МИРЕР Александр - Главный полдень

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (2 голосов)

ЗАЧЕМ ЭТО НАПИСАНО

   Сурен Давидович, Анна Егоровна и профессор Быстров сказали, что мы со Степаном должны написать о «Щекинских событиях». Потому что никто из взрослых не знает того, что знаем мы. А писать мы должны толково и не пропускать подробностей: любое событие состоит из подробностей, как машина из деталей. Пропустишь одну деталь, и вся машина развалится. Наш рассказ они хотят послать «тем, кому следует позаботиться, чтобы десантники не смогли приземлиться еще раз».
   Сурен Давидович сказал, чтобы записывал я, Алешка, то есть Соколов Алексей.
   Я пишу быстро, и у меня «есть литературная жилка» – это он так говорит, а ему виднее.
   Я записал вот это и показал Сурену Давидовичу, что в первом абзаце три «что» и еще один раз «чтобы». Он обещал литературно обработать это дело, а мне велел писать поразборчивей.



   Часть I

   НАЧАЛО. ФЕДЯ-ГИТАРИСТ

   В тот день с утра было очень жарко и солнечно. От жары я проснулся рано, позавтракал вместе с матерью и рано, задолго до восьми, пошел в школу. Помню, как на проспекте сильно, терпко пахло тополевыми чешуйками, и липы были дымные, светло-зеленые, и солнце горело в витринах универмага. Дверь магазина была заперта, но Федя-гитарист уже сидел на ступеньках со своей гитарой и жмурился. Я еще подумал, что на молокозаводе кончилась ночная смена, и Федя прямо с работы явился на свидание с Неллой, продавщицей из обувной секции. Я прошел по другой стороне улицы, свернул за угол, к школе, и тогда уже удивился – не такой он человек, Федя, чтобы сидеть и ждать. Он лучше встретит девушку около дома и проводит с громом, с гитарой – э-эх, расступись! Он такой парень. Утро, вечер – ему все нипочем. Я думал о нем и улыбался, потому что мне такие люди нравятся. Потом я стал думать, удастся ли днем, после школы, накопать червей для рыбной ловли.
   Я прошел по пустой лестнице, положил портфель в стол и посмотрел в окошко.
   Федя-гитарист по-прежнему сидел на ступеньках универмага и держал на вытянутых руках гитару. Понимаете? Он ее рассматривал и хмурился: что это, мол, за штука? Пожал плечами. Взял несколько аккордов и еще пожал плечами... Потом он стал притопывать ногой и с удивлением смотрел на свой ботинок, заглядывая сбоку, на петушиный манер, – гитара ему мешала.
   Я опять заулыбался – наш знаменитый гитарист будто заново учился играть на гитаре. Выдумает же – забавляться так чудно и в такую рань!
   Минуты через две-три у универмага появился заведующий почтой – наверно, Федя его окликнул. Мне через стекла было не слышно, что сказал Федя-гитарист, но заведующий почтой поклонился, свернул и подошел к ступенькам.
   И тогда произошло вот что. Заведующий сделал неверный шаг, двумя руками схватился за грудь, сразу выпрямился, опустил руки и зашагал дальше, не оглядываясь на Федю. Через полминуты стеклянная дверь почты блеснула на солнце, заведующий скрылся за ней, а потом до меня долетел резкий стук закрывающейся двери. Федя сидел на ступеньках, словно ничего не произошло, и постукивал по гитаре костяшками пальцев. А я уж смотрел на него во все глаза – что он еще выкинет? На улице стало людно – шли служащие и продавцы на работу, из всех подъездов выскакивали ребята и мчались к школе. До звонка оставалось всего пять минут. Степка давно пришел и, торопясь, сдувал с моей тетради задачки по геометрии. Я смотрел, значит, целых полчаса, а Федя все сидел, опустив гитару к ноге, и равнодушно жмурился на прохожих. И вдруг он поднял голову... Тяжко подрагивая при каждом шаге, к почте торопился седой, грузный телеграфист, важный как генерал. Он всегда проходил мимо в это время, всегда спешил и перед угловой витриной универмага смотрел на часы и пытался прибавить шагу. Он весит килограммов сто, честное слово! Именно его Федя выбрал из всех прохожих и что-то ему говорил, просительно наклоняя голову. Тот обернулся, поперек тротуара пошел к ступенькам – даже его спина, туго обтянутая форменной курткой, выражала недовольство.
   Я приподнялся. Старый телеграфист будто налетел на невидимую веревку. Нырнул всем корпусом, просеменил и остановился, схватившись обеими руками за грудь. Я думал, он упадет. Гитарист равнодушно смотрел на свой притопывающий ботинок, не приподнялся даже. Старик же мог насмерть разбиться о ступеньки. К счастью, он не упал – выпрямился и как будто взял у гитариста что-то белое. И сразу пошел дальше, прежней походкой. Хлопнула дверь почты, только солнце уже не блеснуло в стекле. А Федя-гитарист встал и пошел прочь.
   Гитара осталась на ступеньках...
   Я оглянулся – учителя еще не было – и прыгнул со скамьи прямо к двери. Кто-то вскрикнул «ух!», я вылетел а коридор и ходом припустился, вниз торопясь проскочить мимо учительской, чтобы вдруг случайно не встретиться с Тамарой Евгеньевной.
   Звонок заливался вовсю, когда я выбежал из подъезда. Улица казалась совсем другой, чем сверху, и гитары не было на ступеньках универмага. Я пробежал вперед, на газон между тополями, и увидел совсем близко Федю – он успел вернуться за гитарой и опять отойти шагов на двадцать. Черный лак инструмента отражал все, как выпуклое зеркало на автобусах, – дома, деревья, палевый корпус грузовика, проезжающего мимо. И меня, а рядом со мной кого-то еще. Я оглянулся. Рядом со мной стоял Степка, совершенно белый от волнения.

   ТАКСИ

   – Ты что? Тревога? – спросил Степка.
   – С ним что-то неладно. – Я кивнул на спину гитариста.
   – С Федором? А тебе-то что за дело? Ну и псих...
   Я не знал, как быть. Мы торчали посреди улицы, где любой учитель мог нас взять на карандаш и завернуть обратно в школу. А гитарист удалялся по проспекту вниз, к Синему Камню – это у нас поселок так называется, два десятка домов за лесопарком. Тут выглянула из школы техничка тетя Нина, и нам пришлось перебегать улицу и прятаться за киоском.
   Гитарист неторопливо вышагивал, здоровался со знакомыми, встряхивая чубом. Мы вылезли из укрытия и пошли за ним. Зачем пошли? Я этого не знал, а Степка тем более. Он взъерошился от злости, но вел себя правильно – шел рядом и молчал. Так мы прошли квартал, до нового магазина «Фрукты – соки», перед которым стояло грузовое такси. Оно тоже было новое. Взрослые на такое не обращают внимания, а мы все знали, что в городе появились два новых грузовых такси, голубых, с белыми, полосами и шашками по бортам и с белыми надписями «таксомотор». Сур нам объяснил, почему «таксомотор»: когда автомобили только появились, их называли «моторами». Так вот одно из новых такси красовалось у тротуара и уютно светило зеленым фонариком. Мордатый водитель сидел на подножке, насвистывая Федину любимую песню «По Смоленской дороге снега, снега...». Мы видели по гитаристовой спине, что он и такси заметил, и водителя, и свою «Дорогу» услышал и узнал отлично. Он небрежно вышагивал – высокий, поджарый, в черных брюках и рубашке и с черным инструментом под мышкой. Конечно, водитель с ним поздоровался. Федя остановился и сказал:
   – А, привет механику!
   Я подхватил Степку за локоть, и мы прошли мимо и остановились за кузовом машины. Степка, молча, сердито выдернул локоть. Машина дрогнула, завизжал стартер... Я пригнулся, заглянул под машину и увидел ногу в черной штанине. Нога поднималась с земли на подножку. Это гитарист садился в кабинку. «Давай!» – сказал я, и мы разом ухватились за задний борт, перевалились в кузов, под брезентовую крышу, пробежали вперед и сели на пол. Спинами мы прижимались к переднему борту, и нас не могли заметить из кабины. И машина сразу тронулась. Пока она шла тихо, я рискнул приподняться и затянуть в окошечко – там ли Федя. Он был там. Гриф гитары постукивал о стекло.
   Я прижал губы к Степкиному уху и рассказал о заведующем почтой, телеграфисте и вообще о Фединых фокусах. Машина ехала быстро, на ухабах нас било спинами и головами о доски борта. Поэтому, может быть, посреди рассказа я стал сам с собой спорить. Сказал, что я дурень и паникер и напрасно втянул Степку в историю. Конечно, Федя вел себя очень странно, да какое наше дело? Он вообще чудной. А я – паникер.
   Степка убрал ухо и сморщился. Он моей самокритики не выносит. Он показал, как играют на гитаре, и прошипел:
   – А это он что – разучился? Ты видел, чтобы он гитару забывал?
   Я зашептал в ответ, что после ночной смены можно голову позабыть, а не гитару. Что Феде просто надоело ждать Нелку. А пока он сидел, ему было скучно, и он шутил со знакомыми. Например, так: «А почту вашу ограбили». Почтари – будь здоров! – хватались за сердце. Потом он решил поехать Нелке навстречу, воспользовался своей популярностью и поехал на грузовом такси. Нормальное поведение. Друзей у него в городе каждый третий. Ну, каждый пятый, не меньше...
   – К Нелке поехал? – сказал Степка. – Она живет в обратной стороне вовсе. – Он подумал и добавил; – Хороши шуточки. А с гитарой на завод не пускают.
   – Его везде пропустят.
   – Это молокозавод, – сказал Степка. – Там чистота и дисциплина. А ты – идиёт.
   Я все-таки рассердился. Ну паникер, ну шпионских книжек начитался, но почему я идиот?
   – Потому. Федька вчера выступал в совхозе, в ихнем клубе, Загулял, наверно. А ты – лапша. Начал дело – доведи его до конца.
   – Вот сам и доводи до конца, – окрысился я и полез к заднему борту, чтобы спрыгнуть, и в эту секунду по кузову забарабанили камешки, машина резко прибавила скорость – кончился город, пошло шоссе. Мы слышали, как смеются в кабине те двое, а машина летела, как реактивный самолет. Приходилось ехать дальше. В два счета мы проскочили стадион, сейчас будет подъем, и там спрыгнем... В-з-з-з! – внезапно провизжали тормоза, машина встала, и мы ясно услышали голос гитариста:
   – ...Пилотируешь, как молодой бог. Будь здоров.
   – Да что там! – говорил водитель. – Будь здоров!
   Степка влепил кулаком себе по коленке... Здесь, на юру, из машины не вылезешь – кругом поле. Но гитарист небрежно сказал:
   – А поехали со мной, механик... Пятьсот метров. Покажу такое – не пожалеешь.
   Степка развел и сложил ладони: ловушка, мол... Я кивнул. Мы ждали, выкатив глаза друг на друга. Удивительно был прост этот «механик»! Он только проворчал:
   – Поехать, что ли... Не сядем?..
   Дверца хлопнула, машина прокатилась до лесопарка и свернула на проселок.
   Нас кидало в кузове, пыль клубами валила сзади под брезент, Зубы лязгали. Я чихнул в живот Степке. Но машина скоро остановилась.
   – Пылища – жуть, – произнес Федин голос. – Топаем, механик?
   Водитель не ответил.
   – Э, парень, да ты чудак! – весело сказал Федя. – Столько проехал, полкилометра осталось... Ленишься? Езжай тогда домой.
   – На «слабо» дураков ловят, – прошептал Степа.
   Водитель шел неохотно, оглядывался на машину. Место было подходящее для темного дела – опушка елового питомника. Елочки здесь приземистые, но густые и растут очень тесно, Сначала скрылся за верхушками русый хохол гитариста, потом голова шофера в грязной кепке.
   Мы спрыгнули в пыль, переглянулись, пошли. По междурядью, по мягкой прошлогодней хвое. Впереди, шагах в двадцати, был слышен хруст шагов и голоса.

   ЕЛОВЫЙ ПЕНЬ

   Междурядье было недлинное. Еще метров пятьдесят, и откроется круглая полянка. Туда и вел Федя таксиста, причем их аллейка попадала аккуратно в середину поляны, а наша как бы по касательной, вбок. Я было заторопился, а Степан махнул рукой, показывая: «Спокойно, без спешки!»
   Эх, надо было видеть Степку! Он крался кошачьим шагом, прищурив рыжие глаза. Мы с Валеркой знали, и Сур знает, что Степка – настоящий храбрец, а что он бледнеет, так у него кожа виновата. На это многие нарывались. Видят – побледнел, и думают, что парень струсил, и попадают на его любимый удар – свинг слева.
   Значит, Степка, такой белый, что хоть считай все веснушки, и я – мы проползли последние два-три метра под еловыми лапами и заглянули на поляну.
   Солнца еще не было на поляне. Пробивались так, полосочки, и прежде всего я увидел, как в этих полосах начищенными монетами сияют одуванчики. Две пары ног шагали прямо по одуванчикам.
   – Ну вот, друг мой механик, – говорил Федя. – Видишь ли ты пень?
    – Вижу. А чего?
   – Да ничего. Замечательный пень, можешь мне поверить.
   – Пе-ень? – спросил шофер. – Пень, значит... Так... Пень... – Он булькнул горлом и проревел: – Ты на его смотреть меня заманил... балалайка?
   – А тише, – сказал Федя, – тише, механик. Этого пенечка вчера не было. Се ля ви.
   – «Ля ви?» – визгливо передразнил шофер. – Значит, я тебя довез. А кто твою балалайку обратно понесет? – заорал он, и я быстро подался вперед, чтобы видеть не только их ноги. – И кто тебя обратно понесет?
   Федя сиганул вбок, и между ним и шофером оказался тот самый пень. Шофер бросился на Федю. Нет, он хотел броситься, он пригнулся уже и вдруг охнул, поднял руки к груди и опустился в одуванчики. Все было так, как с двумя предыдущими людьми, только они удерживались на ногах, а этот упал.
   Впрочем, он тут же поднялся. Спокойно так поднялся и стал вертеть головой и оглядываться. И гитарист спокойно смотрел на него, придерживая свою гитару.
   Я толкнул локтем Степана. Он – меня. Мы старались не дышать.
   – Это красивая – местность, – проговорил шофер, как бы с трудом находя слова.
   Гитарист кивнул. Шофер тоже кивнул.
   – Ты – Треугольник тринадцать? – спросил гитарист с улыбкой.
   Шофер тихо рассмеялся. Они и говорили очень тихо.
   – Он самый, – сказал шофер, – Жолнин Петр Григорьевич.
   – Знаю. И где живешь, знаю. Слушай, Треугольник... – Они снова заулыбались. – Слушай... Ты – водитель. Поэтому план будет изменен. Я не успел доложить еще, но план будет изменен без сомнения...
   – Развезти эти... ну, коробки, по всем объектам?
   – Устанавливаю название: «посредник». План я предложу такой – отвезти большой посредник в центр города. Берешься?
   Шофер покачал головой. Поджал губы.
   – Риск чрезвычайный... Доложи, Угол три. Я – как прикажут...
   Степка снова толкнул меня. Я прижимался к земле всем телом, так что хвоя исколола мне подбородок.
   – Меня Федором зовут, – сказал гитарист. – Улица Восстания, пять, общежитие молокозавода, Киселев Федор Аристархович.
   Шофер ухмыльнулся и спросил было:
   – Аристархович? – Но вдруг крякнул и закончил другим голосом: – Прости меня. Эта проклятая... ну, как ее... рекуперация?
   – Ассимиляция, – сказал гитарист. – Читать надо больше, пить меньше. Я докладываю. А ты поспи хоть десять минут.
   Они оба легли на землю. Шофер захрапел, присвистывая, а Федя-гитарист подложил ладони под затылок и тоже будто заснул. Его губы и горло попали в полосу солнечного света, и мы видели, что под ними шевелятся пятна теней. Он говорил что-то с закрытым ртом, неслышно; он был зеленый, как дед Павел, когда лежал в гробу. Я зажмурился и стал отползать, и так мы отползли довольно много, потом вскочили и дали деру.
   Далеко мы не убежали. У дороги, у голубого грузовика, спокойно светящего зеленым глазком, остановились и прислушались. Погони не было. Почему-то мы оба стали чесаться – хвоя налезла под рубашки или просто так, – в общем, мы боялись чесаться на открытом месте и спрятались. Напротив машины, за можжевельниками. Эта часть лесопарка была как будто нарочно приспособлена для всяких казаков-разбойников: везде либо елки, либо сосенки, можжевельник еще, а летом потрясающе высокая трава.
   – Дьявольщина! – сказал Степка. – Они видели нас... Ох как чешется.
   – Они – нас? И при нас это все говорили?
   – Ну да, – сказал Степка. – Они понарошку. Чем нас гнать, отвязываться, они решили мартышку валять. Дьявольщина!.. Чтобы мы испугались и удрали.
   – Хорошо придумано, – сказал я. – Чтобы мы удрали, а после всем растрезвонили, что шофер Жолнин – «треугольник тринадцать». Тогда все будут знать, что он сумасшедший или шпион. Т-с-с!..
   Нет, показалось. Ни шагов, ни голосов. Через дорогу, у обочины, тихо стоял грузовик. Солнце взбиралось по колесу к надписи «таксомотор».
   – Да, зря удрали, выходит, – прошептал Степка. Зря? Меня передернуло, как от холода. Все, что угодно, только не видеть, как один храпит, отвалив челюсть, а второй говорит с закрытым ртом!
   – Хорош следопыт, – фыркнул Степка. – Трясешься, как щенок.
   – Ты сам удрал, первый!
   – Ну, врешь. Я за тобой пополз. Да перестань трястись!
   Я перестал. Несколько минут мы думали, машинально почесываясь.
   – Пошли, – сказал Степка. – Пошли обратно.
   Я посмотрел на него. Не понимает он, что ли? Эти двое нас пришибут, если попадемся. А подкрадываться, не видя противника, – самое гиблое дело.
   – Они же шпионы, – сказал я. – Мы должны сообщить о них, а ты на рожон лезешь. Слышал – клички, пароли, «большой посредник»? А «коробки» – бомбы, что ли? Надо в город подаваться, Степка. Ты беги, а я их выслежу.
   – В город погодим. Пароли... – проворчал Степан. – Зачем они сюда забрались? Допустим, весь разговор был парольный. А место что, тоже парольное? Кто им мешал обменяться паролями в машине?
   – Ладно, – сказал я. – Главное, чтобы не упустить.
   – У него, гада, ларингофон, – сказал Степка. – Понимаешь? В кармане передатчик, а на горле такая штука, как у летчиков, чтобы говорить. Микрофон на горле. Дьявольщина! Кому он мог докладывать? В общем, либо они мартышку валяли, либо шпионы. Здорово! И мы их открыли.
   Я промолчал. По-моему, шпионы – гадость, и ничего хорошего в них нет. Выследили мы их удачно, только я, хоть убейте, не понимал, почему так переменился шофер возле этого пенька... Был обыкновенный шофер и вдруг стал шпионом! Этот – «угол третий» – с утра вытворял штуки, а шофер был вполне обыкновенный... Может, и «Смоленская дорога», которую он свистел, тоже пароль?
   У Степана очень тонкий слух. Он первым услышал шаги и быстро стал шептать:
   – Я прицеплюсь к ним, а ты лупи в город. К Суру. Там и встретимся.
   Я прошептал:
   – Нет, я прицеплюсь!
   Но спорить было поздно. Затрещали веточки у самой дороги. Первым показался Федя – красный, пыхтящий, он тащил что-то на плече. За ним потянулось бревно. «Вот что, они вдвоем тащат еловое бревно!» – подумал я. И тут показался шофер. За его плечами торчали какие-то рога. Он пыхтел и спотыкался.
   Можжевельник градом сыпал иголки мне за шиворот. Я искололся, стараясь разглядеть рогатую штуковину... Лося они убили, что ли?
   Медленно, с большой натугой, шофер и Федя перебрались через канаву. Вот так здорово – они тащили пень! Тот самый, о котором говорилось, что вчера его не было, с белой полосой от сколотой щепы – знаете, когда валят дерево, то не перепиливают до конца, оставляют краешек, и в этом месте обычно отщепывается кусок.
   Шофер открыл дверцу в заднем борту, и вдвоем они задвинули пень внутрь – машина скрипнула и осела. Чересчур он казался тяжелым, честное слово...
   Федя отряхнул рубаху. Гитара торчала за его спиной. Почему-то она была засунута грифом под брючный ремень, а тесьма куда-то подевалась. Я помнил, что утром тесьма была. Федя изогнулся и выдернул гитару из-под ремня, а шофер подал ему узелок, связанный из носового платка.
   Мне показалось, что в узелке должны быть конфеты, так с полкило.
   Откуда конфеты? Но тут же Федя проговорил:
   – Конфет купить, вот что... В бумажках. – Он осторожно тряхнул узелок, шофер кивнул. – Лады, Петя. Я сяду в кузов.
   – Незачем, – сказал шофер. – Садись в кабину.
   – Мне надо быть с ними.
   – Слушай, – сказал шофер, – эти вещи я знаю лучше, я водитель с десятилетним стажем. Включу счетчик, поедем законно. Увидят, как ты вылезаешь из пустого кузова, будут подозрения. Поглядывай в заднее окно. Довезем!
   – Ну хорошо. – Киселев прикоснулся к чему-то на груди, под рубахой. Наклонился, чтобы отряхнуть брюки, и на его шее мелькнула черная полоска. Что-то было подвешено у него под рубахой на тесьме от гитары...
   Они полезли в кабину.
   Я знал, что мы должны выскочить не раньше, чем машина тронется, потому что шоферы оглядываются налево, когда трогают. Я придержал Степку – он стряхнул мою руку, Федя в кабине спрашивал:
   – Деньги у тебя найдутся внести в кассу? Я пустой.
   – На-айдутся, какие тут деньги... Километров тридцать – трешник... Зачем они теперь, эти деньги?!
   Они вдруг засмеялись. Заржали так, что машину качнуло. Взревел двигатель, и прямо с места машина тронулась задом, с поворотом, наезжая на наш можжевельник. Мы раскатились в стороны.
   Голубой кузов просунулся в кусты – р-р-р-р! – машина рванулась вперед, и Степка прыгнул, как блоха, и уцепился за задний борт. Я чуть отстал от него, и этого хватило, чтобы Степка оттолкнул меня ногами, сшиб на землю и перевалился в кузов. И вот они укатили, а я остался.

   ПУСТОЕ МЕСТО

   Я не ушибся, мне просто стало скверно. Минуты две я валялся, где упал, а потом увидел перед своим носом Степкину авторучку, подобрал ее и поднялся. Пыль на дороге почти осела, только вдалеке еще клубилась над деревьями. Я постоял, посмотрел. Закуковала кукушка – близко, с надрывом: «Ку-ук! Ку-ук!..»
   Она громко прокричала двадцать два или двадцать три раза, смолкла, и тогда я побежал на еловую поляну. Мне надо было мчаться в город, и поднимать тревогу, и выручать Степку от этих людей – все я знал и понимал. Меня, как собаку поводком, волокло на поляну, я должен был посмотреть – тот пень или не тот? И я вылетел на это место и едва не заорал: пень исчез.
   И если бы только исчез!
   Он совершенно следа не оставил, земля кругом не была разрыта, никакой ямы, лишь в дерне несколько неглубоких вдавлин.
   Значит, Федя не соврал, говоря шоферу, что вчера этого пня не было. Его приволокли откуда-то. Судя по траве, недавно. Ночью или утром – трава под ним не успела завянуть. А вот следы шофера и Феди. Даже на поляне, где земля хорошо просохла, они пропечатались, а в сырых аллейках были очень глубокими.
   Пень весил центнер, не меньше.
   «Вот уж действительно дьявольщина», – подумал я. То притаскивают этот несчастный пень, то увозят... И больно он тяжел для елового пня.
   Федя сказал так: «Взять в машину «большой посредник» и отвезти в город»...
   «Большой посредник»... Посредники бывают на военных играх, они вроде судей на футболе и хоккее – бегают вместе с игроками.
   Да, но люди, не пни же... Ставят, увозят...
   Совсем запутавшись, я начал искать следы тех, кто принес «посредник» сюда. Не мог он прилететь по воздуху и не мог потяжелеть, стоя здесь, правда? Так вот, никаких следов я не обнаружил, хотя излазил все аллейки до одной. Минут пятнадцать лазил, свои следы начал принимать за чужие, и гак мне сделалось странно, не могу передать. Когда рядом со мной взлетела птица, я совсем перепугался и без оглядки помчался на большую дорогу.

   АВТОБУС

   Я выбежал на шоссе, на свежий полевой ветер. Он разом высушил спину, мокрую от испуга и беготни, и я удивился, до чего хорош наступающий день. Солнце было яркое, а не туманное, как в предыдущие дни. Синицы орали так звонко и густо, будто над лесопарком висела сеть из стеклянных иголочек. Несмотря на ранний час, асфальт уже подавался под каблуком и хотелось искупаться. Я представил себе, что сбрасываю тяжелые брюки и лезу в воду. Купанье!.. О нем и думать не стоило. Надо было мчаться к Суру, поднимать тревогу.
   Флажок автобусной остановки желтел слева от меня, высоко на подъеме. Пробежав к нему, я сообразил, что надо было бежать в обратную сторону, не навстречу автобусу, а от него, и не в гору, а вниз. Но возвращаться уже не стоило, и, если некогда купаться, я хоть мог поглядеть с холма на пруды.
   И правда, от остановки открывалась панорама: прямо по шоссе дома и водокачка Синего Камня, левее – лес и пруды с песчаными берегами, потом лесопарк и, наконец, весь наш городок, как на блюдечке. Три продольных улицы и пять поперечных, завод тракторного электрооборудования, элеватор, молокозавод – вот и все. Мне, как всегда, стало обидно. Люди живут в настоящих городах, с настоящими заводами, в наш – одно название, что город. Это электрооборудование делают в четырех кирпичных невзрачных корпусах. Правда, молокозавод новый, хороший.
   Я стал поворачиваться дальше, налево, обводя взглядом круг. По той стороне шоссе тянулись поля и пруды совхоза, перелески и дальше гряда холмов, уходившая за горизонт. Их я нарочно приберег напоследок, потому что на ближнем холме стоял радиотелескоп. Он был отлично виден – плоская чаша антенны на сквозной раскоряченной подставке. Антенна тоже сквозная, она только казалась сплошной и маленькой, с чайную чашку. На самом деле она была почти сто метров в диаметре, нам говорили на экскурсии. Под телескопом белели три коробочки: два служебных корпуса и один жилой, для научных сотрудников. Забор казался белой ниточкой, огибающей холм. Здорово! Очень хотелось увидеть, как телескоп поворачивается, но чаша неподвижно смотрела в небо, и ее огромная тень неподвижно лежала на склоне. Я загляделся, а тем временем приблизился автобус, который я давно видел на шоссе. Маленький, синий, с надписью «служебный». Не стоило и руку поднимать, этот автобусик был с радиотелескопа.
   И вдруг он остановился. Дверцу даже открыли и крикнули: «Садись, мальчик!»
   Я не стал бы рассказывать так дотошно про автобус и дорогу в город, если бы не Вячеслав Борисович. Он ехал в этом автобусе, он меня и посадил: водителю и Ленке Медведевой это бы в голову не пришло. О нем я знал, что он научный сотрудник с радиотелескопа, что-то в этом роде. Довольно молодой, светловолосый, в сером костюме. Приезжий. Их там было человек десять приезжих, остальные местные, как Ленка Медведева – радиотехник.
   Вячеслав Борисович вел себя не по-начальнически. Он смеялся все время, подшучивал надо мной: почему я такой красный и взъерошенный и что я делал в лесопарке в учебное время. Я как-то растерялся и грубо спросил:
   – А вы зачем в рабочее время катаетесь?
   Он захохотал, хлопнул себя по ноге и сказал Ленке:
   – Вопрос ребром, а? – И спросил у меня; – А знаешь ли ты, что такое нетерпение сердца?
   Я покачал головой.
   – На почту пришел пакет, – сказал он нежно. – Голубенький. Ты можешь не улыбаться. Настала моя очередь. И нетерпение сердца велит мне получить голубое письмо немедленно. В самое рабочее время. – Он потер ладони и притворно нахмурился: – Но оставим это. Хороши ли твои успехи в королеве наук – математике?
   Я сказал:
   – Не особенно.
   Вячеслав Борисович мне страшно понравился, и пусть Сур говорит, что по-русски нельзя сказать «страшно понравился». И мы очень весело доехали. Даже Ленка вела себя как человек. Понимаете, эти девчонки, едва наденут капроновые чулки, начинают на людей смотреть... ну, как бы вам сказать? У них на лицах написано: «Нет, ты не прекрасный принц и никогда им не будешь». Но веселый нрав Вячеслава Борисовича действовал на Ленку Медведеву положительно. Она улыбалась всю дорогу и сказала на прощанье: «Будь здоров, привет Симочке». Симка – моя сестра, старшая.
   Меня высадили на углу улицы Героев Революции, наискосок от тира, и я перебежал улицу, спустился в подвал и дернул дверь оружейной кладовой. Она была заперта. Все еще надеясь, что Степка в зале, вместе с Суреном Давидовичем, я метнулся туда.
   В стрелковом зале было темно, лишь вдалеке сияли мишени. Резко, сухо щелкали мелкокалиберные винтовки – трое ребят из техникума стреляли с колена, Сурен Давидович сидел у корректировочной грубы, а Степки не было.

   ТРЕВОГА!

