ГЕВОРКЯН Эдуард - Высшая мера: (Прощай, сентябрь!..)

Голосов пока нет

Каждое утро в окно ко мне стучится нечто.
   Здесь очень богатая фауна, я до сих пор не пойму, что именно летает, а что ползает. Живность мелкая и для меня безобидная — жуют трубчатые мхи и время от времени — друг друга.
   Нечто у моего окна — желтый пушистый шар с клювом. У излучины реки я недавно обнаружил лежбище этих шаров. Они закапывались в песок, ворочались, елозя клювом по песку. Большие цыплята, размером с мяч. То ли прыгают, то ли летают. Крыльев и ног не заметил, впрочем, не приглядывался. Биологические исследования не входят в мои обязанности.
   У меня нет обязанностей.
   Сегодня триста шестьдесят пятый день моего пребывания на Багряной. Дни недели несущественны, захочу, и будет вечный понедельник. Время года здесь одно — лето. Не слишком жаркое, не очень сухое, но пето, только лето... Оранжевые восходы, фиолетовые закаты, и все оттенки красного — днем.

   Заурядная кислородная планета, таких в Рубрикаторе сотни. Четвертая в системе красного гиганта. Два материка. Орбитальных ретрансляторов — два. Информационных буев — двадцать четыре. Людей — один,

   Год назад и, может, в этот самый час я стоял на балконе высоко, и прохладный ветер тянул с севера долгое: у-у-у... Будь я волком, го затянул бы в полнолуние ветру вслед: у-у-у...
   Но тогда, как и сейчас, был день. Там, на Земле, в своей квартире, я вспоминал, перетряхивал память, высчитывал ошибки, действительные или мнимые, взращивал на хорошо унавоженной почве сомнений дерево вариантов каждого поступка и гадал, который из них ключевой... И тут замигал наружный вызов. Я отключил сигнал, но через минуту он снова замигал. Это могла быть Лиза, но именно ее я не хотел сейчас видеть. И трижды именно, если это кто-либо из Десятки. Кончилась Десятка, кончился Учитель, попросим учителя Шамиссо отчитаться о своей деятельности,
   Сигнал непрерывно мигал, из-за двери усердно прорывались ко мне. Может, по делу?.. Хотя какие могут быть дела у бывшего учителя! Скорее всего нашлась соболезнующая душа...
   Снова сигнал. Пусть мне будет хуже, решил я, и разблокировал вход.
   — Итак, это вы! — сказал вместо приветствия высокий мужчина с длинными висячими усами. — А я — Клецанда из Общественного контроля. Вы не будете возражать, если мы займемся вашим делом! Разумеется, найдем хорошего протектора... Вы меня слышите?
   Я его слышал. Для начала совсем неплохо, вот уже энтузиасты из ОК проявляют заботу. Ненавязчиво и скромно.
   — Если вам трудно решить сейчас, мы свяжемся позже, — продолжал Клецанда. Он посмотрел на меня и поднялся с места. — Я хотел бы пригласить наших экспертов, ваше дело будет прекрасным казусом для дискуссии... может, и всеобщей,
   Только этого мне не хватало! Молодцов из ОК далеко занесло.
   — Не могу принять вашей заботы, — ответил я гостю и тоже встал, давая понять, что разговор окончен, — тем более что сейчас, приношу извинения, не могу пригласить кого-либо к себе.
   Вчера я еще не мог вообразить, что буду в состоянии грубо оборвать человека, не закончившего разговор. Но Клецанда вместо того, чтобы холодно откланяться, только улыбнулся и после секундной заминки сказал:
   — В таком случае я приглашаю вас к нам. Приношу извинения...
   Он поднял руку и разжал ладонь. Небольшой граненый хрустальный шарик завертелся перед моими глазами. Я удивился, но тут же сообразил, что это компактный гипнарк. И вдруг он превратился в голубую ослепительную звезду...
   Очнулся я в помещении с выключенным окном. Связь не работала. Выход заблокирован. Ноги ватные и стены расплываются, как после процедурного сна. Минут через десять я пришел в норму. Я не знал, где нахожусь, но при любых обстоятельствах собирался выбраться отсюда как можно скорее. И выяснить, кто и по какой причине меня изолировал. Что еще скажет Совет Попечителей, узнав о насилии над бывшим учителем? Ничего, я пока держусь. А вот что сейчас творится с Мурадом?..

