СИЛЬВЕРБЕРГ Роберт - Увидеть невидимку

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (2 голосов)

И меня признали виновным и приговорили к невидимости на двенадцать месяцев, начиная с одиннадцатого мая года Благоволения, и отвели в темную комнату под зданием суда, чтобы, перед тем как выпустить, наложить печать на мой лоб.
    Работой занимались два государственных наемника. Один швырнул меня на стул, другой занес клеймо.
    - Это совершенно безболезненно, - заверил громила с квадратной челюстью и отпечатал клеймо на моем лбу, и меня пронзил Ледяной холод, и на этом все кончилось.
    - Что теперь? - спросил я.
    Но мне не ответили; они отвернулись от меня и молча вышли из комнаты. Я мог уйти или остаться здесь и сгнить заживо - как захочу. Никто не заговорит со мной, не взглянет на меня дважды, увидев в первый раз знак на лбу. Я был невидим.
    Вы должны понять, что моя невидимость - абсолютно метафорична. Я все еще обладал телесной вещественностью. Люди могли видеть меня - но не имели права.


    Абсурдное наказание? Возможно. Но и преступление было абсурдным. Холодность. Отказ отвести душу перед ближним. Я был четырехкратным нарушителем. В должное время прозвучала - под присягой - жалоба, прошел суд, наложено клеймо.
    Я стал невидим.
    Я вышел наружу, в мир тепла. Полуденный дождь уже закончился. Улицы города подсыхали, в воздухе стоял запах свежей зелени Мужчины и женщины спешили по своим делам. Я шел среди них, но меня никто не замечал. Наказание за разговор с Невидимкой - невидимость на срок от месяца до года и более в зависимости от тяжести нарушения.
    Я ступил в шахту лифта и вознесся в ближайший из Висячих Садов. То был Одиннадцатый, сад кактусов, и причудливые уродливые формы как нельзя лучше соответствовали моему настроению. Я приблизился к кассе, собираясь купить входной жетон, и предстал перед розовощекой, пустоглазой женщиной.
    Я положил перед ней монету. Какое-то подобие испуга промелькнуло в ее глазах и тут же исчезло.
    - Один, пожалуйста, - сказал я.
    Никакого ответа. Сзади образовалась очередь. Я повторил свою просьбу. Женщина беспомощно подняла глаза, затем уставилась за мое левое плечо. Протянулась рука, положила еще монету. Женщина взяла ее и достала жетон. Мужчина за мной опустил жетон в автомат и прошел.
    - Дайте мне жетон, - решительно потребовал я. Другие отталкивали меня. И ни слова извинения. Я начал ощущать на себе первые следствия своей невидимости. Они в полном смысле относились ко мне, словно к пустому месту.
    Однако налицо и преимущества. Я зашел за стойку и попросту взял жетон, не заплатив. Так как я невидим, меня нельзя остановить. Я сунул жетон в прорезь автомата и вошел в сад. Но кактусы раздражали меня. Нахлынула какая-то необъяснимая хандра и отбила охоту гулять. На обратном пути я прижал палец к торчащей колючке, выступила капля крови. Кактус по крайней мере еще признавал мое существование. Лишь для того, чтобы пускать кровь.
    Я вернулся в свою квартиру. Там меня ждали книги, но я не чувствовал к ним влечения. Я растянулся на узкой постели и включил тонизатор, чтобы побороть овладевшую мной странную апатию. Невидимость...
    Собственно, это ерунда, твердил я себе. Мне никогда не приходилось зависеть полностью от других людей. Иначе как бы я вообще был осужден за холодность к ближним? Так что же мне надо от них сейчас? Пускай себе не обращают на меня внимания!
    Только на пользу. Невидимки не работают. Как могут они работать? Кто обратится к невидимому врачу, или наймет невидимого адвоката, или передаст документ невидимому служащему? Итак, никакой работы. С другой стороны, и никакого дохода, разумеется. Но хозяин не берет плату с невидимых постояльцев. Невидимки ходят куда им заблагорассудится бесплатно. Я только что доказал это, в Висячем Саду.
    Невидимость - замечательная шутка над обществом, решил я. Меня приговорили не более чем к годичному отдыху. Я был уверен, что получу массу удовольствия.
    Однако существовали реальные неудобства. В первый вечер своей невидимости я пошел в лучший ресторан города. Закажу самую изысканную еду, обед из ста блюд, и удобно исчезну в момент предоставления счета.
    Я ошибся. Мне не удалось даже сесть. Полчаса я стоял в холле, а метрдотель снова и снова проходил мимо. Ничего не даст, если я сам сяду за столик. Официант просто не примет мой заказ.
    Можно, конечно, пойти на кухню и угоститься, чем душа пожелает. Я могу вовсе нарушить работу ресторана. Впрочем, этого делать не стоит. У общества наверняка есть способы защиты от невидимок. Разумеется, никакого прямого возмездия, никакого намеренного отпора. Но в чем обвинить повара, если тот вздумает облить стену кипятком, не заметив человека возле стены? Невидимость есть невидимость, палка о двух концах.
    Я покинул ресторан.
    Я поел в столовой самообслуживания поблизости и поехал на автотакси домой. Машины, как и кактусы, признавали подобных мне. Однако я сомневался, что их общества на протяжении года будет достаточно.
    Спалось мне плохо.
    Второй день невидимости был днем дальнейших испытаний и открытий.
    Я отправился на долгую прогулку, предусмотрительно решив не сходить с тротуара. Мне часто доводилось слышать истории про мальчишек, с наслаждением переезжающих тех, кто несет клеймо невидимости. Их и судить не могли. Такие опасности умышленно создавались моим наказанием.
    Я шагал по улицам, и толпа передо мной расступалась. Я рассекал толчею, как нож масло. В полдень я повстречал первого сотоварища-невидимку, высокого мужчину средних лет, коренастого и преисполненного достоинства, несущего печать позора на выпуклом лбу. Наши глаза встретились лишь на миг. Невидимка, естественно, не может видеть себе подобных.
    Я был изумлен, не больше. Я до сих пор смаковал новизну этого образа жизни. И никакое пренебрежение не могло меня задеть. Пока не могло.
 
