ГАНСОВСКИЙ С. - Черный камень

Голосов пока нет

Да, пришельцы... Довольно занимательный фильм, вы согласны? Жанр, впрочем, не очень ясен. К научному кино не отнесешь, к художественному тоже. Но смотреть можно. Название, правда, странное — “Воспоминания о будущем”. Как это понимать — что, мол, древние свидетельства о посещении Земли какими-то инопланетянами намекают на новые контакты завтра и послезавтра? Но при чем тогда “воспоминания”?

Снято красиво, не буду спорить. Баальбекская глыба, рисунки эти в пустыне. Хотя мне-то кажется, интереснее было бы поговорить не о том, прилетал ли кто-то на нашу планету пять тысяч лет назад, а о тех пришельцах, которые вот сейчас среди нас живут и неплохо устроились...

     Нет-нет, не надо так недоверчиво улыбаться. Лучше скажите, приходилось вам слышать о “феномене Ш.”? Особенно об этом пока не распространяются, но знающие знают... Как раз этот человек ничего не портил и не ломал. В том-то и беда, что он старался держаться от аппаратуры подальше. Все иначе.

     Представьте себе солидного, с несколько холодной физиономией, широкоплечего и рослого гражданина, работающего коммерческим директором галантерейной фирмы “Вселенная”. Фирма выпускает ножницы, портсигары, парфюмерию, кожгалантерею — в том числе те дорожные сумки с множеством латунных блях, что стоят одиннадцать рублей, но начинают разваливаться, пока вы еще в автобусе добираетесь до аэропорта. Так вот наш Шуркин (его зовут Шуркин) прилежно трудится на своем посту, и как-то ему выделяют туристскую путевку в Париж. По профсоюзной линии с хорошей скидкой. Раз путевка, значит обязательно и справка о состоянии здоровья. Надо так надо. Шуркин солидно (он все делает солидно) приходит в поликлинику по месту жительства, и выясняется, что там нет его карточки, поскольку за сорок лет жизни он ни разу не болел.

     Прекрасно. Карточка заведена, ему дают направление на флюорографию. Небольшая очередь, коммерческий директор авторитетно возвышается посреди коридора, авторитетно сидит у самой двери, получает наконец у строгой служительницы номерок, становится на указанное место к аппарату. А через два дня служительница в расстройстве прибегает к главному врачу. Машина не сработала. Почему? Не сработала, и точка. У всех, кто залезал в рентгеновский закуток до директора и после, превосходно отпечатались на пленке позвоночник, легкие, сердце и прочие внутренности. А на Шуркине лучи дали осечку: только серый силуэт как если бы наш герой состоял из однородной плотной ткани...

     Еще раз рентген, снова то же самое. С огромным трудом удается уговорить Шуркина в третий раз поместиться перед экраном аппарата. В дело уже вступили рентгенорадиологический НИИ Минздрава РСФСР, институт биохимии им. А.Н.Баха, биофизики, антропологи. Возле директора сгрудились седовласые академики, доктора наук затаили дыхание, кандидаты стоят на подхвате. Короткий звоночек, щелчок, вспыхивает экран, но там опять ровная серая тень, будь то фас или профиль. Именно тень, а не чернота, как получилось бы, если б лучи сквозь Шуркина вообще не проникали. Они-то проникают, но не дают деталей.

     Срочное совещание на высшем медицинском уровне Шуркина просят лечь на исследование. Однако не на того напали: коммерческий директор качает права, требует справку. Ее в конце концов дают, Шуркин отправляется в столицу Франции, привозит оттуда положенное количество газовых зажигалок, кофточек каких-то особенных галстуков и в своей фирме приступает к исполнению обязанностей. “Исследование?.. Какое исследование?..” Шypкин качает головой. Да, он согласен, что интересы науки требуют. Но у него, между прочим, тоже интересы. Во-первых, работу запускать нельзя, а что касается вечеров, то сегодня матч “ЦСКА” - “Динамо”, завтра он встречается с одной знакомой, послезавтра - с другой, в четверг надо машину отогнать на техосмотр, а в пятницу он на два дня едет на дачу. Штука-то в том, что хотя наш приятель на работе неулыбчив, со всякими посетителями даже холоден, но в ресторане он может вдруг неожиданно расхохотаться довольно громко, и равнодушные его глаза оживляются блеском при виде хорошо приготовленных “киевских котлеток” или, скажем, красивой официантки.

     Собственно, это тот самый тип, которого в Америке называют “плейбоем”, кто в дореволюционной России шел как “бонвиван”, а у нас за неимением более короткого определения описывается в качестве человека, любящего пожить а свое удовольствие. И оно Шуркину вполне удается, так как к его услугам “Волга” в экспортном исполнении, двухэтажный коттедж в Подмосковье (на тещу), еще одна дачка с участком под Ялтой возле санатория “Массандра” (на престарелую бабку), кассетный магнитофон “Нешенл”, приемник “Соник”, ковер “Фландерс”, мебельный гарнитур “Рамзес”. Он выхоленный, лощеный, от него пахнет французским одеколоном, и хоть он Шуркин, но больше похож на знатного иностранца, чем любой на выбор из самых знатных иностранцев. В отвороте английского пиджака у него непонятный элегантный значок, он отлично разбирается в коньяках, курит “Кент”, за словом а карман не лезет, к нему ни с какой стороны не подкопаешься.

     Академики в отчаянии решают устроить Шуркину вторую путевку за рубеж, чтобы опять возникла необходимость в справке и в рентгене. Устраивают, но тут оказывается, что старая справка действительна в течение года. Ничем его не удается взять, “феномен Ш.” так нераскрытым и зависает в науке...

     Как вы сказали? “На депутатскую комиссию”?.. Да, было. Вызывали, просили. Но он потребовал показать статью в гражданском или уголовном кодексе, которая запрещала бы уклоняться от рентгена... Нет-нет, не пугается он никакого разоблачения. Просто слышал, что частое рентгенирование вредно, а та ничтожная доля здоровья, которую он мог бы потерять, в третий раз поместившись под лучи, Шуркину ценней всех, вместе взятых, интересов человечества. Одним словом, до сих пор коммерческий директор загадка для окружающих, но не для меня...

     Извольте. Но тогда давайте сядем. Честно говоря, мне и самому хочется рассказать-исповедаться... Вот сюда... Ночь теплая, звезды светят...

     - Разрешите вам сказать, что я сейчас педагог. Семья. Жена не работает—у нас трое. Преподаю рисование и черчение, классный руководитель, конечно, ну и еще кое-какие занятия. Но официальных часов в неделю двадцать четыре, так что зарплата около ста пятидесяти. И, представьте себе, хватает. В большем не ощущаем нужды, живем в полном согласии сами с собой. Дети здоровы, и каждый день приносит радость. А была, между прочим, эпоха, когда, если зарабатывал шесть тысяч в год, считал себя лентяем и неудачником. Вот двенадцать — это еще куда ни шло.

