вентилятор. Сделав это, он тяжело опустился на краешек кровати.
    Он долго сидел так, зажигая одну сигарету за другой. Слишком хорошо он знал, что душевный покой, который он восстановил, был нереален. Ничего ему не оставалось, кроме стыда и пронзительной боли. Дойти до того, чтобы пытаться прошибить такое тупоголовое существо, как Эд Шульц, — да лучше бы ему не выходить живым из той истории с «Валькирией».
    Немного спустя он вытащил из пакетика пять крупинок, проглотил их и улегся в постель. Почти сразу же снова встал и заставил себя приотворить окно — совсем слегка. Затем пошел сам с собой на компромисс и передвинул кровать так, чтобы можно было не гасить свет — и чтобы он не помешал ему заснуть.
    Он спал и видел сны. Он снова был в космосе — в самом деле, ведь он никогда и не покидал его. Он был счастлив полным счастьем человека, который проснулся и обнаружил, что видел дурной сон.
    Какой-то крик нарушил его безмятежность. Сначала звук только заставил его ощутить небольшое неудобство, затем он начал чувствовать себя за что-то ответственным — надо было что-то предпринимать. В переходе к падению была только логика сна, но оно было реальным для него. Он хватался за воздух, руки его скользили в пустоте, и ничего не было под ним, кроме черной пустоты космоса...
    Он проснулся, задыхаясь, на кровати в комнате для гостей в доме Джо Талли, рядом ярко горела лампа.
    Но крик настойчиво звучал.
    Он тряхнул головой, потом послушал. Звук был настоящий. Он понял, что это такое — кошка, котенок, судя по звуку.
    Он присел на кровати. Если бы он даже не испытывал традиционной для космонавтов любви к кошкам, он бы все равно отправился в разведку. Ведь он любил кошек ради них самих, а не из-за их опрятности на борту корабля, их прекрасной адаптации к переменному ускорению и пользы от того, что они уничтожали на корабле вредителей, которые отправляются везде вслед за человеком. Так что он сейчас же встал и начал искать эту кошку.
    Быстрый взгляд кругом убедил его, что кот не в комнате. Прислушавшись, он обнаружил нужную точку: звук проходил через приоткрытое окно. Он отпрянул, остановился и попытался собраться с мыслями.
    Он сказал себе, что нет никакой необходимости что-нибудь предпринимать. Звук, который проникает в окно, может идти из соседнего окна. Но он понимал, что сам себя обманывает: звук был совсем близко. Каким-то немыслимым способом кошка оказалась совсем близко от его окна, на уровне тридцать пятого этажа над мостовой.
    Он присел и попытался зажечь сигарету, но она сломалась у него в пальцах. Он швырнул обломки на пол, вскочил и проделал шесть нервных шагов к окну — как будто просто продвигался в ту сторону. Опустился на колени, ухватился за раму и шире распахнул ее. Затем ухватился за подоконник — глаза его все еще были закрыты.
    Через некоторое время подоконник под его руками стал тверже. Он открыл глаза, начал задыхаться и снова закрыл их. Наконец, опять их открыл, тщательно стараясь не смотреть ни прямо на звезды, ни на улицу внизу. Он был готов к тому, чтобы увидеть кошку на балкончике под своим окном — это было единственно разумное объяснение. Но там не было никакого балкона — и никакого другого сооружения, где можно было бы обнаружить кошку.
    Однако мяуканье раздавалось еще громче. Оно, казалось, шло прямо из-под окна. Он медленно заставил себя высунуть голову, все еще цепляясь за подоконник, и с усилием посмотрел вниз. Под ним, за четыре фута от края подоконника, вдоль стены здания лежал узкий карниз. На нем-то и сидел котенок — растерявшийся, похожий на бродячую крысу. Он взглянул вверх на человека и снова мяукнул.
    Хорошо бы, чтоб оказалось возможно, уцепившись за подоконник одной рукой и изо всех сил вытянув другую, достать его, не вылезая из окна, подумал он. Если бы только собраться для того, чтобы это сделать! В голове промелькнуло — не позвать ли Талли, но он тут же отверг эту мысль. Талли ниже его ростом, ему не дотянуться. А котенка нужно спасти сию же минуту, до того, как этот пушистый идиот прыгнет или свалится.