    * * *
 
    На третьей неделе я заболел. Недомогание началось с лихорадки, затем появилась резь в животе, тошнота и другие угрожающие симптомы. К полуночи мне стало казаться, что смерть близка. Колики были невыносимы; еле дотащившись до ванной, я заметил в зеркале свое отражение - лицо перекосившееся, позеленевшее, покрытое каплями пота. На бледном лбу маяком пылало клеймо невидимости.
    Долгое время я лежал на кафельном полу, безвольно впитывая его холод. Потом подумал: что если это аппендицит?! Воспалившийся, готовый прорваться аппендикс?
    Мне требовался врач.
    Телефон был покрыт пылью. Никто не удосужился его отключить, но с момента ареста я никому не звонил и никто не смел звонить мне. Кара за умышленный звонок невидимке - невидимость. Мои друзья - те, которые считались моими друзьями, - остались в прошлом.
    Я схватил трубку, затыкал пальцем в кнопки. Зажегся экран, и заговорил справочный робот. - С кем желаете беседовать, сэр?
    - Врач, - прохрипел я.
    - Ясно, сэр.
    Льстивые, вкрадчивые механические слова. Робота не накажешь невидимостью! И он мог разговаривать со мной. Раздался заботливый голос:
    - Что вас беспокоит?
    - Боль в животе. Наверное, аппендицит.
    - Мы пришлем человека через... - Он запнулся. Я сделал ошибку, приподняв свое сведенное судорогой лицо. Его глаза остановились на клейме, и экран потемнел так быстро, словно я протянул к нему для поцелуя прокаженную руку.
    - Доктор... - простонал я.
    Голова моя бессильно упала. Это уже было чересчур. А как же клятва Гиппократа? Неужели врач не придет на помощь страдающему?
    Гиппократ ничего не знал о невидимках. Для общества в целом меня попросту не существовало. Врач не может поставить диагноз и лечить несуществующего человека.
    Я был предоставлен сам себе.
    Это одна из наименее привлекательных черт невидимости. Никто не препятствует вам зайти в женское отделение бани, если вы того хотите, но корчиться от боли вы будете равно беспрепятственно. Одно связано с другим. И если ваш аппендикс прорвется - что ж, это послужит уроком остальным, которые могли бы пойти вашим преступным путем.
    Мой аппендикс не прорвался. Я выжил. Человек может выдержать год без общения. Можно ездить в автоматических такси и есть в забегаловках-автоматах. А автоматических врачей нет. Впервые за свою жизнь я ощутил себя изгоем. К заболевшему заключенному в тюрьме приходит врач. Мое преступление недостаточно серьезно, оно не удостоено тюрьмы, и ни один врач не станет облегчать мои страдания. Это несправедливо! Я проклинал дьяволов, придумавших такую жестокую кару. И каждый новый рассвет я встречал один, в таком же одиночестве, как Крузо на необитаемом острове, здесь, в центре города в двенадцать миллионов душ.
 