     Окончил я в свое время Суриковский институт живописи и здорово набил руку на пейзажах. Примерно под Левитана, но с изрядной долей этакого энергичного оптимизма. Помню, названия все почему-то получались однотипные: “На просторе”, “hа отдыхе”, еще там на чем-нибудь. Трава у меня всегда зеленая, небо голубое. И брали мои просторы. Большие богатые клубы, Дворцы культуры, гостиницы-новостройки. Был даже сезон, когда на ВДНХ целых четыре моих полотна по разным павильонам. До того натренировался, за месяц способен был сделать картину три с половиной на два, причем вполне профессиональную. Денег девать некуда, а нам с женой все мало. В одной комнате хрустальная люстра за семьсот, в другую давай за тысячу двести. Знакомые цветной телевизор купили, мы уже бегаем, наводим справки, не выпускают ли где экспериментальный объемный.

     Ну, член Союза художников, естественно, непременный заседатель во всяких комиссиях. Участник трех Всесоюзных выставок, про республиканские не говорю. Была и персональная — рецензент писал, что “молодой живописец тонко чувствует красоту родной природы”. Несколько нас таких было “растущих, перспективных”. Всегда в делах, в заказах. Встретимся случайно где-нибудь, только и разговора, что друг перед другом хвастать. У тебя три договора, у меня пять. Ты из Японии вернулся, я в Австралию собираюсь. И еще тема была — в каких ресторанчиках на Монмартре лучше кормят. Про собор Парижской Богоматери даже неловко считалось — это для “чайников”, кто раз в жизни вырвался.

     И вот в один прекрасный день я, такой, как вам описал, решаю, что не худо мне расширить номенклатуру своих изделий. До сих пор просторы были равнинные, российские с березками, почему не попробовать горных? Сказано—сделано, беру творческую командировку в Алма-Ату. Такси, стремительный “Ту” разбегается по бетонной дорожке, удобное кресло, на откидном столике запотевшая бутылка холодного пива, и снова ровный бетон - посадка. Сами знаете, как одолеваются сейчас тысячи километров. Денек погулял по городу, на второй — в республиканское отделение Союза. Художники — народ компанейский, и, раз мне нужен простор, рекомендуют одинокий, принадлежащий Художественному фонду домик-сторожку на отроге Ишты-Алатау. Тут же в разговор вмешивается забежавший в комнату веселый скуластый маэстро - он как раз собрался ехать на своей машине в том же направлении. Сразу все делается быстро и удобно. Дома у скульптора (маэстро оказался скульптором) обедаем по-раннему, возле большого гастронома набиваем багажник продуктами, у гостиницы кидаем на заднее сиденье мои вещи. Кончаются белые городские кварталы, по сторонам убегают назад горы, поросшие лесами, их; сменяют пологие холмы с кустарником, потом ровные плоскогорья и глинобитные поселочки. Во всем своя красота, подчеркнутая быстрым движением, все откатывается, исчезает, не успевая надоесть и утомить. Дома в Москве у меня тоже машина, поэтому рядом со скульптором я не чувствую себя случайным, незаконным пассажиром, понимая при всем своем демократизме, что мы оба принадлежим к тем представителям человечества, кому (в силу талантливости и энергии) самой судьбой из мирового ресурса предназначено стравить каучука в протекторах автомобилей, сжечь бензина в цилиндрах больше, чем другим, обыкновенным людям.

     Через три часа второй раз обедаем в маленьком городке у подножия высоких диких гор, заезжаем к другу скульптора, председателю колхоза. Тот мгновенно организует верховых лошадей, мальчишку-проводника. Алма-атинский благодетель хочет лично взглянуть, как я устроюсь, провожает до места. Поставленная еще в конце прошлого века сторожка — это двухкомнатный каменный домик, оштукатуренный изнутри, с зарешеченными (но без стекол) окнами. Заботливый Худфонд пожертвовал сюда печку-буржуйку, старинную медную кастрюлю с длинной ручкой. Тут же стол, шкаф, два стула и койка. Над головой масса неба, с трех сторон склоны хребта, с четвертой — бойко прыгает между гранитными глыбами чистенькая речушка Ишта.

     Поблагодарил скульптора, погрузил на полки в шкафу вермишель, растворимый кофе, сгущенку. Установил прямо у дома на поляне свой этюдник, выдавил на палитру побольше зеленой и голубой красок, принимаюсь за дело.

     И вот поздним вечером, — кстати, конец июля был, — наработавшийся, сижу на воздухе, покуриваю, размечтался. Представляю себе, что картина “На горах” уже висит в выставочном зале МОСХа на Кузнецком Мосту, что люди ее смотрят, и у некоторых при этом слегка отваливается челюсть... Почему отваливается? Потому что среди нас, пробивных и ловких, возникло уже такое соперничество, что о собственном успехе лучше всего свидетельствовало то, как огорчился коллега. Даже больше мы желали этой досады, чем восхищения лица постороннего.

     Ночной ветерок повеял. Пойти, думаю, набросить пиджак — как раз простыл немножко, слегка лихорадит.

     Вдруг за спиной резкий свист. Инстинктивно обернулся и успеваю заметить, как в двух шагах от меня что-то ударило в утоптанную тропинку и отскочило.

     Встал. Но долина кругом просматривается, и никого.

     Сходил в дом, зажег керосиновую лампу “Молния”. Вижу, в траве темный камень размером с грецкий орех. Беру его и тотчас отбрасываю, потому что он горячий. Камень этот треснул от удара об землю и, когда я его кинул, раскалывается надвое.

     Метеорит!

     Помню, что, сообразив это, я задрал голову к небу и так простоял минуту, ожидая, что оттуда еще что-нибудь свалится. Потом рассмеялся над своей глупостью, подобрал большую половинку, охладил, перекидывая с ладони на ладонь. Внешняя оплавленная сторона метеорита была как бы покрыта темным лаком, а на изломе камень тоже был черным, но матово. -

     Почему-то происшествие меня очень развеселило, решил, что кстати устрою себе маленькие каникулы — спущусь завтра в поселок, поймаю там попутную машину, доставлю небесного гостя в Алма-Ату в университет.

     Но следующее утро выдалось прекрасное, этюдник зовет, рука просится к палитре. Рассудил, что раз уж камень добрался, так сказать, до места, торопиться ему некуда. День провел за холстом, на закате беру метеорит из шкафа просто поглядеть и убеждаюсь, что не заметил главного. Метеорит не простой. Серединка более крупного куска отличается от остального среза. Тут камень принимает канифольный оттенок и чуть липнет к пальцу. Догадываюсь что передо мной нечто, имеющее значительную, быть может научную ценность.