    Он попытался. Он высунул плечи из окна, уцепился левой рукой и вытянул правую как можно дальше вниз. Потом открыл глаза и увидел, что не достает до котенка каких-нибудь десять дюймов или фут. Котенок с любопытством фыркнул на его протянутую руку.
    Он тянулся, пока не хрустнули кости. Котенок проворно увернулся от протянутых к нему пальцев. Футов на шесть дальше по карнизу он остановился, уселся и начал умывать мордочку.
    Билл снова влез в комнату и повалился на пол перед окном, содрогаясь от рыданий. «Не могу, — шептал он, — не могу. Никогда больше не смогу».

 

    Межпланетный корабль «Валькирия» вот уже двести сорок пять дней как вышел за пределы области Земля — Луна и приближался к району Марса со стороны Деймоса. Уильям Коул, старший офицер команды и запасной пилот, сладко спал, когда помощник начал трясти его:
    — Эй, Билл! Проснись — мы попали в беду!
    — А-а? Чего? — но рука его уже нащупывала носки. — Что случилось, Том? Через пятнадцать минут он понял, что младший офицер не  преувеличивает: он докладывал Главному — вышел из строя основной радар, корректирующий посадку. Том Сэндберг обнаружил это при очередном осмотре, сделанном, как только Марс оказался в зоне чувствительности радара. Капитан пожал плечами:
    — Так исправьте его — да поживей. Он нам понадобится.
    Билл Коул покачал головой:
    — Он исправен, капитан, со стороны корабля. Похоже, что антенна испорчена.
    — Быть того не может. У нас же не было даже метеоритной тревоги.
    — Могло быть все, что угодно, капитан. Возможно, металл проржавел, и она просто отвалилась. Но надо заменить эту антенну. Остановите вращение корабля, я выберусь наружу и закреплю ее. Я смогу сделать замену, только если он будет стоять неподвижно.
    «Валькирия» была роскошным кораблем — для своего времени. Его собирали задолго до того, как кому-нибудь в голову пришла идея создания искусственного гравитационного поля. Тем не менее у него имелось псевдогравитационное поле для комфорта пассажиров. Он вращался вокруг основной оси. Результатом была центробежная сила, создававшая иллюзию искусственного поля тяжести. Она удерживала пассажиров в кроватях или же помогала им твердо стоять на ногах. Вращение начиналось, как только переставали работать стартовые двигатели, и прекращалось только тогда, когда необходимо было маневрировать на посадку. Оно совершалось не по волшебству, но благодаря раскручиванию механизма, укрепленного на центральной оси корабля.
    Капитан выглядел раздосадованным.
    — Я уже начал уменьшать угловую скорость, но не могу же я так долго ждать. Наладьте астронавигационный радар.
    Коул начал было объяснять, почему астронавигационный радар нельзя приспособить к работе на ближней дистанции, затем прекратил эти попытки.
    — Это невозможно, сэр. Технически невозможно.
    — Когда я был в вашем возрасте, я все что угодно мог наладить. Ладно, мистер, найдите ответ. Не могу же я посадить этот корабль вслепую. Даже за медаль Гарримана!
    Билл Коул с минуту колебался прежде, чем ответить:
    — Придется мне вылезти во время вращения, капитан, и произвести замену. Другого выхода я не вижу.
    Когда Коул добрался до шлюза с необходимым для работы инструментом, там оказался капитан. К его удивлению, старик был в скафандре.
    — Объясните мне, что я должен делать, — приказал он Биллу.
    — Неужели вы собираетесь выходить, сэр?
    Капитан только кивнул.
    Билл взглянул на талию капитана, вернее, на то место, где она некогда была. В старике были все триста пятьдесят фунтов, как одна копеечка.
    — Боюсь, что я не смогу толком объяснить. Мне полагается самому произвести замену.