    * * *
 
    Как описать мои частые смены настроения в те месяцы?
    Бывали периоды, когда невидимость казалась величайшей радостью, утехой, сокровищем. В те сумасшедшие моменты я упивался свободой от всех и всяческих правил, опутывающих обыкновенного человека.
    Я крал. Я входил в магазин и брал, что хотел, а трусливые торговцы не смели остановить меня или позвать на помощь. Будь мне известно, что государство возмещает подобные убытки, воровство приносило бы мне меньше удовольствия.
    Я подсматривал. Я входил в гостиницы и шел по коридору, открывая наугад двери. Некоторые комнаты были пусты. Другие нет.
    Богоподобный, я наблюдал все. Дух мой ожесточился. Пренебрежение обществом - преступление, принесшее мне невидимость, - достигло небывалого размера.
    Я стоял на пустынных улицах под дождем и поливал руганью блестящие лица вознесшихся зданий.
    - Кому вы нужны? - ревел я. - Не мне! Ну кому вы нужны?!
    Я смеялся, издевался и бранился. Это был некий вид безумия, вызванный, полагаю, одиночеством. Я врывался в театры, где развалились в креслах любители развлечений, пригвожденные мельтешением трехмерных образов, и выделывал антраша в проходах. Никто не шикал на меня, никто не ворчал. Светящееся клеймо на моем лбу помогало им держать свое недовольство при себе.
    То были безумные моменты, славные моменты, великие моменты, когда я исполином шествовал среди праха земного, и каждая моя пора источала презрение. Да, сумасшедшие моменты, признаю открыто. От человека, несколько месяцев поневоле невидимого, нельзя ожидать душевного равновесия.
    Но маятник несся головокружительно. Дни, когда я чувствовал лишь презрение ко всем зримым идиотам вокруг, сменялись днями невыносимой тяжести. Я бродил по бесконечным улицам, стоял под изящными аркадами, глядел на серые полосы шоссе с размытыми штрихами стремительных автомобилей, И даже нищие не подходили ко мне. А вам известно, что у нас есть нищие, в наш просвещенный век? До того, как меня объявили невидимым, я этого не знал. До того, как мои долгие прогулки привели меня в трущобы, где пропадал внешний лоск, где опустившиеся шаркающие старики просили подаяния.
    У меня не просил никто. Однажды ко мне приблизился слепой.
    - Ради всего святого, - взмолился он, - помогите купить новые глаза...
    Первые слова, обращенные ко мне за многие месяцы! Я полез в тунику за деньгами, готовый отдать ему в благодарность все, что есть. Почему нет? Что мне деньги? Но не успел я их достать, как какая-то кошмарная фигура, отчаянно перебирая костылями, втерлась между нами, прошептала слово "невидимый", и тут же они оба заковыляли прочь, словно перепуганные крабы. А я остался на месте, глупо сжимая деньги.
    Даже нищие... Дьяволы! Придумать такую пытку!
    Так я снова смягчился. Моя надменность исчезла. Я остро чувствовал одиночество. Кто мог обвинить меня тогда в холодности? Я размяк, был готов впитывать каждое слово, каждый жест, каждую улыбку, патетически жаждал прикосновения руки. Шел шестой месяц моей невидимости.
    Теперь я ненавидел ее страстно. Все радости ее оказались на поверку пустыми, а муки непереносимыми. Я сомневался, что сумею прожить оставшиеся шесть месяцев. Поверьте, мысли о самоубийстве не раз приходили мне в голову.
    И наконец, я совершил глупый поступок. Как-то раз я повстречал другого Невидимого, третьего или четвертого за полгода. Наши взгляды настороженно скрестились на миг; затем он опустил глаза и обошел меня. Это был стройный молодой человек, не старше сорока, со взъерошенными каштановыми волосами и узким печальным лицом. Он имел вид ученого, и я еще удивился, что он такого совершил, чтобы заслужить невидимость. Мною завладело желание догнать его и спросить, и узнать его имя, и заговорить с ним,
    и обнять его.
    Все это запрещено. С Невидимым нельзя иметь никаких дел - даже другому Невидимому. Особенно другому Невидимому. Общество вовсе не заинтересовано в возникновении неких секретных связей среди своих отверженных.
    Я знал это.
    И все равно я повернулся и пошел следом.
    На протяжении трех кварталов я держался шагах в пятидесяти позади. Повсюду, казалось, сновали роботы-ищейки, быстрые на распознавание любого нарушения своими чуткими приборами, и я не смел ничего предпринять. Потом он свернул в боковую улочку, серую грязную улочку полутысячелетней древности, и побрел ленивым шагом никуда не стремящегося Невидимки. Я поравнялся с ним.
    - Постойте, - тихо сказал я. - Здесь нас никто не увидит. Мы можем поговорить. Мое имя...
    Он резко повернулся, охваченный неописуемым ужасом. Его лицо побелело. Какую-то секунду он пораженно смотрел в мои глаза, затем рванулся, намереваясь обойти меня.
    Я загородил ему путь.
    - Погодите, - попросил я. - Не страшитесь. Пожалуйста... Он шевельнулся. Я опустил руку ему на плечо, и он судорожно дернулся, стряхивая ее.
    - Хоть слово... - взмолился я.
    Даже ни слова. Даже ни глухого "оставьте меня в покое!" Он обогнул меня, побежал по пустой улице, и топот его ног затих за углом. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как нарастает внутри меня великое одиночество.
    Потом пришел страх. Он не нарушил закон, а я... Я увидел его. Таким образом, я подлежал наказанию, возможно, продлению срока невидимости. По счастью, вблизи не было ни одного робота-ищейки.
    Повернувшись, я зашагал вниз по улице, стараясь успокоиться. Постепенно я сумел взять себя в руки. И тут понял, что совершил непростительный поступок. Меня беспокоила глупость моей выходки и еще более ее сентиментальность. Потянуться так панически к другому Невидимому - признать открыто свое одиночество, свою нужду. Нет. Это означало победу общества. Я не мог смириться с этим.
    Случайно я вновь оказался рядом с садом кактусов. Я поднялся наверх, схватил жетон и вошел внутрь; там отыскал гигантский, восьми футов высотой, уродливо изогнутый кактус, колючее чудовище. Я вырвал его из горшка и стал ломать и давить; тысячи игл впились в мои руки. Прохожие делали вид, будто ничего не замечают. Так, скривившись от боли, с кровоточащими ладонями, я спустился вниз, снова утонченно высокомерный в своей невидимости.
 