   Когда я вошел, Валерка замахал мне со стопки матов, а Сурен Давидович проговорил, не отрываясь от трубы:
   – Зачем пришел?.. Хорошо, Верстович! – это уже стрелку. Мы могли ввалиться к Суру хоть среди ночи, с любым делом или просто так. Только не во время работы. Сур – замечательный тренер, и сам стреляет лучше всех. Проклятая астма! Сур был бы чемпионом Союза, если б не астма, я в этом убежден.
   – Восьмерка на «четыре часа»*, – сказал Сур. – Дышите, Ильин, правильно.
   Я спросил у Верки:
   – Давно стреляют?
   – Только начали, – прошептал Верка. – А Степа где?
   – Помолчите, гвардейцы, – сказал Сурен Давидович, – Хорошо, Ильин! Бейте серию с минимальными интервалами!
   Я сам видел, что тренировка началась недавно – мишени чистые. Значит, Сур освободится через час. Раньше не отстреляются.
   – Не узнаю вас, Оглоблин. Внимательней, мушку заваливаете!
   Невозможно было целый час ждать. Я подобрался к Суру и прошептал:
   – Сурен Давидович, тревога, Степа в опасности...
   Он внимательно покосился, кашлянул, встал:
   – Стрелки, продолжайте серию! Валерий, корректируй...
   Верка, счастливый, кинулся к трубе, а мы вышли в коридор. Мне казалось, что Сурен Давидович очень рассержен, и я стал торопливо, путаясь, рассказывать:
   – Степка уехал на новом такси из лесопарка, а в такси сидели шпионы...
   – Какие шпионы? – спросил он. – Откуда шпионы?
   Я вернулся к началу – как шел в школу и увидел Федю-гитариста. Сур слушал вполуха, посматривая на дверь, глаза так и светились в темном коридоре. Я заспешил. Скоренько рассказал, как шофер свалился у пня. Сурен Давидович повернулся ко мне:
   – Что-о? Тоже схватился за сердце?
   – И еще упал. Это не все, Сурен Давидович!
   – Подумай только, не все... – пробормотал он. – Рассказывай, Лешик, рассказывай.
   Я рассказывал, и мне становилось все страшней. В лесопарке я на четверть – да что, на десятую так не боялся. Там мы смотрели со стороны... А где сейчас Степка? Может, они его убили?
   Когда я закончил, Сурен Давидович проворчал:
   – Непонятная история... Лично мне Киселев был симпатичен.
   – Федя? Еще бы! – сказал я. – А теперь видите, что получается!
   – Пока вижу мало. Пень был очень тяжелый, говоришь? – Он покосился на дверь, откуда слышались выстрелы, и тогда я понял...
   – Оружие в нем, а в платке патроны! – завопил я. – Сурен Давидович! А на шее автомат, на гитарном шнуре!
   – Лешик, не торопись. Оружие? – Он вел меня за плечо к кладовой. – Шпионам незачем прятать оружие. Я даже думаю, что шпиону просто не нужно оружие. Пистолетик, может быть... Но маленький, маленький. Бандит, грабитель – другое дело.
   – Шпиону и оружия не нужно? Что вы, Сурен Давидович! Везде пишут: бесшумный пистолет, авторучка-пистолет...
   – Авторучка – понятно, – говорил Сур, входя в кладовую. – Маленький предмет, укромный. Хранится на теле. Зачем целый пень оружия? Через пень-колоду... Где мой блокнот? Вот мой блокнот. Сядь, Лешик. Я думаю, что шпиону совсем не нужен пистолет. Шпион, который выстрелил хоть однажды, уже покойник... Побеги, пожалуйста, и пригласи сюда Валерика.
   Верка не особенно обрадовался приглашению. Он корректировал стрельбу больших парней, покрикивал гордым голосом. Они тоже покрикивали – Верка путал, где чья мишень. Он вздохнул и побежал за мной, спрашивая:
   – А что? Тревога? Вот это да!
   Сур уже написал записку. Он сказал:
   – Валерик, время дорого. Лешик все расскажет тебе потом, ни в коем случае не по дороге. Так? (Я кивнул.) Так. Вот что я написал заместителю начальника милиции капитану Рубченко: «Дорогой Павел Остапович! Ты знаешь, что я из-за болезни не могу выйти «на поверхность». Очень тебя прошу: зайди ко мне в тир, очень срочно. Не откладывай, пожалуйста. Твой Сурен». Валерик, беги быстро. Если нет дяди Павла, передай записку майору. Если нет обоих – дежурному по отделу. Запомнил? Ты же, Лешик, ищи Степана. Тебе полчаса срока... нет, двадцать минут. А ты, Валерик, передай записку и сейчас же возвращайся. – Он посмотрел на нас и, чтобы подбодрить, сказал: – Гвардия умирает, но не сдается, Бе-гом ар-рш!

   МЫ НАЧИНАЕМ ДЕЙСТВОВАТЬ

   Мы вылетели «на поверхность» и припустили по дворам. Что я мог успеть за двадцать минут? Пробежаться по улицам да заглянуть на почту. Милиция тут же, рядом. (Почта выходит на проспект, а милиция – на улицу Ленина, но двор у них один, общий, с универмагом и химчисткой.)
   У нас есть правила, как вести себя при «тревоге». Сегодня я объявил ее, а вообще мог объявить каждый, от Сура до младшего, то есть Верки. Сурен Давидович никогда не приказывал, его и так слушались, но всегда обсуждали, как лучше сделать то или это. Когда же объявлялась тревога, споры-разговоры кончались. Сур становился командиром, и ему приходилось приказывать, хоть он этого терпеть не мог. Мне было приказано двадцать минут разыскивать Степку, а Верке – передать записку и возвращаться. Значит, я не должен заглядывать в милицию, хотя Степка, конечно уж, постарался навести милицию на след, И Верка напрасно поглядывал на меня, пришлось ему идти одному. Я посмотрел, как он нерешительно поднимается на крыльцо, а сам побежал дальше. На углу остановился, пригладил волосы. Казалось, все насквозь видят, зачем я иду на почту.
   ...Автобусика уже не было, Солнце теперь светило вдоль улицы, мне в лицо. Кто-то выглядывал из окошка математического кабинета на третьем этаже школы. Чудно было думать, что сейчас я виден из этого окна совершенно так же, как были видны Федя-гитарист и остальные двумя часами раньше. Только я шел лицом к школе, а не спиной, как почтари, и Федя не сидел на ступеньках.
   Ударила стеклянная дверь. Пахнуло сургучом, штемпельной краской – нормальный запах почты. Я заставил себя не высматривать этих двух, которые хватались за сердце. Шел с небрежным видом, руки в карманах...
   Народу было немного, по одному у каждого окошечка. Степки не было. В самом деле, черта ли ему в этой почте... Кто-то оглянулся на меня. Пришлось для конспирации купить открытку за три копейки. От барьера я увидел, что оба почтаря на местах: один сидел за столиком с табличкой «Начальник отделения связи», второй работал на аппарате, трещал как пулемет. Рядом с окошком, в котором продавались открытки, висело смешное объявление, написанное красным карандашом: «Объявление! До 16.00 сего числа междугородный телефон не работает, т. к. пиния ставится на измерение». Как они ее будут мерить, эту линию? Я даже засмеялся, взял свою открытку, и тут мне навстречу открылась дверь, и вошел Федя-гитарист. Открытка выскочила из моих пальцев и спланировала в угол, к урне...
   Я не спешил поднять открытку. Носком ботинка загнал ее за урну и, кряхтя, стал выуживать – смял, конечно. А Федя с изумительной своей улыбкой придвинулся к окошечку с объявлением и попросил своим изумительным баритоном:
   – Тамар Ефимовна, пяточек конвертиков авиа, снабдите от щедрот!
   Та, ясное дело, заулыбалась. Я подобрал открытку и с дурацким видом стал подходить к улыбающейся Тамар Ефимовне, а Федя установил ноги особенным, шикарным образом и разливался:
   – Такая погода, вы же тут сидите, не щадя своей молодости... – и всякую такую дребедень.
   Поразительно, как быстро я его возненавидел. Два часа назад я смотрел на него с восторгом, – что вы, Федор Киселев, первая гитара города, фу-ты ну-ты! Сур только что сказал, что Киселев ему нравится, а сейчас тревога, поэтому «нравится» Сура надо считать приказом.
   Понимаете, до чего надо обалдеть, чтобы такие мысли полезли в голову?
   – А, пацан, – сказал Федя, – получи конфетку.
   Он вынул из правого кармана карамельку «Сказка». На бумажке тощий розовый кот с черным бантиком на шее и черными лапами. Внутри – настоящая конфета. Я развернул ее, но есть не стал. Купили они конфет все-таки! Зачем? Вот дьявольщина!
   А Суру я забыл рассказать про конфеты!
   – Это вам, Тамар Ефимовна, – сказал Федя и подал ей такую же конфету. – Вам... прошу вас... угощайтесь. – Он обошел все окошки, все его благодарили.
   Прошло уже десять минут, но я отсюда уходить не собирался.
   – Те-тенька, Тамара Ефимовна, – проныл я, – открытку я испортил, – и показал ей смятую открытку.
   – Так возьми другую открытку, цена три копейки, – услышал я.
   Услышал. Лица Тамар Ефимовны я не видел, потому что смотрел на Федю, а он достал из другого кармана конфету и ловко перебросил ее на стол начальника.
   – Угощайтесь, товарищ начальник!.. И вы, пожалуйста! – Это уже старшему телеграфисту. – И вам одну. – Он обращался к девушке, подающей телеграмму, и достал очередную конфету опять из правого кармана... – Я сегодня деньрожденник, угощайтесь!
   – Те-тенька, у меня денег больше нет, – с ужасом гудел я в это время, потому что был уверен: конфеты из правого кармана отравлены. И я не мог закричать; «Не ешьте!» До сих пор стыжусь, когда вспоминаю эту секунду. Мне, идиоту, казалось важнее поймать шпиона, чем спасти людей. Правда, у меня был приказ...
   – Тетенька, дайте тогда конфе-е-етку...
   Но поздно, поздно! Она уже хрустела этой карамелькой, а бумажка с идиотским розовым котом, аккуратно разглаженная, красовалась под стеклом на ее столе.
   – Вот какой! – сказала Тамара Ефимовна. – Какие наглые пошли дети, просто ужас! Вы слышали, Феденька?
   Все уставились на меня, лишь толстый телеграфист трещал на своей машине.
   Федя обмахивался конвертами, как веером.
   – Любишь сладенькое, а? Ты ж эту не съел, сластена... – Он приглядывался ко мне очень внимательно.
   Я начал отступать к двери, бормоча:
   – Симке, по справедливости... Одну мне – одну ей... Сестре, Симке... – Без всяких усилий я выглядел совершенно несчастным и жалким. Девушка, подающая телеграмму, покраснела – ей было стыдно за меня. Федя сказал:
   – Держи, семьянин, оп-ля!
   Я не шевельнулся, и конфета (из правого кармана) упала на кафель.
   В эту секунду я почувствовал, что телеграфист, не поднимая головы и ничего не говоря, подал знак Феде. И сейчас же со мной случилось ужасное; будто меня проглотило что-то огромное, и я умер, но только на секунду или две. Огромное выплюнуло меня. Конфета еще лежала на чистом квадратике линолеума, между мной и гитаристом, и он смотрел на меня как бы с испугом.
   Кто-то проговорил: «Очень нервный ребенок». Девушка сунулась поднять конфету, но Федя нагнулся сам, опустил конфету мне в руку и легонько подтолкнул меня к двери. Бам! – ударила дверь.
   Я стоял на тротуаре, мокрый от волнения, как грузовая лошадь.
   А за стеклом почты уже все двигали челюстями, жевали проклятые конфеты. Даже толстый телеграфист – я видел, как он сунул карамельку за щеку.
   Они оживленно разговаривали. Кто-то показал пальцем, что 9 стою за окном, и я сорвался с места и ринулся в тир, к Сурену Давидовичу.

   ДВОЙНАЯ ОБЕРТКА

   Степка не вернулся. В кладовой, у железного шкафа с оружием, сидел Верка и чистил мелкокалиберный пистолет. Сурен Давидович брился, устроившись на своей койке под окошком, в глубине кладовой.
   – Гитарист раздает отравленные конфеты! – выпалил я. – Вот!
   Я держал их на ладони; одну в бумажке и одну развернутую.
   Сур выключил бритву.
   – Эти конфеты? Почему же они отравлены? Вот водичка, напейся...
   Правда, я отчаянно хотел пить. Глотнул, поперхнулся. Верка тут же врезал мне между лопаток.
   – Отстань, краснобровкин! – зарычал я. – На почту он пришел и раздает конфеты. В правом кармане отравленные, а в левом – не знаю.
   – Опять почта? Сегодня слишком много почты. – Сур взял развернутую конфету, посмотрел. – Ты говоришь, отравлены? Тогда яд подмешали прямо на фабрике. Смотри, поверхность карамели абсолютно гладкая. Давай посмотрим другую. – Он стал разворачивать вторую конфету и засмеялся: – Лешик, Лешик! Ты горячка, а не следопыт...
   Валерка захихикал. Дураку было понятно, что отравитель не станет заворачивать конфету в две одинаковые бумажки. Сур снял одного розового кота, а под ним самодовольно розовел второй такой же.
   – Кот в сапогах, – сказал Сур. – Автомат на фабрике случайно обернул дважды.
   Ох, я осел... Я невероятно обрадовался и немного разозлился. С одной стороны, было чудесно, что конфеты не отравлены и Тамар Фимна и остальные останутся в живых. С другой стороны, зачем он раздавал конфеты? Если бы отравленные, тогда понятно зачем. А простые? Или он карманы перепутал и своим дал отравленные, а чужим – и мне тоже – хорошие? Но я-то, я, следопыт. В конфетной обертке не смог разобраться. Действительно, кот в сапогах. А я все думал; почему нарисован кот с бантиком, а называется «Сказка?» Сапоги плохо нарисованы – не то лапки черные, не то сапоги. «Попался бы мне этот художник...» – думал я, рассказывая о происшествиях на почте.
   Я упорно думал о неизвестном художнике, чтобы не вспоминать про то, как я умирал на секунду. Об этом я не рассказал, а насчет всего остального рассказал подробно. Верка таращил глаза и ойкал: наверно, Сур объяснил ему кое-что, пока меня не было.
   Сур записал мой доклад в блокнот. Потыкал карандашом в листок:
   – Из правого кармана он угощал всех, а из левого кармана – по выбору. Так, Лешик? В лесу он же говорил, что надо купить конфет... Хорошие дела...
   – В левом отравленные! – страшным шепотом заявил Верка. – Точно, дядя Сурен!
   – Не будем торопиться. – Он включил бритву. – Романтика хороша в меру, гвардейцы. (Ж-ж-ж-жу-жу... – выговаривала бритва.) Думаю, что все объяснится просто и не особенно романтично.
   – Шпионы! – сказал я. – Тут не до романтики.
   Он выключил бритву и посмотрел на меня с сомнением:
   – Лешик, ты знаешь, что такое презумпция невиновности?
   Мы с Веркой этого не знали. Я что-то слышал, да забыл.
   – «Презумпция» – значит «предположение». Презумпция невиновности – предположение, что человек не виноват. Судья, следователь и любой юрист должен приступать к делу с предположением, что подозреваемый человек невиновен в преступлении.
   – А почему же он тогда подозреваемый? – спросил я.
   – Ха! Подозрение – не вина еще. Если следователь будет так рассуждать, как ты, он незаметно для себя подтасует факты и обвинит. Пока нет неопровержимых доказательств, юрист обязан считать человека невиновным. Поняли?
   – Мы поняли, – сказал я. – Но мы ведь не юристы и не следователи. Мы же так, предполагаем просто.
   – Все равно, – сказал Сур. – Мы советские люди. Если я скажу тебе, что, возможно – понимаешь, возможно, – Киселев затеял ограбление? Горячка! Ты будешь считать его виноватым! А так даже думать нельзя, Лешик.
   – Вот так так! А что можно?
   – Изложить факты капитану Рубченко, когда он придет сюда. Только факты. Долгонько же он собирается...
   Верка сказал:
   – Он обещал быстро прийти. Говорит, освободится и живой ногой явится.
   Сур кивнул и посмотрел на часы. Я понял его. Он думал о Степке. Но кто разыщет Степку лучше, чем милиция?
   Мы стали ждать. Сурен Давидович велел мне быть в кладовой, в сам пошел в стрелковый зал. Верка побежал во двор, чтобы высматривать капитана Рубченко. Я от волнения стал еще раз надраивать пистолет, только что вычищенный Веркой. Гоняя шомпол, заглянул в блокнот Сура.
   Внизу листа было написано жирно и дважды подчеркнуто: «Почему все трое хватались за сердце?»
   Он был прав. В пеньке хранится оружие, с конфетами передаются, предположим, записки, но почему все хватались за сердце?
   И тут Верка примчался в тир с криком!
   – Дядя Сурен, дядя Павел пришел!

   КАПИТАН РУБЧЕНКО

   Павел Остапович Рубченко – однополчанин и друг Сура. Раньше они дружили втроем, но третий, Валеркин отец, умер позапрошлой осенью. Для нас Павел Остапович был вроде частью Суре, и я чуть на шею ему не бросился, когда он вошел. Большой, очень чистый, в белоснежной рубашке под синим пиджаком. Он редко надевал форму.
   – Здравия желаю, пацан!
   Я сказал весело:
   – Здравия желаю, товарищ капитан!
   – Какие у вас происшествия? Пока вижу – проводите чистку оружия. Опять школой пренебрегаешь?
   – У, такие происшествия... Вы Степку не видели?
   Он Степку не видел. Тут заглянул Сур и попросил одну минуту подождать, пока он примет винтовки. Рубченко кивнул и покачал пальцем. Сур сказал «вас понял» и позвал меня оттащить винтовки. Ого! Рубченко не хотел, чтобы его здесь видели, следовательно, уже известно кое-что... Я выскочил, бегом потащил винтовки. Сур даже чистку отменил, чтобы поскорее выпроводить студентов из тира, и сам запер входную дверь. Теперь нам никто не мог помешать, а Степка в случае чего откроет замок своим ключом или позвонит в звонок. Наконец Сурен Давидович прикрыл дверь в кладовую, закурил свой астматол и показал на меня:
   – Вот наш сегодняшний докладчик. Понял, Остапович?
   Рубченко поднял брови и посмотрел довольно неприветливо. По-моему, каждый милицейский начальник удивится, если его притащат по жаре слушать какого-то пацана.
   Сур покраснел и сказал:
   – Алеша – серьезный человек. Рассказывай подробно, пожалуйста, – и открыл свой блокнот.
   Я стал рассказывать и волновался чем дальше, тем пуще. «Где же Степка?» – колотило у меня а голове. Я вдруг забыл, как Федя познакомился с таксистом, какие слова они говорили у пенька. Сур подсказал мне по блокноту. Рубченко теперь слушал со вниманием, кивал, поднимал брови. Когда я добрался до разговора о конфетах – первого разговора, на проселке, – хлопнула входная дверь, протопали шаги, и в кладовую влетел Степка.
   Мы закричали: «У-ру-ру!». Сурен Давидович всплеснул руками. Степан порывался с ходу что-то сказать и вдруг побелел, как стенка. «Что за наваждение, как нанялся он бледнеть! – подумал я. – Упустил он гитариста, что ли?»
   Степка стоял у двери и смотрел в пол – как воды в рот набрал. Таким белым я его еще не видывал.
   Наверное, Сур что-то понял. Почувствовал, вернее. Он быстро увел Степку под окошко, посадил на койку и налил воды, как мне только что. Степка глотал громко и выпил два стакана кряду.
   – Набегался, хлопчик, – ласково сказал Рубченко. – Вода не холодная в графине? Напьешься холодного – раз-раз и ангина!
   Степка и тут промолчал. Даже Верке-несмышленышу стало совестно – он заулыбался и засиял своими глазищами: не обижайся, мол, дядя Павел, Степка хороший, только чудной.
   Сурен Давидович сказал:
   – Степа тоже принимал участие в этом деле. (Рубченко кивнул.) После Алеши он тоже кое-что расскажет. Хорошо, Степик?
   Степка пробормотал:
   – Как скажете, Сурен Давидович.
   Кое-как я продолжал говорить, а сам смотрел на Степку. Они с Суром сидели напротив света, так что лица не различались. Я видел, как Сур подал ему винтовку и шомпол, придвинул смазку. Сам тоже взял винтовку. И они стали чистить. Степка сразу вынул затвор, а Сур, придерживая ствол под мышкой, открыл тумбочку и достал пузырек с пилюлями против астмы. Я в это время рассказал про пустую поляну и про следы в одну сторону, а Рубченко кивал головой и приговаривал:
   – Так, так... Не было следов? Так, так... Подожди, Алеша. – Он повернулся к Степке; – Ты, хлопчик, до самого города проехал в такси?
   Степка сказал:
   – До места доехал.
   – Куда же?
   – Въехал в ваш двор со стороны улицы Ленина. Через арку.
   – Они тебя обнаружили?
   – Я спрыгнул под аркой. Не обнаружили.
   – Молодец! – горячо сказал Рубченко. – Ловко! Проследил, что они делали впоследствии?
   В эту секунду Сурен Давидович щелкнул затвором и вскрикнул:
   – Каковы мерзавцы! Патрон забыли в стволе!
   Капитан повернулся к нему:
   – Прошу не мешать! Речь здесь идет о государственном преступлении!
   Во! Я чуть не лопнул от гордости. Говорил я им, говорил – шпионаж! Я страшно удивился, когда Степка швырнул винтовку на кровать и сказал тихим, отчаянным голосом:
   – Сурен Давидович... Вон он, – Степка ткнул пальцем прямо в Рубченко, – он тоже хватался за сердце перед пеньком. Он – «Пятиугольник двести». Я видел.
   Мы замерли. Мы просто остолбенели. Представляете? И капитан сидел неподвижно, глядя на Степку. Сурен Давидович прохрипел:
   – Остапович, как это может быть?
   Но капитан молчал. А Степка вдруг прикрыл глаза и откинулся к стене. Тогда Рубченко выставил подбородок и ответил:
   – Объясню без свидетелей. Государственная тайна! – и опять уставился на Степана.
   Он смотрел сурово, с уверенным ожиданием, словно Степка должен был отречься от своих слов. Но где там! Степка вскочил и выкрикнул:
   – Объясняйте при нас!
   Сур прохрипел снова:
   – Остапович, как это может быть?
   – Пустяки, пустяки, – ответил Рубченко и живо завозился руками у себя на груди. – Ничего не может быть...
   А-пах! – поперек комнаты ширкнуло прозрачное пламя, щелкнула винтовка. Я ничего не понял еще, а капитан Рубченко уже падал со стула. Сурен Давидович смотрел на него, сжимая винтовку, и из стены, из громадной черной дыры, сыпался шлак. Дыра была рядом с головой Сура.

   НЕСЧАСТЬЕ

   Говорю вам, мы ничего не поняли. Мы будто остолбенели. В косом столбе солнечного света блеснул седой ежик на голове Павла Остаповича – капитан падал головой вперед, медленно-медленно, в полной тишине. Только шуршал черный шлак, осыпая белую клеенку на тумбочке. Степке еще стоял с поднятой рукой – так быстро все произошло. Я еще без страха, будто во сне, смотрел, как капитан грудью и лицом опустился на половицы, как из-под его груди снова ширкнуло пламя, ударило под кровать, и оттуда сразу повалил дым. Потом Сур вскрикнул: «Остапович!» – и попытался поднять капитана, а Степка неуверенно взял графин и стал плескать из него под койку, откуда шел дым. Я очнулся, когда Верка закричал и закатил глаза.
   Мне пришлось вытащить его в коридор. Он сразу перестал кричать и вцепился в меня, трясясь. У меня до сих пор синяки – так он крепко ухватился за мои руки. Я сказал Верке:
   – Сейчас же прекрати истерику! Надо помогать Сурену Давидовичу. А еще гвардеец...
   Он немного ослабил руки. Кивнул.
   – Ты, может, домой побежишь? – спросил я.
   – Я буду помогать, – сказал Верка.
   – Нет, уходи домой, – сказал я, но это были пустые слова.
   Верка по-детски, с перерывами, вздохнул и пошел за мной.
   В кладовой остро пахло дымом. Павел Остапович лежал на кровати. Сур стоял над ним и жалобно говорил по-армянски, ударяя себя по лбу кулаками. Он совсем задыхался. Мрачный, но нисколько не испуганный Степка стоял набычившись и не смотрел в ту сторону.
   Я прошептал:
   – Степ, как это получилось? Он умер?
   Степка дернул плечом. Я понял; умер. Но я все еще думал о случайном выстреле и поэтому хотел понять, как Сур, такой опытный стрелок, мог случайно выстрелить, доставая патрон из ствола?
   Тогда Степка сказал:
   – Смотри, – и показал куда-то вбок.
   Я не мог отвести глаз от Сура и не понимал, куда Степка показывает. Он за плечи повернул меня к столу.
   На столе лежал поразительный предмет. Он был ни на что не похож, только с первого взгляда смахивал на стальную палку. Стоило секунду приглядеться, чтобы понять – эта штука не стальная, и даже не металлическая, и не палка уж наверняка. Даже не круглая. Овальная? Нет, бугристая, будто ее мяли пальцами. Зеленовато-блестящая. На одном конце был черный, очень блестящий кристалл, а у другого конца выступали две пластинки вроде двух плавников. Несколько секунд я думал, что это сушеный кальмар – пластинки были похожи на хвост кальмара или каракатицы. В длину штука имела сантиметров тридцать.
   – Видел? Это бластер, – прошептал Степа.
   У меня совсем ослабели ноги. Бластер. В некоторых фантастических рассказах так называются ружья, стреляющие антиматерией, или лучевые. В фантастических рассказах, понимаете? Но мы-то были не в рассказе, а в Щекине, поселке городского типа. В доме три по улице Героев Революции, а подвальном этаже, переделанном под тир. И здесь, на столе оружейной кладовой, лежал настоящий бластер, который принес под пиджаком капитан Рубченко, заместитель начальника милиции. Теперь я понял, что за пламя ширкало, почему в бетонной стене выжжено углубление размером с голову и, главное, почему выстрелил Сурен Давидович.
   Бластер настоящий, Степка был прав. В косом свете он отливал то зеленым, то серым, волчьим, цветом. Он был абсолютно ни на что не похож.
   Я держался за край стола. Ох, слишком многое случилось за одно утро, и конца событий не было видно.

   ШНУРОК

   Было страшно заговорить, взять в руки бластер, взглянуть на Сурена Давидовича. Степка же был не таков. Он потрогал бластер и сказал нарочито громко:
   – Совершенно холодный!
   Сур услышал и обернулся, Ох, вспомню я эту картину... Как он смотрит коричневыми, яростными глазами на разорение, на дрожащего Верку, на винтовки, валяющиеся в лужах, и на бластер... Так он посмотрел и внезапно заметался, открыл железный шкаф с оружием и быстро-быстро стал запихивать в него винтовки. Потянулся к бластеру – Степка перехватил его руку.
   – Это спуск, Сурен Давидович, эти вот крылышки.
   Сур начал крепко тереть виски. Тер со злостью, долго. Потом проговорил:
   – Конечно, спуск. Вот именно... Где шнурок?
   Степка показал пальцем – на попу, а я поднял. Черный шнурок от ботинок, вернее, два шнурка, связанных вместе. Все четыре наконечника были целы, торчали на узлах.
   – Понимаю, – сказал Сур. – Брезгуешь... – Принял у меня шнурок, положил в шкаф. – Напрасно все-таки брезгуешь, Степан.
   – Он предатель, – сказал Степка, показывая на Рубченко, – а вы его жалеете!
   Я вздрогнул – рядом со мною закричал Верка:
   – Врешь! Дядя Павел – папин друг, а не предатель, врешь!
   – Так, мой мальчик... Степан, слушай меня; если Павел Рубченко предатель, то и я предатель. Таких людей, как он... – Сур закашлялся. – Он не только честный воин. Не только храбрый и добрый человек. На моих глазах он двадцать лет проработал в милиции. И на фронте. И всегда был настоящим рыцарем...
   Степка молчал. Трудно было не согласиться – такой человек на виду, как в стеклянной будке. Зато Сур очнулся от своего отчаяния и продолжал говорить:
   – Мы потеряли много времени... Необходим врач. Кто позвонит а «скорую помощь»? Ты, Лешик? Придержите дверь. – Он осторожно поднял бластер и перенес в шкаф, Запер на два оборота. – Ах, Остапович!.. Ах, Остапович! Лучше бы... – Ом осекся.
   Я знал почему. Он сто раз дал бы себя сжечь этим бластером, лишь бы не стрелять в друга. Он выстрелил, спасая нас.
   И, посмотрев на нас, он подобрался, тряхнул головой, стал по виду прежним, даже погладил Верку, как всегда, от носа к затылку.
   – Да, тяжелое положение... В «скорую» нельзя обращаться, Степа, Алеша! Этот дом, четвертый подъезд, квартира шестьдесят один. Доктор Анна Георгиевна... Пригласите ее сюда. Что сказать? У нас раненый.
   Мы побежали. Степка на ходу сказал:
   – Правильный приказ.
   – Почему? – спросил я.
   Он ответил:
   – А вдруг эти уже на «скорую» пробрались?
   – Кто – эти?
   – С бластерами.
   – А зачем им пробираться?
   Степка только свистнул. Тогда я возразил:
   – Доктор Анна Георгиевна тоже могла пробраться.
   – Чудной... – пропыхтел Степка. – Она же пенсионерка, дома принимает. Видишь табличку?
   Я видел. Квартира 61, медная яркая табличка; «Доктор А. Е. Владимирская».
   Степан позвонил и вдруг сказал свистящим шепотом:
   – Он меня было... того, Рубченко ваш...
   – Он же не в тебя стрелял – в Сура!
   – Да нет, – прошептал Степка, – Не из бластера. Он так... Глазами, что ли. Я будто помер на полсекунды.
   – Ой, а меня... – заторопился я, но тут дверь отворилась, и из темной прихожей спросили:
   – Ко мне?
   Степка подтолкнул меня. Я ответил, что к доктору и что в тире лежит раненый.
   – Сейчас, ждите здесь, – сказал голос, как мне показалось, мужской.
   В прихожей зажегся свет, мы вошли, но там уже никого не оказалось. Будто с нами разговаривали здоровенные часы, которые стучали напротив двери. Потрясающие часы. Выше моего роста, с тремя гирями, начищенными еще ярче дверной таблички. Часы тут же проиграли мелодию колокольчиками и стали бить густым тройным звоном – одиннадцать часов, Я охнул, потому что все началось ровно в половине девятого, всего два с половиной часа назад. В школе прошло три урока – и столько всего сразу! И Верка еще. А Верка очень нежный и доверчивый. Позавчера подошел к милиционеру и спросил: «Дядь, почему вам не дают драчных дубинок?»...
   Зазвенело стекло. Кто-то закричал тонким старушечьим голосом. Резко распахнув дверь, в прихожую выскочила женщина в белом халате, с чемоданчиком, совершенно седая. Она стремительно оглядела нас синими эмалевыми глазами. Спросила басом:
   – Раненый в тире? – и уже была на лестнице.
   А мы едва поспевали за ней. Вот так пенсионерка! Из квартиры пищали: «Егоровна!» Она молча неслась вниз по лестнице, потом по дорожке вдоль дома и по четырем ступенькам в подвал. Степка забежал вперед, распахнул дверь и повел докторшу по коридору в кладовую.