   Шестьдесят два года — почти старость, А полвека назад мой учитель назвал меня Вторым. Он долго колебался, и если бы не заболел Виктор... Добрый Учитель, ему казалось, что мне не хватает уверенности. Все-таки он назвал меня. А Первым, и без оговорок, шел Леон, краса и гордость Десятки. Он попал в одну из австралийских школ, встречались мы только во время каникулярных сборов. После выпуска своей Десятки он ушел к освоенцам и, кажется, участвовал в четвертом десанте на Горизонт. В Наставниках он не остался.
   Какое это было время! После многолетних экспериментов на Марсе был сооружен и, наконец-то, задействован экваториальный фазоинвертор. Дальний космос стал Ближним. И такое началось. Я даже забыл, что являюсь вторым, и очень удивился, когда меня сняли с рейса и вызвали в управление.
   В приемной меня встретил сам начальник управления, гроза штурманов и пилотов. Он странно оглядел меня, провел в кабинет, усадил в кресло и вручил голубой листок вызова на комиссию. Много лет спустя я понял, что значил его взгляд. Он уже тогда смотрел на меня как на Учителя.
   После полугодового карантина я вошел в основную группу школы 211, Базмашен. Физподготовку я любил, раза два даже брал призы на стендах и поэтому первого года не боялся. И напрасно! Нас гоняли похуже, чем на всех штурманских курсах, вместе взятых. Если у кого-то было особое мнение о своих способностях, то оно выветрилось через неделю, после канатных пятнашек и бега с подвязками. Ровно год шлифовали нашу мускулатуру и психику. Тесты и кроссы, гокинг и нервные бревна, батут и колодец...
   Главное началось потом! Первый год мы долго вспоминали, расслабленно улыбаясь. Теперь уже усиленный курс всех наук, и чтоб никакой гипнопедии или нейродопинга. Десять часов каждый день, лучшие учебники, отменные Наставники, консультации ведущих специалистов, экзамены шесть раз в год, две недели отпуска, и опять занятия, экзамены, лавина информации, мозг распирает, а попробуй не перевари или забудь, попробуй на экзамене не ответить на блиц-вопрос из совершенно другой области.
   Пять лет в Школе стоили тридцати до нее. В день Клятвы многим из нас было уже тридцать пять. Затем год общения, год стажировки, коррекция и гармонизация педагогической премудрости. Наконец, я получил свою Десятку. Первую и единственную. Пятнадцать лет вместе, Пятнадцать пет... впустую!
   Когда я впервые увидел этих годовалых несмышленышей, вокруг которых вертелись, не находя места, родители, меня распирало от гордости. Я чувствовал себя Творцом, замесившим круто глину. Кого я вылеплю...
   Девочки заговорили чуть раньше, зато мальчиков потом невозможно было остановить. Лена, Аршак, Сима, Гриша, Ирма, Мурад... Наш дом выбрали на родительском собрании за год до моего назначения. Он стоял на берегу речки, линию обеспечения провели от Базмашена. Неглубокое ущелье, а за ним начинался заповедник столбчатых базальтов. Прекрасные места!
   Родительские комнаты занимали третий этаж, остальные были в нашем распоряжении. Первые два года прошли нетрудно. Большая часть нагрузки ложилась на родителей. Но вот дети стали задавать вопросы, и от контроля и советов надо было переходить к активному воздействию — вот когда началась моя работа. На каждый вопрос ответить своевременно, учесть последствия ответа, любой поступок мгновенно экстраполировать, направить активность, сместить активность, элиминировать активность, формировать начальные структуры — и все осторожно, без нажима, весело и серьезно, чередуя игры и занятия.
   Все головоломные переплетения нелинейных барьеров на Горизонте и все бездонные каверны Гипербореи были сущей ерундой по сравнению с детской психикой. Безупречная радость и чудовищная ответственность Творца, ежедневные, ежечасные приключения и испытания духа, знаний, личности — это работа...
   Но что и в какой момент я проглядел?
   Вот Кнарик отобрала у Мурада игрушку, веселая возня, но Мурад отказывается взять ее обратно. Что это было — не признак ли чрезмерной гордости? А в первом классе он сам лишил себя воскресной рыбалки из-за нерешенной задачи — требовательность или первый росток асоциальности? Вспоминать день за днем, искать в памяти слова и поступки, могущие оказаться ошибочными...