    * * *
 
    Прошел восьмой месяц, девятый, десятый... Весна сменилась летом, лето перешло в ясную осень, осень уступила место зиме с регулярными снегопадами, до сих пор разрешенными по эстетическим соображениям. Теперь зима кончилась. Деревья в парках выпустили зеленые почки. Синоптики стали устраивать дождь трижды в день.
    Мой срок близился к концу.
    В последние месяцы невидимости меня охватило оцепенение. Один день монотонно сливался с другим словно в тумане. Мой истощенный ум отказывался переваривать прочитанное. Брал я, что попадалось под руку: Аристотеля, учебник механики... Когда я переворачивал страницу, содержание предыдущей ускользало из моей памяти.
    Честно говоря, я совершенно не следил за ходом времени. В день окончания срока я лежал у себя в комнате, лениво листая книгу, когда в дверь позвонили.
    Мне не звонили ровно год. Я почти забыл значение этого звука.
    Передо мной стояли представители закона. Не говоря ни слова, они сломали печать, крепящую знак к моему лбу. Эмблема невидимости упала и разбилась.
    - Приветствуем тебя, гражданин, - сказали они мне. Я медленно кивнул.
    - Да.
    - Май, одиннадцатое, 2105. Твой срок кончился. Ты отдал долг и возвращен обществу.
    - Спасибо. Да.
    - Пойдем, выпьем с нами.
    - Я бы предпочел воздержаться.
    - Это традиция. Пойдем.
    Я пошел с ними. Лоб мой казался странно наг; в зеркале на месте эмблемы виднелось бледное пятно. Меня отвели в близлежащий бар и угостили эрзац-виски, грубым, крепким. Бармен ухмыльнулся мне. Сидящий рядом за стойкой хлопнул меня по плечу и спросил, на кого я ставлю в завтрашних реактивных гонках. Я ответил, что не имею ни малейшего понятия.
    - В самом деле? Я за Келсо. Четыре против одного, но у него мощнейший спурт.
    - К сожалению, не разбираюсь, - извинился я.
    - Он уезжал на долгое время, - мягко сказал государственный служащий.
    Эвфемизм был недвусмыслен. Мой сосед кинул взгляд на бледное пятно и тоже предложил выпить. Я согласился, хотя уже почувствовал действие первой порции.
    Однако я не посмел осадить его. Это могут истолковать как проявление холодности. Я снова стал человеческим существом. Я был видим.
 