     Завалился на койку, раздумываю о том, как удивительно все-таки устроена Вселенная. Где-то в другой звездной системе, а возможно, и в иной галактике стартовал этот камень, миллиарды километров мчался в черной пустоте, где лишь редкий атом водорода испуганно отскакивает в сторону, увидел Землю к финишу бесконечного путешествия, и все затем, чтобы упасть разбитым у моих ног. Отклонись камень хоть на пылинку еще там вдалеке, его занесло бы к другим созвездиям, отклонись он на волос уже в нашей земной атмосфере, мог бы стукнуть меня по затылку.

     С этими мыслями начал дремать, сказав себе, что завтра обязательно отправлюсь в поселок. Однако, через какой-нибудь час в глазах у меня стало мелькать, и, проснувшись, я увидел, что комната то и дело озаряется фиолетовым светом, как от электросварки. Встал, подошел к окну. Небо крестят молнии, гром товарными поездами тащится в разных направлениях.

     Утром открыл дверь, даже гор не видно — все скрыто занавесом дождя. Делать нечего. Раскочегарил буржуйку, благо запас хвороста во второй пустой комнате, кое-как перемыкался до обеда. Поел, ленйво достаю метеорит с полки.

     И сразу рывком сдергивает скуку.

     Потому что камень стал другим. То местечко, которое накануне вечером было мягким, пожелтело, выпуклилось и пересеклось тонкой алой ниточкой-паутинкой. Кровеносный сосудик!.. Жизнь!

     Можете себе представить мои чувства. Перед глазами сразу телескопы Пулковской обсерватории, антенна Бюраканской, всякие там осциллографы, целые библиотеки книг с умнейшими рассуждениями, хитрыми формулами. И все это задается вопросом: “Одиноки ли мы? Есть еще кто живой, кроме нас, на полях Времени и Пространства?”

     А маленький кусочек у меня на ладони говорит: “Да!” По спине мурашки, лоб и щеки горят. Ну, говорю себе, быть этой сторожке всемирно известным музеем.

     Взял стеклянную банку из-под борща “Воронежская смесь”, вымыл, ошпарил, перекладываю туда оба кусочка метеорита, Подвинул банку ближе к лампе, чтобы зародышу теплее отодвинул — чтобы не слишком жарко. Достал из папки лист ватмана, принимаюсь зарисовывать гостя, записывать, как все было.

     В общем, заснул поздно, проснулся рано. Глянул на банку, а в ней уже золотисто-оранжевый плод вроде мандарина. Черный камешек, откуда все выросло, висит на боку, приклеившийся.

     Поспешно одеваюсь, открываю дверь. Сразу с крыльца огромная лужища. Дождь лупит холодный, будто не июль, а октябрь. Скинул ботинки, засучил брюки до колен — пальцы сводит в воде. Шагаю к Иште, впереди какой-то рев. Подхожу — нет моей резвой речушки. Десятиметровой ширины поток крутит водовороты между гранитными надолбами. Зубы мои выбивают дробь, положение донельзя дурацкое. Здесь новость, важнейшая, пожалуй из всех какие получало человечество за тысячелетия своей истории а сделать ничего невозможно. И почему?.. Потому лишь, что дождь что взбунтовались природа. А между тем куда ей теперь до человека?!

     Возвращаюсь. Плод еще распух, осколочек камня отвалился. Вытряхиваю зародыш из банки, сажусь его рисовать. А он меняется почти на глазах, еще распух, постепенно вытягивается.

     К вечеру передо мной не мандарин, а что-то вроде огромного червя. С одного конца возникает ямочка. Ротовое отверстие?.. Положил перед этим концом кусочек засохшего хлеба червь отвечает легкой дрожью.

     И тут, знаете, у меня какая-то тревога. В уме все еще называю это существо зародышем, но теперь приходит в голову, что у меня и представления нет, зародышем чего (или кого) оно является. Встал, подхожу к двери. Долина скрыта, мрак начинается от порога, только капельки воды с косяка, падая, отражают огонь лампы. Вся непроницаемость ночи шуршит дождем, и вдруг я говорю себе, что червяка можно в крайнем случае раздавить, затоптать ногами. Потом спохватываюсь — почему, зачем? Разве поняли бы меня? Разве сам простил бы себе когда-нибудь!

     Дотронуться до червя не решаюсь. Взял алюминиевую миску, спихнул его туда куском картона, отнес во вторую комнату. Проходит часа два, вдруг за стеной: шлеп... шлеп! Кто-то мягкий прыгает.

     Беру лампу, заглядываю. С полу на меня смотрит лягушка или жаба размером в добрую собаку. Но какая-то недоформированная — задние ноги есть, передних нету. Пасть разинута, шея под ней дрожит мелким частым движением.

     Задвинул засов, так под это шлепанье и заснул. С рассветом в окне бегут клочья белого тумана, ветер. Поднимаюсь, осторожно приоткрываю дверь. В комнате никого, только перевернутая миска сиротливо под окошком. Делаю шаг вперед, чувствую, кто-то шевельнулся рядом на уровне моей головы. Оборачиваюсь — в упор смотрит морда вроде крысиной. И принадлежит она животному величиной с рысь, которое вцепилось когтистыми лапами в неровности стены. Совсем близко белые клыки, черная губа. Взгляд существа выразительный — строгий и с подозрением.

     Не знаю даже, как меня вынесло вон. Просто вижу, что стою на поляне посреди лужи.

     Но существо не преследовало. В задней комнате тяжелые прыжки. Определяю по слуху, что зверь удалился к окну. Набравшись смелости, шаг за шагом вернулся в дом, рывком захлопнул дверь.

     В дальнейшем день промелькнул, как полчаса. Входить во вторую комнату я больше не решался, заглядывал снаружи через решетку. После обеда, чтобы получить больший обзор, вынес стул, поставил, забираюсь. В плохо освещенном углу какая-то борьба. Пригляделся — едва устоял на ногах. Существо еще увеличилось, но теперь оно как бы не в единственном числе. Мелькают почти человеческие руки — не две, а четыре,— которые сцепились в схватке, стараясь оттолкнуть одно от другого два тела с общей головой и одной лишь общей же парой нижних конечностей. Эта попытка расщепиться требует, видимо, огромных усилий, потому что мышцы рук напряжены, и все сооружение рывками ездит по полу.

     Впечатление, будто пришелец хочет размножиться, причем самым примитивным способом — делением.