   Линопласт слегка пружинит под ногами. Я иду от стола к окну, возвращаюсь к столу, снова иду к окну, иногда задерживаюсь у него.
   Горы почти не видны, их затянуло сиреневой дымкой. Но до сумерек еще далеко. Со стороны реки ветер несет какой-то желтоватый пух,
   Шар-цыпленок сегодня скучен.
   Неделю назад он увязался за мной и допрыгал от отмели сюда. Скребся клювом в дверь, затем облюбовал окно и каждое утро барабанил в него. Сейчас он вяло копошится под окнами, ковыряется во мхах,
   В соседнем помещении вдоль стены лежат ящики. Почти до потолка. Это мой архив, извлеченный из глубин Центрального Свода. Записи, наблюдения, видеотека, сочинения, рисунки, результаты контрольных... Один из ящиков набит картинами Гриши, в девять лет он увлекся до самозабвения акварелью, через год внезапно переключился на биомоделирование и начисто забросил краски. В другом ящике лежит матерчатый пес с разными ушами — его сшила Ирма а три, нет, в три с половиной года.
   Ящики постепенно опорожняются, приходится наращивать полки: видеоблоки отдельно, журналы наблюдения — отдельно, дневники, мои дневники — на другую полку... Потом все должно сложиться в единую картину, имя которой — Белая Книга,
   Скоро я начну складывать осколки воедино, а пока кружу по комнате, как тогда, год назад...

   Я кружил по комнате, стряхивая с себя остатки гипнаркического беспамятства. И когда входная панель отошла в сторону и объявился Клецанда с двумя молодыми людьми, я уже был в норме.
   — Что все это значит? — спросил я, заложив руки за спину.
   Клецанда не обиделся.
   — Видите ли, — доброжелательно сказал он, — нам обязательно надо побеседовать с вами.
   — С каких пор Общественный Контроль взял на себя функции Совета Попечителей?
   — Хорошо. С этого и начнем, — он кивнул сопровождающим, и те вышли.
   Тут я понял, что они были вроде, как их... да — телохранителей. На всякий случай. Мне стало смешно. Мальчикам лет за тридцать, Клецанда, пожалуй, мой ровесник. Но если бы я позорно сорвался в истерику; то мог бы их телам нанести некоторый ущерб. Троим меня не удержать.
   — Вы только выслушайте меня, в выводы делайте сами и не обязательно сейчас. — Клецанда потрогал свои усы и продолжит — Виновный должен быть наказан и будет наказан. Прекрасно! Но остальные, остальные!.. Я преклоняюсь перед Дидаскалом! Я преклоняюсь перед Учителями, сделавшими наш мир прекрасным и справедливым, насколько это сейчас возможно. Но, клянусь памятью первых Учителей, где же логика? Простая логика отношений требует, чтобы и десятку, в которую вы входили, лишили полного доверия, а значит, и вашего Учителя, и его десятку и так далее... Вы не находите?
   — Не нахожу!
   — Да? Но вы обратили внимание, что от здравого смысла до абсурда мы совершили путь всего в один шаг?
   — А ведь вы не из Общественного Контроля, — сказал я, с бесцеремонным любопытством разглядывая Клецанду, — вы «персоналист!».
   — Рад за вас, — быстро ответил он, — это упрощает дело!
   Минуту или две мы молча смотрели друг на друга. Мне, наконец, воочию довелось увидеть «персоналиста». Не персонажа анекдотов курсантских времен, не сотую долю процента социографических справок (мелким шрифтом в специальном приложении для научных библиотек), а живого, натурального «персоналиста». Их на Земле и в Радиусе Обитания несколько сотен, ну, может быть, чуть больше тысячи. Даже не горсть, даже не капля... Но все-таки нормальные, полноценные люди, которые в какой-то момент отрекались от Десятки и Учителя, публично снимали с себя ответственность за других и отвечали сами за себя. Общество могло себе позволить такое отклонение, да оно и не обращало на них почти никакого внимания. Дети, правда, иногда спрашивали, до них доходили всякие слухи, но это было где-то рядом с жутковатыми сказками.
   — Вы нам нужны! — заявил Клецанда. — Разумеется, до референдума дело не дойдет, но дискуссию мы затеем славную. К тому же безразлично, чем она кончится. Важен прецедент, понимаете? Если вы опротестуете...