    * * *
 
    Возвращение к видимости вызвало, разумеется, множество неловких ситуаций. Встречи со старыми друзьями, возобновление былых знакомств... Естественно, никто не упоминал о невидимости. К ней относились как к несчастью, о котором лучше не вспоминать. Безусловно, все старались щадить мои чувства. Разве говорят человеку, чьего престарелого отца только что повели на эвтаназию: "Что ж, все равно он вот-вот преставится"?
    Нет. Конечно, нет.
    Так в нашем совместно разделяемом опыте образовалась эта дыра, эта пустота, этот провал. Мне трудно было поддерживать беседу с друзьями, особенно учитывая, что я вышел из курса всех современных событий, мне трудно было приспособиться. Трудно.
    Но я не отчаивался и не опускал рук, ибо я уже не был тем равнодушным и надменным человеком, каким был до наказания. Самая жестокая из школ научила меня смирению.
    То и дело я замечал на улицах невидимок. Но глаза мои быстро скользили в сторону, словно наткнувшись на некое мерзкое гноящееся чудовище из потустороннего мира.
    Полный смысл моего наказания, однако, я постиг на четвертый месяц нормальной жизни. Я находился неподалеку от Городской Башни, шел домой со своей старой работы в архиве муниципалитета, как вдруг из толпы меня схватила рука.
    - Пожалуйста, - мягко произнес голос. - Подождите минуту. Не бойтесь.
    В нашем городе незнакомые не обращаются друг к другу. Я пораженно поднял взгляд.
    И увидел пылающую эмблему невидимости. Затем я узнал его - тот стройный юноша, к которому я подошел более чем полгода назад на пустынной улице. Он одичал, глаза его приобрели безумный блеск, в каштановых волосах появилась седина. Тогда, вероятно, его срок только начался. Сейчас он, должно быть, отбывал последние недели.
    Он сжал мою руку. Я задрожал. Это была не пустынная улица. Это была самая оживленная площадь города. Я вырвал руку и стал поворачиваться.
    - Нет, не уходите! - закричал он. - Неужели вы не сжалитесь надо мной?! Вы сами были на моем месте!
    Я сделал нерешительный шаг и вспомнил, как я взывал к нему, как молил не отвергать меня. Я вспомнил свое страшное одиночество.
    Еще один шаг назад.
    - Трус! - выкрикнул он. - Заговори со мной! Заговори со мной, трус!
    Это оказалось выше моих сил. Я был тронут. Слезы неожиданно брызнули из моих глаз, и я повернулся к нему, протянул руку. Прикосновение словно пронзило его током. Через миг я сжимал его в объятиях, стараясь успокоить, облегчить страдания.
    Роботы-ищейки сомкнулись вокруг нас. Его оттащили. Меня взяли под стражу и снова будут судить за преступление, на сей раз не за холодность - за отзывчивость. Возможно, они найдут смягчающие обстоятельства и освободят меня. Возможно, нет.
    Все равно. Если приговорят, я с гордостью понесу свою невидимость.
 
    Перевод с английского В. Баканова

НФ: Сборник. научной фантаст.: Вып. 29  - М.: Знание, 1984, С. 172 - 181.