     Но, вероятно, эксперимент оказался неудачным. Когда через несколько часов, набравшись мужества, я опять влез на стул, инопланетник был один в комнате. Но зато он уверенно продвинулся вверх по эволюционной лестнице.

     Тучи как раз разрядились, открыли закатное солнце. Освещенная его лучом, у стены сидела на корточках большая обезьяна, жилистая, с непропорционально высоким лбом, глубоко посаженными злыми глазками.

     Посмотрел я на нее, надел плащ, сунул в карман туристский компас, хватил для бодрости полстакана коньяку. Думаю, не удастся через реку, пойду в горы, авось наткнусь на овечью отару с пастухами. На моих глазах гость из космоса от первоначального комка дорос едва ли не до высшего звена в цепи живого на Земле — двадцать четыре часа на ту эволюцию, что потребовала от земной жизни два с половиной миллиарда лет. Возникал вопрос: что из него вызреет еще через сутки?

     Спускаюсь к Иште. Она уже не ревет. Обрадовался. Однако напрасно, потому что река попросту затопила самые высокие камни, похоронив шум в глубине. У самого берега течение вроде не очень быстрое, но к середине оно стремительно несется отдельными неровными полосами, которые то расширяются, то сужаются, потесняя одна другую.

     Озноб бьет меня все сильнее — на первоначальную простуду наложилась прогулка по холодным лужам. Солнце вот-вот сядет, дует неприятный ветер. Делать нечего, начинаю подниматься вдоль Ишты, вхожу в лес. Здесь темно. Вынимаю компас однако прямой путь поминутно перегораживают заросли, упавшее дерево, какой-нибудь обрыв или яма. И когда проверяешь светящуюся стрелочку, убеждаешься, что она смотрит не по направлению твоего хода. Попробовал вообще не убирать компас, но если держать циферблат у самого носа, не видишь, что под ногами, спотыкаешься. Ветки колют, царапают, непривычные к мраку глаза отказываются предупредить хоть о камне впереди, хоть о пне. Поневоле думаю, как избаловал нас всех городской комфорт, в объятиях которого житель удобной квартиры даже на десять секунд, чтобы налить на кухне стакан воды, зажигает ослепительную стосвечевую лампочку.

     Окончательно запутался с компасом, но между стволами просвечивает побледневший и никак не соглашающийся убраться диск солнца. Ладно, говорю себе, какая разница, буду идти точно на запад. Главное ведь, чтобы я двигался по прямой, а не делал кругов. Убираю компас, пробиваюсь сквозь кустарник. То вверх то вниз. Прошло с полчаса, как впоролся в этот лес, но солнце за ветвями не только не садится, а будто опять поднимается. Причем на темном небе. Выбрался на каменную осыпь — мать родная, это и не солнце вовсе, а луна! Ну, думаю, я хорош!

     Теперь непонятно даже, в какой стороне остались долина со сторожкой. Снова налетает дождь, дальше пяти-шести шагов не видно, бреду наобум, лишь бы не стоять. Не сам выбираю дорогу, в детали местности ведут неизвестно куда. Весь изодрался, побился, а в голове тем более кошмар. Во что превращается там в комнате обезьяна? Если прошла через стадию человека, кто тогда дальше? Может быть, разделилась на два, может быть — на десяток чудищ, и они создают какие-то страшные аппараты, готовясь колонизовать нас! Так беспощадно энергичен заряд развития, с жуткой скоростью протолкнувший зародыша через червя, земноводное к млекопитающему, что на доброе и надеяться нельзя. Одна за другой в сознании леденящие картины. Вижу, как смертельный луч исторгается с вершины горы, шарит, оставляя за собой дымный след, вижу облака непонятного газа, накатывающие на столицы государств. Цивилизация гибнет, и люди спрашивают в отчаянии: кто же был тот последний идиот, который мог, но не пресек в самом начале надвинувшийся на планету кошмар, не спалил в огне ужасного посланца, пока тот был еще комочком, еще жабой? А с другой стороны, как спалить? Вдруг это все-таки не десант, а мирная делегация, от которой последуют бог знает какие научные блага?

     И вдруг новая мысль. Куда я иду, кто поверит грязному, в синяках, в изорванном плаще, с коньячным запахом изо рта? И какое право я имею общаться с людьми, когда, наверное, весь в бациллах и микробах чужого мира?

     Короче, как стоял, так и повернулся на сто восемьдесят градусов. Назад! Я должен все решить! А сам-то и представления не имею, даже где Ишта сейчас, какое конкретное направление мое “назад” означает.

     Снова лес, но другой, высокий. Прошлогодняя хвоя слежалась между корнями в плотные, гулкие, затейливо вырезанные ковры. Оскользаюсь, падаю, кровь стучит в висках. И чувство, будто в чем-то страшном виноват — не тем, что вот сейчас упускаю пришельца, а всей своей жизнью. Что такой, каков я, и не мог не упустить.

     Часов пять уже плутаю, начинает светать. Лес кончился, тащусь на подъем. Пригорки, кустарник, трава — то, что прежде пролетало за стеклом автомобиля, — обретают зловещую, самостоятельную значимость, держат, оборачиваются враждой и сопротивлением. Впереди гребень, лезу, дыхание уже оборвало. Взобрался, стою, шатаясь. Передо мной провал. Там внизу посреди поля что-то темное с тусклым пятнышком желтоватого света. Не сразу повял, что это окно сторожки, где в первой комнате на столе так и не погашенная мною керосиновая лампа. Сел, трясущимися пальцами вынул из пачки сигарету.

     Ответственность Александра Македонского за час до битвы перед Граником, колебания Наполеона перед Ватерлоо - ничто в сравнении.

     Спускаюсь. Небо быстро светлеет, а с ним и вся долина. Возле сторожки пока спокойно. Вошел, снял со стены туристский топорик с черной ручкой, подкрадываюсь к двери. Оттуда звук, будто чистят щеткой. Ну, спрашиваю себя, кого сейчас увижу — чудище со щупальцами вроде уэллсовского марсианина или гения добра с сиянием вокруг макушки?

     Откидываю засов.

     Ни страшилища, ни гения!

     В углу возле окна стоит плотного сложения голый человек, грубо сколоченный, с чуть кривоватыми ногами. Очень обыкновенный, каких в бане всегда десятки. Он не оглядывается на скрипнувшую дверь, а усиленно растирает ладонями грудь.

     Прислоняюсь к косяку. Топорик падает из руки. Откашливаюсь, хочу обратиться к нему, ничего не приходит на ум. Мутит, чувствую, внутри бушует высокая температура.

     Человек трет грудь, смотрит на нее, склонив голову, переходит в другой угол, опускается на корточки, привалившись спиной к штукатурке стены, принимается растирать бедро. Все так, будто в помещении, кроме него самого, людей нет — поведение настолько нелепое, что оно на миг вытесняет из моего сознания чудовищную невероятность самого присутствия этого субъекта тут.