   ДОКТОР АННА ЕГОРОВНА

   Сурен Давидович был в кладовой наедине с Рубченко. Стоял, прислонившись к шкафу, и хрипел астматолом. Когда мы вошли, он поклонился и проговорил:
   – Здравствуйте, Анна Георгиевна. Вот. – Он показал на койку.
   – Вижу. Меня зовут Анна Егоровна... Ого! Детей – за дверь.
   – Я расстегнул рубашку, – сказал Сур.
   Она доставала стетоскоп из чемоданчика. Мы, конечно, остались в комнате, в дальнем углу, под огнетушителями. Анна Егоровна что-то делала со стетоскопом, вздыхала, потом стукнула наконечником и бросила прибор в чемоданчик.
   – Давно произошел несчастный случай?
   Сур сказал медленно:
   – Убийство произошло двадцать минут назад.
   Анна Егоровна опять сказала «Ого!» и быстро, пристально посмотрела на Сурена Давидовича. На нас. Опять на Сура.
   – Что здесь делают дети?
   Степка шагнул вперед:
   – Мы – свидетели.
   Она хотела сказать: «Я не милиция, мне свидетели не нужны». У нее все было написано на лице. И удивление перед такой странной историей, перед почти прямым признанием Сура, и мы тоже показались ей не совсем обычными свидетелями, правда? Она сказала:
   – Моя помощь здесь не требуется. Смерть наступила мгновенно. – И повернулась к двери.
   Но Сур сказал:
   – Анна Георгиевна...
   – Меня зовут Анна Егоровна.
   – Прошу прощения. Я буду вам крайне благодарен, если вы согласитесь нас выслушать. Слово офицера, вам нечего бояться.
   Как она вскинула голову! Действительно «Ого»! Она была бесстрашная тетка, не хуже нашего Степана. Она успела крепко загореть и выглядела просто здорово: круглое коричневое лицо, белые волосы, крахмальный халат и крутые ярко-синие глаза.
   – Слушаю вас, – сказала Анна Егоровна.
   – Я прошу разрешения прежде задать вам два вопроса.
   Она кивнула, не сводя с него глаз.
   – Первый вопрос: вы ученый-врач?
   – Я доктор медицинских наук. Что еще?
   – Когда вы последний раз выходили из дому?
   – Вчера в три часа пополудни. – Ее бас стал угрожающим. – Чему я обязана этим допросом?
   Сур прижал руки к сердцу так похоже на тех, что мы вздрогнули. Но это был его обычный жест благодарности.
   – Доктор, Анна... Егоровна, сейчас вы все, все поймете! Очень вас прошу, присядьте. Прошу, прошу. Итак, сегодня в восемь часов утра...
   Сурен Давидович рассказывал совсем не так, как я. Без подробностей. Одни факты: заведующий почтой, старший телеграфист, поездка на такси, оба разговора Феди-гитариста с шофером, история с конфетами, потом капитан Рубченко и выстрел.
   О выстреле он рассказал так:
   – Эта история была сообщена Павлу Остаповичу не вся целиком. Он остановил Алешу... Когда, Лешик?
   – Когда пень грузили в такси, – поспешно подсказал я.
   – Да, в такси. Павел Остапович начал расспрашивать второго мальчика...
   – Вот этого, – сказала Анна Егоровна.
   – Да, этого, Степу. Он сообщил, что пень доставили во двор милиции.
   – И почты...
   – Да. В этот момент я разрешил себе восклицание, не относящееся к делу. Павел Остапович меня осадил. Меня это крайне удивило. Мы с ним дружили почти тридцать лет... – Он закашлялся.
   Докторша смотрела на него совершенно ледяными глазами.
   – Да, тридцать лет! Мальчики об этом знают. И Степик в эту секунду сорвался и заявил, что капитан Рубченко тоже хватался за сердце, стоя перед пеньком.
   – Вот как, – сказала Анна Егоровна.
   – Павел Остапович не возразил. Напротив, он начал поспешно извлекать из-под пиджака некий предмет, подвешенный на шнурке под мышкой. Не пистолет, Анна Егоровна. Пистолет, подвешенный таким образом, стреляет мгновенно. Этот же предмет... Я вам его покажу.
   Шкаф отворился с привычным милым звоном. Степка пробормотал: «Дьявольщина!» Вот он, бластер... Не приснился, значит.
   – Этот предмет, доктор, он висел на этом шнурке, видите? Прошу вас посмотреть, не касаясь его.
   – Странная штука.
   – Именно так, доктор. Она висела на петле-удавке, никаких антабок не имеется. Висела неудобно. Ему пришлось извлекать этот предмет три-четыре секунды.
   – Вы настолько точно заметили время?
   – Я кадровый военный. Это мой круг специфических навыков.
   Она кивнула очень неодобрительно.
   – Вы понимаете, Анна Егоровна, что я следил за Остаповичем с большим интересом. Предмет не походил на оружие, и я подумал о каком-то вещественном доказательстве, с которым хотят нас ознакомить. Но... смотрите сюда. С конца предмета сорвалось пламя, пролетело рядом с моей головой. Я сидел вот так – видите? Отверстие в бетонной стене он прожег за долю секунды. А дети? Здесь были дети, понимаете?
   – Скорее ниша, чем отверстие, – задумчиво сказала докторша. – Покажите ваше левое ухо... М-да, ожог второй степени. Больно?
   – Какая чепуха! – крикнул Сур. – «Больно!» Вот где боль! – кричал он, показывая на мертвого. И снова осекся.
   Помолчали. Теперь Анна Егоровна должна была спросить, почему Сур беседовал с Рубченко, держа в руках винтовку. Или просто: «Чем я могу помочь, я ничего не видела». Она сказала вместо этого:
   – Я обработаю ваше ухо. Поверните голову.
   – Вы мне не верите, – сказал Сур.
   – Разве это меняет дело?
   – Доктор! – сказал Сур. – Если бы речь шла о шайке бандитов!
   – М-да... О чем же идет речь? – Она бинтовала его голову.
   – До сегодняшнего дня я думал, что подобного оружия на земле нет. На всей земле.
   – Вы бредите, кадровый военный, – сказала докторша с полным равнодушием. – Лазерных скальпелей не достанешь – что верно, то верно. Погодите... Вы серьезно так думаете?
   – Эх, доктор... – сказал Сур. – Лешик, открой дверь. Смотрите осторожно, из-за косяков. И вы, доктор, выйдите. Смотрите из коридора.
   Он прижался вплотную к стене, оттолкнул ногой дверь и сказал: «Стреляю...» Мы услышали – ш-ших-х! – и стенка над шкафом вспучилась и брызнула огненными шариками, как электросварка. Сурен Давидович с черным, страшным лицом, в белом шлеме повязки, вышел из-за косяка.
   – Входите. Этой штукой, доктор, можно за пять минут сжечь наш город дотла. Может быть, люди с таким оружием уже захватили почту, милицию, телеграф... Вы понимаете, о чем я говорю?

   ЧТО ВИДЕЛ СТЕПКА

   Тело Павла Остаповича покрыли простыней. Нам троим докторша дала по успокоительной таблетке. Мы устроили военный совет. Первым выступил Степка.
   Его приключения начались у кондитерского магазина, где водитель покупал конфеты, а Федя охранял свой ценный груз. Степка всю дорогу сидел в правом переднем углу кузова, потому что пень положили у левого борта, на мягкие веревки для привязывания мебели. А едва машина остановилась у кондитерской, Федя-гитарист как тигр метнулся из кабины и сунулся в кузов.
   Степка успел забраться под скамью – знаете, такие решетчатые скамьи вдоль бортов. Втиснулся и загородился свернутым брезентом и оттуда выглядывал, как суслик из норы. Федя же осмотрел «посредник», вздохнул и принялся поглаживать этот пень. «Дьявольщина! – рассказывал Степка. – Я даже поверил, что чурбан живой. Курица так с яйцом не носится. Ну, потом шофер принес конфеты и сказал, что оставшиеся два квартала будет ехать медленно, чтобы Федя успел подготовить хотя бы дюжину-другую. И они поехали медленно и не напрямик, а в объезд, проулком»...
   Степка не рискнул посмотреть в окошечко, что они там делают, в кабине. Он выбрался из укрытия и, когда машина въехала под арку, метнулся к заднему борту и спрыгнул. Такси проехало в глубину двора – Степка шел следом – и развернулось таким образом, что задний борт встал напротив одного из сараев. Гитарист тут же вылез, забрался в кузов и переложил «посредник» – машина закачалась. А шофер прямо направился к водителю милицейской «Волги», которая стояла чуть поодаль. Водители поговорили, подошли к заднему борту такси и заглянули внутрь. И тут, как выразился Степка, «началась самая настоящая дьявольщина».
   Сержант с милицейской машины был здоровенным парнем, еще крепче таксиста. Он посмотрел в кузов, крякнул, схватился за сердце и стал падать. Шофер Жолнин не смог его удержать, такого здоровяка, и он ударился лицом о борт машины, разбил губы до крови. Киселев из машины схватил его за волосы, тряхнул. Тогда он пробормотал; «Это красивая местность», на что Жолнин ответил; «Вижу, все в порядке», и стал утирать ему лицо носовым платком. Причем сержант очень сердился и плевался кровью. Жолнин что-то ему сказал на ухо. Держа платок у лица, сержант ушел в милицию, вернулся с ключом от сарая и вложил его в висячий замок. Другой милиционер – старшина Потапов, мы его знали – спросил, за каким шутом он пезет в сарай и что у него с физиономией. Сержант ответил; «Мебель из ремонта привезли». – «Нет у отдела мебели в ремонте», – сказал Потапов и, естественно, заглянул в кузов машины. Ну, опять хватанье за сердце, и «красивая местность», и буквально через полминуты старшина Потапов вместе с Киселевым и сержантом выволакивал из машины этот пень... Вот дьявольщина! Они поставили пень сразу за дверью, и Степка было заликовал, что сможет все видеть, да рано обрадовался – они повозились в сарае и расчистили от старья небольшую площадку в глубине. Они работали как одержимые, а устроив «посредник», стали водить к нему разных людей. Степке поместился на пустых ящиках и коробках, сваленных у заднего хода универмага, и, хотя не мог видеть «посредник», отмечал всех людей, которых к нему приводили. Вот список. Продавщиц универмага – пятеро. Первой была, конечно, Нелла, и привел ее Федя-гитарист, а остальные приводили друг друга, по цепочке. Из милиции побывало восемь человек, с почты и телеграфа – шестеро. Других людей, которых Степка не знал, двадцать три человека. Да еще две продавщицы газированной воды. Они шли и шли, эти люди, пока Степан не сбился со счета. Побывавшие у «посредника» уже вели себя во дворе как хозяева. Степку шуганули с ящиков, у сарая поставили милиционера. Тогда Степка догадался обежать вокруг, в соседний двор и стал искать дырку в задней стене. Повезло! Сарай был щелястый. Широкая щель нашлась рядом с «посредником».
   Степка сменил позицию как раз тогда, когда я в тире рассказывал Суру об утренних чудесах, вот почему я это понял! первыми Степан увидел в сарае начальника почты и Вячеслава Борисовича, научного сотрудника с телескопа.
   Вячеслав Борисович сердился и говорил раздраженно-вежливо:
   – Не заходит ли шутка слишком далеко? Звонят о письме, потом говорят; ошибка... Почему вы храните мою посылку в этом бедламе?
   – Исключительно для скорости, товарищ Портнов... (Они подходили к «посреднику».) Не споткнитесь... сейчас подъедет ваш водитель...
   Готово! Он схватился за сердце, бедный веселый человек. Постоял, как будто размышляя о чем-то, и спросил:
   – Это красивая местность? Нелепо...
   – Что делать, – сказал почтарь. – Вот и автобус.
   – Где Угол третий?
   – Ты прошел мимо него – гитарист Федор Киселев.
   – А, удачно! Зову водителя. Связью снабдит Киселев?
   Почтарь кивнул. Вячеслав Борисович вышел и вернулся с водителем автобуса...
   Степка говорит, что Вячеслав Борисович оставался на вид таким же веселым и обаятельным, а остальные обращались с ним почтительно и звали его «Угол одиннадцать».
   Да, Степке было о чем рассказать! Одним из последних явился Павел Остапович Рубченко, Он говорил сердитым начальственным басом:
   – Отлучиться нельзя на полчаса! Паноптикум! Что здесь творится, товарищ дежурный?
   – Чудо природы, товарищ капитан! – отрапортовал дежурный. – Вот, у задней стенки!
   Капитан шагнул вперед, присматриваясь в полутьме... Ну, и ясно, чем это кончилось. Правда, он тоже показал свой характер. Не произнеся еще пароля, распорядился поставить охрану у задней стенки сарая, снаружи:
   – Весь состав прошел обработку? Хорошо. Потапова нарядите, с оружием!
   Дежурный сказал:
   – Есть поставить Потапова.
   И они вышли.
   Степану приходилось снова менять место. Он вспомнил, что окна лестничных площадок над универмагом тоже выходят в этот двор, и побежал туда и еще полчаса добрых смотрел. С трех наблюдательных позиций он насчитал примерно пятьдесят человек, приходивших в сарай, кроме тех, кто являлся по второму разу, как провожатый. С нового поста было видно, как Киселев распоряжается у сарая и каждому выходящему что-то сует в руку. Потом он ушел. Да, в самом начале милицейский «газ» укатил и вернулся через сорок минут. Сержант привез тяжелым рюкзак, затащил его в сарай. За ним поспешили несколько человек, видимо, дожидавшихся этого момента. Степка заметил, что они теперь выносили из сарая небольшие предметы – кто в кармане, кто за пазухой. Среди них был и Вячеслав Борисович. А любопытных детей и пенсионеров в сарай не пускали.

   СНОВА КАПИТАН РУБЧЕНКО

   Пока Степан рассказывал, я только кряхтел от зависти и досады. Как я не догадался пробежать на почту через двор, уму непостижимо! В двух шагах был от Степки, понимаете?
   Анна Егоровна слушала и все чаще вытягивала из кармана папиросы, но каждый раз смотрела на Сура и не закуривала. Сур исписал второй лист в блокноте. Когда Степка закончил словами: «Я подумал, что вы с Алехой беспокоитесь, и побежал сюда», Анна Егоровна вынула папиросу. Сур сказал:
   – Прошу вас, не стесняйтесь, Анна Егоровна.
   Она жадно схватила папиросу губами, Сур чиркнул спичку.
   – Литром дыма больше, литром меньше, – сказал Сур.
   – Пожалуй, такого не придумаешь, – сказала Анна Егоровна. – Еловое полено!.. Покажите ваши записи, пожалуйста... Так, гак... Киселев устойчиво именуется Третьим углом. Хорошенький уголочек! Он руководит, он же обеспечивает связь... Складывается довольно стройная картина.
   – Какая? – живо спросил Сур.
   – Гипноз. Пень, который они называли «посредником», маскирует гипнотизирующий прибор. Жуткая штука! Но кое-что выпадает из картины. Дважды гипнотизировал сам Киселев, и вот этот разговор; «Развезем коробки по всем объектам». И абсолютно неясны их цели.
   – Вижу, – сказал Сур, – коробки эти мог потом уже привезти в рюкзаке сержант. Осмелюсь вас перебить, Анна Егоровна. Картина может быть та или иная, дело все равно дрянь. Время идет. Первая задача – известить райцентр. Как быть с ним, ваше мнение? – Сур показал на койку.
   – Сейчас надо заботиться о живых, – сказала Анна Егоровна. – Правильно. Необходимо ехать в район. – Она повернулась к Степке: – Горсоветовских работников ты знаешь в лицо? Некоторых... Они приходили в сарай? Нет? Впрочем, все течет, могли и побывать покамест...
   – Телефон и телеграф исключаются, – сказал Сур.
   Она кивнула, сморщив лицо. Теперь было видно, что она уже старая.
   – У меня машина, – сказала докторша, – «Москвич». До райцентра-то пустяк ехать, два часа, но кто знает положение на дорогах. Ах, негодяи! – сказала она и ударила по столу. – Знать бы, какую пакость они затеяли!
   Степка сказал:
   – Может, все-таки шпионы?
   Сур промолчал, но докторша презрительно махнула рукой.
   – В Щекине шпионы? Брось это, следопыт... Секрет приготовления кефира и реле зажигания для «Запорожцев»! Брось... У меня такое вертится в голове, – отнеслась она к Суру, но Степан не унимался.
   – Дьявольщина? – спросил он.
   Докторша серьезно ответила:
   – Это бы полбеды, потому что черти – простые существа. Их обыкновенным крестным знамением можно спровадить. Как действует это оружие – лазер?
   – Что такое «крестное знамение»? – спросил Степка шепотом.
   Я ответил, что не знаю, а Сур в это время говорил, что не может судить об этом оружии – о бластере то есть, так как за долю секунды, пока оно работало, ничего было не понять.
   – В конце концов неважно, как оно действует, – сказала Анна Егоровна. – Мне что важно: форма очень уж странная. Смоделировано отнюдь не под человеческую кисть. Простая палка. Ни ручки, ни приклада... Антабок этих ваших нету, прицела...
   – Анна Егоровна, – сказал Сур, – именно на эти странности я вам и указывал в начале разговора.
   – Вы думаете... – сказала она.
   Сур кивнул несколько раз. Теперь я не выдержал и влез в разговор:
   – Марсианское оружие бластер! Видели, как пыхнуло? Аннигиляционный разряд, вот что!
   – Ну, пусть марсианское, – сказала она. – Я не люблю оружия, следопыты. Слишком хорошо знаю, как плохо оно соотносится с человеческим организмом. Товарищ Габриэлян, я хотела бы забрать этот властер с собой, в район. Очень хорошо убеждает слушателей... Да, и одного из мальчиков. Лучше этого. – Она показала на меня. – Второй пригодится здесь, вы совсем задыхаетесь. Бластер придумали!..
   – Бластер, – поправил я.
   – Бластер, властер... – проворчала Анна Егоровна. – Пакость! Что-то у меня было противоастматическое, для инъекций...
   Она нагнулась к своему чемоданчику, откинула крышку. Сур рассматривал бластер, направив его кристалл в потолок. Вдруг докторша тихо проговорила; «Ого!», очутилась около Рубченки, тронула его веко и молниеносно нагнулась к груди. Мы вскочили. Анна Егоровна тоже встала. Лицо у нее было красное, а глаза сузились. Она сказала:
   – Сердце бьется нормально. Он ожил.
   Ну, это было чересчур... Ожил! Степа и тот попятился в угол, а у Сурена Давидовича начался сердечный приступ. Анна Егоровна «вкатила ему слоновую дозу анальгина». Потом «занялась бывшим покойником» – это все ее выражения, конечно. Движения у нее стали быстрые, злые, а голос совершенно хриплый и басистый. Раз-раз! – она выслушивала, выстукивала, измеряла, а наш бедный Сур смотрел изумленными глазами из-под бинтов. Вот уж было зрелище! А время только подбиралось к двенадцати, понимаете? За четыре часа разных событий накопилось больше, чем за двадцать шесть лет – сколько мы со Степаном вдвоем всего прожили. Едва Сур немного оправился, докторша приказала ему запаковать бластер для дороги. Я принес из мастерской футляр от чертежей, забытый кем-то из студентов, – коричневая труба такая, разъемная и с ручкой сбоку. Сур обмотал бластер ветошью, опустил его в трубу, плотно набил ветошь, как пыж, поверх бластера и закрыл крышку. Она была свободная – Сур подмотал аист бумаги. Мы помогали. Докторша в это время еще возилась с Павлом Остаповичем. Ему тоже забинтовала голову; бинтов пошло меньше, чем на голову Сурена Давидовича. Оказывается, ухо забинтовать труднее, чем лоб с затылком.
   – Ну, я готова, – сказала Анна Егоровна. – Раненому ухода не требуется. – Она посмотрела на Степкино лицо и пробасила: – Дьявольщина! На выходном отверстии уже соединительная ткань.
   Для нас это была китайская грамота. Сур спросил:
   – Доктор, вы не ошиблись, когда установили... гм...
   – Смерть? Голубчик, это входит в мой круг специфических навыков. – Она язвительно ухмыльнулась. – Но предположим, я ошиблась. Бывает. А вот чего не бывает: за сорок минут, прошедших от одного осмотра до другого, свежая рана приобрела вид заживающей, трехдневной давности. Поняли?
   – Нет, – сказал Сурен Давидович.
   – Признаюсь, и для меня сие непонятно. Да, вот еще, посмотрите...
   Мы придвинули головы. На клочке марли докторша держала овальный кусочек такого же материала, из которого был сделан бластер. Серый с зеленым отливом или зеленый с серым – он все время менялся и был похож на травяного слизняка.
   – Это было прикреплено к твердому нёбу раненого, вдоль.
   – Как прикреплено, боже мой... – простонал Сур.
   – На присоске. У вас найдется коробочка?
   Степка нырнул под стол, выудил пустую коробочку из-под мелкокалиберных патронов. «Слизняк», положенный на дно, сразу прихватился к нему – прилип.
   – Оп-ля! – сказала Анна Егоровна. – Класть в вату не требуется. Прячь в карман, Алеша. Через пять минут я подгоню машину.
   Я спрятал «слизняк» в карман. Докторша пожала руку Сурену Давидовичу:
   – Ну, держитесь. Учтите, спустя полчаса он может и подняться. Честь имею...
   – Какая женщина! – потрясение сказал Сур. – Гвардейцы, вы познакомились с русской Жанной д'Арк!
   В этот момент на меня накатило. Если с вами не случается, так вы и не поймете, как накатывает страх в самое неподходящее и неожиданное время. До пятидесяти пяти минут двенадцатого я не боялся, а тут меня затошнило даже. А возможно, есть захотел. Я сказал:
   – Не поеду никуда. Пускай едет Степка.
   – Вот еще какой! – сказал Степка.
   – Почему я должен ехать? Я останусь с Суреном Давидовичем!
   – Ты лучше расскажешь, у тебя язык хорошо подвешен, – уговаривал Сур.
   – У всех подвешен! – отругивался я. – Не поеду!
   – Боевой приказ, – сказал Сур. – Выполняй без рассуждений.
   Я вздрогнул. У моей ноги заговорил очень тихий, очень отчетливый голосок; «Пятиугольник двести! Вернись к посреднику». Пауза. Потом снова: «Пятиугольник двести! Вернись к посреднику».
   Степка зашипел:
   – Рация. Понял? Федька с поляны докладывал. Понял? Опять геометрия!
   Я выудил эту штуку из кармана. Она пищала; «Пятиугольник двести, отвечай». И сейчас же на полтона ниже; «Пятиугольник, говорит Угол третий. Я иду к тебе».
   – Киселев, – с тоской произнес Сур. – Ну ладно, Киселев...
   Его обмякшая фигура вдруг распрямилась. Он выдернул из шкафа боевой пистолет – «Макарова», – сунул за пазуху, запер шкаф, оттиснул печать на дверце, ключи бросил Степке, выхватил у меня «слизняк» и переложил его в железную коробочку из-под печати, сунул ее а мой нагрудный карманчик и рявкнул еще не слыханным нами голосом:
   – Алексей! Бегом! Перехвати доктора у гаража, сюда не возвращаться! Степан! Наблюдать снаружи, не вязаться! Марш!
   Он, задыхаясь, протащил нас по коридору, выкинул наружу и захлопнул дверь. У меня в руках был бластер в чехле для чертежей.

   Я – «ИНФЕКЦИОННЫЙ БОЛЬНОЙ»

   – Ну, выполняй приказ, – выговорил Степка, сильно морща нос и губы. – Выполняй!
   – А ты?
   Он выругался и побежал. Шагах в двадцати он обернулся, крикнул: «Иди, гад!» – и побежал дальше. Я понял, куда он бежит, – к пустой голубятне, стоящей посреди двора. Я, кажется, заревел. К гаражам явился с мокрой физиономией – это я помню. Из третьего или четвертого кирпичного гаражика выползал серый «Москвич», мирно попыхивая мотором. Анна Егоровна как была в халате, так и сидела за рулем. Она открыла правую заднюю дверцу, и я влез в машину.
   – Вытри лицо, – сказала докторша.
   Я полез в карман за платком.
   – Погоди, Алеша. Знаешь, не вытирайся. Так будет лучше.
   Я не понял ее. Тогда она объяснила:
   – Видишь, я в халате? Везу тебя в районную больницу. У тебя сильно болит под ложечкой и вот здесь, запомни. Ложись на заднем сиденье, мое пальто подложи под голову... Погоди! Это спрячь под мое сиденье.
   Я положил бластер под сиденье и лег. Наверно, у меня был подходящий вид для больного – докторша одобрительно кивнула.
   – Больше ничего не произошло, Алеша?
   – Произошло. Киселев идет к Рубченко на выручку.
   – Ты видел его?
   – Нет. Маленькая штука заговорила...
   – Понятно, – перебила Анна Егоровна. – Держись.
   Мы поехали. От гаражей сразу налево, пробираясь по западной окраине, в обход города. Так было немного ближе, и дорога ничуть не хуже, чем мостовая на улице Ленина, и все-таки я знал: мы нарочно объезжаем город. «Лежи друг, лежи», – приговаривала Анна Егоровна. За последним домом она поехала напрямик, по едва просохшей строительной дороге, чтобы миновать пригородный участок шоссе. Потом сказала: «Садись». Я сел и посмотрел в заднее окно. Город был уже далеко. Окна домов не различались, крошечные дымки висели над красным кубиком молокозавода.
   – В сумке еда, – сказала докторша, не оборачиваясь. – Поешь.
   – Не хочется, спасибо.
   – Откуси первый кусок – захочется.
   Я послушался, но без толку. Еле прожевал бутерброд, закрыл сумку. И трясло здорово – она так гнала машину, что ветер грохотал по крыше.
   – А гараж вы нарочно оставили открытым? – спросил я.
   – А больно наплевать. Ты смотри, чтобы твой бластер не шарахнул из-под сиденья.
   – Нет, Сур его хорошо запаковал. Маленькую штуку тоже – в стальную коробочку.
   – Чтобы не разговаривал? Догадлив твой Сур... Как его звать по-настоящему?
   Я сказал.
   – Армяне – хорошая публика... Но подумай – никого не обгоняем, уже восемь километров проехали!
   Я возразил, что обгоняли многих. Анна Егоровна объяснила, что эти все грузовики идут по окрестным деревням, а в райцентр или на железную дорогу никто не едет. Откуда она знает? Водительский глаз. Она тридцать лет ездит, с войны.
   Так мы разговаривали, и вдруг она сказала:
   – Ложись и закрой глаза. Дыши ртом, глаза не открывай. Приехали, кажется...
   – Глаза для чего?
   – Для больного вида. Ладно, полузакрой и смотри между ресниц.
   «Уй-ди, ох, уй-ди...» – выговаривал гудок. Мы ехали, не сбавляя скорости. Потом провизжали тормоза, и Анна Егоровна крикнула:
   – Попутных не беру – инфекционный больной!
   Ответил мужской голос:
   – Проезд закрыт. На дороге авария.
   – Я объеду. Ребенок в тяжелом состоянии.
   Вмешался второй мужской голос:
   – Извините, доктор, – служба. Мы бы с милым сердцем пропустили, так начальство нас не помилует...
   Первый голос:
   – Что разговаривать, возвращайтесь. В Щекине хорошая больница. Проговорите, мальчишка пока и помрет.
   Анна Егоровна:
   – Покажите ваше удостоверение, сержант. Я должна знать, на кого жаловаться а область.
   Второй голос:
   – Пожалуйста, пожалуйста. Мы бы с милым сердцем!
   Новый мужской голос:
   – Доктор, не подхватите до города? Они меня задержали, и мое моточудо испортилось от злости.
   – Не могу, голубчик... – флегматично проговорил бас Анны Егоровны. – У меня больной. Жиклер продуйте... Сержант, гарантирую вам взыскание.
   Кто-то отошел от нашего «Москвича» – стало светлее. Тогда третий голос зашептал:
   – Доктор, я знаю объезд через Березовое... В район требуется, хоть вешайся... Возьмите, я иммунный!
   – А машину бросите?
   – Жениться еду, не до машины. Отбуксируют эти же, я им трояк дам! – торопился голос.
   – В детстве чем болели? – спросила Анна Егоровна. (Я чуть не прыснул.)
   – Свинкой, ветрянкой, мой... коклюшем...
   – Договаривайтесь о машине, только быстро! – И после паузы: – Алеша, ты лежи. Если я чихну, начинай стонать... Давайте, давайте!
   Облака в окошке развернулись, солнце с моих ног перебралось на голову – мы ехали обратно.
   – Что с мальчиком? – спросил новый попутчик.
   – Свинка, – отрезала докторша.
   – Ай-яй-яй... Очень плох?
   Она промолчала. Потом спросила:
   – Поворачивать на Березовое, говорите? Там бревно, шлагбаум.
   – Объедем, ничего. Отличный грунт. Я на рыбалку там проезжал две тысячи раз. Или чуть поменьше.
   – Резвитесь, жених?
   – Мое дело жениховское, доктор. Почти молодожен.
   – Значит, объезд через Березовое тоже запрещен? И там авария?
   – Это почему? – спросил попутчик.
   – Не знаю. Вы-то не сказали при милиции об этом варианте. В город просились...
   Молчание. Я осторожно приоткрыл глаз и увидел, что попутчик внимательно смотрит на докторшу. У него был вздернутый нос и рыжие ресницы.
   – Вот и бревно, – сказала она. – А вы для жениха не староваты, юноша?
   Тогда он выпалил:
   – Ох, доктор! В нашем городе творится неладное.
   Машина остановилась. Нас обогнал грузовик. Анна Егоровна тоже повернулась на сиденье и прищурилась на попутчика.
   – У вас ангина, – сказала она. – Господи, где моя зажигалка?
   – Доктор! – застонал попутчик. – Какая ангина?
   – Покажите горло... ну? (Он испуганно открыл рот.) Хорошо. Алеша, ты можешь сесть. Мы едем на березовое. Что вы заметили неладного в городе?.. Осторожно, ухаб... И как ваше имя-отчество?
   Понимаете, дядька тоже ехал в райком, чтобы поднять тревогу. Он знал совсем чепуху: что телефон междугородный не работает, автобусы отменены до семнадцати часов и что заводу тракторного оборудования запретили отправлять продукцию на железную дорогу – ближняя станция тоже в райцентре. Он говорил, путаясь от волнения:
   – Я мальчуганом оставался в оккупации, под фрицами. Вы небось военврач. Майор медицинской службы? Ну, вы страха не знали...
   – Как сказать...
   – Извиняюсь, конечно, – поспешно сказал попутчик. – Вы того страха не знаете. Словно бы воздух провонял – отовсюду страшно. От приказов страшно, от всего... И сейчас завоняло на дороге. Кто же тут виноват? – Он испуганно смотрел на Анну Егоровну. – Авария – это действительно. Сорвало мост, конечно, столбы повалило... – Он вертелся на сиденье, глядя то на меня, то на докторшу. – И телефон порван. Доктор! – вскрикнул он. – Я вам точно говорю. Точно! Фактов нет, только воняет. Туда нельзя, сюда...
   – Что же вы поехали, без фактов?
   – С испугу, – жалким голосом признался дядька. – Польза будет, и ноги унесу. Страшно. Меня в гестапо били.
   – Вот как, – сказала докторша. – Однако же чутье вас не обмануло. Подчас и с испугу действуют правильно.
   – Не обмануло? И факты есть? – вскинулся он. – То-то я смотрю – мальчик и не болен вовсе.
   – А вы не смотрите, – сказала докторша.
   Я не помню, как звали попутчика – то ли Николаем Ивановичем, то ли Иваном Николаевичем. Мы расстались очень скоро. Дело в том, что березовский деревянный мост сгорел незадолго перед нашим приездом – сваи еще дымились и шипели уголья, падая в воду.
   – Чистая работа, – сказала Анна Егоровна. – Парома здесь не держат?
   Мальчишки завопили, набегал на машину:
   – Тетенька, за старицей брод! Хороший, грузовики перебираются!
   Один, маленький, прошепелявил:
   – Овшы тоже перебираются...
   Другой малыш развесил губы сковородником, заревел и припустил наутек – испугался белого халата. Попутчик сказал:
   – Правильно, хороший брод. В малую воду тормоза будут сухие.
   – Едем. – Она тронула машину.
   Я тоже знал эти места – чуть выше по реке водились крупные раки. До города отсюда рукой подать, не больше пяти километров, и с высокого старого берега можно было рассмотреть телескоп. Я с самого начала не хотел уезжать, и теперь, когда мы начали крутиться, не удаляясь от города, мне стало паршиво. Пускай теперь рыжий трус изображает больного! И я страшно обрадовался, когда Анна Егоровна спросила:
   – Отправить тебя домой, Алексей?
   Она курила и хмуро посматривала на темный склон старого берега. Лучшего места для засады нельзя придумать: мы внизу, освещены солнцем – бей, как куропаток...
   – Я постою тут, пока вы переезжаете, – сказал я. – Не заблужусь, отсюда телескоп виден.
   – Виден, да по дороге все надежнее, – сказала она. – Возьми сверток с бутербродами, коробочку давай сюда.
   Я отдал коробочку со «слизняком», взял ненужные бутерброды, открыл дверцу и зацепился ногой за бластер. «Зачем мне эти бутерброды?» – подумал я и покосился на Анну Егоровну. Она что-то регулировала на приборном щитке. Я зацепил футляр пальцем, выкинул в траву, вылез и захлопнул дверцу. Попутчик в подвернутых брюках уже шлепал по воде – он пойдет впереди машины.
   – Счастливо, мой мальчик...
   Серый «Москвич» осторожно пополз в воду, заблестели мокрые колеса, а я стоял на берегу и смотрел, пока машина, забирая влево, не перевалила через гребень высокого берега. Мелькнул белый рукав, хлопнула дверца, и остался только запах бензина. Тогда я поднял футляр с бластером и напрямик, через холмы, побежал в город.