   Он говорил, уговаривал меня, а я молча смотрел, как он размахивает руками. Вдруг мне показалось, что он разыгрывает маленький спектакль, а сам наблюдает со стороны. Когда я окончательно уверился в этом, он на полуслове оборвал себя, улыбнулся и тихо сказал:
   — Только не подумайте, что я подкапываюсь под основы бытия. Скорее всего вы никогда не будете с нами, но рано или поздно к вам придет мысль — а все ли возможности старой этики мы перепробовали, прежде чем ее сломать?
   Мне стало скучно. И стыдно. Стыдно за его Учителя, пусть даже Клецанда и отрекся от него.
   — Вам наверно трудно давалась История Разума? — участливо спросил я. — Могу вам порекомендовать отличный восстановительный курс.
   — Благодарю! — спокойно ответил Клецанда. — Непременно воспользуюсь вашей рекомендацией. Но если вы считаете, что за какие-то тысячелетия индивидуальная ответственность исчерпала себя...
   Не дослушав, я подошел к нему, взял за локти и, легко приподняв, отодвинул от входа.
   — Сейчас я уйду, а если ваши авантюристы попробуют меня задержать, то... Словом, не советую!
   — Куда же вы? — развел руками Клецанда. — Напротив, это я уйду. Вам совершенно незачем уходить. Вы что же, свою квартиру не узнаете? Впрочем, мы перенесли мебель в соседнюю комнату. Беспокоились за вас. Извините.
   И вышел.
   После гипнарка с координацией плоховато, но хорош же я!.. Заперли, заточили, ах, ах!
   Включив окно, я несколько секунд смотрел на зеленое кольцо парка. Его наискось пересекал гребной канал, с высоты казавшийся темной трещиной.

   На седьмой год мы переехали в Базмашен, в учебный центр. Родители остались в доме, место им нравилось. Встречались с ними раз в неделю. Дети врывались ко мне в любое время суток и по страшному секрету, разумеется, сообщали, что они придумали для воскресного подарка родителям и почему для него необходимо сию секунду и откуда угодно достать три килограмма орехов в шоколаде, двести метров нитинола, лимонную тянучку, губчатую платину и все такое...
   Мурад, Семен и Лена дружили с соседней десяткой. У остальных тоже было немало друзей по школьному городку. У меня прибавилось забот. Много сил и времени забирало планирование — надо было срочно выяснять, кто из Учителей наиболее силен в Прекрасном Чтении, а кто — в Биофизике, решать, идти ли к ним на урок или приглашать их Десятку к нам, ломать голову, увеличить ли частоту таких посещений до двух раз в неделю, или, наоборот, пора на некоторое время локализовать учебный процесс...
   Голова пухнет от массы сопутствующих дел, а тут вдруг вылезает Аршак с проблемами эн-формных логик, а ты сразу и не сообразишь, за что хвататься, матричную историю и математическую философию в Школе я вытягивал на пределе... Какое это было время! Тогда я встретил Лизу, до моего Выпуска оставалось четыре года, а ее — три. Но через год я вернул ей Слово, потом снова у нас наладилось, затем опять мы запутались... так, в общем, до сих пор ни я, ни она не разобрались, что кому надо. Каждый остался при своем Слове, с ним и распрощаемся... Не судьба... В последние годы все стало проще, и Лиза успокоилась, и я расслабился, но где ты, школьный городок?!.. Где ты, сентябрь?..
   В десять лет у детей началось критическое осмысление мира. Ничего на веру не принимается, идет вторая волна вопросов, и среди них многократно и в самых забавных вариациях: неужели так трудно за всю жизнь Учителю воспитать десять человек?
   Рано или поздно задается этот вопрос. Потом еще и еще раз. Главное, почувствовать момент, когда наступила пора рассказа об Учителях. Почему ими гордится человечество, какая лежит на них чудовищная ответственность за все и вся, и почему последнее слово всегда остается за Учителем, С этого начинается введение к курсу Истории Разума, который продолжается до выпуска. В это время Учитель начинает приглядываться к своим ученикам, чтобы за оставшиеся до выпуска годы успеть подготовить Первого и Второго, возможных кандидатов в Учителя. Сколько их отсеялось в школах, сколько отвели себя сами! Это не делало чести Учителю, но это честно, Учитель — не десантник, не разработчик и не мастер. Он не имеет права ошибаться. Если ошибся — не Учитель!