     Еще раз откашливаюсь, в горле какой-то писк. Делаю несколько шагов вперед. Человек смотрит прямо перед собой, на меня ноль внимания. Ну, думаю, видал я пришельцев, но чтобы так... Подхожу ближе, замечаю, что кожа на груди гостя отстает полупрозрачной пленочкой. И на бедре побледнел ровный, участок.

     Перевожу взгляд ниже, и пот выступает на лбу. Пришелец ни бос, ни обут, а наполовину. Пальцы ноги срослись воедино, формируя носок полуботинка и планочки с дырками, куда продеваются шнурки. Но все это желтовато-розовое, как бы выдавленное в коже, состоит из той же плоти, что и голое тело. На подошве намечен начавший образовываться рант, на пятке — каблук, который с одного боку потемнел, уже напоминая настоящий. Как если бы, одним словом, обувь выращивалась тут же из организма.

     В глазах у меня все белеет, краснеет, затем возвращается к нормальному состоянию. Гость между тем кончил тереть, принимается очень осторожно, тщательно сдирать с бедра повыше колена тоненький прямоугольный участок кожи. Наклоняюсь и вижу, что это справка с места жительства. Форменная справка на типографском бланке с подписью и круглой печатью. Фамилии, не разобрать, но документ точно такой же, как я недавно получал у себя в Москве на улице Усиевича в жилкооперативе “Драматург”. А под справкой опять кожа, в которой из глубины неясно проступают какие-то новые буковки.

     Комната еще раз покраснела. Вздыхаю и к удивлению своему убеждаюсь, что потолок ушел вбок, а я стою на горизонтальной стене, прижавшись щекой к полу, который принял теперь вертикальное положение. Пытаюсь оторваться от шершавых грязных досок, не позволяет какая-то прижимающая сила. Запаниковал, вскрикнул, а потом соображаю, что вовсе не стою на ногах, а лежу — видимо, грохнулся в обморок. И прижимает меня сила тяжести.

     После того как понял это, в помещении все расставилось по местам.

     Свет уже не утренний, а далеко за полдень — значит, провалялся без сознания несколько часов.

     Пришелец сидит в углу и рассматривает полностью созревшие черные полуботинки. Скинул один, снял второй — под ними обыкновенные босые ноги. Начинает разглядывать темное пятно у себя на животе и трет это место.

     Чувствую себя отвратительно, тем не менее кое-как встаю и, пользуясь тем, что гость из небесной бездны упорно не хочет меня замечать, беру в руки один ботинок. Знакомая модель. Это сорок второго размера ценой в двадцать семь рублей образец продукции Ростовского обувного комбината с внутренней отделкой из светлой свиной кожи и телячьим верхом. Могу поручиться, что даже товаровед-браковщик не заметил бы изъяна. Ботинок, кстати, выращен не новым, а слегка ношеным.

     Не зная, что и думать, растерянно роняю странную вещь на пол. Посланец звезд, не вставая, дотягивается, ставит ботинок туда, где тот был.

     Беру второй ботинок, правый, разглядываю, бросаю подальше. Пришелец, поднявшись на этот раз, возвращает его на место. Причем ни раздражения, ни досады — все так, будто не живой человек рядом с ним нарушает порядок, а бездумная природа, ветер, например.

     Желая испытать терпение гостя, опять поднимаю левый ботинок, швыряю в дальний угол. Вестник Вселенной, бросив, впрочем, косой взгляд на меня, встает, шествует за своим имуществом, ладонью аккуратно оттирает след штукатурки с носка, ставит ботинок, как он прежде стоял.

     Продолжать соревнование в упрямстве мне уже не по силам. Махнул рукой, вышел, стукнувшись о косяк, в свою комнату. Меня то жаром окатывает, то бросает в холод. На подоконнике зеркальце, взял его — язык обложен, вокруг носа и рта красноватая сыпь. Вспомнил, что, к счастью, захватил с собой в запас прозрачный листок олететрина. Отщипываю срезу три таблетки, проглатываю.

     Сел на койку.

     От соседа все время доносится шлепанье ног по полу и звук растирания. В проеме двери то и дело мелькает его фигура. За какие-нибудь полчаса он отрастил на ногах безразмерые носки, на корпусе—хлопчатобумажную майку и синие шерстяные трусики. Все, что возникает на нем, он сразу снимает, вешает на один из заржавевших гвоздей, в изобилии набитых по стенам сторожки и без перерыва принимается за что-нибудь новое. Бурое пятно на животе оказывается корочкой паспорта. Этот документ пришелец отращивал постепенно, отделяя листочек за листочком которые скрепленные у корешка, так и болтались до времени возле пупа.

     Но досмотреть этот процесс до конца я уже не мог. Силы исчерпаны, сваливаюсь на постель в тяжелом горячечном сне.

     Так вот началось наше совместное житье, длившееся не более восьми дней. За этот срок, не покидая комнаты, ничем не питаясь, представитель чуждого разума взрастил из собственной плоти все необходимое, чтобы на среднем бытовом уровне скромно включиться в земную жизнь, и, во-вторых, духовно подготовил себя к тому же самому. Удивительно, но по собственному почину он ни разу не прореагировал на мое присутствие в домике. При нем я опасно заболел, при нем чуть не умер, но этот тип даже взглядом на меня не повел, не подал стакана воды. А между тем у него вполне хватало внимания на все другое. Глаза даже вечером отлично видели гвоздь, руки прекрасно справлялись со всем тем, что ему нужно было. В этой связи мне пришло в голову чтo со стороны ученых и писателей-фантастов ошибочно видеть, внеземной разум только в четырех обязательных категориях — выше нашего, ниже, враждебным или дружественным. Он, увы,| может оказаться просто хамским разумом!

     Но об этом я думал позже. В момент первого шока не до того было. Как выяснилось, я перенес тогда жестокое воспаление легких, какой-то период находился между жизнью и смертью, поэтому все происходившее отразилось в памяти только отрывками. Пожалуй, некоторую (но небольшую) часть того, что я видел можно отнести за счет галлюцинаций. Не уверен, например, что пришелец на самом деле выдавил себе в рот тюбик кобальта зеленого и позеленел. Сомневаюсь, что гость из небесных глубин действительно вырастил из себя проигрыватель “Аккорд”, пластинку с концертом Эдиты Пьехи, с удовольствием прослушал знаменитую певицу, затем врастил все обратно, растворив в организме. Но что твердо, так это что зародыш, окончивший биологическую эволюцию, совершил в течение недели столь же скорую социальную. И речь тут идет об овладении речью.