   ЧЕРНАЯ «ВОЛГА»

   Отличный, солнечный был день. Тихий, по-весеннему жаркий. Над березовыми перелесками кричали кукушки, в овраге пели десятки зябликов. Перелески светились насквозь; между березовыми стволами зеленя сверкали, как спинка зимородка. А я мчался, как мотоцикл, волоча бластер и пакет с бутербродами. Холм с телескопом служил мне ориентиром, я держал его справа, почти под прямым углом к своему направлению. Понимаете, я мог выбрать дорогу немного короче, прямо к восточной части Щекина, через совхозную усадьбу. Идти через усадьбу не хотелось, и я знал почему. В совхозном клубе, что в центре усадьбы, вчера выступил Федя-гитарист.
   На бегу я пытался понять, что такое трусость. Рыжий попутчик – несомненный трус. У них всегда чутье на опасность, как у Кольки Берсенева из нашего класса. Едва запахнет дракой, он исчезает. Он как барометр. Если он исчез из компании, то наверняка жди неприятностей – подеремся, либо из кино выведут, либо затеем на овраге слалом и переломаем лыжи... Ладно. Трусы есть трусы. Этот по крайней мере побежал в верном направлении.
   Я не задумывался, правильно ли было – воровать бластер у Анны Егоровны. Гордясь своей храбростью, я топал по тропинкам, надеясь сегодня же пустить бластер в дело, и неожиданно выскочил на шоссе рядом с памятным местом. Метрах в тридцати справа темнел въезд на ту самую проселочную дорогу, ведущую к поляне «посредника». Я чувствовал – пэра отдохнуть, но побежал дальше, инстинктивно держась боковой грунтовой тропки. Так же инстинктивно я остановился за кустарником, когда услышал шум встречной машины. Ф-р-р-р! – черная «Волга» промчалась мимо, И как будто в ней я увидел Сура на заднем сиденье.
   Сначала я решил, что обознался, Сурену Давидовичу чистая гибель в такую погоду вылезать из подвала. Он и домой ходит только по ночам, чтобы принять ванну. Из-за проклятой астмы он и в тире стал работать – в сыром подвале ему хорошо дышится, «Их болезнь – наше здоровье», – говорит он о подвале. Нет, в черной «Волге» Сура быть не могло...
   Стоп! Киселев, туда собирался Киселев! В подвале железная дверь, и на окнах решетки, но ведь Сур сам откроет дверь, не побоится! И я помчался за машиной, вылетел на холм. Так и есть... Пустое шоссе сверкало под солнцем – «Волга» свернула в лесопарк. Они приходили к Суру и увезли его на поляну «посредника» – машине другого пути не было. Или по шоссе прямо, или на ту дорогу, в лесопарк.
   И я перепрыгнул через канаву и побежал в сторону поляны. Лишь теперь я догадался бросить докторские бутерброды.

   НАХОДКА И ПРОПАЖА

   Лес был тих. Даже синицы молчали. Душный воздух пахнул пылью, которая уже успела лечь на землю после машины. Следы новеньких покрышек на мягкой дороге вились узорчатыми змеями. Метрах в ста пятидесяти от шоссе свернули влево, Я удивился: поляна «посредника» была справа. Но машина виляла между деревьями, держась уверенно одного направления. Иногда буксовала, продирая траву до земли... Хлоп! Из-под ног метнулся заяц! Это было здорово. Это было бы здорово, если бы заяц удирал от меня, как полагается. А он, прежде чем скрыться за кустом, остановился и несколько секунд сидел спиною ко мне и крутил левым глазом вниз-вверх – рассматривал меня, понимаете? И тогда я увидел, что «Волга» шла по колее другой машины. Той же ширины, но колеса другого рисунка...
   Я даже попятился и шепотом спросил у зайца: «А твое какое дело?» Получалось, что он показал мне вторые следы: длинные отпечатки его задних пап – елочкой – тянулись аккуратно по следам неизвестной машины.
   Это было довольно далеко от дороги. Я стоял и смотрел на следы, когда зафыркал мотор. Я отошел, спрятался за елкой. Черная машина проплыла назад между деревьями. Водитель сидел один и смотрел на дорогу, вытянув шею. Оказывается, машина стояла совсем близко: вот два полукруга следов, где они разворачивались и поехали обратно. А кругом натоптано каблуками – много и разными. Но людей не видно. Ни шагов, ни голосов – тихо. И птицы молчали, будто они рыбы, а не птицы.
   Я поискал глазами: хоть заяц-то здесь?
   Он был здесь. Сидел перед можжевеловым кустом, приподняв толстую морду над кучкой хвороста. Когда я топнул на него ботинком, заяц переложил уши и лениво отпрыгнул за куст. Я заставил себя не обращать на него внимания и принялся отыскивать следы Сурена Давидовича.
   Прямо передо мной была прошлогодняя тропа к оврагу, еще не просохшая под густым орешником. Издали казалось, что после снега по ней не ходили. Я сунулся туда – на обочине следы... В десятке шагов дальше, уже посреди тропы, след левого ботинка Сура. Тупоносый, с рифленой плоской подметной, так называемая «танкетка». Веркина мать ему покупала.
   Я почему-то взвесил на руке бластер и двинулся к оврагу.
   Теперь послушайте. Я шел по этой тропинке в сотый раз за последние два года и отлично знал, что она выводит к глубокому бочагу в ручье, что на дне оврага. Я ногами – не головой – знал, что от места, где развернулась «Волга», и до оврага метров пятьдесят. Первый поворот, налево, у сухой сосны, а спустя еще двадцать метров, где кончается орешник, второй поворот и сразу спуск в овраг. Так вот, я прошел первый поворот, не теряя следов Сура, но после второго поворота тропа исчезла. Вместе со следами она словно растворилась в земле, а впереди, взамен оврага, оказался ровный, густой осинник.
   Сначала я подумал, что проскочил второй поворот. Вернулся к сухой сосне... Опять то же самое! Миновав орешник, тропа исчезла вместе со следами. Ну ладно. Тропу весной могло смыть. Я двинулся напрямик через осинник и вышел к оврагу, но не к бочагу, а много левее. Странное дело... Я пошел вправо, держась над оврагом, и потерял его. Я даже взвыл – запутался, как последний городской пижон! А плутать-то негде, овраг все время был справа от меня. Естественно, я взял еще направо, чтобы вернуться к обрыву, и очутился знаете где? На том же месте, откуда начинал, – у поворота тропы. Совсем разозлившись, я продрался через кусты вниз по склону и пошел вдоль ручья, еле выдирая ноги из грязи. И через двадцать метров уперся в откос. Овраг, который должен был тянуться еще на километр, внезапно кончился. Чертыхаясь, едва не плача, я выбрался наверх и очутился опять у второго поворота тропы! Поодаль, в кусте боярышника, сидел заяц – столбиком – и делал вид, что мои мучения его абсолютно не интересуют...
   Я проголодался и устал. Из ботинок текла грязь. Футляр с бластером был весь заляпан. Я никак не мог взять в толк, что происходит, пока мне не пришла в голову одна мысль. Под крышкой футляра была подмотана бумага, а в кармане у меня была Степкина авторучка. Я достал то и другое и нарисовал план местности, как я помнил ее, до всех этих оползней.
   Маршрут I – я пошел с тропы прямо и должен был выйти к бочагу, а оказался далеко справа. Маршрут II – от того же места я взял левей и оказался теперь далеко, слева от бочага. Маршрут III – я шел низом, по ручью, натолкнулся на откос и, оказывается, описал петлю снова влево, хотя воображал, что лезу прямо, никуда не сворачивая. Понимаете? Большого куска оврага вместе с песчаным бочагом, зарослями малинника, чертовыми пальцами на дне ручья, таволгой, птичьими гнездами, отличным лыжным спуском не существовало. Часть оврага сгинула, и ничего не оставалось взамен. Как бы вам объяснить? Если вы возьмете простыню и в середине ножницами вырежете дырку, то куска материи не будет. Но останется дырка. Если бы овраг рухнул в одном месте, то оставалось бы что-то вроде дыры. А тут получалось, будто вокруг вырезанного места продернули нитку и затянули ее, так что совсем ничего не оставалось – ни вырезанной материи, ни дырки. Ошалеть можно! Мне казалось, что надо попробовать еще раз, и еще, и еще. Я весь изодрался о кусты и лез к несуществующему бочагу, как черепаха на стену ящика, в который ее посадили. А толстый заяц мелькал то здесь, то там и нагло усаживался поодаль, когда у меня опускались руки.
   Потом он показал мне конфету или принес – я так и не знаю до сих пор. Он перепрыгнул дорогу, вскинул мордой – одно ухо торчком – и исчез, а в метре от конца тропы, под листом подорожника, блеснула на солнце конфетная бумажка. Та самая конфета, с розовым котом в сапогах-недомерках.
   Я поднял кота. В нем было что-то завернуто – не конфета, другой формы... «Слизняк!» Говорящая зеленая штуковина!
   Разворачивая ее и рассматривая, я машинально брел вперед. И, подняв глаза, увидел, что стою на пропавшем куске тропы, за вторым поворотом. Подо мною был спуск, истыканный каблуками, слева светился ободранный ствол сухого дерева, за которое все хватаются при подъеме, а внизу, на песке бочага, виднелась свежая тропинка...
   Стоп, где же футляр с бластером? Я положил его на землю, когда поднимал «слизняк».
   Оглянувшись, я увидел, что сзади нет орешника, из которого я выбрался сию секунду. Что тропа выходит из багульника, и он тянется кругом и за оврагом тоже. Что в двух шагах позади нет следов и, конечно, нет чехла с бластером. Я попал внутрь «дыры». Ее края сомкнулись, будто невидимая рука аккуратно и неслышно затянула нитку за моей спиной.

   ЗОНА КОРАБЛЯ

   Конечно, я мог попытаться удрать. И, честно говоря, мне хотелось удрать больше всего на свете. И еще – поесть, ведь бутерброды Анны Егоровны я бросил около шоссе. Почему же я остался? Потому что вход был закрыт, Я не желал бегать внутри «дыры» кругами, как оса, закрытая в банке от варенья. О том, что говорящая штука служит пропуском и на вход и на выход, я просто не подумал, и вообще – не мог же я бросить Сурена Давидовича!
   Вот следы его ботинок. Он молодецки сбежал с обрыва. Спрыгнул на песок. Я, как сонный, брел, оскальзываясь каблуками. Выйдя на середину сухого русла, увидел за молодой листвой зеленый купол, похожий по цвету на бластер. Следы вели к нему. На мокром, темно-рыжем песке их можно было читать, как на бумаге. Частые следы «танкеток» Сурена Давидовича, и рядом размашистый след узких, гладких подошв. Потом еще какие-то следы, очень большие и тупоносые.
   Я опустился на палый ствол ивы. По моему колену суетливо пробежал рыжий паучок. Свои глаза он нес отдельно, в целом миллиметре впереди головы. Почему-то рядом со мной по откосу ходил круглый солнечный блик – передвигался в листьях орешника над головой и опять возвращался к ногам. Я посмотрел вверх. Там не было солнца – странный зеленый туман с желтыми разводами.
   Помню, я похлопал глазами, покрутил в пальцах «слизняк», лизнул его и сунул в рот. Я не знал, какое там твердое или мягкое нёбо, и прилепил штуку над серединой языка. Она прилипла и заговорила в тот момент, когда я понял, что круглый луч ищет меня, скрытого за откосом. Я не удивился. Чему уж тут удивляться...
   Внутри головы звучал тонкий голос, знакомо растягивающий окончания слов: «Ты включен, назови свое имя». Я потрогал штуковину языком – она смолкла. Отпустил – снова: «Ты включен».
   Штуковина пищала голосом Неллы из универмага – выкрутасным и глупо-кокетливым. Я пробормотал:
   – Эй, Нелка, это ты? (Знакомая все-таки.)
   Голос в третий раз спросил о моем имени. По правилам их игры полагалось назвать имя. Ладно. Я наугад сказал: «Треугольник одиннадцать». Голос отвяжется, и я встану. Я все равно поднимусь и отыщу Сура.
   – Треугольник одиннадцатый, – кокетливо повторил голос и умолк.
   Когда он говорил, во рту становилось щекотно. Я встал и шагнул. Луч сразу нашел меня и закачался на моей груди, как медаль. Подняв глаза, я увидел странное сооружение, которое поблескивало верхушкой, держа меня в луче. Оно стояло на дне оврага. Башня, похожая на огромную пробку от графина. Зеленого, тусклого, непрозрачного стекла. В высоту она была метров пять, с широкой плоской подошвой. Шар наверху – аспидно-черный, граненый, как наконечник бластера. Я обошел его, держась как можно дальше, и вдруг грани забрызгали ослепительными «зайчиками» по ветвям и траве, по моему лицу. Я ослеп, споткнулся, упал на руки. Свет был страшной силы, почти обжигающий, но в моих глазах, под багровыми пятнами, осталось ощущение, будто перед вспышкой я увидел у подножия башни человеческую фигуру, полузакрытую ветвями. Не открывая глаз, я пополз через кусты. Если туда пошел Сур, я пойду тоже. Пойду. Пойду...
   – Девятиугольник в зоне корабля, – заговорил Нелкин голос. – Позвольте глянуть на детеныша. Везде кругом спокойствие.
   Несколько секунд молчания: Нелка выслушивала ответ.
   Снова ее голос; «Девятиугольник идет в зону».
   Представляете, я еще удивился, что пришельцы возят с собой детенышей. И позволяют нашим – загипнотизированным, конечно, смотреть на своих детенышей. Приподнявшись, я осторожно открыл глаза – шар не блестел. Листья рядом с ним были желтые и скрученные. И детеныша я не увидел, но человек, сидящий на плоской опоре корабля, поднял руку и крикнул:
   – Алеша, перестань прятаться, иди сюда! Я тебя жду.
   Я пошел, как во сне, цепляя носками сандалий по песку, глядя, как Сурен Давидович сидит на этой штуковине в своей обычной, спокойной позе, и куртка на нем застегнута, как всегда, до горла, на лбу синие точки – следы пороха, а пальцы желтые от астматола. Я подошел вплотную. Толстый заяц подскакал и сел рядом с Суреном Давидовичем.

   Часть II

   ПОЛДЕНЬ

   Когда Сурен Давидович прогнал нас из подвала, Степка забрался на старую голубятню. Он был в ужасном отчаянии: Сурен Давидович остался а тире один – больной, задыхающийся, обожженный. Как он отобьется от Киселева с его бандитами? А Степка мог отстреливаться не хуже взрослого, он из пистолета выбивал на второй разряд. И его выставили!
   Степан сидел в пыльном ящике голубятни и кусал локти. Во дворе, на песчаной куче, играла мелкота. Потом прибежал Верка – только его здесь не хватало. Он удрал от бабушки, из-за стола. Рот весь в яичнице. Степке пришлось посвистеть, и Верка, очень довольный, тоже влез на голубятню. Приближался полдень; ленивый ветер гнал пыль на окна подвала. Там Сур ждал врагов, и под третьим окном от угла лежал на узкой койке Павел Остапович. Глядя на эти мутные, покрытые тусклым слоем пыли радужные от старости стекла, Степан понял: наступает его главный полдень, о котором говорилось в любимых стихах Сура: «Неправда, будто бы он прожит – наш главный полдень на земле!..»
   – Ты на кота похож, – вдруг фыркнул Верка.
   – Молчи, несмышленыш! – сказал Степан.
   – А дядю Павла уже закопали?
   Степка дал ему по загривку.
   И тогда в подворотне простучали шаги. Весь в черном, подтянутый, спокойный, Киселев спустился к дверям подвала – ждал, пока откроют. Он даже не оглядывался – стоял и смотрел на дверь. Потом немного наклонился и заговорил в щель у косяка. «Бу-бу-бу...» – донеслось до голубятни. Поговорив, он вынул из кармана зеленую коробку и приложил к замочной скважине. К ручке двери гитарист не прикасался, ее повернули изнутри; он толкнул дверь коленкой и исчез в темноте коридора. Стрельбы, шума – ничего такого не было. Вошел как к себе домой.
   Верка захныкал: «Я тоже хочу к дяде Сурену!..» Степка пригрозил, что отведет его домой, к бабке.
   Это было в двенадцать часов. Тетка с балкона третьего этажа кричала на весь двор: «Леня, Ле-еня, ступай полдничать!» По ней можно часы проверять. Степка раздраженно обернулся на крик. Он знал, что Сурен Давидович не даст гитаристу выстрелить. Даже кашель не помешает Суру выстрелить первым, его знать надо... Но Сур пока не стрелял. А Киселев... Бластер бьет бесшумно. В прямом солнечном свете, да еще сквозь стекла, вспышки не увидишь...
   Дьявольщина! Что же там происходит? «Сур не мог опоздать с выстрелом, – думал Степка. – Он держит Киселева под прицелом, и я как раз нужен – связать или что. А дверь в подвал не заперта. Этот гад не догадался захлопнуть замок».
   – А ну вниз, Валерик!
   Они слезли. Верке было велено посидеть с малышами – он захныкал. Степка пригрозил ему кулаком и пошел вниз по ступенькам.
   Он проскользнул в прохладный, полутемный коридор и сразу услышал из-за перегородки громкий голос Киселева:
   – ...Во-пи-ющая! Отдал ключи и оружие мальчишке – невероятная глупость!
   Сурен Давидович спокойно отвечал:
   – Угол третий, не увлекайся. Ключи и оружие отдал Габриэлян, а не я.
   Дьявольщина! Почему Сур оправдывается перед этим типом?
   Вмешался незнакомый слабый голос:
   – Братья, так ли необходимы эти трещотки? В милиции целый арсенал. И своего оружия хватает... как ты его называешь?
   – Бластеры, – сказал Сур. – Мальчики так называют.
   – «Мальчики!» – рявкнул Киселев. – Немедленно, немедленно изолировать этих мальчиков! Пятиугольник, ты связался с постом?
   Пятиугольник! Значит, Рубченко уже разговаривать начал!
   – Дорожный пост не отзывается, – доложил слабый голос. – Контроль показывает помехи от автомобильных двигателей. Разъездились...
   – Докторша гоняет лихо, – пробормотал Киселев. – Дадим расчетчику запрос на блюдце. Ты еще не видишь, Пятиугольник?
   – Пока еще слепой.
   – Ну подождем. Дай запрос на блюдце, – сказал Киселев. – Квадрат сто три! Сейчас же отыщи мальчишку с ключами.
   Голос Сурена Давидовича ответил:
   – Есть привести мальчишку...
   Скрипнул отодвигаемый табурет.
   – Так или иначе, его необходимо... – заговорил Киселев.
   Но Степка больше не слушал. Вылетел наружу, подхватил Верку и протащил его мимо дома, через улицу, за пустой киоск «Союзпечати».
   Между прочим, нас в городе поймать – безнадежное дело. Мы не зря в казаки-разбойники играем. Степку я Валерика из-за будки сам Шерлок Холмс не увидел бы, а они сквозь стекло могли смотреть во все стороны.
   – Валерик, срочный приказ! – выпалил Степка. – Беги к Малгосе, выпроси ее платье в горошек, синее, скажи – мне нужно. Приказ! И ни слова никому!
   Верка у нас бессловесный. Он только вытаращился. Степка сказал, чтобы платье завернули получше, завязали веревочкой. Если Малгоси нет дома, пусть Валерик подождет во дворе. Притащить платье на голубятню. И никому, ни под каким видом не говорить, что в свертке и где Степан. Даже дяде Суру.
   Верка пропищал «есть!» и убежал. А Сурен Давидович вышел из подвала и скрылся в глубине двора. Постоял чуть-чуть, поправил куртку и ушел.
   Вот дьявольщина, он должен бояться Сура! Проклятые гады! Они добрались до Сура, понимаете? У них связь, они перехватят Алеху с доктором, и тогда будет что-то по-настоящему ужасное.
   Что будет тогда, Степка не знал. Пока что он следил за Суром, Этого нельзя объяснить. Вы не знаете, как мы все любили Сура. Теперь Степка за ним следил, а наш Сурен Давидович дружелюбно разговаривал с врагами и сам стал одним из них под кличкой «Квадрат сто три».
   – Ну, держись... – пробормотал Степан. Перемахнул через улицу. На бегу бросил связку ключей сквозь решетку в колодец перед заложенным окном подвала.
   Прежде чем обогнуть угол дома, он выглянул из-за трубы и увидел спину Сурена Давидовича.
   А, идешь к голубятне. Знаешь, где искать... Вот он скрылся за нижней, дощатой частью голубятни и позвал оттуда: «Степик!»
   Боком, не сводя глаз с зеленых досок, Степан проскользнул в приоткрытую дверь подвала. При этом со злорадством подумал: «Велел наблюдать – пожалуйста...».
   В коридоре стояла огромная, коричневого дерева вешалка. На ней круглый год висел рыбацкий тулуп Сурена Давидовича, тоже огромный, до пят.
   «Получай свой главный полдень», – подумал Степан, забираясь под тулуп. В кладовой молчали. Сколько времени Верка будет бегать за платьем? Если Малгося пришла из школы и если сразу даст платье – минут двадцать. Пока прошло минут пять. Сур, наверно, обходит подъезды. Только бы Верка не нарвался на него. Малыш все выложит дяде Сурену – и пропала затея с Малгосиным платьем.
   Малгося Будзинская – девочка из нашего класса. Она полька, ее зовут по-настоящему Малгожата. Штуку с переодеванием они со Степаном уже проделали однажды, под Новый год, – поменялись одеждой, и никто их не узнавал на маскараде.
   Степка здорово волновался, сидя под тулупом. Решил посчитать, сколько раз за сегодня пришлось прятаться. Раз десять или одиннадцать – сплошные пряталки. За вешалкой скреблась рыжая крыса.
   – Блюдце не посылают, – проговорил за стеной Рубченко-Пятиугольник. – Рискованно. Над ними проходит спутник-фотограф.
   – Будьте счастливы, перестраховщики, – сердито отозвался Киселев.
   Рубченко засмеялся! «Э-хе-хе».
   Степка слышал, как он повернулся на кровати и как заскрипел табурет-развалюха под Киселевым.
   – А ты не гогочи, – тихо проговорил Киселев. – Забываешься...
   – Виноват, – сказал Рубченко. – Виноват. Капитану Рубченко не повезло, а монтеру Киселеву пофартило.
   – Ты о чем это?
   – Да я так...
   – О чем, спрашиваю?!
   – Один стал Углом, а другой – Пятиугольником, – пробормотал Рубченко.
   – Потому и сидишь в низшем разряде, – наставительно сказал Киселев, – что путаешь себя, десантника, с телом. Это надо изживать, Пятиугольник. Ты не отключился от Расчетчика?
   – Молчит.
   Киселев выругался. Рубченко заговорил приниженно:
   – Я, конечно, Пятиугольник... всего лишь...
   – Ну-ну?
   – Телу моему, капитану милиции, полагался бы десантник разрядом повыше...
   – Видимо, так. У него должны быть ценные знания. Говори.
   Рубченко откашлялся. Было слышно, что он осторожно кашляет – наверно, рана еще болела.
   – Так я что говорю... Старуха и мальчишка могут проскочить в район. Так? Неприятный факт, я согласен. Но треба еще посмотреть, опасный ли этот факт. Пока районное начальство раскумекает, пока с командованием округа свяжется, а генерал запросит Москву – о-го-го! Минимально шесть часов, пока двинут подразделения. Минимально! Так еще не двинут, еще не поверят, уполномоченного пошлют удостовериться, а мы его...
   – Мы-то его используем, – рассеянно сказал Киселев.
   – Во! А он в округ и отрапортует; сумасшедшая старуха, провокационные слухи и те де.
   – Здесь тебе виднее. Ты же милицейский, «мусор»...
   – Правильно, правильно! – льстиво подхватил Рубченко. – А за «мусора» получите пятнадцать суточек, молодой человек!
   Степка засунул кулак в рот и укусил. Потом еще раз. Он уже понимал, что Павел Остапович не всегда был таким, что его только нынешним утром превратили в «Пятиугольника», и сначала Степка почувствовал облегчение, потому что самое страшное было думать: наш дядя Павел всю жизнь притворялся. И Сурен Давидович. И даже Федя-гитарист, до которого раньше Степке не было дела.
   Но только сначала. Теперь Степка кусал кулак, пока кровь не брызнула на губы, и всем телом чувствовал, какой он маленький, слабый, и сидит, как крыса, в шкафу, провонявшем овчиной. Но когда заговорил Киселев, Степка выплюнул кровь и подобрался.
   – Пятиугольник – Пятиугольник и есть... Округ, подразделения... В этом ли дело! Информация всегда просачивается, друг милый. На то она и информация... – Киселев, похоже, думал вслух, а не говорил с капитаном. – Звгвоздочка-то в ином, в ином... Расчетчик не помнит ни одной планеты, сохранившей ядерное оружие. Мерзкое оружие. Стоит лишь дикарям его выдумать, как они пускают его в ход и уничтожают весь материал. Кошмарное дело.
   – Ты видел это?
   – Да. Много десантов назад. Пустая была планета.
   – Сколько материала гибнет, – сказал Рубченко и вдруг прохрипел; – Х-хосподи! Так здесь ядерного оружия навалом! Как они выжили, Угол третий?
   – Не успели передраться, – равнодушно сказал Киселев. – Сейчас это неважно. Ты радиус действия водородной бомбы знаешь?
   – Откуда мне знать? Говорили, правда... на лекции...
   – Ну-ну?
   – Забыл. Склероз одолевает.
   – Отвратительная планета, – сказал Киселев. – Никто ничего толком не знает. Бомбы, ракеты, дети... Мерзость. А ты говоришь, уполномоченный. Он больше нужен нам, чем им; хоть радиус действия узнаем.
   – Не посмеют они бросить, ведь на своих!
   – Могут и посметь.
   Они замолчали. Стукнула дверь, быстро прошел Сурен Давидович. Степка, как ни был потрясен, удивился: Сур совершенно тихо дышал, без хрипа и свиста.
   Где же его астма?
   – Мальчишка сквозь землю провалился, – сказал Сур-Квадрат сто три. – Объявляю его приметы.
   – Объявил уже, – прошелестел Рубченко. – Приметы его известные...
   – Почему он скрывается от тебя? – спросил гитарист.
   – Умен и подозрителен, как бес. Прирожденный разведчик.
   Киселев выругался. Степан все-таки покраснел от удовольствия, Отругавшись, Киселев сказал:
   – Не будем терять время, десантники. Квадрат сто три, корабль не охраняется, обстановка складывается сложная. Справишься? Там еще Девятиугольник. Предупреждаю; лучеметами не пользоваться!
   – Есть, – сказал Сур. – Пятиугольник, машину!
   – Вызываю.
   – Машин хватает? – спросил голосом Сура Квадрат сто три.
   Киселев ответил:
   – Штук тридцать. Пока хватает.
   – Я вижу, вы времени не теряли в самом деле.
   Они замолчали. Наверно, Квадрат сто три смотрел в окно – голос Сура проговорил: «Какой сильный ветер. Пыль».
   – Не теряли... – подтвердил Киселев. – Айн момент! Квадрат, ведь ты был а малом посреднике!
   – Конечно. Ты меня выпустил.
   – Ты же не в курсе насчет детей. Сюрпризец. На этой планете детеныши... (В это время Рубченко густо крякнул, и Степка не расслышал последнего слова.)
   Квадрат сто три прохрипел; «Что-о-о?», а Угол окрысился!
   «То, что я говорю! И нечего чтокать! До шестнадцати лет примерно – сейчас в школе уточняют».
   Степка снова прихватил зубами кулак. Говорят; «детеныши» и что-то скверное «уточняют в школе», и Федя-гитарист кричит на Сура, а тот своим привычным, грустным голосом говорит:
   – Какая неожиданность! До шестнадцати лет – третья часть всего населения. Третья часть, скажи! А до сигнала наводки еще семь часов, ах как нехорошо... Нужно очень охранять наводчика.
   Киселев больше не кричал, и, видимо ободренный этим, Рубченко поддержал Сура:
   – Проклятая работа! Знаешь, сколько десантников на телескопе? Экономим горючее, не берем своего наводчика...
   – Мол-чать! – рыкнул Киселев. – Вспомни о распылителе, Пятиугольник двести! А ну двигай в город и действуй по расписанию... Найдешь мальчишку – обезвредь его. Ступай! Корабли ждут на орбите, а каждый Пятиугольник рассуждает...
   Крыса опять зашевелилась под вешалкой. Скрипнула дверь кладовой – тяжело ступая, прошел Рубченко. Бинтов на его голове не было.
   Почти тотчас вышли и Сур с Киселевым. Но прежде они поговорили о том, что сигнал будет послан в двадцать часов плюс-минус пять минут, а до тех пор надо держаться, хоть тресни. Проходя по коридору, Сур спросил:
   – Следовательно, штабная группа сосредоточена при телескопе?
   – Пока штаб весь в разгоне.
   Они захлопнули дверь тира снаружи.
   В коридоре стало совсем темно. Аккуратный заведующий тиром не забыл выключить электричество в кладовой. Степка, чтобы утешиться, пробормотал: «Вы – с носом, а я – с оружием...» Он пробрался в кладовую и уже протянул руку к сейфу.
   Дьявольщина! Ключи-то валялись на противоположной стороне дома, в колодце перед заложенным окном стрелкового зала! «Какая неожиданность...» – повторил он про себя слова Сура и было побежал за ключами. Но остановился. Они оповестили всех своих через говорящие штуковины. Сколько их, неизвестно. Каждый может схватить за шиворот и вообще... Даже Верка не был надежен – повстречался ему такой тип, и готово. Верка, Верка... Что-то там у них еще с детьми. Проверяют... Степан присел за стол, чтобы подумать. На полу кладовой валялись бинты, вата вперемешку с бетонным шлаком из стены. Почему-то Сур не запер дверь кладовой перед уходом. Ого! Ведь у него все ключи на той связке! И он захлопнул наружную дверь. Значит, возвращаться не собирается. Значит, можно отсидеться здесь, пока все не кончится.
   Есть хлеб, сахар, коробка яиц. Вода в кране. Ночью выберется, добудет ключи – и он вооружен, как в крепости. Начнут ломиться – будет стрелять сквозь дверь. Есть газовая плитка и вермишель.
   И книги.
   Он видел в окошке голубятню – ярко-зеленые столбы, сетку. Представил себе, как он будет сидеть, словно крыса под вешалкой, а Верка будет ждать в голубятне, пока эти не найдут. Малыш сейчас должен явиться.
   Минут пять Степка просидел, глядя в окно. Солнце обошло дом и светило в пыльные стекла, пришлось влезть на кровать ногами, чтобы убедиться; это Валерик. Он бежал с коричневым маленьким чемоданчиком, ноги в коротких штанишках так и мелькали. Степка пожал плечами, вздохнул и пошел наружу. Совсем очумелый. Его мысли колотились, словно о каменную стену, о «малого посредника», в котором был Сур. Ведь мы думали, что только «еловый пень» гипнотизирует. Внушает, что Сур, например, Квадрат сто три и он должен действовать заодно с пришельцами, а сами пришельцы где-то прячутся. Степка первый раз твердо произнес про себя это слово. Да, пришельцы, и они хотят загипнотизировать всех людей! Не убивать, а покорить гипнозом. Это гнусно. Однако еще не особенно страшно, если у них только один «посредник» гипнотизер. Много народу с ним не обработаешь. Но если у них еще маленькие «посредники», карманные. Тогда каждый из гипнотизированных гуляет с такой штукой в кармане. Тогда им целая армия не страшна. Что же делать? Дьявольщина! О маленьких «посредниках» Алешка не знал, уезжая...
   Кое-как Степан уговорил Верку пойти домой и там ждать следующего приказа. Оставшись один, натянул платье, спрятал брюки в чемоданчик и слез с голубятни. Ужасно неловко было в платье. Малгося – умница, догадалась прислать и платочек из такой же, как платье, материи в беленький горох. Еще хорошо, что мы недавно прочли про Гека Финна, как он переодевался под девчонку. Степан твердо запомнил: нельзя совать руки в карманы, а когда тебе что-нибудь бросят на колени, надо их не сдвинуть, а раздвинуть, чтобы поймать. Так там написано.
   Первым долгом он выудил ключи – в юбке лазить было страсть неудобно. Вернулся а тир, перетащил все винтовки из кладовой в стрелковый зал и запрятал под мешками с песком. Потом взял в чемоданчик два боевых пистолета, две коробки патронов, обоймы. Запер сейф, кладовую, положил ключи тоже в Малгосин чемодан и ушел.