   Пустяковая ошибка, и... Нет, Учителя не делают пустяковых сшибок, любая ошибка — конец! Но где, когда... Вывернуть Вселенную наизнанку, пустить время вспять, секунда за секундой просмотреть все скачала, найти неправедное слово, неверное действие... Кончено, бывший учитель! Сколько «бывших» наберется на наш век? Пять или десять, хоть отсчет веди! «Это был шестой год от провала бывшего учителя Шамиссо», — скажут историки, а курсанта будут понимающе кивать. Бедная усеченная десятка, бедный Мурад...

   Закат на Багряной красив. Горизонт расслаивается на синие красные полосы, медленно наливается фиолетовым небо, а в нем время от времени расцветают стрельчатые цветы метеорных дождей.
   Перенося ящик из соседнего помещения, я задел боком терминальную тумбу стола и чуть не выронил свой груз. Подхватив его, я случайно ухватился за скобу фиксатора. И разумеется, скоба осталась в моей руке, а ящик немедленно распался на тонкие полоски. На пол со стуком посыпались видеоблоки, у некоторых отвалились крышки, и тонкие серебристые диски разлетелись по комнате. Я постоял над безобразной кучей, затем махнул рукой и сел прямо на линопласт, посреди этого развала, собирая блоки по годам и разглядывая пометки на дисках.
   С видеоблоками я возился долго и отсидел ногу. Чтобы размяться, решил пройтись, обойти территорию.
   Снаружи было не очень темно, что-то вроде земных сумерек. Но темнее здесь не бывает.
   Под окном зарылся по самый клюв шар-цыпленок. Мне показалось, что он стал чуть больше. А может, это другой. Хотя нет, вот темное пятнышко у клюва.
   Я пошел по тропинке к серому кубу синтезатора, от него к реактору, хотел спуститься к реке, но посмотрел на часы и передумал.
   Сегодня я надел часы. Сегодня день связи.
   Код вызова я оставил только Лизе. Потом, когда-нибудь, я попрошу ее связать меня с Десяткой... вернее, с девяткой.
   За десять минут до связи я был уже за столом. Потом взял себя в руки, быстро сварил кофе и успел сделать несколько глотков.
   Сигнал вызова я заглушил почти до предела и поэтому его не услышал. Вспыхнул экран, на нем появился юноша с эмблемой Прямой Связи на рукаве.
   — Здравствуйте, — сказал он и замялся. На секунду, не больше. — Вы просили связь на полчаса. Если вам понадобится, можно будет продлить.
   — Спасибо, думаю, что не понадобится, — ответил я совершенно искренне. Каждая секунда прямой связи съедала уйму энергии.
   Юноша исчез. На экране возникла Лиза. Она крепко зажмурила глаза и причмокнула. Я ответил ей тем же. Наше приветствие.
   — Я долго думала, что тебе сказать вначале, но ничего лучше «ну, как ты?» не придумала. Спросить?
   — Спроси!
   — Ну, как ты?
   — Как видишь! — я бодро выпятил грудь и для убедительности стукнул по ней кулаком.
   — А ты не поседел...
   — Не поседел или даже не поседел? — переспросил я и тут же мысленно обругал себя — и сейчас я не смог удержаться. Ну почему каждый разговор с ней начинается и кончается выяснением, кто что имел в виду и почему имел... Куда девается чуткость, такт и понимание?
   Лиза на ответила на мой вопрос. Она разглядывала меня, потом вдруг улыбнулась.
   — Если бы не мать, я бы приехала к тебе.
   — Как ее здоровье?
   — Все так же. Не лучше и не хуже. Пробуем клеточные стимуляторы. Ходить еще не может.
   — Передавай от меня... Хотя, не надо.
   — Да, лучше не надо. Обещают за полгода поставить ее на ноги.
   — Но тебе придется долго за ней присматривать.
   Она опустила глаза и поджала губы,
   — Я все понимаю, — наконец сказала она. — Я начала седеть.
   — Вот глупости! — ответил я. — При чем здесь это?
   Несколько секунд она смотрела мне в глаза, потом вдруг всхлипнула.
   — Только сейчас я поняла, какие мы были... Все равно ты от меня никуда не денешься!
   — Ты же понимаешь... — я развел руками, — мне... ты...
   — Я все понимаю. Как только поправится мать... — она снова всхлипнула и исчезла
   Юноша с эмблемой прямой связи выглядел растерянным.
   — Ваш собеседник отключил линию. Если терминал...
   — Все в порядке! — я потряс ладонью для убедительности.