     Гость “заговорил” утром второго дня после того, как я вернулся в сторожку. Сначала то были прокашливания и продувания, какие делает оперный бас перед выходом на сцену, рычание, опробование всего голосового аппарата. Затем несколько часов от него доносились “а”, “о”, “у”, взрывные согласные, смычные и прочие. К вечеру он произносил комплексы звуков, то есть слоги, вроде “дыр”, “бул”, “цел”, потом пошли сочетания двух-трех комплексов, то есть почти слова, но бессмысленные, а ночью уже складывал из этих случайных наборов целые предложения. В первые же сутки мною было замечено, что пришелец никогда не отдыхает, либо шагая из угла в угол и растирая себя, либо сдирая со своего тела новые предметы туалета и всяческие бумаги. Теперь к хождению прибавилось бормотание. Как ни проснешься — засветло или в темноте,— все та же непрекращающаяся речь. Иногда это вполне можно было посчитать за русский язык, потому что тонировка сделалась нашей, а вскоре невпопад стали проскальзывать и какие-то правильно произнесенные слова. Я несколько раз ошибался, пытаясь разобрать, что именно высказано, а потом спохватывался.

     Но на третий день к обеду пришелец вдруг резко, отчетливо выкрикнул: “Судью на мыло!”

     Я в этот момент как раз дотащился к ведру с водой, чтобы запить лекарство, и от неожиданности уронил свою таблетку. Тут же из комнаты раздалось: “Не подскажете, сколько время?”

     Предположив, что вопрос всерьез обращен ко мне, я заглянул в приоткрытую дверь. Но голый человек, глядя прямо перед собой в стену, сказал; “Сама уступи. Подумаешь! Сейчас все инвалиды”.

     После бессистемный набор слов, и опять связная фраза, но совсем другим тоном: “Прошу молчать, когда вы со мной разговариваете!”

     Видимо, это было овладение риторикой различных сфер общества.

     С этого времени пришелец стал говорить осмысленными предложениями, но так, что они не были связаны между собой определенным смыслом. Голос звездного гостя был сначала металлизированным, словно запись на некачественной ленте, но постепенно обрастал фиоритурами и делался естественнее. Час от часу губы его двигались все быстрее — он начал примерно с десятка слов в минуту и довел их количество до четырех-пяти сотен, так что в конце концов это превратилось в жужжание. Я притерпелся, как привыкают к неисправному гудящему холодильнику.

     А затем гость умолк. Напрочь выключил себя. Может быть, потому, что выучился произносить все те слова и комбинации слов, какие считал необходимыми для благополучного функционирования в нашей земной действительности.

     Во всяком случае, я лежу и вдруг внезапная тишина. Это меня обеспокоило, поднимаюсь, держась за стену, вхожу к пришельцу. Сам он разлегся на полу врастяжку, первый раз за все время отдыхая, а гвозди по стенкам до единого заняты вещами. Под окном две аккуратные стопочки — документы и деньги, главным образом помятые рубли и пятерки. Трудно поверить, что вся эта масса материи, включая самого человека, возникла и развилась из крохотной мягкой выпуклости на черном камешке. Но факт, как говорится, налицо.

     Осматриваю, что он из себя навыращивал, замечаю, что некоторые предметы туалета повешены еще не вполне готовыми. Так, скажем, пуговицы на паре модных польских джинсов — знаете, рябенькие — еще не опластиковались до конца, сохраняют телесный оттенок. А постромки парусинового вещмешка пока откровенно из человеческой кожи — со светлыми волосками и порами.

     Автоматически снимаю мешок с гвоздя. Пришелец приподнялся, провожает его (не меня) взглядом. Выхожу из дому в дождь, закидываю мешок подальше в лужу. Все как-то импульсивно, без мыслей.

     Возвращаюсь в комнату. Гость уже сидит, энергично растирает себе спину над лопатками — видимо, собрался вырастать другой мешок взамен. И ни слова упрека, ни жеста в мою сторону. Как будто я такое существо, на которое и гнева тратить не стоит.

     Затем вдруг неожиданно: “Молодой художник тонко, чувствует красоту родной природы”.

     Не знаю, может быть, это болезнь, может быть, критической массы достигла оскорбленность его хамским поведением, но в мозгу у меня что-то соскочило. Кровь вскипает, хватаю, топорик, благо он тут же валяется, бросаюсь на пришельца. Тот проворно вскакивает, протягивает мускулистые руки. У меня неизвестно откуда взявшаяся сила, наношу удар, метясь в голову. Не выходит, лезвие с хрустом вонзается гостю в плечо. Через миг топорик вырван у меня, отброшен. Но я уже и сам в ужасе обмяк.

     Понимаете, удар развалил плечо чуть ли не надвое, но рана не заполнилась кровью. Вообще ничем не заполнилась, и срез не красный, а тот же канифольный, желто-коричневый, охряной, что и первичный комочек. При этом вестник Вселенной не чувствует боли. Выпятив челюсть, он брезгливо смотрит на рану, сжимает

     это, место пальцами, отчего края раны склеиваются, и снова трет себе спину.

     После этого мы были вместе еще ночь, день и вторую ночь — полтора суток, самые тяжелые в течение моей болезни. Кашель раздирает грудь и горло, легкие чем-то забиты, не успеваю отдышаться за редкие перерывы между приступами. В какой-то момент подумал, что умираю, и даже обрадовался, потому что тут был конец ответственности. Но сердце справилось, и я устыдился.

     Именно на этот период падают галлюцинации, и тогда же я два раза бросался на пришельца с диким намерением его задушить. Будучи неизмеримо сильнее, он, конечно, без труда отбивал нападение, но никогда не отвечал ударом на удар. И дверь в его комнату всегда оставалась открытой.

     Помню, что в последние часы своего пребывания в сторожке гость, заметно торопясь, вырастил из себя зеркальце и зубную щетку.

     Самый миг ухода я пропустил. Вспоминается только, что в полузабытье услышал над собой два спорящих голоса. Один собеседник требует от второго, чтобы тот побыл в доме до вечера. Другой, как будто бы пришелец, угрюмо отнекивается, ссылаясь на то, что “производство ждать не может”. После этого у меня провал, а придя в себя, вижу скульптора-алмаатинца и еще одного мужчину, который оказывается врачом. Они усаживают меня на двуколочку, долгим кружным путем везут в город.