   КУДА БРОСИТЬСЯ!

   План его был не сложен – прорваться в район или в воинскую часть, что стоит недалеко от шоссе. На возню с переодеванием и остальное ушло полчаса. Около двух он был на автобусной станции. Он ведь не знал, что автобусные рейсы отменены. Не знал, что в восьми километрах от города стоит застава и никого не пропускает дальше. Все это ему сказали уже на станции. Там шумели возбужденные, ожарелые люди, громко рыдала женщина в черном платье. При Степке вернулся грузовик, набитый людьми, они с криками посыпались наружу; «Вернули! Милиция не пропускает! Мост обвалился!». Кассирша, стоя на ступеньках автостанции, успокаивала народ. Один парень спросил Степана, принимая его за девочку:
   – Далеко собралась?
   – В район, дяденька.
   Парень кивнул.
   – В гости?
   Степка не отпирался – в гости.
   Парень качался с ноги на ногу, руки засунул в карманы и злобно курил, не сводя глаз с кассирши. Он был длинный, с угольным чубом. Рот у него был приметный – изогнутый, как лунный серп, так что получалась улыбка на бледном, злом лице.
   – Как тебя звать?
   – Малгося, – ляпнул Степка, не подумав, и стал пятиться, потому что парень опустил глаза и пробормотал:
   – Гляди, как выросла. Не узнаешь... – Он выплюнул окурок. – Шла бы домой.
   Он повернулся тощей, широкой спиной и ввинтился в толпу. Через секунду его антрацитовая голова блестела уже далеко в стороне, он сел на скамейку посреди сквера и закурил.
   Степан стал пробираться к нему, потому что парень был не из тех. Как он это узнал? Очень просто. Они с Малгосей совершенно не похожи. Она смуглая, чернобровая, а Степка – белобрысый и веснушчатый. Человек из тех, знающий Малгосю, обязательно бы заподозрил неладное, ведь Степкины приметы передал Рубченко-»десантник».
   Но Степан к чубатому не добрался – тот оказался непоседой. Вскочил, опять выплюнул окурок, протиснулся к кассирше и закричал на нее:
   – Когда переправу наведут, говорите точно! Когда? Саперы вызваны?
   – Я человек маленький! – верещала кассирша. – Я саперами не командую!
   – А Березовое? – гаркнул чубатый.
   – Грязь там, грязь! – надсаживалась кассирша. – Грязь, машины вязнут!
   – Па-анятно, – сказал парень и снова метнулся в толпу.
   Степан приподнялся на носках и увидел рядом с его шевелюрой милицейскую фуражку. Парень энергично наседал на милиционера. Их сразу обступила куча народу. Степан влез на скамейку. Дьявольщина! Рубченко успел переодеться в форму. Чубатый говорил с воскресшим капитаном!
   Рубченко взял парня под правый локоть. Со стороны это выглядело совсем невинно: обходительный офицер милиции объясняет положение дел взволнованному горожанину. Дела, видимо, печальные – тот свободной рукой схватился за сердце.
   Он еще не опустил руку, а Степки уже не было поблизости, вот как. Теперь дело времени – рано или поздно он вспомнит про ложную Малгосю... «Что же делать? Я не вертолет, я не могу взлететь и очутиться в районном центре!» – с отчаянием думал Степка.
   Часы на автостанции показывали четверть третьего. До неведомого «сигнала» оставалось меньше шести часов. Если бы Степан каким-то чудом и пробрался в район, то за час до сигнала. Ну, за полтора. Это первое. Второе; Алешка с доктором могли и прорваться. Они на машине, да еще с бластером. И третье: он, Степка Сизов, рванул на автостанцию из трусости, из чистой трусости. Испугался этих, решивших с ним расправиться.
   – Эй, пошли попрыгаем! – крикнул ему незнакомый цыганистый мальчишка.
   Они там скакали через веревочку на сквере.
   Степан забился в щель между палаткой «Овощной базар» и пустыми ящиками. «Попрыгаем! Кое-кто уже прыгает, и даже без веревочки». Когда Степке начинал сомневаться в своей храбрости, ему удержу не было. Теперь он знал, что не уедет из Щекина, даже если за ним пришлют персональный самолет. У него есть оружие, Он проник в их планы. Он надежно замаскирован, и плевать ему, что он один и никому не может довериться! «Плевать! – пробормотал Степка. – Да им на меня покрепче наплевать. Эх, дьявольщина! Корабли на орбите...»
   Та-тара-та... – пропел автомобильный гудок. Сиплый голос прокричал:
   – На Синий Камень везу и к телескопу! Бесплатно!
   Не успев додумать мучительно важное насчет кораблей на орбите, Степка промчался через сквер, мимо ребят с прыгалками, и влез в грузовик – тот самый, который при нем вернулся на автостанцию. Снова засвистел ветер, замелькали один за другим; молокозавод, второй микрорайон, школа, универмаг, почта, синяя вывеска милиции, дом с тиром. Степан сидел, прижимая к груди чемоданчик. На шоссе закрыл глаза. Он все-таки здорово запутался, и простое решение, которое ходило совсем рядом, ускользало от него, как упавший в воду кусок мыла ускользает от руки.
   Та-ра-та... – снова пропел гудок, и Степка схватил это решение. Сигнал! Сигнал в двадцать часов – наводчик – корабли на орбите!
   Они ждут на какой-то орбите, пришельцы там, а эти – не настоящие пришельцы. Они должны подготовить плацдарм и в двадцать часов послать сигнал с «наводчика». Что такое «наводчик»? Они сами сказали, что своего «наводчика» у них нет. Телескоп используют как «наводчика». Ведь наш радиотелескоп не простой, он приемно-передающий, нам рассказывали на экскурсии. Он может принимать радиоизлучение из космоса и может управлять полетом космических кораблей – к Венере, например, или к Марсу. Наводить их на цель. Наводчик, понимаете? По лучу нашего радиотелескопа ложные пришельцы сумеют направить хоть тысячу кораблей, и они будут садиться вокруг нашего городка совершенно спокойно? У нас даже телефона теперь нет, словно в каменном веке! Корабли будут садиться, а кругом ничего не узнают. «Мы десантники, справимся», – говорили они. Значит, загипнотизированные работают, как передовой десант, и в двадцать часов пошлют настоящим пришельцам сигнал; плацдарм захвачен.
   «Эти прямо дрожали, когда говорили о телескопе», – думал Степам. Угол третий зарычал и напомнил Пятиугольнику двести о каком-то «распылителе». Когда Пятиугольник сказал: «Экономим горючее, не берем своего наводчика», гитарист так и рявкнул... Они и Щекино выбрали из-за телескопа. «Ладно. Я вам покажу телескоп...».
   Добродушная тетка с цыплятами, орущими в корзине, наклонилась к Степану и спросила:
   – Девочка, ты тифом болела? – Он промолчал, а она громко заохала: – Да я бы такую мать послала рыбу чистить, а не дитев воспитывать!..
   Кто-то засмеялся и спросил, почему рыбу чистить, а тетке кудахтала, что девчушечка стриженая, бледная и бормочет невпопад, а рыбу чистить – не детей воспитывать. Оказывается, Малгосин платочек валялся на полу, и тетка с цыплятами завязала его на Степке «по-модному», под подбородком, – едва не задушила.
   – Вертолет, вертолет! – крикнул кто-то.
   Правда! С юга, от района, тарахтела зеленая стрекоза, и Степке едва не вывалился из грузовика, который замедлил ход, чтобы водитель и все пассажиры могли полюбоваться.
   – У-ру-ру! – закричал Степан.
   Вертолет, военный! Значит, добрались доктор с Алехой, и будет теперь порядок!
   Он забыл, что через Березовое они едва-едва спустя полчаса могли прибыть в райцентр, и орал «у-ру-ру!», пока вертолет садился на совхозный выгон, раздувая пучки прошлогодней вики. Только он сел, из ближнего перелеска вывернулся горсоветский «газик» и подкатил вплотную к вертолету, под медленно вращающийся винт. Было видно, как трепещет брезентовая крышка «газика» – Степкин грузовик проезжал совсем близко от места посадки.
   Из пузатой кабины выбрались двое – военный и гражданский. Двое местных встречали их в промежутке между машинами. Степка не рассмотрел встречающих – мешал кузов автомобиля.
   Приезжих он видел хорошо: майор, затянутый «в рюмку», с крупным, красивым лицом, в гражданский – невысокий, в приметной блестящей седине, приметном темно-сером костюме и с начальственной постановкой головы.
   Все налюбовались встречей, грузовик загудел, и пятидесятый раз за этот нескончаемый день Степан увидел проклятый жест – двумя руками за сердце разом: два человека, четыре руки...
   Он забился в свой угол. Два человека, еще два. Вдруг стало безнадежно-отчаянно. Так ловко, так спокойно это проделывалось. Они брали нас без выстрела. Команда вертолета наверняка ничего не заметила: доставили пассажиров, куда было приказано, и – т-р-р! – затарахтели обратно. Те могли и вертолет захватить, но почему-то не пожелали. Помиловали. Из всех зрителей это понимал один лишь мальчишка четырнадцати лет. Он ехал к телескопу, и на коленях у него стоял чемоданчик с двумя пистолетами и сотней патронов к ним. Все. Больше ничего не было.

   ПОСЫЛКА

   В машине оставался один попутчик. Остальные сошли у Синего Камня. Это был маленький голубоглазый старик, пряменький, с высоким выпуклым лобиком и смешным ртом. Нижняя губа – сковородником, как у Валерки, когда он собирается взвыть белугой. Степка не видел его прежде, потому что старичок был деревенский и прямо из деревни пришел и нанялся охранником на телескоп. По дороге от Синего Камня он с большими подробностями рассказал, какой он раньше, в деревне, был здоровый и как его две войны не пробрали, а сидячая работа прошибла так, что он четыре недели пролежал в районной больнице. Он от хохота наливался кровью, вспоминая, как ему «питание непосредственно к койке подвозили, на резиновом ходу».
   Так он болтал, тараща озорные глаза, а Степка думал о своем и, казалось бы, совершенно не слушал. Когда же старичок спросил, зачем «мадемазель» едет к телескопу, Степка вдруг брякнул:
   – Посылку везу, дедушка.
   – За делом, следовательно, – отметил старичок. – Для кого посылка?
   – Для Портнова Вячеслава Борисовича, – снова брякнул Степка.
   – Зна-атный человек! – восхитился попутчик. – Зна-атный!.. А что в посыпке содержится?
   – Не знаю, – сказал Степка. – Мое дело передать.
   Он рассчитывал, что дед, как охранник, проведет его к Портнову. Старичок был, несомненно, не из тех – смеялся весело, тонко, заливисто и очень смешно распахивал большой рот с крепкими черными зубами. Те смеялись грубо, коротко. Как лаяли.
   – Передашь, передашь, вот сейчас и передашь, – болтал попутчик. – Считай, приехали... Постовой позвонит, Портнов подошлет на проходную Зойку-секретаршу, получишь шоколадку – и лататы... Михалыч! – завопил он прямо из кузова охраннику, стоящему у ворот. – Михалыч, тута мадемазель с посылкой к Портнову!
   Степка смотрел на носки своих ботинок. Влопался! Ясное дело, он не собирался сдавать чемодан с оружием одному из тех. Он хотел под видом посыльной пробраться к Портнову, а еще лучше – к профессору Быстрову, директору, А теперь что? Говорить, что пошутил, то есть она пошутила, и никакой посылки нету? Или требовать, чтобы его самого провели к Портнову?
   Он сидел в машине, пока водитель его не шуганул. Соскочил. Пистолеты брякнули в чемодане. Дед-попутчик суетливо отряхивался. Охранник от ворот пробасил:
   – Я-то думал, ты с внучкой приехал. Здоров?
   – Э-э! Была у собаки хата... – затарахтел старичок.
   – Завелся, – сказал охранник. – Ступай в дежурку, Прокофьев... Устав тебе прочтут... новый. Ха, ха...
   Степка, наверно, побелел: он-то знал, какой «устав» прочтут веселому старичку в дежурке. Охранник несколько секунд смотрел на него с мрачным интересом.
   – Кому привезла?
   Степка пожал плечами, выгадывая время.
   – А ну покажи. – Охранник протянул руку за чемоданом.
   Степка отошел на два шага.
   Охранник ухмыльнулся и, наклонив голову, стел смотреть на странную девчонку. Степка решительно выдержал его взгляд, но был готов удрать в любую секунду. Догони меня, попробуй... Михалыч пожал плечом, сплюнул и показал на ворота:
   – Беги вон, налево, в лабораторный корпус, по лестнице на второй этаж и налево до конца. Портнов ждет.
   Степка пошел. В ворота и налево по бетонной чистой дорожке, по расплывчатым полосам тени, падающим от стальных ферм телескопа. Он шел в проклятой юбке, и нельзя было сунуть руки в карманы, и сзади, от ворот, на него смотрел мрачный Михалыч. И невозможно было догадаться, кого или чего ждет Портнов. Совершенно свободно неведомое нечто, умеющее гипнотизировать людей за долю секунды, владеющее бластерами, зелеными радиостанциями-»слизняками» и прочей дьявольщиной, – совершенно свободно, думал Степка, оно могло проследить за каждым его шагом и узнать, что он везет в чемодане, и нарочно приказать пропустить его.
   Двух шагов хватало как раз от одной теневой полосы до следующей. Вот корпус и дверь. Входи!
   Вот корпус. Сколько времени ты мечтал о пистолете в правой руке и пистолете в левой руке – входи! Ты умеешь стрелять с левой, стрелять быстро и попадать. Охота тебе стрелять, Степан? Не сворачивай на крыльцо, иди прямо, вокруг холма и к забору... Тебе же совсем неохота стрелять...
   Он вошел. За стеклянной дверью мягкий пластмассовый ковер намертво глушил шаги. По лестнице, как река, стекала мягкая дорожка. Степка поднимался с усилием, будто плыл против течения. Корпус был тих и безлюден, тишина жужжала в ушах. Пустой коридор смотрел на Степана блестящими глазами ламп. Редкие двери были толсто сбиты кремовым пластиком.
   Дощечки висели наклонно на выпуклой обивке; Степке отсвечивало, ростом он был мал. Приподнимался на цыпочки, чтобы прочесть: «Липилиень Р. А.», потом «Кротова 3. Б.» и вот «Портнов В. Б.».
   Если бы знать, чего ждет, сидя за этой дверью, тот, который сегодня утром был Вячеславом Борисовичем Портновым, а сейчас неизвестно кто. Степан оглянулся. Показалось, что невидимые пришельцы-гипнотизеры висят над дверями, как воздушные шары, и смотрят невидимыми глазами. И Степка, спасаясь от невидимых глаз, дернул дверь с табличкой и очутился в темном, узком тамбуре между двумя дверьми. Набрав полную грудь воздуха, толкнул вторую дверь и очутился в кабинете, напротив письменного стола.

   ВЯЧЕСЛАВ БОРИСОВИЧ

   – Здравствуй, здравствуй! – Портнов улыбался и кивал, выглядывая из-за настольной лампы. – Ты ко мне, девочка?
   Ослепительное солнце било в стеклянную стену кабинета. Степка прижмурил глаза.
   – Ты ко мне? – повторил Портнов. – Так тебя послал...
   Он замолчал и, приподнявшись, посмотрел на чемодан.
   Степка кивнул: у него перехватило голос.
   – Ну давай тогда. Странно...
   Степка быстро присел на стул справа от двери, вздернул чемодан на колени, приоткрыл. Портнов, улыбаясь, поставил ребром на стол плоскую зеленую коробку размером с папиросный коробок. Такую же коробку гитарист приносил к дверям тира. Степка узнал ее, но уже некогда было пугаться. Он придержал крышку чемодана левой рукой, правой нащупал рукоятку «Макарова», выхватил его и предупредил:
   – Спуск со «шнеллером», стреляю без предупреждения... Руки!
   Руки инженера безжизненно лежали на столе. Серые, безжизненные губы проговорили:
   – Пистолет – не игрушка для девочек. Дай сюда.
   – Ну уж нет... Эту штуковину оставьте в покое, слышите?!
   Рука отодвинулась от зеленой коробки. Инженер глубоко вздохнул, щеки как будто порозовели.
   – Играешь в разведчиков, дитя века? Чего ты хочешь, собственно?
   – Погодите, – сказал Степка. – Я вам сначала скажу вот что, И не забывайте о «шнеллере», (Тот кивнул осторожно.) Я знаю, что вы думаете, будто вас нельзя убить. Вы оживете, да?
   – Ты сошла с ума, – прошептал инженер. – Ты что-то путаешь.
   – Ну уж нет. Это вы не понимаете, что на таком расстоянии вам разнесет голову в клочья...
   Инженер опять кивнул и прищурился, Степка подумал, что зря он выкладывает про оживание.
   – Предположим, я это понимаю, – проговорил Вячеслав Борисович. – Что дальше? Откуда ты взяла, что меня нельзя убить?
   – Это вам все равно. Вы должны вывести из строя телескоп.
   Инженер ухмыльнулся:
   – Можно почесать затылок? Нельзя... Ну, считай, я почесал. Как же я выведу из строя телескоп, по-твоему?
   – А мне плевать, как.
   – Рассуди сама, дитя века. Предположим, я согласился и пошел в аппаратную с дубиной – ломать и крушить. Ведь ты пойдешь со мною со своим «шнеллером», иначе я просто запру тебя снаружи, Так?
   Степка молчал.
   – Так. А при входе в аппаратную и еще кое-где стоит вооруженная охрана. Ей покажется немного странным наше поведение. Здесь не принято водить начальство под дулом пистолета. Да еще со «шнеллером». Отдай-ка пистолет и асе остальное и убирайся подобру-поздорову...
   «Взрослые нас ни в грош не ставят», – думал Степка. Этот даже под гипнозом не поумнел. Не верит, что девчонке сможет в него пальнуть. А в самом деле, как он испортит телескоп? Это же не просто так, не проволочку сунуть в розетку.
   – А мне плевать, – сказал он вслух. – Вы инженер. Вот и думайте. Я посчитаю до десяти, потом высажу всю обойму вам в голову. Вот и думайте. Раз...
   Он быстро нагнулся и, не сводя глаз с Портнова, опустил чемоданчик на пол. Выпрямился, встал. Платье сильно резало под мышками, и было жутко видеть перед собой человека, а которого сейчас придется стрелять, – вот что чувствовал Степка. Он отсчитывал: «Четыре... пять... шесть...» – и подходил все ближе, и глядел в неподвижные, странно блестящие глаза инженера. Остановившись перед самым столом, он сосчитал: «Восемь» – и вдруг понял, что умирает.
   ...Ему казалось, что он только что произнес «восемь». Почему-то он валялся на спине, с закрытыми глазами, с головой, повернутой влево. Он приоткрыл глаза – рядом с головой были ноги а светлых брюках.
   Вячеслав Борисович стоял над ним, держа в одной руке зеленую коробку, в другой – пистолет. Дьявольщина! Это был тот самый пистолет, из тира!
   Степка приподнялся, Инженер подмигнул ему, отвел от бедра руку с пистолетом, прицелился ему в переносицу и нажал спуск. Щелкнул боек – осечка.
   Степан не испугался, когда дуло уставилось в его глаза. Хуже этого ощущения смерти, которое он пережил дважды – в подвале и здесь, – ничего не могло быть. Он лежал и смотрел на инженера. А тот спокойно вынул из пистолета пустую обойму, проговорил: «Казаки-разбойники...» – и опустил пистолет в карман.
   «Не заряжен!» – понял Степка, Он зарядил один пистолет, а второй – забыл, и ему попал в ладонь именно незаряженный) Дьявольщина!
   – Ты фашист, гад, – сказал Степан. – Предатель. Предатель. Предатель... – повторял он, чтобы не зареветь.
   – Прошу без крепких выражений, – лениво проговорил Портнов, обошел стол и снова сел, будто ничего не случилось. – «Фашист, предатель»... Кто к кому заявился со «шнеллером»? Но таковы превратности судьбы. Твой мозг по малолетству не может пригодиться десантнику, а жаль... Хороший мозг. Вставай, нечего валяться. Пол грязный... Вот и молодец. Как ты себя чувствуешь?
   – Что вы со мной сделали? – яростно крикнул Степка.
   – Надо ли тебе знать, вот вопрос. – Инженер поставил зеленую коробку на прежнее место. – Вот вопрос... С другой стороны, ты, как принято говорить, уже знаешь слишком много, а? (Степан молчал.) Могу сказать, что я с тобой сделал. На тридцать секунд превратил тебя в десантника, обезоружил и вернул в первобытное состояние. Понял? – Он погладил зеленую коробку так же нежно, как гитарист гладил еловый пень в такси.
   Степка охнул:
   – «Малый посредник»!
   – М-м, «малый посредник», о мое грамотное дитя... Где Степан? – спросил он в упор
   – Какой Степан, дяденька? – отвечал Степка.
   Тогда инженер снял телефонную трубку, зажал ее между плечом и головой и принялся постукивать по рычагу. В свободной руке он держал зеленую коробку «посредника». А Степка вдруг вспотел. Он понял, что Портнов сейчас вызовет кого-то, может, и веселого деда-охранника, и прикажет девчонку увести и пристукнуть. Тут же он понял, что его нельзя было долго держать под гипнозом – «по малолетству», как выразился инженер, – и поэтому тот не успел расспросить его и узнать, что еще лежит в чемодане. О втором, заряженном, пистолете не знает...
   Портнов сердито дул в трубку, крепко держа в руке «посредник». Чемодан, чуть приоткрытый, лежал в двух шагах от двери и в трех шагах от Степкиных ног. Язычок замка загнулся внутрь и не дал крышке стать на место.
   Степка покосился, примерил расстояние. Инженер, скосив глаза, набирал номер. Степка прыгнул, отшиб крышку... Блеснула синяя рукоятка, он схватил ее и выстрелил наудачу, одновременно нажав на спуск и предохранитель. Ра-ах! Ра-ах! – громыхнули стекла. Первая пуля вдребезги разбила телефонную трубку, вторая ушла в стену.
   Инженер уронил трубку и закрыл глаза.
   «Увело отдачей», – подумал Степка, будто это было самое важное. Подошел и легко вынул «посредник» из большой слабой руки. Ящичек был тяжелый. С одной стороны была крошечная воронка, с другой – две нити; длинная и совсем короткая.
   – Вот так так, – прошептал Степан и посмотрел наконец на Вячеслава Борисовича внимательно.
   Он как раз открыл глаза. Контузило его не сильно, только исцарапало щеку осколками пластмасса. Открыв глаза, он уставился на ящичек в Степкиных руках и тихо, срывающимся голосом проговорил:
   – Отдай... Отдай... Взорвется!
   – Ну уж нет, – сказал Степка, сам себе не веря.
   Инженер смотрел на него с ужасом, понимаете! Беззвучно шевелил серыми губами.
   – А теперь вы меня боитесь, – сказал Степан.
   – Отдай! – Голос был сдавленный, сиплый.
   Степан поднял «посредник», проверил длину обеих ниток. Руки перед гипнозом лежали на столе. Чтобы включить «посредник", инженер должен был дернуть за длинную нитку. Короткая мала. Зачем здесь две нити? Он сам себе не верил. Он только видел, что тот помирает от ужаса, а выстрелить никогда не поздно. И дернул за короткую нитку.
   Ящик стал тяжелей. Инженер закрыл глаза. Больше ничего не произошло.
   Степка попятился, натолкнулся на стул. Сел, Плохо держали ноги. Пистолет гулял в руке. Надо бы запереть дверь, подумал он. Оттуда могли услышать пальбу, хотя дверей две штуки и одна обита. Только где возьмешь ключ.
   Портнов зашевелился и забормотал, не поднимая век!
   – Почему вы храните мою посылку?.. Что? – Он вдруг ясно посмотрел на Степку: – Ты ко мне, девочка? Я заснул. Странно...
   Степке казалось, что каждый толчок сердца ударяет его о спинку стула. Неужели удалось? Ой, неужели удалось?
   – Бросьте притворяться, – пробормотал он. – Не поможет.
   Инженер провел рукой по щеке и посмотрел на окровавленные пальцы. Поднял разбитую трубку, осмотрел, кое-как пристроил на аппарате. И внезапно разглядел пистолет в Степкиной руке – стал смотреть попеременно то на трубку, то на пистолет. Оглянулся, нашел в стене пулевые отверстия – пожал плечами.
   Если он притворялся, то артистически. Совершенно естественно ухмыльнулся и спросил:
   – Не могла бы ты в следующий раз будить меня поделикатней?
   – Вы не притворяйтесь, – еще раз сказал Степан.
   Вячеслав Борисович очень внимательно посмотрел на него, нахмурился и попросил:
   – Послушай, девочке, если тебе что-нибудь надо от меня, положи куда-нибудь свою пушку. Я под пушкой не разговариваю.
   Степан вдруг догадался, как его проверить.
   Он поставил «посредник» на стул, а сам, пятясь, отошел к окошку.
   – Хотите поспорить, что попаду с одного выстрела?
   Прежний Вячеслав Борисович, без сомнения, перепугался бы отчаянно за драгоценный аппарат, А этот, наоборот, оживился и предложил:
   – Лупи всю обойму, дитя века! Ставлю эту авторучку, что больше одного раза не попадешь, – и еще выкатил для искренности глаза.
   Степка как стоял, так и сел. Подействовало, значит... «Посредник» сработал в обратную сторону! А инженер тем временем открыл рот, поковырял в нем пальцем и выудил зеленого «слизняка». Грустно посмотрел на него и пробормотал:
   – Может быть, я еще сплю, а? Зачем ты сунула мне в рот это? Ты ловкая девчонке, но все равно промахнешься, могу поспорить.
   То есть он продолжал хитрить, чтобы Степан высадил всю обойму в «посредник» и пистолет стал безопасным. Если он не притворялся, то ничего не помнил с момента, когда его загипнотизировали.
   Степка боялся верить своему счастью. Неизвестно, сколько он колебался бы еще, но инженер выудил из кармана второй пистолет и так напугался, что стоило посмотреть на это! Он побледнел и отбросил пистолет, а Степке стало смешно, что человек не побоялся оружия в чужих руках и передрейфил, найдя его в своем кармане. Ему стало смешно, почему-то брызнули слезы, и, захлебываясь ими, он забормотал; «Вячеслав Борисович, Вячеслав Борисович!», а инженер сидел за столом и смотрел на него, открыв рот.