    — Никогда не поручал другим работу, которую я смог бы сделать сам. Объясните мне!
    — Простите, сэр, но вы бы могли подтянуться на одной руке?
    — Какое это имеет отношение к делу?
    — Сэр, у нас сорок восемь пассажиров и...
    — Заткнитесь!
    Сэндберг и он, оба в скафандрах, помогли Старику выбраться в наружное отверстие после того, как внутренняя дверь шлюза была закрыты и воздух вышел. За пределами шлюза была огромная испещренная звездами пустота. Так как корабль все время вращался, любое направление снаружи было «вниз» — вниз на миллионы несчитанных миль. На Старика, конечно, надели страховочный фал — тем не менее, Биллу стало муторно при виде того, как голова капитана исчезает в черной бездонной дыре.
    На несколько футов фал сработал хорошо, затем что-то заело. Когда прошло несколько минут после остановки, Билл наклонился и дотронулся своим шлемом до шлема Сэндберга:
    — Прицепи его к моей ноге. Я пойду взгляну.
    Он свесился головой из шлюза и огляделся. Капитан остановился, повиснув на двух руках, но не там, где была подставка для антенны. Билл выкарабкался и перевернулся.
    — Выхожу!
    Оказалось, что не такой уж большой фокус — повиснуть на руках и продвинуться туда, где застрял капитан. «Валькирия» была межпланетным космическим кораблем, не похожим на сооружения с гладкими боками, какие можно видеть в земных портах. Ее наружные стенки были снабжены скобками, за которые можно было держаться на случай ремонта в космосе. Билл добрался до капитана, и теперь было можно, ухватившись за ту же перекладину, помочь ему, раскачиваясь, перебраться на последнюю, с которой он ушел. Через пять минут Сэндберг пропихивал Старика в отверстие шлюза, а Билл карабкался следом.
    Он сейчас же начал отстегивать инструменты для ремонта от скафандра капитана и прикреплять их к своему. Он наклонился, снова вылез в отверстие и был уже в пути, прежде чем капитан смог бы кое-что сообразить и возразить, если он все еще собирался возражать.
    Не так уж трудно оказалось, раскачиваясь на руках, добраться туда, где нужно было поставить антенну, хотя под ногами у него была целая вечность. Скафандр немного мешал ему, перчатки были неуклюжие, но он привык к скафандрам. Он уже немного запыхался, помогая капитану, и теперь не мог перестать думать об этом. Вращение все усиливалось и здорово мешало ему; он чувствовал тяжесть сильнее по мере того, как продвигался дальше.
    Следующей задачей было прикрепить антенну к кораблю. Она не была особенно большой или тяжелой, но оказалось невозможным прикрепить ее на место. Одна рука была ему нужна, чтобы держаться, другая — чтобы держать антенну, и еще одна — чтобы крутить гаечный ключ. Как он ни старался, одной руки недоставало.
    Наконец, он просигнализировал Сэндбергу, дернув за фал, чтобы ослабить его. Затем он отвязал его от пояса, работая левой рукой, дважды просунул конец в скобу и завязал его узлом. Он оставил около шести футов его висеть свободно, и свободный конец привязал к другой скобе. В результате получилась петля, нечто вроде импровизированной люльки, которая могла выдержать его вес, пока он закрепит антенну. Теперь работа пошла на удивление быстро.
    Он уронил гаечный ключ, когда закончил затягивать болт. Ключ выскользнул из пальцев и вошел в свободный полет. Он смотрел, как летит ключ дальше, дальше и дальше, ниже, ниже и ниже, пока не стал таким маленьким, что его уже невозможно было разглядеть. У него закружилась голова от вида этого ключа, блеснувшего на солнце, на фоне глубокой черноты пространства. До этой минуты он был слишком занят, чтобы смотреть вниз.
    Он содрогнулся.
    — Хорошо, что я уже кончил, — сказал он себе. — Хорошенькая была бы прогулка — сходить за ним!
    Он собрался возвращаться.
    Оказалось, что он не может этого сделать.