     И уже там, когда я на больничной койке, скульптор рассказывает, что, не получив обещанной открытки, решил проведать меня и нашел вот в таком состоянии. По его словам, в сторожке был еще случайный путник, турист из Алма-Аты в польских джинсах, который в результате долгих уговоров дал-таки слово посидеть с больным, пока скульптор привезет врача. Но обманул. Алма-атинский маэстро возмущен, естественно, клянется разыскать незнакомца в столице Казахстана, осрамить публично. Потом постепенно успокаивается и лишь повторяет: “Это ж не человек! Разве настоящий человек так сделает?” Я-то знаю, человек этот “турист” или нет. Но при моих попытках объяснить, как все было, врач начинает переглядываться со скульптором, сует мне успокоительное и говорит, что все образуется. Прошу принести вещмешок, который хозяйственный маэстро не забыл выудить из лужи. Однако за прошедшие двое суток заплечные лямки там вполне дозрели и ничем не отличаются от настоящих...

     “Куда ушел?” Да просто жить!.. Нет, как раз не завоевывать Землю, не колонизовать, а устроиться на ней наилучшим образом, поменьше отдавать и получать побольше.

     Насколько я теперь могу разобраться, где-то в безднах космоса плывет планета-кукушка. Будучи не в состоянии прокормить рождаемое ею живое вещество, она рассылает его в пространство запечатанным в камне. Эти комочки наделены поразительной способностью; попадая после долгого путешествия в тот или иной мир, они умеют мгновенно собрать информацию, какой вид является здесь наиболее преуспевающим. На Земле это человек, на Марсе, будь там жизнь, гость из небесных глубин обернулся бы марсианином, однако не просто, а марсианским вельможей, марсианским завскладом. Приходится также думать, что, когда зародыш вырос и сформировался, допустим, у нас на Земле, он ухитряется заменить собой кого-нибудь из землян. Было бы очень сложно для таких путешественников совсем заново внедряться а земную действительность, создавая себе вымышленную биографию, организуя людей, которые их будто бы прежде знали. Скорее всего такой субъект непостижимым для нас образом находит подходящую, уже неплохо устроенную личность, каким-то внутренним взрывом незаметно уничтожает ее, распыляя на атомы, и спокойно встает на ее место со всеми вытекающими последствиями...

     “Никогда не обнаруживали при вскрытии...” Да, не обнаруживали. Во-первых, посмертные вскрытия практикуются лишь последнее столетие, а что касается несчастных случаев, войн, то пришельцы как раз умудряются не попадать туда, где опасно и трудно. В средние века солдатами они не нанимались, и сейчас их среди летчиков-испытателей не встретишь. Но главное даже не в этом, а в том, что с течением времени у них внутренние органы развиваются, как у нормальных людей. Тот чужак, который внедрился в Шуркина, — помните “феномен Ш”? — видимо, попал на флюорографию очень скоро после того, как заменил собой настоящего коммерческого директора. Уверен, годика через два-три у него легкие будут на месте. Не исключено, что он и сам станет порядочнее. Есть же масса примеров, когда в старости раскаиваются даже закоренелые преступники. Ну и среда, конечно, действует, воспитывает человеческие качества. Мне это хорошо известно, потому что сам из пришельцев...

     Да вы не надо!.. Понимаете, тогда, после всей эпопеи в сторожке выписывают меня из больницы. Сажусь в самолет, и плохо на душе. Тревожусь, не навредит ли нам этот “турист”. Вспоминаю, каким я сам в создавшейся ситуации оказался беззаботным, нерешительным, неприспособленным — другой на моем месте поездку в Алма-Ату не откладывал бы на день, не дожидался бы, пока зародыш в целую обезьяну вырастет, раньше пошел бы в горы, там не плутал бы, спутав солнце с луной. И вообще, понятия все перевернуты, мир стал сдвинутым, зыбким. Бесперебойно гудят двигатели Ту, внизу откатываются облака, а мне стыдно самого себя. Кто я такой, зачем живу, за что мне себя уважать? Вот окружила пассажиров комфортом четкая служба “Аэрофлота”. Тысячами тружеников, начиная от конструкторов машины, от тех, кто добывает нефть, кончая кассиршей, вручившей мне билет, обеспечивается современное технологическое чудо полета. А я лично что людям за это? Ведь почет, которым пользуюсь, деньги, поездки — все Левитану, собственно, адресовано, преподавателям в институте, которые меня учили. А я-то сбоку припека.

     И, знаете, начинаю бояться разоблачения. В соседнем кресле гражданин дремлет, обо мне не думает, а я жду, что встанет сейчас и влепит пощечину. Стюардесса идет с подносом, а мне кажется, возьмет да выплеснет стакан в физиономию.

     А потом вспоминается одно странное обстоятельство. Лет десяток назад было. Лежим с женой утром в постели, сибаритствуем. Про сынишку, про друзей, родственников. И вдруг она мне: “У тебя сердце совсем не бьется!” Как так? Руку на грудь — действительно глухо. А чувствую себя отлично. Зарядка с гантелями, бассейн дважды в неделю, и вообще на мне пахать. Однако Лена моя в панике. Давай, мол, поднимемся наверх. А там в квартире врачи живут. Так, полузнакомые — затопили нас однажды, вот и разговорились. Поднялись, позвонили. Она на работу торопится, он диссертацию подклеивает — стол весь в бумагах. Тем не менее достает свою черную трубочку. Лицо недоуменное, пульс пытается нащупать: “Давно это у вас?.. Болей нет?.. Одышки нет?.. Повернитесь так... Повернитесь этак... Присядьте... Привстаньте”. Пожимает плечами. Феномен исключительный, небезынтересно для науки. Хотел бы лично мною заняться, но днями защита. Не соглашусь ли походить пока так, в другое место не обращаясь? И тут, кстати, выгодная командировка, вернулся, нашему врачу защиту отложили, дополнительные графики вычерчивает. Жена просто насильно — в поликлинику! А там запись, там очередь — эпидемия гриппа, еще в коридоре суют подмышку градусник. Терапевт сидит замученный, с красными глазами, только на карточку пишет. “Температуру мерили?” Объясняю, что температура нормальная, но вот сердце не бьется, пульса нет. “Сердце не бьется? Вы тогда в похоронное бюро. А мне голову не морочьте. У меня еще двадцать человек на прием”. В общем, побольше года я тогда проволынил, а после начался слабенький стук в груди.

     Вспоминаю этот эпизод, двигатели жужжат, и вдруг меня осеняет: черт возьми, а не подмененный я-то!? Действительно ведь, как сердце исчезло, и страдать перестал, что халтурю. Читать вдруг скучно сделалось. Консерваторию забросили с женой. От нее только и слышишь: “Я на эту шубу больше смотреть не могу”. И сразу с ней соглашаюсь. Со старыми друзьями встречаться перестал — только деловые знакомства. На выставке как-то наскочил на свою прежнюю студенческую компанию. “Тебя, Вася, как будто подменили”.