   — Но... в вашем распоряжении больше двадцати минут! Есть еще один запрос, — юноша повертел в руках жетон с прорезями кода. — Если вы не возражаете... Запрос шел через Совет Попечителей. На ваше усмотрение...
   Кто бы это мог быть? Кто-либо из Десятки, то есть из девятки? Нет, подобную бестактность они себе не позволят. Я вдруг поймал себя на мысли, что простил бы им это. Хорошо, если это Кнарик. Много говорить не будет, повздыхает, выпятит нижнюю губу — уже теплеет в сердце. Нет, не она...
   — Ладно, — ответил я, — соедините.
   И чуть не застонал от досады, когда на экране появилось длинное лицо и длинные же усы Клецанды.
   — Приветствую вас!
   Я ограничился кивком.
   — Ну вот, если суждено встречаться, встречи не избежать. Вы неплохо выглядите. Как ваше здоровье?
   — А вы запрашивали Совет ради удовольствия осведомиться о моем здоровье? — спросил я.
   Улыбка с его лица исчезла мгновенно.
   — Нет, У меня к вам предложение... Просьба! Вы, наверно, пишете книгу, ну, понимаете, вашу... книгу. Так вот, не могли бы вы, как бы это сформулировать... ну, несколько страничек, буквально — ваши мысли, эмоции и все такое в тот день. Я имею в виду день Суда. Если это вас не затруднит! Я понимаю, неудобно обращаться с такой просьбой, но...
   Он с минуту расшаркивался словесами, а я смотрел ему в глаза и молчал, «Опять какая-то игра, — думал я, — опять «персоналисты» жаждут дискуссии или референдума. Прекрасно, но при чем здесь я? Что-то затянулась их возня вокруг бывшего Учителя. Теперь понадобились мои эмоции!».
   — Я ничего не понял! Собственно говоря, что вам от меня надо? Какие еще там заметки? Если у вас много свободного времени...
   — Извините и еще раз извините, — перебил меня Клецанда, — Но нам действительно были бы крайне интересны ваши э-э-э... воспоминания о том дне. Время связи истекает, а в двух словах теорию альтернативной этики не изложить. Если бы позволили в следующий раз...
   Я медленно помотал головой.
   — Жаль. Ваш Учитель был уверен, что вы не откажете...
   — Что-о?
   — Я немного знаком с Учителем Барсегом. Он, разумеется, не имеет к нам ни малейшего отношения и весьма скептически отзывается о наших концепциях. Мы с ним соседи и иногда встречаемся в гостевые дни. Он, сами понимаете, не хотел говорить о вас, но потом сказал, что теория альтернативной этики могла бы у вас вызвать интерес и что вы занимались чем-то подобным за год до выпуска.
   Он хотел еще что-то сказать, но в верхнем правом углу экрана замигали буквы: «Одна минута».
   Клецанда потрогал усы, наклонил голову и исчез. Конец связи.
   Некоторое время я сидел перед пустым экраном, затем допил остывший кофе и встал. Все-таки никто из девяти... Они-то могли не посчитаться с моим запретом. А Мурад... впрочем, лучше о нем не думать, даже подумать страшно, что с ним...
   А Клецанда меня смутил. Гора родила мышь, и мышь оказалась дохлой! Если раньше я подозревал их в непонятных кознях вокруг меня, Мурада и Преступления, то все это оказалось пшиком. Мемуары им нужны... Но что имел в виду мой Учитель? Никогда я не увлекался и не занимался альтернативной этикой, да чего уж там, о ней я только сегодня услышал, от Клецанды. Что-то здесь не то!
   Я прошелся по комнатам, включил пылесборник, выключил пылесборник, вскрыл еще один ящик — он тоже оказался с видеоблоками. Разбирать и» не стал, сегодня буду листать дневники.
   Выложив не стол первую стопку толстых тетрадей, я некоторое время сидел над ними, ничего не делая. Никак не мог сосредоточиться. Потом решил отвлечься и вышел из дома.
   Там меня ждал сюрприз. Вокруг шара-цыпленка сновали маленькие клювастые шарики, полтора десятка, не меньше. Ну, вылитая наседка с цыплятами. Шар-наседка выглядел плохо, из него, или из нее словно воздух выпустили. А потомство возбужденно подпрыгивало, вытягивало острые клювики и, на успел я умилиться этой картинке, как вдруг они набросились на шар-наседку... Во все стороны полетел пух, ветер подхватил его и понес. Я не успел опомниться, как от шара-наседки остались лишь тонкие полудужья скелета, а шарики весело запрыгали вниз по склону к реке, откуда ветер временами нес клубы пуха. Вот, значит, как...