    Он подтянулся мимо антенны, чтобы достигнуть своей прежней позиции, уцепившись за фал, выигрывая таким образом еще несколько дюймов. Петля провода висела спокойно, он не мог теперь ее достать. Оказалось невозможно повторить все в обратном порядке.
    Он повис на обеих руках и сказал себе, что не будет поддаваться  панике — нужно же придумать какой-нибудь выход. На Другой стороне корабля? Нет. Стальная поверхность «Валькирии» с той стороны гладкая, скобы на ней были расположены на расстоянии шести футов одна от другой. Даже если бы он так не устал — а приходилось допустить, что он страшно устал и начинает замерзать, — даже если бы он был со свежими силами, невозможно было бы проделать этот трюк в воздухе, не будучи шимпанзе.
    Он взглянул вниз — и пожалел об этом.
    Внизу под ним ничего не было, только звезды — ниже и ниже, без конца и края. Звезды, крутящиеся вокруг, в такт кораблю, который вращался вместе с ним. Пустота всех времен, чернота и холод.
    Изо всех сил он попытался подтянуться всем телом до той единственной узенькой ступенечки, за которую можно было уцепиться, стараясь достать до нее пальцами ног. Это была совершенно лишняя, бесполезная трата сил. Он опять подавил в себе панику, потом бессильно повис.
    Когда ему удавалось закрыть глаза, сразу становилось легче. Но через некоторое время ему неизбежно приходилось открывать их, чтобы посмотреть. «Мимо проплыла Большая Медведица, затем, немного спустя, Орион. Он попытался считать подходящие минуты по числу оборотов, которые делал корабль, но голова его не могла работать ясно, и немного спустя он вынужден был снова закрыть глаза.
    Руки его начинали неметь и замерзать. Он пытался давать им отдых, повисая по очереди на одной руке. Он отпустил левую руку, почувствовал, как по ней пробегают мурашки, похлопал ею по боку. Вскоре наступило время сменить правую руку.
    Теперь он уже не мог достать до скобы левой рукой. У него не осталось больше силы, чтобы сделать дополнительный рывок, он весь как следует вытянулся — и не мог прийти в прежнее положение и заставить левую руку подняться.
    Он уже совсем не ощущал правой руки.
    Он увидел, как она соскользнула. Она соскальзывала...
    Напряжение внезапно спало — и он понял, что падает...  падает.  Корабль ускользал от него.
    ...Он пришел в себя и увидел, что над ним склоняется капитан.
    — Ну-ка, Билл, успокойся.
    — Где...
    — Спокойно. Патруль с Деймоса был уже совсем близко, когда ты сорвался. Они заметили тебя в телескоп, вышли на твою орбиту и подобрали тебя. Наверно, это первый такой случай в истории. Ну, теперь успокойся. Ты болен — ты же висел там больше двух часов. Билл.
 

    Снова началось мяуканье — громче, чем до сих пор. Он приподнялся на колени и выглянул поверх подоконника. Осторожно просунул голову чуть подальше, помня о том, что нельзя смотреть ни на что, кроме котенка и карниза.
    — Киска! — позвал он. — Кс-кс-кс! Кс-кс-кс, — иди сюда.
    Котенок перестал умываться и опять выглядел растерянным.
    — Кс-кс-кс! — повторил он тихо.
    Он поднял правую руку от подоконника и поманил ею, приглашая. Котенок приблизился на три дюйма, затем уселся.
    — Сюда, киса, — умолял он, протягивая руку как можно дальше.
    Пушистый комочек снова отскочил.
    Он убрал руку и немного подумал. Это никуда не годится, Вот если бы ему вылезти на краешек и встать на карниз, он бы мог держаться одной рукой и быть в абсолютной безопасности. Он это знал, он был уверен, что будет в безопасности — не надо только смотреть вниз!
    Он снова пролез в комнату, перевернулся и, с величайшей осторожностью, вцепившись в подоконник обеими руками, пропустил ноги вниз по фасаду здания. Глаза свои он изо всех сил сосредоточил на уголке кровати.