   СТЕПКА ПОЛУЧАЕТ ИНСТРУКЦИЮ

   Положение было все равно отчаянное. Вот-вот могли появиться другие загипнотизированные – Степка не сомневался, что все здешние сотрудники из тех. Они могли явиться на шум, либо просто по делу, могли вызвать Портнова по «слизняку», А Вячеслав Борисович ничего не помнил. Для него время остановилось в милицейском сарае, куда его заманили под пустяковым предлогом. Он словно заснул в сарае, а проснулся за своим столом. Он совсем ничего не знал. А тут еще Степан, переодетый девчонкой, пистолеты, исцарапанная щека и голова, гудящая после контузии...
   – Вячеслав Борисович, я вас разгипнотизировал! – кричал Степка.
   Вячеслава Борисовича прошиб крупный пот, он почему-то забормотал тонким голосом!
   – «Для больных, живущих в селении, устроены потильные комнаты с платою за потение на кровати 50 коп.».
   – Какие комнаты? – спросил Степка
   – Потильные, какие же еще? Девочка, ради бога, что сей сон означает?
   – Я не девочка, – бахнул Степан. – Это не сон, а пришельцы.
   – А! Конечно, конечно, я и забыл, – задушевно сказал инженер. – Пришельцы, конечно! И надо сообщить о них кому следует? Э, телефон-то того... А я, такая неудача, проспал пришельцев... Какие они из себя? Ты, значит, не девочка?
   Степка сдернул с головы платок.
   – Ага... – Глаза у Вячеслава Борисовича опять были ошалелыми. – Ты и правда мальчик... Ну, пойдем рассказывать о пришельцах?
   Степка подбежал к нему:
   – Вячеслав Борисович! Я не сумасшедший псих, честное слово! Поймите, вы же не спали, вас пришельцы загипнотизировали в сарае! Помните? А я вас разгипнотизировал этой штукой... Вот, это их аппарат для гипноза, только за нитку не дергайте.
   На всякий случай он не выпускал из рук «посредник».
   – В сарае, это точно... – пробормотал Портнов.
   Видно было, что он пытается вспомнить и не может. Он сказал:
   – Точно... Повели меня в сарай, но что было дальше, хотел бы я знать. Откуда тебе известно про сарай?
   – Да я сидел за стенкой, подсматривал. У них в сарае был поставлен «посредник», которым они гипнотизировали! Сначала вас, потом вашего шофера, а потом вы взяли маленький «посредник» и уехали. Не помните?
   – Не помню, – сказал инженер.
   Он блуждал глазами по столу, пытаясь уцепиться за что-нибудь, вспомнить хоть любую чепуху, заполнить хоть мелочью четырехчасовой провал в памяти. Он опять вспотел, словно выкупался, но уже не говорил о «потильных» комнатах.
   – Они гипнотизируют, – говорил Степка. – Они уже всех, всех – и милицию, и почту, и горсоветских... Они хотят послать сигнал по вашему телескопу своим кораблям на орбиту, в восемь вечера. Они телескоп называют «наводчиком», понимаете? Не дерните! – Он убрал ящичек.
   – Что, что? – вскрикнул инженер. – В двадцать часов?! – Его взгляд наконец-то ухватился за что-то на столе. – Как тебя зовут? А-а, Степаном? Гос-споди... – Он поднял со стола календарь, покрутил, поставил. – А это что – маленькое?
   Степка стал объяснять: радиостанция такая, прилепляется в рот, на «твердое нёбо». А вот этой штукой можно человека загипнотизировать, он только руки прижмет к груди – и готов. Но его же можно и обратно сработать, если потянуть за короткую нитку, и он, Степка, именно так и освободил Вячеслава Борисовича от гипноза. Они называют эту штуку «малым посредником»...
   Он рассказывал быстро, не очень связно, потому что дорога была каждая секунда! Дьявольщина! Портнов оказался очень странным человеком. Когда он понял, что самих пришельцев нигде не видели, он вдруг захохотал и крикнул:
   – Правильно! За каким лешим таскать по космосу бренное тело, если можно ограничиться сознанием? Молодцы!
   Он вскочил, пробежался от окна к стене, опять к окну, постучал по стеклу и пробормотал с непонятным выражением, не то злым, не то веселым:
   – А? Проблема контакта! Сперва ты меня повози, а потом я на тебе поезжу...
   – Вячеслав Борисыч, а вам еще должны привести какую-то посылку, – напомнил Степка.
   – Да-да, ты все основное рассказал... Б-р-р-р! – Он повернулся, одним махом оказался за столом и с тем же непонятным выражением посмотрел на Степана. – Будем считать, что твой друг не доехал до города. И что ответственность за судьбы Земли навалилась на наши хрупкие плечи. Отдохни пяток минут... – и стал быстро писать в большом блокноте. – Сейчас мы сообразим для них кое-что интересненькое... Шалуны! Наводчик им понадобился... Так отзываться о благородном инструменте!
   Степан стал смотреть через его плечо. Он быстро написал вверху листа; «Инструкция, как испортить телескоп», и сразу замарал эту надпись. Степка мысленно одобрил его поведение; о диверсии вслух говорить не стоило. Если уж это подслушают – не помилуют... Он в десятый раз, наверно, вспомнил разговор, который он сам подслушал, сидя под шубой Сура. Как Киселев зарычал, когда Рубченко заикнулся о телескопе: «Вспомни о р-распылителе!».
   Он покачал головой. «Распылитель» должен быть дьявольски страшной штукой – вся компания испуганно смолкла после этих слов. Было приятно думать, что и они могут бояться. С такой мыслью Степан оглядел стол и на листке перекидного календаря увидел свое имя, написанное мелким, острым почерком Портнова.
   На календаре было написано:
   1) Степан Сизов, 1,5 м, коренастый, волосы светло-русые, глаза серые, легко бледнеет, стрижка «бокс», 13 – 14 лет. Надежно изолировать для акселерации либо +.
   2) Оконч. подготовки 19.40.
   – Ага, это мои приметы, – сказал Степка. – Это вы писали под гипнозом, да? (Инженер пробормотал что-то невнятное себе под нос.) А крестик почему?
   Перо бесшумно летало по бумаге. Не останавливая его бега, инженер ответил:
   – На вечную память. Ясно тебе? Тогда завяжи платок поаккуратнее, ты же девочка... – Он ткнул рукой налево, в угол.
   Угол справа от двери был отгорожен занавеской. Там оказался рукомойник с зеркалом. Степка вздохнул и ополоснул руки, лицо – очень уж грязен для девчонки. Утерся вафельным казенным полотенцем, перевязал платок. Скорчил себе презрительную рожу – вылитая девчонка, противно даже, Озабоченно выскочил из угла, подбежал к двери... Никакого движения в коридоре. Если те подслушивают, уже давно были бы здесь. После выстрелов – наверняка. Впрочем, «слизняк» сам не должен ничего слышать, для разговора те ложились и закрывали глаза, И он первым долгом попросил Портнова прилепить эту штуку на место, чтобы не пришли проверять, как утром к капитану Рубченко.
   Вячеслав Борисович еще писал. Из окошка ничего интересного не было видно – неподвижно стояли пыльные березы, а телескоп и проходная были с другой стороны, за углом. Монотонно стучала какая-то машина. Тут Степка вспомнил об оружии и аккуратно зарядил оба пистолета. Вложил в один недостающие два патрона, а во второй всю обойму. Поколебавшись, поставил «посредник» на стол. Вячеслав Борисович с треском выдрал лист из блокнота и сказал:
   – Дай мне тоже игрушку. Спасибо, – и с отвращением сунул пистолет в карман. – Боюсь, что он мне пригодится еще до заката. «Посредник» оставляешь, правильно... Это вот, – он протянул исписанный лист, – прочтешь за воротами, в укромном месте. Спрячь надежно. Тикай отсюда поскорей. Игрушку советую держать за пазухой, до времени, – посмотришь в бумаге, до какого. Сиди в укромном месте, подальше отсюда, на глаза людям не попадайся. Часов у тебя нет? Возьми эти. Точные.
   Степка дернул плечами, но часы взял.
   Дьявольщина! Как ему не хотелось снова оставаться одному! Он мрачно сложил бумагу, сунул за ворот платья. И вдруг Портнов сказал:
   – Ты знаешь, кто я такой? Надувенна жаба.
   – Чего? – спросил Степка.
   – Надутая лягушка по-сербски. Я же забыл про Благово!
   Он светло улыбнулся, и Степка понял, что уходить никуда не надо. Честное слово, это было здорово!

   ХИТРЫЙ ПОРТНЯЖКА

   Вячеслав Борисович принялся наводить порядок на столе. Спрятал разбитый телефон, блокнот и приговаривал при этом:
   – Хорошо быть муравьем – коллективная ответственность... Бегай по краю тарелки и воображай, что держишь курс на Полярную звезду.
   Степка вежливо ухмыльнулся. Инженер пояснил!
   – Муравей лупит по кругу, а думает, что бежит прямо. Не буду я сидеть в уютном кабинете – побегу... Мой номер, кажется, Угол одиннадцать?
   – А что?
   – А то, что я – большой начальник. Старше меня только Линия да Точка. Понял?
   – Ага, – сказал Степан. – Правильно! Пятиугольника они в грош не ставят. Ну и что?
   – Теперь мы им устроим потильную комнату, – сказал Портнов, нагибаясь к столу, – Зоя! Зоечка! Ау!..
   Из динамика ответили:
   – Слушаю, Вячеслав Борисович...
   – Машину, Зоечка. Пускай Леонидыч подгонит, я поведу сам. Быстренько... – Он отпустил кнопку и подмигнул. – Поехали к сентиментальному боксеру, муравьишка.
   – А инструкция как же?
   – Инструкцию держи про запас. Мы едем к умному человеку, Степа. Не голова, а Дворец съездов, понимаешь? С ним на пару я кое-что смогу проделать... если он чистый.
   – А почему он – сентиментальный боксер?
   – Он – такой, – сказал Вячеслав Борисович. – Увидишь. Он уже трое суток сидит взаперти и думает грустную думу... Он физик-теоретик. Вот и машина!
   Шофер не заметил Степана и начал было:
   – Угол одиннад...
   – Молчать! Вы останетесь... хм... Петр Леонидович. Ясно? Садись, Маша, – это Степану. Потом снова шоферу, громким шепотом: – Угол третий вызывает...
   – Так машину же разобьете! – жалко улыбнулся шофер.
   – Пропадай моя телега, – ответил Портнов и очень натурально заржал, подделываясь под загипнотизированного.
   Третий раз за один день Степка ехал в машине. Вячеслав Борисович действительно был неважным водителем – вцепился в руль и вытянул шею. Но машину не разбил, а довольно плавно остановил ее у подъезда итээровского общежития.
   – Киселев живет здесь, – предупредил Степка.
   – Думаешь, присунули моему дружку к замочной скважине «посредник», да?
   – М-м...
   – Проверим, – сказал Вячеслав Борисович. – Ты на глаз их не различаешь, своих подшефных?
   – Пока еще нет, – сказал Степка
   – Ну, рискнем, Машенька. Он очень соображающий парень, Митя Благоволин.
   – Странная фамилия, – сказал Степка.
   – У него прадед был из духовных, из попов, – говорил инженер, пробираясь по узкой лестнице. – Им в семинариях давали новые фамилии, благозвучные...
   Вячеслав Борисович немного трусил и рассказывал о благозвучных фамилиях для храбрости. Степка подумал; ничего, привыкнет. Он сорок минут назад сам был пришельцем. Портнов мог улыбаться и зубоскалить, хотя и трусил. Степка так не умел. Он шел и примечал дорогу. Запомнил, что в общежитии две лестницы. Что, кроме центрального входа – с улицы, – имеется два хода во двор, прямо с нижних площадок. Что на третьем этаже очень неудобно стоит красный ящик с песком, легко зацепиться на бегу. А вот и пятый этаж. Он был пуст. Лишь в большой кухне звонко переговаривались две женщины. По коридору пробежал парень в длинных футбольных трусиках, размахивая полотенцем.
   – Комната шестьдесят восьмая, – сказал Портнов. – Он дома.
   В замочной скважине виднелся шпенек ключа, вставленного изнутри.
   – Постой-ка вот здесь, – прошептал инженер. – И аккуратно, аккуратно...
   Степка прижался лопатками к стене рядом с дверью. Парень с полотенцем уже скрылся в умывальной. Инженер постучал.
   – Благово! Отпирай, хитрый Портняжка пришел!
   Из-за двери ответили негромким басом:
   – Пошел вон.
   – Отпирай, говорю! Новый «Физикл эбстрэкс» получили!
   Замок щелкнул.
   – Опять сенсация? – спросил бас.
   – Здесь красивая местность, – быстро проговорил инженер.
   – Где? – спросил бас. – Сла-авка, да на тебе лица нет!.. Входи. Кофе хочешь?
   Вячеслав Борисович схватил Степана за плечо и втолкнул в дверь, мимо хозяйка.
   Это был огромный, широченный, очень красивый мужчина. Большой, как шкаф, весь в коричневых мускулах. Бицепсы – каждый со Степкину голову, золотые волосы. Солнце немилосердно пекло через окошко, и хозяин был в трусах и пляжных тапках-подошвах. Он жалостливо посмотрел на Степана и вполголоса спросил:
   – С ней что-нибудь случилось? Нужно денег?
   – Здесь красивая местность... А?
   – Ты что, издеваешься?
   – Ладно, – сказал Портнов. – Раз такое дело, налей кофейку. Это Машенька, ей тоже кофейку.
   – Ну знаешь, Портняжка... Это ни в какие ворота не лезет!
   – Лезет, Благово, – сказал Вячеслав Борисович. – И сенсация есть, Зеленые человечки добрались до планеты по имени Земля.

   СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ БОКСЕР

   Степка пил холодный кофе с печеньем и слушал. Сначала он понял, что ученые прозвали инопланетных жителей «зелеными человечками». Еще давно, загодя. Они давно предполагали, что должны быть эти жители, и для выразительности дали им прозвище.
   Потом Степка понял, что огромный загорелый парень боится – лицо у него стало серое даже под загаром. Что же, и напугаешься, подумал Степан. И тут разговор стал непонятным и пошел, казалось, в сторону.
   Благоволин спросил:
   – Значит, транспортируют чистую информацию? – Он осторожно тронул «посредник», лежащий на столике.
   – На каком-то субстрате. Сте... Маша говорит, эта штука стала тяжелее, когда меня... как бы это сказать?
   – Среверсировали, Намного тяжелей?
   – На чуть, – сказал Степка.
   Хозяин повернулся к нему:
   – Ага. На чуть... А в граммах?
   Степан пожал плечами, Благоволин еще раз прикоснулся к «посреднику».
   – Сколько их там? Сидят и ждут... Сколько Их там, Портняжка?
   – Вскроем и посмотрим, – мрачно сказал Вячеслав Борисович. – Полюбуемся.
   – Пожалуй, не стоит. А хочется, Портняжка... Положить бы на аналитические весы и потянуть за ниточку...
   – Положи, – сказал Вячеслав Борисович. – Ко мне в карман положи и больше не трогай, знаю я тебя.
   – А кто в нем сидит? – спросил Степка. – Это же гипнотизер.
   – И правда, кто же там станет сидеть? – пробормотал Бяаговолин.
   – Пришельцы, – серьезно объяснил Вячеслав Борисович. – Точнее, их сознания, личности, понимаешь? Ну, содержание их мозгов, если так понятней.
   – Кому объясняешь, Слава... Вон книжка с картинками, это ей по возрасту.
   – Машенька – человек, – сказал Вячеслав Борисович, – У нее с зелененькими свои счеты. – Он потрогал ссадины на щеке.
   – Ну, сиди, раз ты человек... Значит, транспортируют чистую информацию. Я был прав. Помнишь наш разговор о кембриджских наблюдениях?
   – Митька, я всегда считал тебя большим человеком. Все правильно. Даже то, что цивилизации с ядерной энергией не выживают, самосжигаются.
   – А! И об этом был разговор? Когда?
   – Маша, повтори, – сказал Портнов.
   – «Мерзкое оружие», – пробормотал Степка. – «Стоит дикарям его выдумать, тут и пускают в ход и уничтожают весь материал», А материал – это что? Уран?
   – Это мы. Дикари. Мы для них – материал. Ладно, Дмитрий, что ты предлагаешь?
   – Сидеть и ждать, пока не нас бросят эйч-бамб.
   Они вдруг замолчали, как бы испугавшись сказанного. Портнов закурил. Рука со спичкой дрожала. Потом он выговорил с усилием:
   – Может быть. Если прежде зараза не расползется дальше. И мы должны помешать им расползтись.
   – Каким образом?
   – Главные силы где-то на орбите. Я думаю, без них десантники не двинутся из Щекина. А сигнал они должны послать через наш телескоп.
   – Что же... Конкретно мыслишь. Но я бы обмозговал это дело пошире. Ведь и комару жужжать не запрещается.
   – Времени мало.
   – Стратегию надо обдумывать серьезно, – сказал Митя. – И в сказке комары пожужжали, выбрали стратегию и медведя одолели... Портняжка, а зачем они пошли в космос? Что ям надо, этим десантникам? А?
   – Развитая цивилизация... Перенаселение, нехватка полезных ископаемых... Что еще?
   – Хитрый Портняжка наряжает пришельцев в земное полукафтанье... Полезные ископаемые удобней искать на необитаемых планетах. А насчет перенаселения... Смотри-ка, «зеленые человечки» умеют сжимать личность до размера вишни, судя по этому ящичку. Так на кой им ляд жизненное пространство, если в твоем кармане уютно размещается десяток живых сознаний?
   – Инстинкт завоевания, – сказал Портнов.
   – Ну! Ты же марксист, изучал политэкономию! Инстинкты, страсти – господин Шопенгауэр, ай-ай... Инстинкт – это для перелетных птиц побудительно, а развитой цивилизации надо кое-что посерьезней. Перенаселение, перенаселение... Вот оно – кое-что, Рабочая гипотеза: они перенаселены мертвецами.
   – Загну-ул... – сказал Вячеслав Борисович.
   – Боже мой, это проще простого! У тебя в кармане лежит аппарат, который списывает с живого мозга полную картину сознания и хранят ее неограниченно долго. Точнее, пока не подвернется подходящее тело, в которое можно всадить это консервированное сознание...
   Инженер крякнул.
   – А-а, закряхтел... Разгадка-то лежит на поверхности. Предположим, ты выдумал эту штуку. Из самых гуманных побуждений, чтобы победить смерть. Но что дальше? Стариков и безнадежно больных начинают спасать. Прячут их сознание в этот аппаратик, чтобы найти когда-нибудь потом свободное тело. Например, тело преступника. Можно у сумасшедшего сменить сознание на здоровое, понимаешь? Но что будет дальше?
   – Дальше начнутся неприятности, – подхватил Вячеслав Борисович. – Преступников и сумасшедших мало. И вообще это не метод.
   – А! Понимаешь теперь? Поколения два-три они могли изворачиваться. Возможно, создали касту бессмертных властителей, которые веками кочевали из одного тела в другое. Возможно, что-то иное, однако долго это не могло тянуться, так как...
   – ...круг посвященных расширился и на планете нарастал запас бессмертных сознаний!
   – Невыносимая обстановка – друзья, родные, лучшие умы планеты томились в «вишнях»...
   – И они двинулись в космос за телами!
   – Вот! Как американские колонисты за рабами в Африку.
   – Стройная картина, – сказал Вячеслав Борисович. – Вот что еще – как быть с моральными запретами? Вселить своего старшего родственника в инопланетянина... Похуже, чем в крысу или в гиену! По-моему, это непреодолимый запрет...
   – А, мораль? – сказал Благоволин. – Мораль всегда отвечает потребностям общества.
   – Пожалуй, так... Это могло придти постепенно. Нашли на ближних планетах себе подобных, потом привыкли... Как ты думаешь?
   – Ну, вот и договорились. Практические выводы ясны?
   – Пока нет, – сказал Портнов.
   – Ну боже мой! Даже хамы-работорговцы пытались беречь свое «черное дерево», поскольку живой раб приносил доход, а мертвый – одни убытки. Если наша гипотеза верна, то зелененькие должны прямо трястись над каждым телом. Для них потеря одного раба не исчисляется в пиастрах. Каждый человек, убитый при вторжении...
   – Ага! Соответствует одной собственной жизни! – вскрикнул Портнов. – То-то они обходятся без кровопролития – им нужны тела для «вишен»!
   – И дальше будут стараться в том же духе. Убивать – не-ет, это для другой психологии... – со вкусом сказал Митя. – Если у тебя в чемодане томятся твои родители, бабушки и прапрадедушки, ты поневоле будешь любить и лелеять такого парня, как я.
   Степка засмеялся. Про себя он стал называть этого великолепного дядьку Митей.
   – Не тебя, – сказал Портнов. – Твою бренную оболочку.
   – Ну, давай так считать, – сказал Митя. – Важно другое. У них должен быть совершенно четкий метод завоевания: подмена личности. Без убийства! Двинули на них полк – они вселяются в офицеров, и штык в землю... Они должны стремиться захватить сразу как можно больше людей. Поэтому ядерное оружие, способное уничтожить все живое в определенном районе, для них пренеприятный сюрприз. Бах! – и все освоенные тела погибли. Следовательно, они должны немедленно рвануться из района Щекина наружу, чтобы их всех нельзя было выжечь одним взрывом. Чтобы они были везде.
   – Так, – сказал Портнов. – Так, так! А у них мало десантников, не хватает даже для охраны корабля!
   – Звездный корабль, – мечтательно проговорил Митя. – Хоть бы одним глазком... Ладно. Я думаю вот что. Если они вовремя подведут основные силы, то у них еще имеются шансы. Но если большое вторжение оттянется хоть на сутки, то, с их точки зрения, разумней будет уйти. Чтобы вернуться поудачней. Скажем, свалиться прямо на генштабы ядерных держав.
   – Генштабы спрячем, – сказал инженер и улыбнулся Степану. – Если твоя гипотеза справедлива...
   – Ты слушай, – сказал Митя. – Психология есть психология, У меня своя, а у них своя. Может быть, все как раз наоборот, и они мечтают посмотреть на мегатонные взрывы, как я – на их корабли. Но покамест я бы пригрозил им этими взрывами и не дал бы воспользоваться телескопом для сигнала наведения.
   – Так я с этим и пришел! – вскрикнул Вячеслав Борисович.
   – Ай ду-ду... – басом пропел Митя. – Ай ду-ду-у... Одним махом семерых убивахом. Ты понимаешь, что им нужна только антенна от нашего телескопа? Нет? Ты думаешь, у них усилители еще не выдуманы? И они – дети малые? Если ты собрался портить не антенну, а усилитель, то время такой акции надо выбрать впритирочку. Чтобы они не поспели до восьми часов присоединить свой усилитель.
   – Так я с этим и пришел! Надеялся, ты посоветуешь что-нибудь практическое.
   – А, практическое? Дай знать в Москву, в Министерство обороны. Практически оно одно властно приказать, чтобы ударили по антенне. С воздуха. Еще бы лучше – эйч-бамб...
   После этого странного слова опять наступило молчание. Потом инженер умоляюще проговорил:
   – Мить, надо подумать еще.
   – Думаю. – Благоволин вдруг усмехнулся и спросил; – А ты и впрямь надеялся пробраться в аппаратную?
   – Я уж здесь понял, что лишний человек только повредит. Там охраны человек десять, на каждой ступеньке, я посмотрел. Но попробую.
   – Та-ак... – Благоволин безмятежно улыбался. – Играешь всерьез. Из соображений конспирации тебе следовало бы меня убрать, а?
   – Не болтай!
   – Почему же? Я посвящен в твои планы и, если меня обработают – завербуют, так сказать, – предупрежу. Потому я и знать не хочу, как ты намереваешься поступить. Кстати... Радиолюбителя знакомого у тебя нет?
   В глазах Вячеслава Борисовича что-то мелькнуло, и он неопределенно повел плечами. А Степка совсем растерялся. Только что он сидел и с блаженным чувством спокойствия смотрел на спину Благоволина – она была как стена, она была могучая и надежная, – и вдруг эти слова: «Тебе следовало бы меня убрать!» Он ужаснулся. Вот почему Вячеслав Борисович заставляет его разыгрывать перед Митей «девочку Машу»... Вот почему молчит об инструкции, написанной в кабинете... Он с самого начала помнил, что Митю могут обработать и он предупредит пришельцев о Степкином специальном задании!
   Степка отвернулся от всего этого и стал думать о своем. Эйч-бамб... где-то он слышал... Странное слово какое. Он смотрел в окно и не мог думать. Митя говорил:
   – Я постараюсь подольше не попадаться.
   – Может, пистолет?
   – Тебе он нужней, Слава, Я по живому не выстрелю.
   – Сейчас надо принципы в сторону.
   – А! Мои принципы; хочу – выполняю, хочу – нет? Эх, Портняжка... Но ты не волнуйся уж так. У меня есть план.
   – И прекрасно, – сказал Вячеслав Борисович. – Маша, поехали! Степка не повернулся, он чувствовал, им еще надо поговорить. И правда, сейчас же Портнов спросил:
   – Ну, какой план?
   – Не секретный. Я теперь предупрежден, так-сяк проинформирован, немного представляю себе схему их воздействия на мозг и попытаюсь с ними потягаться.
   – Что?!
   – Мне кажется, – очень мягко пояснил Митя, – что мощный и информированный разум должен потягаться с подсаженным сознанием. Они оставляют нетронутыми некоторые высшие области мозга – я, правда, не специалист, – но центры речи, письма, вся память... Они лишь добавляют свою память
   – И волю, – сказал инженер. – Маша, оторвись от окна, наконец! А ты, Дмитрий, не вовремя ударяешься в науку. Двери сам им откроешь? Чтобы потягаться?!
   – Я не тороплюсь стать подопытной собакой, – сказал Благоволин. – Не тороплюсь, но и не боюсь. И мне странно слышать, что ученый отождествляет занятия наукой с предательством.

   ОПЯТЬ ОДИН

   Степан был теперь совсем огорошен. Пусть будет так, пускай Благоволину и незачем ехать к телескопу – «слизняка» и личного номера у него нет, и уже в воротах к нему прицепится охрана. С другой стороны, он как-то не по-товарищески оставлял Портнова одного. Насчет его затеи – пересилить «гипноз» – Степке сомневался, конечно. Сурен Давидович не пересилил... Ковыряя ногтем краску на подоконнике, Степан смотрел на улицу.
   Зашуршали колеса. Тихо подкатил и остановился перед общежитием зеленый «ГАЗ-69». Из него вылезли двое и не спеша двинулись к подъезду.
   Наверно, у Степана ощетинился затылок – Благоволин мгновенно придвинулся к окну, посмотрел – и уверенным шепотом:
   – На правую лестницу, в черный ход и во двор!
   И Степка с Портновым очутились в коридоре. И сейчас же щелкнул замок, и за дверью затрещало и заскрежетало.
   – Двигает шкаф, – шепнул Вячеслав Борисович, и тихо, по прохладному коридору, они проскочили к правой лестнице.
   На площадке Степан сказал: «Если что – свистну», и побежал вперед. И, не встретив тех двоих, они вскочили в машину. Вячеслав Борисович запустил двигатель и поспешно, рывками переключая скорости, пошел наутек, Свернув на улицу Ленина, он проговорил устало:
   – Выйдешь за поворотом на совхоз. Иди к высоковольтной, там прочти инструкцию и действуй.
   – Лучше я с вами, – сказал просяще Степан и проверил, не потерялся ли из-за пазухи пистолет.
   – Со мною нельзя.
   – Вы будете портить этот... усилитель?
   – Уж теперь в аппаратную и мышь не проскочит. – Инженер оглянулся, машина вильнула. – А, черт!.. Действительно, надо было его...
   – Ну уж нет, – сказал Степке.
   – Не знаю. Одну толковую мысль он мне подал... Не знаю... Слушай, Степа, Если встретишь меня – тикай. Не попадайся на глаза еще пуще, чем всем остальным.
   – Почему?
   – Если меня снова обработают, я же тебя и выдам.
   Машина опять вильнула. Степка спросил:
   – А почему он «сентиментальный боксер»?
   – Он хороший человек, – с тоской сказал Портнов. – Очень хороший. Не то что убить – ударить человека не может. Я торможу. Приехали.
   «Эге, такой дядька, да еще боксер, ударить не может, – как бы не так!» – подумал Степан, и в расчете на то, что сзади окажется погоня и некогда будет останавливаться и вдвоем с инженером они примчатся на телескоп и там устроят, Степка спросил неторопливо:
   – А кто такой эйч-бамб?
   – Водородная бомба по-английски, – сказал инженер и нажал на тормоз.
   Степка втянул голову в плечи.
   – Ну, иди. Спокойно иди, я любой ценой – любой, понимаешь? – продержусь, а ты действуй спокойно. И берегись, вся надежда на тебя.
   – А вы туда не езжайте! Зачем едете?
   – Для отвода глаз. Насчет тебя Благоволин не знает, а меня станут искать. И все равно отыщут. Прощай.
   Он чмокнул Степку в лоб, вытолкнул из машины, крикнул; «Попробую их обогнать!» – и умчался.
   На повороте его занесло влево, мотор взревел, и Степан опять остался один.

   СУРЕН ДАВИДОВИЧ

   В это время я, Алешка Соколов, сидел рядом с Суреном Давидовичем на опорной плите зеленой штуки, похожей на перевернутую огромную пробку от графина. Чуть левее Сура расселся толстый заяц с необыкновенно независимым, залихватским таким видом, вытянув задние лапы, так что они торчали далеко вперед я немного вверх. В жизни бы не подумал, что зайцы могут сидеть таким манером! Его вид поразил меня даже сильнее, чем невидимый забор вокруг «зоны корабля». Сильнее, чем здоровое, легкое дыхание Сура. Наверно, от беготни у меня мозги замутились или что-то в этом роде – я сидел и таращился на зайца, пока не сообразил, отчего он так сидит, вытянув задние ноги по-господски. Зайцы и кролики сидят, всегда поджав задние ноги, правда? Потому что боятся. Они все время наготове – прыгнуть и удрать, а чтобы прыгнуть сразу, задние ноги им приходится держать согнутыми, Я путано объясняю. Этого и объяснить нельзя. Не будь рядом со мною Сура, я бы испугался этого зайца.
   Теперь я не боялся ничего.
   Поймите вы, Сурен Давидович нашелся! Эти не убили его, он их сам перехитрил и пробрался в их «зону!» Я был готов замурлыкать, как сытый кот, я так и знал – никаким пришельцам не справиться с нашим Суреном Давидовичем!
   Сур молчал, поглядывая то на меня, то на зайца. Иногда он двигал руками, как при разговоре, а заяц перекладывал уши и меленько шевелил носом.
   Поймите, я же ничего не знал – уехал с докторшей, проводил ее до Березового и вот вернулся. Ничего не знал, ничего! Я улыбался и мурлыкал. Потом сказал:
   – Сурен Давидович, у вас прошла астма? А как вам удалось сюда пробраться?
   Заяц почему-то подпрыгнул.
   – Скажи, пожалуйста, как ты сюда пробрался, – неприветливо отвечал Сур. – Где твой опознаватель, скажи!
   – Во рту. Вынуть? – Я понял, что так он называет «слизняк».
   – Пожалуйста, не вынимай. Зачем теперь вынимать? Как ты назвал себя селектору?
   – Какому селектору? – удивился я. – Что Нелкиным голосом разговаривает? А-а, я сказал – Треугольник одиннадцать. Неправильно?
   Он странно, хмуро посмотрел на меня и прикрыл глаза. Я же будто очнулся на секунду и увидел его лицо не таким, каким привык видеть и потому заставлял себя видеть, а таким, каким оно стало; узким, жестким, опаленным. Узким, как топор.
   Рот чернел между вваленными щеками, рассекая лицо пополам.
   У меня екнуло сердце. «Не может быть, этого не может быть!! Нет, слышите вы, этого не может бы-ыть!» – завыло у меня внутри.
   «Не может быть, – сказал я себе. – Сур перехитрил этих. Он старый солдат. Он перехитрил их. Астма у него прошла, как не войне, он часто говорил, что на фронте не болеют».
   И я опомнился, но мне казалось, что я вижу сон. Потому что сидели мы тихо, молча, на круглой шершавой опоре странного сооружения, которое было, наверно, кораблем пришельцев. Было светло, но солнце не показывалось. Деревья, корабль, мы сами не отбрасывали теней. Я опять посмотрел вверх и опять не увидел неба; стенки оврага сошлись над головой, очень высоко, в полутумане, расплывчато. В желтом солнечном свете, сиявшем где-то вовне. Было очень светло, словно вокруг нас замкнулся пузырь, излучающий свет.
   Сур приоткрыл глаза:
   – Алеша... Селектор будет звать тебя «Ученик». Послушай наш разговор – Девятиугольник двести восемьдесят один насчет тебя интересно высказывается. Бояться не надо. Я тебя взял на попечение. Слушай.
   Во рту щекотно запищал «опознаватель» голосом Сурена Давидовича:
   «Девятиугольник, что ты говорил о детеныше?» – «Почему бы его не пристукнуть? – ответил Нелкин голос, – У нас хлопот вагон, а ты возишься с ускоренным развитием. Пристукни его, Квадрат сто три!»
   Голос Сура сердито отчитал:
   «Как смеешь говорить об убийстве?! Я взял детеныша на обучение! Он Ученик. Скажи, не пора тебе на патрулирование?»
   Селектор выругался. В жизни бы не подумал, что Нелка знает такие слова. Заяц подпрыгнул. «Да вы, высшие разряды, вечно лажу лепите, – пищала Нелка. – Потеха с вами! Ты бы делом занимался, Четырехугольник!»
   Суров вслух сказал:
   – Отвратительный переводчик! Жаргон, ругательства... Нравится тебе Девятиугольник, Алеша? – Он пощекотал зайцу живот.
   Заяц недовольно отодвинулся и сел столбиком.
   Я обомлел:
   – Это он – Девятиугольник?! Они и зайцев гипнотизируют?
   – Ты становишься непонятливым, – сухо отвечал Сур. – Не гипнотизируют. В него подсажен десантник.
   – Сурен Давидович, какой десантник? Он же заяц, посмотрите!
   – Десантник. Тот, кто высаживается первым на чужие планеты.
   Я зажмурился и, пытаясь проснуться, пробормотал:
   – Высаживается на чужие планеты. Значит, вот они какие – вроде наших зайцев...
   Сур вдруг деревянно засмеялся – не своим смехом. И я понял, что он тоже, как этот несчастный заяц, воображает себя десантником. Не перехитрил он пришельцев, они его подмяли. Как зайца...
   Я стал раскачиваться и щипать себя за икры, чтобы проснуться. Голос Сура запищал в «опознавателе»: «Девятиугольник, полюбопытствуй! Пуская воду из глаз, люди выражают огорчение...»
   Он знал меня хорошо. От насмешки я взвился, промазал ногой по зайцу; он весело отпрыгнул, а я заорал:
   – Сурен! Давидович!! Они вас загипнотизировали-и! Не поддавайтесь, ой, не поддавайтесь!
   Он сказал:
   – Вытри слезы.
   Я вытер. И заорал опять:
   – Не поддавайтесь им! Зайцы паршивые!
   Тогда он сказал почти прежним голосом:
   – Голову выше, гвардия! Ты же мужественный парень. Почему такая истерика? Видишь, я за тебя поручился, а ты свою чепуху про гипноз. Какой же это гипноз?
   Я притих.
   – Видишь, тебе и самому непонятно. Поговори хоть с Девятиугольником и рассуди: разве можно путем гипноза научить зайца разумно беседовать? Кстати, при разговоре через селектор прижимают «опознаватель» языком к нёбу и говорят, не открывая губ. Ты быстро научишься.
   Я не желал научаться. Я не заяц, я человек! А они – фашисты, они хуже фашистов, потому что притворяются и сидят спрятанные, а людей заставляют делать подлости вместо себя!
   Он рассеянно-терпеливо кивал, пока я выкрикивал.
   – Ты кончил говорить? Кончил. Объясняю тебе, Алеша; никто не притворяется. Пришельцы не прячутся. И я, и этот заяц – довольно крупный, но обыкновенный земной заяц – мы оба и есть пришельцы. Не закатывай глаза. Постарайся это понять. Мы пришельцы, как ты выражаешься. Мы прилетели на Землю в этом корабле.
   – Вранье это, вранье! – крикнул я и задохся, – Вранье-о!..
   «А-о-о!» – ответило эхо и стало перекатывался, стихая. Крик метался вокруг, гудя на стенках пузыря.
   – Этот заяц дрессиро-ованный, – выговорил я. – А вы нездо-оро... – Почему-то я стал заикаться. На букве «о».
   – Вздохни три раза глубоко и потряси головой, – сказал Сурен Давидович. – Девятиугольнику пора на патрулирование, а мы еще поговорим, пока есть свободное время.
   Как Девятиугольник поскакал на свое патрулирование, я еще видел: он прыгал чуть боком, занося задние лапы вперед головы, и любопытно блестел выкаченным глазом. Скрылся на подъеме, потом уже вверху подпрыгнул свечкой и скрылся. И у меня тут же начало мутиться в глазах, все исчезло, сойдясь в одну точку. Очнулся я лежащим на сыром овражном песке, а рядом со мною сидел на корточках Сур.