   «Вот, значит, как», — повторял я про себя, вернувшись в дом. Однажды Учитель Барсег повел нас в Музей Питания. Там был макет скотобойни... неприятные ощущения... Когда же это было?.. Вспомнил! Вспомнил! Никакими этическими теориями за год до выпуска я не увлекался, а взялся я тогда, и взялся основательно, за социомутагенез. Закопался плотно и надолго, запутался сам, запутал Учителя, вместе долго сидели у терминала, что-то интересное получалось, в потом вдруг остыл, забросил. Учитель огорчался... Что же это — весточка от Учителя? Намек? На что? Неужели он полагает, что в «персоналистах» что-то есть, что пора присмотреться к ним всерьез, и заняться этим следует именно мне? Странно... Хотя, социомутагенез... Мир, созданный Учителями, совершенен, насколько это возможно сейчас, и должен совершенствоваться впредь. И чтобы не растерять зерна будущих Систем Воспитания, придется быть внимательным и к сорнякам. Кто знает, что ид них впоследствии вырастет.
   Добрый Учитель! Не знаю, хватит ли у меня сил и желания взяться за эту проблему. Есть дела более насущные, а именно Белая Книга. Собственно, ее начинаешь писать уже в день Суда... И я ее начал тогда, год назад...

   Тогда, год назад, в день Суда, после нелепой стычки с Клецандой. я стоял у окна и смотрел вниз, на канал. Потом раздался предупредительный звонок, окно переключилось. Это был сам Ранганатан, председатель Совета Попечителей. «Суд через два часа, — сказал он, — Уже выслана машина».
   «А Мурад?» — чуть было не спросил я, но смолчал. Он будет ждать у входа...
   Я вышел в коридор, транспортная лента вынесла меня на летную площадку. Над ней уже завис и с шипением опускался коптер. Я вошел в кабину.
   Внизу потянулись зеленые зоны с вкраплениями городков и жилых башен, время от времени мелькали стартовые проплешины портов, затем коптер нырнул в облака.
   Во мне медленно поднималось опустошающее спокойствие. Что будет, то будет!
   Коптер пошел вниз, показалась кромка берега, с белой ниткой прибоя. Нитка постепенно раздалась в ленту, вода осталась позади, и тут выросли прозрачные синие купола Зимнего комплекса.
   У входа меня встретил Наставник, немолодой, темнолицый, с пушистыми бровями.
   — Я провожу вас, — сказал он после приветствия. — Можете отдохнуть, время еще есть.
   — Спасибо. Вот, возьмите... — я протянул эмблему Учителя, которую снял по пути с рукава. Темнолицый сунул эмблему в карман и, не оглядываясь, ступил на транспортную полосу. Я последовал за ним.
   Он довел меня до дверей, обитых бледно-зеленой кожей, кивнул и ушел. В комнате меня ждала Наставница.
   — Это обвинительное заключение, — тихо сказала она, протянув мне кассету. — Ознакомьтесь, пожалуйста. С протектором вы встретитесь перед началом. Он тоже принимал участие в расследовании.
   — Благодарю, — я взял кассету и сел на диван. Наставница вздохнула и вышла.
   Я просмотрел кассету с обвинительным заключением и содрогнулся. Ах, Мурад, Мурад! Ну, как он мог!.. Боюсь, он даже не догадывается, как скверно все обстоит.
   Промышленный реактор класса «атанор» сожжен дотла. Пострадало восемь человек, очень серьезно, двое в реанимации. Что-то замкнуло в инжекторе, и один за другим начали выгорать предохранители. Мурад покинул пульт, отключил автоматику и героически полез в релейный отсек, чего не имел права делать ни при каких обстоятельствах. Мурада пытался остановить напарник, но он заманил и запер напарника в подсобном помещении. Час от часу не легче! Экспертная комиссия признала риск допустимым, но только в безлюдном варианте. Между тем в реакторном зале находилась группа технического обслуживания. Мурад знал это и тем не менее рискнул. Во имя чего? Автоматы сделали бы то же самое, хотя потом надо было налаживать все снова — работа на месяц, Ему не хватило нескольких секунд. Хорошо что сработал аварийный сброс, иначе от промзоны не осталось бы и пепла. Заражение района, непредсказуемые последствия... Он не имел права рисковать, зная, что есть угроза людям. Но когда, в какой злой час я не заметил ростков самоуверенности, вовремя не сместил, не сдвинул модусы?..