    Карниз, казалось, подвинулся, Билл не мог его нащупать и начинал уже приходить в уверенность, что ноги прошли мимо, когда он дотронулся до него большим пальцем ноги — и тогда твердо встал на него обеими ногами. Карниз был около шести дюймов ширины. Билл перевел дыхание.
    Отпустив правую руку, он повернулся и поглядел на котенка. Тот, казалось, заинтересовался процедурой, но не был расположен в ней участвовать. Если бы Билл продвинулся по карнизу, продолжая удержаться левой рукой, он бы смог достать его от уголка окна.
    Он поочередно подвинул обе ноги, совсем по-детски, не переступая одной через другую. Чуть согнув колени и наклонившись, ему удалось достать котенка. Тот понюхал тянувшиеся к нему пальцы, затем отпрыгнул. Одна лапка не попала на карниз, он подтянул ее и встал на все четыре.
    — Идиотик этакий, — сказал Билл с негодованием. — Ты что, мозги себе захотел вышибить? Если они у тебя есть, — добавил он.
    Теперь было похоже на то, что ситуация безнадежна — котенок был слишком далеко, чтобы Билл мог достать его, уцепившись за окно, как бы он ни напрягался.
    — Кс-кс-кс, — сказал он безнадежно, затем замолчал, чтобы обдумать положение.
    Можно было бросить это дело.
    Можно было приготовиться к тому, чтобы ждать всю ночь в надежде, что котенок соблаговолит подойти поближе. Или можно было пойти по карнизу и достать его.
    Карниз был достаточно широк, чтобы выдержать Билла. Если он пригнется и прижмется к стене, на его левую руку не придется никакого веса. Он медленно продвинулся вперед, продолжая держаться за окно, сколько было возможно; так медленно продвигаясь на каждый дюйм, что, казалось, почти и не двигался. Когда наконец пришлось отпустить оконную раму, когда его левая рука прижалась к гладкой стене, он сделал ошибку, поглядев вниз, вниз вдоль отвесной стены, на мостовую, сверкающую далеко внизу.
    Билл снова отвел глаза и закрепил их на одной точке стены, на уровне своих глаз, только на несколько футов дальше. Он все еще держался!
    И котенок тоже. Билл медленно отодвинул одну ногу от другой, продвинул вперед правую ногу и согнул колени. Он осторожно протягивал правую руку вдоль стены, пока она не оказалась над самым котенком.
    Внезапно Билл с силой опустил ее, как бы для того, чтобы прихлопнуть муху. Горсть его наполнилась царапающимся и кусающимся мехом.
    Он держался абсолютно неподвижно, не делал никаких попыток подавить слабое сопротивление, которое оказывал ему котенок. По-прежнему с распростертыми руками, прижимаясь телом к стене, он тронулся обратно. Он не мог видеть, куда идет, и не мог повернуть голову без того, чтобы потерять равновесие хоть немного. Обратный путь оказался очень долгим, дольше, чем путь туда, но наконец, копчики пальцев правой руки ощутили пустоту открытого окна.
    Оставшийся путь он проделал за несколько секунд, скользнув обеими руками по подоконнику, затем перекинул правое колено через него. Отдохнул на подоконнике, перевел дыхание.
    — Ну! — сказал он вслух. — Вовремя я тебя схватил. Ты же угрожал уличному движению, кискин.
    Он поглядел вниз на мостовую. Она была, разумеется, очень далеко — и выглядела прочной.
    Он поглядел вверх на звезды. Они были прекрасными и яркими. Он высунулся в оконную раму. Спиной он облокотился на одну сторону рамы, в другую уперся ногой. Котенок уютно устроился у него на груди и начал мурлыкать. Билл рассеянно погладил его и потянулся за сигаретами. Завтра же он пойдет в космопорт, пройдет физические и психологические испытания, решил он. Он почесал котенка за ушами.
    — Ну, мохнатик, — сказал он, — не хочешь ли отправиться со мной в долгое-долгое путешествие?

Перевела с английского
Галина Усова

НФ: Сборник  научной фантаст.: Вып. 16  - М.: Знание, 1975. С. 209 - 224.