   ПРИШЕЛЬЦЫ

   Я сел. Сурен Давидович аккуратно устраивал в кармане куртки небольшой зеленый ящичек; уложил, застегнул «молнию» и спросил:
   – Скажи, тебе лучше по самочувствию? (Я кивнул; лучше.) Замечательно! Я ведь хочу тебе добра, а сейчас открываются блестящие возможности для тебя...
   Я снова кивнул. После обморока я чувствовал себя неуклюжим и спокойным, как гипсовая статуя, что ставят в парках. Сурен Давидович это заметил и прихлопнул ладонями – верный признак удовольствия. И улыбнулся, растянув рот щелью.
   – Скажи, ты понял насчет пришельцев?
   – Не понял.
   – Опять не понял! Спроси, я объясню... Не понимает! – Он пожал плечами.
   – Конечно, – сказал я. – Если я придумаю, будто я – не я, а вовсе киноартист или Петр Первый, вы тоже не поймете.
   Тогда он мне и объяснил сразу все. Ну, вы знаете. Как они выдумали кристаллические машинки для записи сознания, стали бессмертными, а их тела умирали. И поэтому они двинулись в космос за телами. Он сказал, что корабль «десантников» совсем маленький, В него помещается несколько сотен кристаллических записей размером с крупнокалиберную пулю. В большом же корабле, для переселенцев, их помещается несколько миллионов, и такие корабли спустятся на Землю. Они так уже делали много раз – захватывали чужие планеты. Без выстрела. Они просто подсаживали в каждого «дикаря» сознание одного из своих. Для Земли приготовлено как раз три миллиарда кристаллических записей. По количеству людей.
   Не путайте мои приключения со Степкиными. Он уже знал про «вишенки», а я – нет. Сурен Давидович называл их кристаллическими копиями. Он говорил, говорил... Может быть, пришельцу, который сидел в его мозгу, хотелось выговориться. Я слушал и с жуткой ясностью представлял себе зеленые корабли в черной пустоте. Не такие, как десантный, – огромные. Они расползались по всей Галактике, без экипажей, без запасов воды и пищи. Даже без оружия. Только у десантников было оружие. А большие корабли шли, набитые кристаллическими копиями, как мухи, несущие миллионы яичек. Корабль «десантников» отыскивал для них подходящую планету, спускался и выбрасывал «посредник». Понимаете? Некому было даже выйти наружу. Вылетал робот и неподалеку от корабля оставлял замаскированный «посредник». И первый, кто случайно подходил к нему, становился первым пришельцем. Как этот несчастный заяц. Он просто подскакал к «посреднику», и – хлоп! – в него пересадили кристаллическую запись десантника девятого разряда. Он стал одним из Девятиугольников.
   Впрочем, первым был Федя-гитарист.
   «Так было – всюду – везде, – слушал я странную, слитную речь, – Тысячелетия мы шли по космосу. Сотни, сотни, сотни планет! Тысячи, тысячи...».
   Потом он замолчал, а я сидел, съежившись, и было очень холодно. Зимний холод вытекал из меня в жаркий, стоячий воздух оврага. Я знал, что вокруг тепло, и ощущал теплую, твердую поверхность, на которой сидел, и сырой, теплый, плотный песок под ногами, и жар; излучаемый кораблем. Но я замерзал. У меня в глазах был черный, огромный, ледяной космос и в нем медлительные, уверенно ползущие огни кораблей. С трудом я пошевелил губами:
   – Какой у вас вид на самом деле?
   Он сказал:
   – Тебе будет непонятно. Мы не знаем.
   Я пожал плечами и спросил!
   – Как вас теперь зовут?
   – Квадрат сто три. Такие имена у десантников. «Квадрат» – я десантник четвертого разряда. «Сто три» – мой номер в разряде. Квадрат сто три.
   – А настоящего имени у вас нет?
   – Десантник не может носить имени. Мы служим Пути. Наша работа – подготовить плацдарм для больших кораблей. Они приходят – мы уходим дальше, на новую планету. Пятьсот тел, которые мы временно занимаем, освобождаются, и их берут переселенцы. Мы уходим дальше, высаживаемся на другой планете, с иными языками... на которых нельзя произнести имени, свойственного предыдущей планете...
   – Погодите, – сказал я. – У вас что, нету своего языка? Есть? А как вас звать на вашем языке?
   – Квадрат сто три. Объясняю тебе: я – десантник. Мы не носим настоящих имен.
   – Погодите... На своей планете тоже?
   Он хрипло рассмеялся:
   – Когда наступит ночь, посмотри вверх. Выбери любую звезду и скажи нам; «Это ваше солнце!» Мы ответим: «Может быть».
   Я почему-то кивнул, хотя и не понял его слов. Потом все-таки переспросил, почему любая звезда может оказаться их Солнцем.
   – Мы не знаем, откуда начался Путь, – ответил он.
   – Не знаете? Как это может быть?
   – Космос огромен. Путь начался, когда звезды еще были иными. Путь велит нам смотреть вперед.
   Он говорил равнодушно, будто о гривеннике, потерянном из дырявого кармана, и меня это страшно поразило. Сильнее всего остального. Я получил масштаб для сравнения: планета дешевле гривенника! А я? Наверно, как гусеница под ногами. Захотели – смахнули с дороги; захотели – раздавили. И не захотели, а просто не заметили. Разве мое тело им понадобится под копию.
   И я замолчал. Слова больше не скажу! Хоть режьте, буду молчать и все равно удеру. А если вы захватите всю Землю, удеру на край света, и вы до меня не доберетесь.
   Так я решил и повернулся спиной к Квадрату сто три. Больше я не звал его Суреном Давидовичем. Баста.
   Он заговорил снова – я молчал. Но тут прикатился заяц-Девятиугольник, вереща Нелкиным голосом:
   – Отвратительный, наглый пес! Наглый, самоуверенный... Уф! Он околачивается у прохода, Квадрату сто три.
   «Квадрат» быстро пошел наверх. Я выждал минуту. Заяц опять таращился на меня и подпрыгивал. А когда я встал и попробовал уйти, корабль ослепил меня лучом. Заяц же предупредил:
   – Сидел бы ты, Ученик... Лучемет головешки от тебя не оставит...
   Я сел и на всякий случай прижался спиной к кораблю – туда луч не достанет... Я помнил, как Девятиугольник требовал, чтобы меня пристукнули. Все-таки я хотел жить и выбраться отсюда.
   А заяц тряс ушами – смеялся...
   ...Я закрыл глаза и вообразил, будто сплю, лежа в своей кровати у открытого окошка... Сейчас зазвонит будильник, я проснусь, мать накормит меня завтраком. Пойду в школу, высматривая по дороге Степана, а на ступеньках универмага будет совершенно пусто, и сегодняшний день ничем не будет отличаться от всех весенних дней.
   – Собака ушла, – сказал заяц. – Квадрат сто три возвращается. – Он подпрыгнул несколько раз, все выше и выше, и начал расписывать, какая страшная была собака.
   В породах он, понятно, ничего не смыслил. По описанию получалось – дог. Огромная, с короткой шерстью, светло-серая. Морде квадратная, тупая. Хвост длинный, голый, как змея – тут зайца передернуло. Я сказал:
   – Боишься собак, гаденыш?
   Вернулся Квадрат сто три, прогнал зайца на патрулирование. А мне приказал:
   – Алеша, твой «опознаватель»! – и подставил руку.
   Я выплюнул в нее «слизняк». Квадрат сто три небрежно опустил его в карман и пошел следом за зайцем. Я не мог удрать, для того у меня и отобрали «опознаватель» – он служил пропуском в зону. Остался в проклятом пузыре и мог молчать, сколько мне было угодно.

   ДОПРОС

   Я отошел подальше, забился в моховые кочки, под откос и там лежал в оцепенении. Слышал, как вернулся Квадрат сто три. Потом ухо, прижатое к земле, уловило чужие шаги. Они приближались, дробно простучали по откосу и стихли поблизости. А мое тело отказывалось двигаться. Веки не хотели подниматься... Решайте свои дела без меня, я полежу, здесь мягко. На свете два миллиарда больших людей. Что вы привязались, почему я обязан о них заботиться и где это сказано, что один мальчишка на огромной Земле обязан и должен? У вас армии, ракеты, водородные бомбы. Кидайте сюда бомбу, и пусть все кончится, я согласен. Не хочу подниматься.
   ...Еще шаги по откосу. Что-то тяжело ударилось о землю. Потом голоса. И вот знакомый голос... Опять Киселев – Угол третий! Он говорил где-то поблизости...
   Пусть говорят, это меня не касается. Слышать не хочу их разговоров. Я один, мне еще четырнадцати нет, сопротивлялся я. И вдруг открыл глаза.
   Низко над лесопарком трещал самолетный мотор. Звук приблизился, стал очень сильным, загрохотал и умчался.
   – Зашевелились...
   Это сказал плотный человек, красиво седой, важный, В Щекине я его никогда не видел. Он восседал на плите корабля, подтянув на коленях дорогие серые брюки, а пиджак держал на руке. Рядом небрежно примостился Федя-гитарист, Вертя головой – шнур бластера, видимо, резал ему шею, – он проговорил:
   – Еще девяносто пять минут. Придется драться, Линия восемнадцать?
   Седой неторопливо ответил:
   – Потребует служба – будем принимать меры. Решим вопрос. – Он выпятил губы и искоса взглянул на Киселева; – Самочувствие-то как, Угол первый?
   Я подумал, что Линия – большой начальник у десантников и путает их имена. Наш завуч, например, старается каждого ученика звать по имени и всегда путает. Но Киселев не поправил седого. Пожал плечами и стал отряхивать песок с брюк и рубашки.
   – Да-а, начудил Угол третий, начудил... – сказал седой.
   – Отличный, проверенный десантник, – вступился Киселев. – Это обстановка. Абсолютно!
   – Мне адвокатов не надо, Угол первый, – сказал седой. – Утечка информации, – он загнул толстый палец, – утрата оружия да еще история с Портновым. Мало? О-хо-хо... За меньшее десантников посылают в распылитель!
   Я даже заморгал. Утечка информации – понятно. Анна Егоровна доехала до района. Вот почему самолеты летают, у-ру-ру! Оружие – тоже понятно. Это бластер, который мы увезли из подвале и который сейчас лежит у самого входа в зону. Какая-то «история с Портновым» меня не интересовала. А вот почему Киселев сменил номер?..
   Я еще посмотрел, как он счищает песок с левого бока, и чуть не захихикал. «Вот что ударилось о землю, пока я лежал, – Киселев падал, когда в нем сменяли «кристаллическую копию»... А-а, зашевелились-то вы, гады! Угла третьего сменили. Начудил, говорите?»
   – Ты не паникуй, – говорил седой. – Пока мы на высоте, на высоте... И Угол третий не одни ошибки допускал. Скажем, для меня подобрал подходящее тело – вполне осведомленный экземпляр.
   – Угол третий – проверенный десантник, – снова сказал Киселев. – Внимание, блюдца!
   Они вытянули шеи, прислушиваясь. Кивнули друг другу и отбежали на несколько шагов, едва не наступив не меня. Я упрямо лежал.
   Корабль громко зажужжал и приподнялся над песком. Я увидел круглый след плиты на песке и успел заметить, как быстро светлел этот след – песок впитывал воду, выжатую весом корабля на поверхность. Та-ших-х!.. Округлое, плоское, радужное тело вырвалось из-под плиты и унеслось в зенит. Наверху громко хлопнуло, мелькнул клочок голубого неба, и пелена, одевающая зону, опять закрылась. А корабль уже стоял на месте. Через две-три секунды все повторилось; корабль приподнимается, вылетает радужная штука, корабль опускается. Когда унеслась с шипением третья штука, Киселев закрыл глаза и прислушался. Доложил:
   – Расчетчик еще думает, Линия восемнадцать.
   Тот важно ответил:
   – Добро! Пока с этим разберемся, м-да... – и показал на меня.
   – Мальчик, встань! – приказал Киселев.
   – Ну, чего? – проворчал я и уселся, поджав ноги.
   Они вдвоем сидели на опоре корабля, а я – на кочке, в пяти-шести шагах от них.
   Седой заговорил наставительно:
   – Расчетчик обдумал твою судьбу. Решил тебя помиловать, м-да... Будешь находиться здесь. Чуть не то – сожжем. Понял?
   Я промолчал. Седой грузно повернулся к Киселеву:
   – Говоришь, восемь минут?
   – С отличным результатом, – отчеканил тот и посмотрел многозначительно: – Я бы предложил...
   – Ну, помолчи! Вот что. – Он повернулся ко мне всем телом. – Вот что, Алексей. Где ты бросил оружие? Ты не притворяйся, дельце нехитрое! Будешь запираться – подсадим к тебе десантника. Восемь минут ты выдерживаешь, и он выдерживает... И он за тебя все и скажет, так уж лучше ты сам оправдывай оказанное доверие.
   – А я не просился к вам в доверенные...
   Почему-то они остались очень довольны моим ответом. Загоготали, Киселев сказал одобрительно насчет моей психики. Я тоже попытался улыбнуться. Лихо сплюнул на песок, будто я очень польщен их разговором, только не хочу показывать вида. А на деле я торопился сообразить насчет «десантника на восемь минут». Почему только на восемь? Я внезапно понял, что они могли подсадить в меня «копию» насовсем. Раньше я об этом не думал. Не верил. Ну, вы знаете, как не веришь, что помрешь, хотя все люди умирают...
   «Значит, на восемь минут, – думал я. – Подсадили, узнали про бластер, да не все! Не отыскали, гады! Дьявольщина, почему другие выдерживают, а я – нет?»
   Даже стало вроде бы досадно, что я не выдерживаю, как все люди.
   Я опять сплюнул и ровно в ту секунду, когда было нужно, сказал:
   – Оружие ваше я потерял здесь, неподалеку.
   Мне ответил седой:
   – М-да. Девятиугольник видел, как ты с ним бегал. Где точно?
   – Не заметил. – Я пожал плечами. – Набегался я здесь, знаете... Должно быть, рядом, у прохода.
   – И это знаем...
   – Зачем же спрашиваете, если знаете?
   Они еще раз переглянулись. Поверили, что я говорю правду.
   Я в самом деле только малость соврал. Я помнил куст, под которым остался лежать бластер в картонном коричневом чехле для чертежей. У самого прохода. Как его не нашли, если уж взялись искать?
   Самолет прогудел еще раз. Теперь он прошел несколько в стороне. Эти двое ухом не повели, будто так и надо. Седой пробормотал: «Расчетчик», и прикрыл глаза, Потом Киселев приподнял его, как куклу, и отвел от корабля. При этом на руке седого блеснули часы. Я разглядел стрелки – без двадцати семь. Прошло минут пятнадцать с начала нашего разговора. То есть оставалось восемьдесят минут до момента, в который им «придется драться».
   Я сделал бессмысленное лицо и спросил:
   – Федор, а Федор... Что будет в восемь часов?
   – Цыть! Схлопочешь ты у меня конфетку...
   Седой открыл глаза и скомандовал:
   – Еще один вертолет садится у совхоза! А ну, видеосвязь!

   ПОЛКОВНИК ГАНИН

   Федор подбежал в кораблю, взмахнул рукой, и в зеленой тусклой поверхности, в метре от земли, открылся круглый люк. Бесшумно, как большой круглый глаз с круглым коричневым зрачком, только зрачка этого сначала не было, а потом он выплыл из темноты и, покачиваясь, остановился посреди «глаза». Я попятился, споткнулся о кочку, а десантники, наоборот, придвинулись к кораблю и наклонились, всматриваясь.
   В зрачке что-то вертелось, мигало... Вертолетный винт, вот оно что! В люке корабля покачивался телевизионный экран странного красно-коричневого цвета. На нем очень отчетливо виднелся маленький вертолетик – красная звезда казалась черной, и между головами десантников я видел на экране, как открылась дверь кабины, на землю спрыгнул человек и дверь сразу закрылась. Телевизор мигнул и показал этого человека крупным планом. Он был в военной фуражке и, казалось, пристально смотрел прямо на нас.
   – Полковник Ганин, из округа. Не иначе, парламентер, – сказал седой. – Дай звук.
   От корабля послышалось шипение. В этот момент полковник схватился за сердце, и сильно искаженный голос пробормотал:
   «Здесь красивая местность». Я не сразу понял, что это голос полковника, хотя и видел, как у него шевелятся губы. Я вспоминал, что значит «парламентер». Военный посол, похоже... Только он ужа не был парламентером – в него подсадили «копию». Он улыбнулся и спросил: «Ты – Линия шесть?» Другой голос сказал: «Я – Линия шесть. Докладывай, с чем послан. Два разряда нас слушают».
   Глядя на кого-то невидимого за рамкой экрана, полковник сказал:
   – Послан как парламентер, с ультиматумом, С момента приземления вертолета нам дается шестьдесят минут на эвакуацию. Гарантируется безопасность летательных средств.
   – После срока ультиматума?
   – Ядерная атака.
   – Это не блеф?
   – Не могу знать. Скорее всего, нет. Настроение подавленное. Вокруг района разворачивается авиадесантная дивизия.
   – Это мы знаем. Ты – начоперотдела округа?
   – Так точно.
   – Откуда они имеют информацию?
   – Получили радиограмму с телескопа.
   Седой сказал Киселеву:
   – Вот тебе твой Портнов...
   Голос за экраном спрашивал:
   – О времени сигнала они имеют информацию?
   – Не могу знать. С содержанием радиограммы не ознакомлен.
   – Твое личное мнение о плане действий?
   – Надо потребовать девяносто минут на эвакуацию. Навести корабли на Москву, Вашингтон, Нью-Йорк, Лондон, Париж, на все ядерные штабы. Десантный корабль увести демонстративно, сообщив им координаты взлетного коридора. Все.
   – Мы успеем дать наводку за пятьдесят пять минут.
   – Они согласятся на девяносто. Совет?
   Брякающий, неживой голос прокричал: «Трем разрядам совет! К Расчетчику!»
   Я видел, как у седого и гитариста опустились плечи, экран потемнел, у меня сильно, больно колотилось сердце и онемело лицо. Потом седой сказал; «Так, правильное решение!», а на экране полковник сказал: «Я дам радиограмму из вертолета», и повернулся кругом.
   Но в этот самый момент вертолет подпрыгнул и пошел вверх.
   Я ничего не понял, а седой с Киселевым начали отчаянно, взахлеб ругаться. Экран погас.
   – Удрали, – кричал седой.
   – Не простаки, – вздохнул Киселев. – Если разобраться, они действуют разумно и кое-что знают о нас.
   – Мало знают, мало, – самодовольно сказал седой. – Выпустить-то нас согласились!
   Они пошли по тропинке к выходу. Киселев говорил:
   – Много или мало, а я не стал бы цепляться за планету, когда треть населения не принимает «копий». Нужна очень серьезная подготовка.
   Седой оглянулся на меня, что-то сказал и засмеялся.
   – Смотрите, вам виднее, – сказал Киселев. – А вот и Квадрат.
   Сверху спускался Квадрату сто три.
   – Оружие унесла собака, – доложил он. – Пес Эммы Быстровой, Угол ее знает. (Киселев кивнул.) Около часа назад он погнался за Девятиугольником, у входа в зону подхватил чехол с оружием и унес.
   – Блюдце послал?
   – Сделано, Линия восемнадцать. Женщина с собакой обнаружена у совхоза, оружия при них нет. Сейчас их перехватит Шестиугольник пятьдесят девять с «посредником». Через десяток минут все узнаем об оружии. Я распорядился; десантнику в собаке оставаться, оружие доставить к наводчику и там включиться в охрану.
   – Одобряю, – сказал седой. – Угол, едем! Заводи свою молотилку. (Киселев повернулся, побежал по откосу.) Квадрат, с мальцом решили вопрос положительно – ну, ты понимаешь. Данные хорошие, чтобы к старту было нормально, смотри! – С этими словами он исчез, и тут же глухо зафыркал мотоцикл, Уехали.

   КВАДРАТ СТО ТРИ

   Я вообще-то кисляй. Так меня Степка ругает, и он прав. В том смысле, что я теряюсь, когда надо действовать решительно. Удивительно, как у меня утром хватило решимости пойти за гитаристом, но тогда очень уж разобрало любопытство. А теперь, у корабля, со мной случилось что-то странное. Я просто осатанел, сердце колотилось тяжелой кувалдой, лицо немело все больше, и я всех ненавидел. И десантников и недесантников – всех. Я как-то быстро, хватко представлял себе; они там, на свободе, гуляют, смотрят кино, обедают, читают книжки, а корабли спускаются на Москву, Лондон, Нью-Йорк, а они жрут и гуляют и знать не хотят о Щекине. И так им и надо! Так им и надо! Почему они позволили десантникам себя обжулить? Зачем дали им час, как нарочно, чтобы те могли вызвать свои корабли с миллионами «копий»? Если бы Щекино было большим городом, казалось мне, из-за такого города засуетились бы, забегали и не дали бы десантникам себя перехитрить! Ох, как я ненавидел всех подряд! Даже несчастного полковника Ганина, который совершенно уж ни в чем не был виноват, которого послали по-честному, как военного посла, передать честное предупреждение. И от ненависти я стал хитрым и быстрым. А вам мало – захватить весь мир! Вы со мной еще «решили вопрос положительно», и вам нравятся мои данные...
   Нет! Я твердо знал; лучше разобью себе голову об их проклятый корабль, но ничего не дам с собой сделать! Я, как собака, чуял, что делать хотят нехорошее. И чутьем понимал, что единственное спасение – держаться как можно дальше от «посредников». Насмотрелись мы со Степкой, как действуют эти «посредники», так что я твердо знал одно: они действуют не дальше чем в трех шагах. «От корабельного бластера не убежишь», – подумал я и ответил себе вслух:
   – А плевать, пусть жжет...
   – Ты о чем? – мирным голосом спросил Квадрат сто три.
   Он выглядел, как Сурен Давидович, и говорил, как Сурен Давидович, но я отскочил, когда он шагнул ко мне. У меня только вырвалось:
   – Что вы хотите со мной сделать?
   Он все понимал. Он всегда и везде понимал все насквозь и сейчас, конечно, раскусил мой план – держаться от него подальше. Поэтому он уселся на корабельную опору и не стал меня догонять. Я заметил, что десантники при каждом удобном случае старались прикоснуться к «посреднику» либо к кораблю.
   Он сказал:
   – С тобой надо начистоту, Алеша. Я понимаю. Ну, слушай...
   И стал меня уговаривать.
   Я старался не слушать, чтобы не дать себя заговорить, утешить, чтобы не потерять ненависти и не прозевать ту секунду, когда он подберется ко мне и включит «посредник». Кое-что я запомнил из того, что он говорил. Через небольшое время их основные силы захватят столицы великих держав и вся Земля им покорится. Но тогда получится «трагическое положение», как он выразился, потому что дети, лет до пятнадцати-шестнадцати, не могут принять в свой мозг «копию». Для десантников это большая неожиданность, однако они уже придумали, как исправить положение. У них есть такие штуки, излучатели, от которых осе растет страшно быстро. Все живое. В корабле, внутри, есть такой излучатель, и если я зайду внутрь, то за несколько часов вырасту на несколько месяцев. Это будет первой пробой, а потом они меня дорастят и до шестнадцати лет.
   Я сказал:
   – Не пойду. Не хочу.
   – Но почему, скажи?
   – Я вас ненавижу.
   Он стал объяснять снова. Говорил, что вся Земля станет счастливой и здоровой, что люди будут жить до трехсот лет, и не будет войн, и у всех будут летательные аппараты и механические слуги, и все дети будут вырастать до взрослого за несколько месяцев. Он сказал:
   – Вот какие будут замечательные достижения! И учти, Алеша: через некоторое время корабль стартует, а ты будешь внутри и сможешь смотреть через иллюминатор. Неплохо, а?
   Тут я едва не попался – посмотрел на корабль и представил себе, как он поднимается, а я внутри, не хуже Гагарина. А Квадрат уже вынул из кармана плоскую зеленую коробку.
   Я сразу очнулся и отскочил. Он поднялся и сказал очень нервно:
   – Уговоры кончены! Пять минут даю на размышления! Через пять минут включаю лучемет, и ты станешь маленькой кучкой пепла, Придется так поступить – ты слушал переговоры штаба. Будешь первой жертвой, очень жаль...
   Было видно, что Квадрат не врет, что ему жаль меня. Он побледнел, и у него печально оттопырились губы, но я упрямо пятился. И вдруг корабль ударил меня лучом. Это был не боевой луч, в просто слепящий, как горячая вода я глаза. Я вскрикнул и вслепую бросился направо, к проходу, под защиту откоса, и на четвереньках полез вверх, цепляясь за кусты. Скатился, налетел на упругую стенку защитного поля, оно отбросило меня, я перевернулся через голову, и Квадрат схватил меня, но при этом уронил коробку. Я стал рваться, сначала вслепую, потом стал что-то видеть, а десантник никак не мог освободить руку и подобрать «посредник». Я рвался и смутно слышал, что он меня еще уговаривает: «Детская солидарность... все дети мечтают вырасти... ты их предаешь... не хочешь им помочь вырасти...» Я быстро терял силы. Он повернул меня на бок, прижал, освободил правую руку и зашарил по откосу, подбираясь к «посреднику». Я видел, как он выдрал пучок мха, отшвырнул его, поймал коробку и опять выпустил, когда я ударил его головой, – при этом из брючного кармана выскочил пистолет с прилепленным к нему «опознавателем».
   После удара головой десантник перебросил левую руку и прижал пятерней мой подбородок и шею. Я стал задыхаться, в глазах побагровело, потемнело, я заскреб пальцами по земле, ухватился за что-то твердое. Вдруг ладонь, сжимавшая мое горло, отпустила. Я продохнул, дернул за твердое, чтобы вывернуться, и понял, что держу пистолет за рукоятку, боком. И в тот момент, когда десантник поднялся на колени и нацелился на меня зеленой коробкой, я попал большим пальцем в скобу и нажал спуск.
   Это был боевой пистолет, я узнал его. Макаровский, из тира. Полутонный удар его пули бросил Сурена Давидовича на бок. Он лежал в опаленной тлеющей куртке и сжимал в руках коробку.