   В комнату вошел Протектор, кивнул и протянул мне текст своего выступления. Я, не заглядывая в него, возвращаю и ловлю себя на мысли, что так, наверно, поступали и те, кто до меня пытался уйти достойно.
   — Я буду настаивать на определении «неоправданный риск». Это около двух лет частичного ограничения, — говорит Протектор. — Правда, я не знаю, что потребует Обвинитель.
   Два года... У Мурада легкоранимая натура, травма будет на всю жизнь. На сентябрьские встречи он часто приезжал первым, и букет его был самым большим. Как он рассказывал о своей работе! А теперь...
   А теперь Протектор, совсем еще молодой, смотрит на меня с жутковатым интересом. И конечно, немного гордости — скорее всего это единственный и последний Суд в его жизни. Ах, если бы знать, что ты последний споткнувшийся... К сожалению, тома «Истории Ошибок» медленно, очень медленно, но все же растут из века в век. Мы изучали их на последнем курсе, с горечью вчитываясь в сухие выводы и рекомендации, в выдержки из «Белых книг», полные отчаяния, сочившегося из скупых исповедей бывших...
   Наконец с вводной частью было покончено, и мы вошли в зал Суда. Огромное помещение было набито до предела, многие сидели на полу. Ну что ж, каждый имеет право быть свидетелем редкого и поучительного зрелища. Только одному человеку запрещен вход, он будет топтаться у дверей, ждать исхода, а когда все начнут выходить, станет жадно хватать за руки, заглядывать в глаза. Ему будут неразборчиво-утешительно бормотать что-то, но вряд ли скажут сегодня...
   Стойка с баскетбольным щитом сдвинута в сторону, на ее месте помост. За столом сидят трое: Ранганатан, Фалькбергет — Верховный координатор и Синицына — мотиватор. За их спинами — зеленый куб протоколиста.
   Речь Председателя.
   Речь Протектора.
   Речь Обвинителя.
   Обвинитель говорит тихо, скупо, но каждое слово его словно все туже и туже закручивает во мне пружину, Я не поднимал глаз, боясь встретиться с глазами Лизы. То, что она здесь, в этом зале, я не сомневался, и, возможно, где-то совсем близко.
   Я отказываюсь от заключительного слова — в самом деле, что я могу сказать сейчас?
   Жду решения и вспоминаю сентябрьские встречи. Десятка собиралась у меня в Ангермюнде: разговоры до утра, воспоминания, планы, споры... Сентябрь... Сентябрь...
   Все встают. Суд принял решение.
   Утверждена формулировка Обвинителя и принята Судом бег изменений — преступная самонадеянность, повлекшая тяжелые последствия. Рекомендуемая мера — десять лет полного ограничения.
   Зал неслышно ахнул, тяжелый вздох колыхнул разноцветные полотнища, не убранные после спортивного праздника.
   Я хотел что-то сказать, но будто стальные манипуляторы плотно взяли за горло и задушили крик. Мне не хватало воздуха, сердце раскаленной ледышкой барахталось в груди... Десять лет! Мурад этого не переживет! Как хорошо, что его нет в зале!
   Десять лет! Что ж, выберу подходящую планету и засяду за свою «Белую книгу». Но Мурад... Такого тяжелого случая давно не было, но ведь не было и злого умысла!
   Бедный Мурад, он не выдержит... Знать, что твой Учитель, твой второй отец отбывает за тебя наказание, а ты можешь идти куда угодно и делать все, что хочешь...
   Я вернусь через десять пет, когда истечет срок моего ограничения. Привезу книгу, в которой день за днем будет все описано, разложено, чтобы кто-нибудь потом нашел мою ошибку в воспитании и обвел ее черной линией. Я вернусь через десять лет, десять пет добровольного одиночества с редкой, раз в год, связью...
   Но сколько выдержит он, Мурад, среди людей, которые изо всех сил будут вести себя так, будто ничего не произошло, и он совершенно такой же, как все?..
   Если я все же напишу для персоналистов что-то вроде воспоминаний, то назову их так: «Прощай, сентябрь!..»


НФ: Сборник. научной фантаст.: Вып. 30  - М.: Знание, 1985, С. 149 - 163.