     Размышляю дальше и обнаруживаю, что без шуток вся моя деятельность — какая-то хватательная поспешность. Гонюсь за изобилием роскошных вещей, дорогих услуг, и не насытиться, потому что постоянно новые возможности услаждаться. Я на свою “Волгу” чешские фары поставил, а знакомый едет на три месяца в Сомали. Идем с женой к соседям похвастать, что в Берлине в самом лучшем отеле останавливались, а у тех на стене неведомо откуда взявшаяся коллекция псковских икон. Гонка и гонка, но при этом на фоне всех твоих успехов далеко спрятанным гнездится страх. Вдруг ощущение, что занимаешь не свое место, но так уж получилось, что и сам и окружающие обязались этого не замечать.

     Думаю об этом, мокрый стал. Хочется куда-то бежать, переменить что-то, немедленно действовать. А куда побежишь в самолете — восемь тысяч метров над землей?

     И в конце концов говорю себе, что есть единственное средство, чтобы оставаться удовлетворенным. Это средство — найти себя. Не спешить, не завидовать, а полной мерой, с честью осуществлять то, к чему у тебя способность.

     Приехал домой, начатую заказанную вещь не стал продолжать, договоры расторг. В мастерской натянул холст на подрамник, сел перед мольбертом. Ну, думаю, только настоящее, заветное, за что меня в институте уважали. Хвать-похвать, в душе-то пусто! Когда-то были свежий колорит, свое видение предметов. Но растерял. Искать, мучиться отвык, рука сама идет на готовую схему. Пишу, соскребываю, опять начинаю, бился-бился, результатов нет. А уровень жизни уже установленный, пораспродали с Леной наши гарнитуры. И все-таки хватило мужества, достоинства признать, что поздно спохватился...

     Да, преподавателем. Удивил, конечно, многих из прежнего окружения, но доволен, даже счастлив. Работы хватает. Организовал студию для ребят. Не все мои кружковцы выйдут в художники, но что они лучше от наших занятий делаются, не сомневаюсь. И жена, между прочим, начала писать. Тоже Суриковский кончала, но при наших прежних деньгах то за чешским стеклом, то за финской стенкой. А теперь в свободную минуту присядет с кистью, оригинальные такие акварели получаются... Вредят? Кто, пришельцы?.. Да зачем им вредить? Нет, конечно. Во всяком случае, сознательно. Кукушонок же не стремится разрушить гнездо, в котором так удобно устроился. Я не вредил своими опусами, только дорогу загораживал чему-то настоящему в искусстве. Шуркин тоже, небось, хочет, чтобы все было хорошо, а не плохо — ведь по его вкусам разруха не нужна. Субъективно, в общем, не настроены вредить. Но они чужие, холодные. Хоть мой сожитель у речки Ишты. По его задаче я не был нужен, он и смотрел, как на пустое место.

     Вот равнодушие, чужесть и страшны. Вы разве не замечаете, как распространяется по миру эта безродность, пришельчество?

     Взять Запад. Террористы захватывают заложников — дай им миллион и авиалайнер, в противном случае всех перестреляют. Человеческая жизнь словно разменная фишка — нажал курок, и никакой достоевщины. Торговцы порнографическими открытками наполняют рынок грязью, коммерческие издательства — бросовой, тоже грязной литературой. Если прежде и в зажиточной семье любую вещь донашивали до конца, в крайнем случае, прислуге отдавали, то сейчас огромные массы сырья, неимоверные количества энергии тратятся, чтобы покупатель ежегодно менял автомобиль, выбрасывая на свалку прежний, почти новенький. Все так, будто не было у нас предков, не предвидится потомков, будто сегодняшнее поколение — последнее...

     “Общий кризис капитализма”... Факт, кризис, кто спорит? Но вот у нас кризиса нет, а тоже, знаете, не сахар, если прибегаешь в учреждение с важным вопросом, волнуешься, а там безразличная рожа инопланетника. Или недавно в газете! Помните, главный инженер небольшого заводика открыл резервуар отходов и загубил по всей длине целую речушку? А между тем на этих берегах славянские полки стояли против половцев, советские — против фашистов. Здесь же, если по документам, сам инженер родился, и, значит, его родные мать с отцом встречались первым свиданьем. А он одним махом все это превращает в черную грязную канаву. Ясно же, что в действительности инопланетник...

     Не верите! Во что не верите?.. “Пригрезилось”... Мне пригрезились и комочек и выросший из него человек, потому что я был в лихорадке?.. Прекрасно! Ну-ка, посмотрите наверх! Думаете, зачем я именно сюда вас привел, к университету? Затем, что здесь обзор большой и много неба.

     Смотрите-смотрите!.. Видели, над Химками звездочка с неба сорвалась?.. А теперь здесь, прямо над стадионом. Смотрите же! Вон еще летит... Правее, к ВДНХ... Да не туда!.. Двадцать восьмое июля сегодня, правильно? Мой приятель в сторожке тоже двадцать восьмого июля прилетел. Вон оттуда они несутся, от созвездия Персея. В эту ночь Земля как раз пересекает их поток. Сейчас должен быть звездный дождь... Видите, видите, начинается. Вон три звездочки пролетели-погасли, вон еще одна, вон опять три... Как они сверкают на бархате неба. А Москва раскинулась, спит себе спокойно, отдыхает после трудового дня, ничего не подозревая.

     Ну, скажу вам, насыплется в эту ночь на Землю пришельцев. Конечно, из тех звездочек, что мы видим, почти все сгорают. Но которая до самого горизонта, уж будьте уверены. Так и знайте, через неделю, через месяц про кого-нибудь скажут: “Ну просто как подменили! Совсем другой человек стал”.

     Что с ними делать?.. Как что? Мы же не можем обратно в космос отправить, которые попадали, таких вот Шуркиных. Я, собственно, поэтому и преподавать пошел, а не в сувенирный комбинат. Детей надо делать устойчивыми против пришельчества. Ну а если уж подменили, то воспитывать, перевоспитывать. Чем больше на Земле механизмов, машин, тем яснее становится, чтo главная функция настоящего человека — нравственная. Важно, чтобы он неравнодушным был, заинтересованным, чтобы энтузиазм. Если чего-нибудь не знает, не умеет, всегда найдется, кому показать. А вот когда с моралью слабо, он и спрашивать не станет. Сляпал кое-как, а что потом, ему все равно.

     Все-таки не верите?.. Ну и не надо. Только у меня совет. Допустим, у вас затруднение на производстве, в конторе или вообще в жизни. Предположим, вы стоите перед выбором — так поступить или этак. Вот прежде чем вынести решение, проверьте, не пришелец ли вы.

     Положите руку на грудь — бьется ли там человеческое сердце.


 

НФ: Альманах научной фантастики:
Вып. 19 - М.: Знание, 1978, С. 121 - 142.