   НА СВОБОДЕ

   Я даже не подумал, что надо взять у него зеленую коробку, и не вспомнил о страшных лучевых линзах корабля. Меня спасло то, что проход был в глубоком ответвлении оврага и черный шар, заблестевший после выстрела поисковыми вспышками, не смог меня поймать. И еще то, что я срезу бросился наутек.
   Корабль был слишком хорошо замаскирован. Он мог пожечь весь пес в стороне, а вблизи было полно «мертвых зон». Я бежал. Лучи плясали над моей головой, каждый лист сверкал, как осколок зеркала. Уже шагах в пятидесяти от прохода я услышал стонущий гул корабля на подъеме и бросился на землю. Прополз под ветками ели, оказался в старой осушительной канаве и замер, весь осыпанный сухими еловыми иглами и чешуйками коры. Корабль гудел. Я хотел поставить пистолет на предохранитель, чтобы не выдать себя случайным выстрелом, – не было сил. Пальцы не слушались. Весь лес наполнился гудением. Но лучи больше не сверкали.
   Кое-что я соображал, хотя едва дышал и был отчаянно напуган. Вряд ли они захотят из-за меня демаскировать корабль, колотя лучеметами по всему лесопарку. Значит, надо уползать, не поднимаясь из спасительной канавы. Тогда мне будет угрожать только внешняя охрана – заяц-Девятиугольник. Корабль гудел довольно долго. Может быть, искал меня внутри защитного поля. Приподнялся и высвечивал каждый угол. Расчетчик, наверно, не догадался, что беглец получил обратно «опознаватель» и уже вышел из зоны.
   Были еще разные мысли, когда я лежал под сухой елью и полз по дну канавы. Что я – единственный человек на Земле, который знает планы пришельцев, и поэтому должен удрать во что бы то ни стало. И хорошо, что я – не убийца, потому что Сур регенерирует, как Павел Остапович. Что десантники нас в грош не ставят, если один заяц держит внешнюю охрану самого корабля. Хотя зачем его охранять при защитном поле, лучеметной головке, «летающих блюдцах»?
   Я полз долго, замирал при каждом шорохе. Потом канава окончилась, и надо было переползать просеку. Я вспомнил о «летающих блюдцах». Корабль мог их выпустить или приказать тем трем меня отыскивать. Они летают бесшумно. Хорошо, что лес такой густой. Заяц, конечно, тоже ищет. Почему-то я не особенно опасался зайца. Разряд у него самый низкий, и вообще не зверь, мелочь, а у меня – пистолет...
   Наконец я решился перепрыгнуть просеку и снова на животе пополз к шоссе. На обочине залег в третий раз. Странное там было оживление... Урчали автомобильные моторы, слышались голоса, ветерок гнал какой-то мусор по асфальту, бумажки. Пробежал десантник в сторону Синего Камня. Я помнил его в лицо, а как зовут, не знаю; маленького роста, худой, лоб с залысинами и большие глаза, темные. Он промелькнул, легко, быстро дыша на бегу. Я видел вблизи всего пятерых людей-десантников! гитариста Киселева, шофера такси, Сурена Давидовича, Рубченко и Линию восемнадцать. Но сухого, опаленного выражения их лиц я никогда не забуду и ни с чем не спутаю. Мимо меня по шоссе пробежал десантник.
   Спустя двадцать секунд проехал фургон «Продовольственные товары» с болтающейся задней дверью, и я рискнул чуть высунуться и увидел, как большеглазого десантника подхватили в эту дверь. Внутри было полно народу, Только я спрятался – промчался велосипедист, низко пригибаясь к рулю, оскаленный, с черными пятнами пота на клетчатой рубахе. Под рубахой, на животе, при каждом рывке педалей обозначался квадратный предмет. Велосипедист промчался очень быстро, но я мог поспорить, что он тоже десантник. За ним проехали сразу несколько крытых грузовиков, и я не разобрал, кто в них сидел. Они казались набитыми до отказа.
   Следующая машина – серый «Москвич», как у Анны Егоровны.
   Я посмотрел в чистое, светлое вечернее небо. Там по-прежнему не было ни облачка, и самолетов тоже не было. Что же, наши пошли а наступление все-таки? Прошло не больше сорока минут из часового срока. Пятьдесят от силы. А если пошли, то почему без авиации? Потом, с чего бы пришельцам бежать к Синему Камню, мимо корабля. Они же к кораблю должны удирать. Непонятные дела...
   Я лежал у обочины. Мимо проезжали, пробегали, мелькали десантники – мужчины и женщины, молодые и пожилые. Я смотрел, изнывая от любопытства. Только что я думал, что с меня хватит на всю жизнь, лет на сорок наверняка, а тут захватило; я даже приподнялся, теряя выдержку. Как раз промчалась спортивным шагом компания молодежи из универмага. Они бежали хорошо, а рабочих тапках. Девчонки подвернули юбки, Нелкина подруга, кассирша Лиза, прыгала в белых остроносых туфлях с отломанными каблуками. Представляете?..
   Справа провизжала тормозами невидимая машина, крикнули: «Давай!» Перед моим носом плавно прокатился велосипед без седока. Машина газанула, обогнала его и скрылась.
   Подъем здесь довольно крутой, – блеснув спицами, велосипед загремел в канаву за ближайшим кустом.
   От города непременно набежит пеший десантник и заберет велосипед. Сядет и поедет. А я что – рыжий?! Нет, вы посмотрите – «Турист», с восемью скоростями, новехонький... Чей бы это мог быть велосипед?
   Я оттащил его от дороги, опустил до отказа седло, спрятал ключи в сумку и поехал за десантниками.
   Теперь я сам не понимаю, как это получилось, Я же твердо помнил, что должен отыскать любую лазейку, уйти из Щекина и предупредить о готовящемся захвате главных столиц мира. И – забыл обо всем. Хотите знать, почему?
   Я решил, что Степка уже там, куда едут десантники, и я нужен ему. В лесу, проползая к дороге, я словно бы увидел очень ясно Степку и услышал его голос; «Давай сюда, живее!»
   Но когда я садился на велосипед, Степка уже никого не мог позвать на помощь.

   ИНСТРУКЦИЯ

   Степан добрался к высоковольтной линии ровно в пять часов дня – по часам Вячеслава Борисовича, Большую часть пути он пробирался низом, по оврагу. Разодрал подол платья, потерял платок и едва разыскал его в кустарнике. Он все думал – догадается ли Вячеслав Борисович воспользоваться «посредником» и разгипнотизировать своих сотрудников? Насчет сознаний – «вишенок» он понимал не слишком ясно и поэтому называл это дело гипнозом. Про себя, конечно.
   Он вышел к высоковольтной линии на границе совхозных угодий, у плотины, за которой был пруд. В одном месте через плотину пробивалась тонкая струйка воды, и Степка напился и долго отплевывался песком. Вылез из оврага. Мачты высоковольтной были рядом. Теперь надо было отыскать хорошее укрытие, чтобы к нему нельзя было подобраться незаметно.
   Такое место нашлось сразу – сторожевая вышка птицефермы. Обычно на ней восседал сторож с двустволкой, «дед». Сегодня вышка была пуста. Уток тоже не было на пруду – загнали а птичники задолго до времени, понял Степан. При любой суматохе перебить столько уток невозможно, их тысяч десять, а может, и больше.
   Степка зажмурился и одним духом оказался на вышке. Знаете, не особенно-то весело за каждым поворотом ждать засады. Ему чудилась засада на этой вышке, как и везде. Но вышка была пуста. На крытой, огороженной досками площадке стоял табурет. В углу лежал огромный рыхлый валенок. Между досками имелись превосходные широкие щели – сиди на валенке и смотри по сторонам.
   Степан так и сделал. Огляделся на все четыре стороны и никого не увидел. Где-то за домиками ссорились птичницы, и на шоссе урчала машина. Больше ничего.
   Теперь Степка мог спокойно прочесть инструкцию Портнова.
   «1. Иди к высоковольтной линии и спрячься как можно лучше. (Сделано – отметил Степка.) Дождись 19 час 30 мин и только тогда начинай действовать.
   Твоя задача: оставить телескоп без энергии к 19 час 55 мин. Можно к 19 час 45 мин, но не раньше!»
   «Правильно! – восхитился Степан. – Чтобы послать сигнал по радио, нужна электроэнергия, и она подводится к телескопу по этой высоковольтной линии! Ловко придумано, и как просто!» Он торопился дочитать до конца.
   «2. Ты должен порвать два провода высоковольтной линии между городом и совхозом. Одного провода тоже хватит, но два надежнее. Постарайся.
   3. Чтобы порвать провода, выбери один из способов:
   а) Разбей выстрелами гирлянду изоляторов на любой мачте, чтобы провод упал на землю. Стой как можно дальше от пинии и обязательно перпендикулярно линии. Ближе 50 метров не подходи – убьет током. Стой, обязательно сдвинув ноги вместе. Уходить после падения провода надо бегом, не торопясь. Следи, чтобы обе ноги на земле не были одновременно. Если придется встать, сразу обе ноги вместе, подошва и подошве. Это необходимо потому, что электричество пойдет по земле Две расставленные ноги – два провода, по ним пойдет ток и убьет. Помни: на земле одна нога или две ноги вплотную!
   б) Второй способ. У концевой мачты (совхоз, пруд) стоит белая будка, к которой спускаются провода. Надо разбить выстрелами изоляторы, к которым подходят эти провода (на крыше будки). Разбить две штуки, как можно ближе к крыше. Этот способ сложнее, так как с земли не видно той части изоляторов, которая на крыше...»
   Дальше читать было ни к чему. Последняя мачта высоковольтной линии маячила своей верхушкой как раз на уровне площадки – четыре косые голенастые ноги и шесть гирлянд коричневых, тускло блестящих изоляторов. Под мачтой стоял аккуратный беленый домик. Не его крышу, на три высокие изоляторные колонны, стекали с мачты яркие на солнце медные провода. Все это хозяйство было как на ладошке – щеголеватое и новое, и от него далеко пахло металлом. Мачта блестела алюминиевой краской, в побелку домика наверняка добавили синьки, его двери-ворота были густо-зеленые, и даже плакаты с черепом и молниями выглядели весело и приятно. Из домика сбоку выходили другие три провода и по небольшим деревянным столбам тянулись к совхозной усадьбе.
   Портнов, конечно, не помнил про вышку у утиного пруда, а с нее хороший стрелок спокойно мог расстрелять изоляторы у самой крыши. Хоть все три. У-ру-ру! «Не «у-ру-ру», а идиёт, – осадил себя Степан. – Так тебе и дадут два часа здесь отсиживаться. Залез на пуп и воображает – спрятался!» Он же знать не мог, когда лез на вышку, что придется ждать до половины восьмого!
   Так что делать? Слезать? А после представится случай влезть обратно? Лучшего места не найдешь – стрельба с упора, из прикрытия... Почитаем-ка дальше...
   «в) Взломай дверь будки (висячий замок на засове. У двери справа подоткнут ломик, кот. закрывает створку). Бить по горизонтальным изоляторам внутри, справа от входа, с 15 м».
   Час от часу не легче! Ломать замок, привлекая к себе внимание, да сколько времени провозишься...
   Последний вариант никуда не годился. Надо было выбирать один из двух предыдущих. Конечно, был и третий вариант – укрыться не на самой вышке, а поблизости и дождаться назначенного времени. Но где найдешь такое укрытие?
   Степка всмотрелся в цепочку высоковольтной передачи. Мачты и провода, массивные вблизи, казались вдалеке нарисованными пером на зеленой бумаге. Седьмая по счету мачта была выше предыдущих, потому что провода от нее шли над совхозным шоссе, и Степка вспомнил, что рядом с шоссе была копешка прошлогоднего сена. Маленькая, растасканная на три четверти коровами. Можно и там спрятаться... Ах, дьявольщина! Все бы ничего, догадайся он захватить запасную обойму. Если бить снизу, то два-три патрона обязательно уйдут на пристрелку, и останется всего по две пули на изолятор. Если не одна. А расстояние будет приличное. Он подсчитал, пользуясь Пифагоровой формулой: пятьдесят метров до мачты и тридцать высота... извлечь корень... Метров шестьдесят. Это при стрельбе вверх из пистолета, понимаете? И неудобно, и недолеты, к которым не сразу приспособишься – белого поля вокруг изоляторов нет, как вокруг мишени. Даже из винтовки едва ли попадешь, а из пистолета – гиблое дело.
   – А еще научный сотрудник, – злился Степка, раздергивая окаянное платье.
   Дьявольщина! Вячеслав Борисович должен был рассказать ему на месте, что требуется. Тогда он захватил бы не одну даже, а две обоймы в запас.
   Теперь вышка была единственным шансом на успех. Без нее даже одного провода не обрушишь, – попади снизу вверх, сам бы попробовал!..
   Пыхтя от злости, Степка начал думать; нельзя ли добраться до кабеля, зарытого в землю? Ведь электричество только до будки подается по линии, а дальше в земле, по кабелю. Насчет кабеля он догадался сам – вокруг будки торчали палки с безграмотными плакатиками! «Кабель высокого напряжения. Без присутствия представителя облэнерго не копать».
   А чем копать? Ломиком? И чем кабель рубить? Он небось толстый и в стальной рубашке. Выкопаешь его, как же!..
   Дьявольщина, как есть хочется!
   Степан решил оставаться на вышке. У него дрожали руки от усталости и голода. Как стрелок он стоил копейку с такими руками, стрелять снизу не стоило и пробовать. А если пришельцы такие продувные, что догадаются искать его, то найдут везде. Прекрасный план Вячеслава Борисовича висел на волоске... Чтобы придать себе уверенности, Степан выудил из кармана огрызок карандаша и на обороте инструкции написал боевой приказ. Открыть огонь в девятнадцать сорок пять... Так! До девятнадцати тридцати не открывать, хоть сдохни. Между этими временами – если будешь вынужден. Например, если они полезут по лестнице.
   Он хотел сжечь инструкцию и приказ, но спичек не было. Степка разорвал бумагу на мелкие клочья и засунул их в валенок.

   ВОЛОСОК ЛОПАЕТСЯ

   Через час Степку поднял на ноги чрезвычайно пронзительный и громкий женский голос. На дальнем берегу пруда показались две женщины в белых халатах, и одна распекала другую, а заодно всю округу.
   – А кто это распорядился-я? – вопила она, – Три часа еще свету-у! – Она набрала воздуха побольше. – А пти-ица недогули-иннн-ы-я-я!
   От ее пронзительного вопля задребезжали зубы и появилось нехорошее предчувствие. И точно: вокруг птичников поднялась суета, утки повалили на пруд, как пена из-под рук гигантской прачки... Степка плюнул вниз. По воде скользил челнок с бородатым дедом-сторожем. Он причалил под вышкой. Степка сидел как воробей – не дышал.
   – Тьфу, бабы... – сказал дед. Потом глянул на вышку и так же негромко: – Сигай вниз, кому было говорено!
   И угрюмо волоча ноги, двинулся к лестнице. У самого подножия выставил бороду и просипел снова:
   – Нинка! Сигай вниз!
   Степан сидел, вжавшись а угол. От злобной растерянности и голода в его голове ходили какие-то волны и дудела неизвестно откуда выпрыгнувшая песня: «Нина, Ниночка – Ниночка-блондиночка!» А дед кряхтел вверх по лестнице. Он высунул голову из лестничного люка, мрачно отметил:
   – Еще одна повадилась... Сигай вниз! – и поставил валенок на место, в угол.
   – Не пойду! – свирепо огрызнулся Степан, – Буду тут сидеть!
   Дед неторопливо протянул руку и сжал коричневые пальцы на Степкином ухе. Тот не пробовал увернуться. Старик был такой дряхлый, тощий и двигался, как осенняя муха... Толкнуть – свалится. Степан не мог с ним драться. Он позволил довести себя до лестницы и промолвил только:
   – Плохо вы поступаете, дедушка.
   – Кыш-ш! – сказал дед.
   Степан скатился на землю. Эх, дед, дед... Знал бы ты, дед, кого гонишь...
   Он встряхнулся. Утки гомонили на пруду, солнце к вечеру стало жечь, как оса. «Гвардейцы не отступают», – пробормотал Степка и принялся выполнять второй вариант инструкции.
   Он мотнул вбок, огибая пруд по правому берегу, чтобы добраться до совхозного шоссе, а там к седьмой мачте. Времени и теперь оставалось много, больше часа, но Степка от злости и нетерпения бежал всю дорогу. На бегу он видел странные дела и странных людей.
   Провезли полную машину с мешками – кормом для птицы, и наверху лежали и пели две женщины в синих халатах.
   Целая семья – толстый дядька в джинсах, толстая тетка в сарафане и двое мальчишек-близнецов, тоже толстых, несли разобранную деревянную кровать, прямо из магазина, в бумажных упаковках.
   Почтальонша остановила велосипед и крикнула: «По сорок пять брали?», а толстая тетка ответила: «В городе брали, в городе...»
   На воротах совхоза ярко, в косых лучах солнца, алела афиша клуба: «Кино «Война и мир», III серия». Вчерашнюю афишу, про певца Киселева, уже сменили.
   Большие парни из совхоза, в белых рубашках и галстуках бабочкой, шли к клубу. Степке казалось, что в такой хорошей одежде они не должны ругаться скверными словами, а они шли и ругались, как пришельцы.
   Все эти люди шли в кино, несли покупки, работали в вечерней смене на фермах, вели грузовики на молокозавод, ругались, даже пели, как будто ничего не произошло.
   Пролетела телега на резиновом ходу, запряженная светло-рыжей белогривой лошадью. Сбоку, свесив ноги, сидел длинный дядька в выгоревшем синем комбинезоне и фуражке, а лошадь погоняла девчонка с косичками и пробором на круглой голове, и лицо ее сияло от восторга. Занятый своими мыслями, Степка все же оглянулся и посмотрел вслед. Лошадь шла замечательно. Поправляй платок, он смотрел вслед телеге и вдруг внезапно насторожился и перебежал к живой изгороди, за дорогу.
   Прямо перед ним было картофельное поле, на днях засеянное, За темно-коричневой полосой поля зеленела опушка лесопарка, вернее, небольшого клина, выдающегося на правую сторону шоссе, к Синему Камню. По опушке, перед молодыми сосенками, перебегал человек с пистолетом в руке. Он двигался справа налево, туда же, куда и Степка. Вот он остановился, и стало видно, что это женщина в брюках. Она смотрела в лее. Пробежала шагов двадцать, оглянулась...
   Погоня.
   «Опять женщина», – подумал Степан. Он давно полагал, что женщин на свете чересчур много. А пришелец не слишком-то умный – бегает с пистолетом в руке. Еще бы плакат нес на палке: ловлю, мол, такого-то... Только почему она смотрит в лес?
   Дьявольщина! Как было здорово на вышке!
   Загрохотало, завизжало в воздухе – низко, над самым лесопарков и над дорогой, промчался военный самолет. Были заметны крышки па местах убранных колес и тонкие палочки пушек впереди крыльев.
   Женщина на опушке тоже подняла голову и повернулась, провожая самолет. И парни на дороге, и две девушки в нарядных выходных платьях проводили его глазами.
   Было очень странно знать, что они даже не подозревают ничего. Один парень проговорил: «Во дают!», а второй, сосредоточенно пыхтя, расстегнул свой галстук сзади на шее и пошел дальше, а девушка взяла у него галстук и спрятала в сумочку.
   Пришелец решительно отвернулся от леса и направился прямо к Степану. И хотя он никак не мог проникнуть взглядом за кусты, Степка кинулся наутек в прежнем направлении, обогнал компанию с галстуком, и в эту секунду загрохотал второй самолет.
   Один самолет мог случайно пролететь над лесопарком. Но два!..
   Алешка с докторшей добрались, у-ру-ру! Степка из-за кустов показал женщине нос. И увидел, что она стоит с задранной головой посреди поля и держит в руках не пистолет, а какой-то хлыстик или ремень. Потом она повернулась спиной к дороге и совхозу и, пригнувшись, стала смотреть а лес. Присела на корточки. И из леса выскочил странный белый зверь и широченной рысью помчался по опушке... Да это же собака, знаменитый мраморный дог, единственный в Щекине! Его хозяйка – дочка директора телескопа! Степка даже засмеялся. Он же прекрасно знал, что эта самая дочка тренирует собаку в лесопарке. Вот она, в брюках, а в руке у нее собачий поводок...
   Он стоял со счастливой улыбкой на лице. Нет за ним погони, а докторша с Алешкой добрались! Уже прошли первые самолеты. Сейчас пойдут войска на вертолетах, волнами, как в кино, и густо начнут садиться вокруг телескопа, и солдаты с нашивками-парашютами на рукавах похватают пришельцев, заберут ящики «посредников», и все!
   Но вечерний воздух был тих. Степка воспаленными глазами шарил по горизонту – пусто. Над телескопом ни малейшего движения. «Дьявольщина! – вскрикнул он про себя. – Алешка же ничего не знает про телескоп! Он же сначала уехал, а после я узнал... Самолеты сделали разведку, ничего тревожного не обнаружили, и наши двигаются себе, не торопясь... А ну, вперед!»
   Он вздохнул, привычно оглянулся: на дороге позади спокойно, впереди тоже. А в поле...
   Женщина подбегала к опушке, а собака сидела, повернув морду ей навстречу, и держала в зубах здоровое полено.
   – Вот так псина, ухватила такое полено!.. Вот так так... – прошептал Степка и непроизвольно шагнул с дороги.
   Полено уже было у хозяйки, а собака виляла хвостом. Степка пригнулся и побежал к ним через поле.
   Женщина в брюках открывала футляр для чертежей.
   – Вот так полено! – шептал Степан, подбегая к ним.
   Он даже не подумал, что в городе сотня таких футляров – коричневых, круглых, с аккуратными ручками. Вот упала бумага, подложенная под крышку. Потянулась нитяная масляная ветошка...
   Женщина повернула к Степке румяное лицо, приказала собаке: «Сидеть!» Из футляра торчала еще ветошь, Степка сказал:
   – Это мое. Я потерял – а.
   Собака дышала – «ха-хах-хах» – и с неприязнью смотрела на Степана.
   – Твое? Возьми, пожалуйста, – приветливо сказала дочь директора телескопа. – Зачем же ты раскидываешь свои вещи?
   – Я не раскидывала, – сказал Степан, понемногу отходя. – Я спрятала... там. – Он махнул а сторону шоссе. – Вижу, собака... Спасибо! – крикнул он и побежал, пока эта немолодая румяная женщина не передумала и не спросила что-нибудь лишнее.
   Она, впрочем, и не собиралась спрашивать. Позвала собаку и побежала с ней в лес.

   ОГОНЬ!

   Степан сунул руку под ветошь. Бластер лежал, как его укладывали в тире: хвостовой частью вверх, обмотан тряпкой. Удача. С таким оружием не изолятор – целую мачту свалим в два счета... Как его нести? Эти через Сура должны знать, в чем упаковано их оружие. Степан выкинул чехол и понес бластер, оставив его в масляной тряпке.
   Значит, Анна Егоровна не добралась с Алешкой. Их перехватили, и они выкинули бластер из машины, думал Степан. Он знал, что сейчас не время думать о постороннем. Сейчас все постороннее, кроме дела.
   Точно к половине восьмого он вышел на луг между седьмой и восьмой мачтами и увидел прошлогоднюю копешку. Кругом опять ни души. День был такой – пустынный. Он сказал вслух фразу из «Квентина Дорварда»; «Все благоприятствовало отважному оруженосцу в его благородной миссии». Покраснел. Улыбаясь, что все так великолепно получается, выбрал место – замечательное место! Луг пересекала канава, узкая и глубокая. Откос ее давал опору для стрельбы вверх. Степан не торопясь отмерил шестьдесят метров от опоры, спрыгнул в канаву и лег на левый бок, Развернул бластер и удивился, как удобно сидит в руках чужое оружие Оно было не круглое, а неправильное, со многими вмятинами и выступами. Рука находила свои вмятины и выступы – сидело, как влитое. Чтобы выстрелило, надо нажать сразу оба крылышка у рукоятки – вот так...
   Он уперся носками в землю, рыхлую на откосе, установил левый локоть, чуть согнув руку, и убедился, что бластер лежит прочно и не «дышит» в ладони. Поставил его на линию с правым глазом и верхушкой мачты, а двумя пальцами правой руки сжал крылышки... Шшихх! Вздрогнув, бластер метнул молнию, невидимую на солнце, но ярко, сине озарившую изоляторы. Когда Степка смигнул, стало видно, что одна гирлянда изоляторов сплавилась, но цела. И провода целы. Дьявольщина! Этой штукой надо резать, как ножом, а не стрелять в точку!
   Тут в вышине что-то блеснуло, за мачтой, далеко вверху. «В глазах замелькает от такого», – подумал Степан, прицелился под изоляторы и повел бластер снизу вверх, не отпуская крылышек, – шшихх! шшихх! Третьего выстрела не получилось, а блестящий кристалл головки стал мутным.
   Один провод – ближний – валялся на земле. «Можно и один, но лучше два», – вспомнилась инструкция Вячеслава Борисовича. Бластер больше не стреляет... «Дьявольщина и дьявольщина!» – пробормотал Степка, положил бластер и выудил из-под платья пистолет.
   Над проводами снова блеснуло, как маленькая, круглая радуга а бледном небе... Сильно, страшно кольнуло сердце. Он прыжками кинулся под копну, молния ударила за его спиной, ударила впереди. Густо, дымно вспыхнула копна. Над первыми струями дыма развернулся и косо пошел вверх радужный диск. Полсекунды Степка смотрел, не понимая, что он видит и какое предчувствие заставило его бежать. Но тут диск опять стал увеличиваться. Ярче и ярче вспыхивая на солнце, падал с высоты на Степку. Он снова помчался через весь луг зигзагами. Полетел в канаву, и вдруг его свело судорогой. Выгнуло. В глазах стало черно и багрово, и крик не прорывался в глотку. «Погибаю. Убивает током», – прошла последняя мысль, а рука еще сжимала пистолет, И последнее он чувствовал, как ток проходит из пистолета в руку.
   Несколько секунд «блюдце» еще висело над канавой. Потом, не тратя заряда на неподвижную фигурку в голубом платье, переместилось к бластеру, втянуло его в себя, косо взмыло над лугом и скрылось.

   ИСХОД

   ... Все пешие бежали по шоссе, и, вкатившись на бугор, я увидел, как впереди их подсаживают в машины. Последняя «Волга» обогнала меня на спуске; она шла пустая, не спеша – та самая черная «Волга». Один водитель. Значит, всех подобрали.
   Дальше я ехал один, изо всех сил нажимая на педали. С бугра у автобусной остановки я не успел рассмотреть, сворачивают ли машины направо, к телескопу. Но полсотни машин, промчавшихся одна за другой, налоснили мягкий асфальт до блеска, оставили такой след, что не собьешься. Я свернул за ними и поехал к телескопу.
   С каждым оборотом колес я боялся все больше, а остановиться не мог. Почему-то запало в голову, что увижу там Степана, понимаете?
   ...Садилось солнце, обойдя свой круг по небу. Чаша телескопа стала ажурной на просвет, как черная частая паутина. Она поднималась и росла, пока я подъезжал. Закрыла полнеба, когда я вырулил на асфальтовую площадку перед воротами.
   Площадка была забита пустыми машинами. Вкривь и вкось, вплотную к воротам и дальше, по песчаной обочине, стояли автобусы, бортовые грузовики и самосвалы, зеленые «газики» и «Волги». Торчали, как рога, велосипедные рули. От «Москвича», угодившего радиатором под заднюю ось самосвала, растеклась лужа, клубящаяся паром.
   Я прислонил велосипед рядом с другими. Прислушался. Из-за забора доносились странные звуки. Завизжали женщины, глухо заревели мужские голоса, бахнул выстрел. Коротко, сильно вскрикнула женщина, забубнили Другие голоса. И все стихло.
   В этот момент я увидел на кабине грузовика, ближнего к воротам, десантника с винтовкой. Он сидел спиной к радиатору. Когда я просунулся между машинами, он сделал выразительное движение: проваливай. С его сапог капала вода. Он угрожающе поднял винтовку – я отскочил и, пригибаясь, пробежал вокруг площадки к забору и полез на холм.
   Здесь склон круто уходил вверх, так что бетонные звенья забора напоминали лестницу с четырехметровыми ступенями. Под нижней частью каждого звена оставалась клиновая щель, присыпанная песком. Неаккуратно заделано, почти везде я мог поднырнуть под забор. Но дальше по склону маячила фигура с черточкой винтовки наперевес, и я боялся оторваться от кустарника. Лишь когда он повернулся спиной и пошел вверх, я подскочил к забору, поднырнул, оказался на той стороне и сразу плюхнулся лицом в молодые лопухи – десантник с винтовкой поднялся на кабину и смотрел на холм. Он постоял и сел, прогрохотав сапогами, Я кинулся наверх, к ближнему дому. Крики доносились сверху, волнами. Сначала вскрикивает один, лотом несколько голосов, потом строгий мужской окрик – и тишина. После тишины, через неравные промежутки времени, все повторялось.
   Я пробежал к дому, обогнул его по бетонному борту фундамента, мимо двери черного хода, и высунулся за угол. Никого. Совсем близко женский голос кричал: «Господи, что же это!» и сдавленный мужской голос; «По какому праву...», и властные, ревущие крики; «Лицом внис-с! Руки за гол-ову! Лежать!» Обмякнув, держась за водосточную трубу, я смотрел на следующий угол, из-за которого теперь слышалась тишина, и тут же следующий вскрик и безжалостная команда: «Руки за го-лову! Ле-ежать!» И еще. И еще. И крякающий звук удара.
   Я отполз за угол. Оглянулся. Новый звук нарастал и постепенно наполнял холодеющий закатный воздух. Задребезжали стекла в доме. Мне показалось, что воет и дребезжит у меня внутри от страха и одиночества. Звук стал оглушительным, и, не помня себя, я вскочил в дверь – створка пела и ходила ходуном, и внезапно все смолкло. А передо мной была стеклянная стена вестибюля. Она выходила на ту сторону дома. Очень близко, перед самыми стеклами, стоял корабль пришельцев. Из-под широкой плиты еще вылетали струи пыли, он устанавливался, покачиваясь. Кроме него, я мог видеть только небо. Я думал, что не хочу видеть ничего, и в эту секунду из-за корабля полезла вверх серая и зеленая пелена, стали подниматься кусты, белая полоса дорожки, черный диск клумбы. Небо закрылось. Это корабль поставил вокруг себя защитное поле, как в овраге.
   Поле как бы изогнуло пространство перед стеклянной стеной. Теперь я видел площадку справа от корабля. По ней тесно, как бревна в плоту, лежали люди. Лицами вниз. Их было человек сто, у всех руки закинуты на затылки. Над ними, спинами ко мне, стояла редкая цепочка десантников – только мужчины, с пистолетами и винтовками наготове, Когда лежащие приподнимали головы или вскрикивали, десантники подскакивали к ним и били ногами или прикладами. Слева, из-за корабля, непрерывно подводили новых – полубегом, с руками, вывернутыми за спину. Швырком укладывали вплотную с остальными. Прежде чем я опомнился, уложили человек десять. Я опомнился, когда подвели и швырнули на землю худого, большеглазого десантника, которого я первым увидел на шоссе. Он хрипел; «Здесь я почему? Здесь, здесь я почему?»
   Что творится, это они своих! Вот кассирша из универмага плачет и пытается снять туфлю с отломанным каблуком... А вот и Нелку приволокли и орут на нее: «Рук-ки за голову! Лежать!» Я пробежал по пустому вестибюлю налево и увидел, откуда их тащат. Из очередей. Аккуратно, в затылок, стояли цепочки десантников, как в очереди за билетами в кино. Три очереди, и в каждой, наверно, по полсотне людей или больше. Через стекла было трудно смотреть – внутри защитного пузыря все получалось изогнутым, искаженным, особенно с края площадки. Но я рассмотрел, что средняя очередь тянулась к седому – Линии восемнадцать. Он стоял лицом к очереди, держась вытянутыми руками за зеленый столб Десантники спокойно один за другим подступали к столбу, вынимали «опознаватели» и сразу, как от удара, подгибали ноги и сваливались на руки заднему. Тот держал, а сбоку подскакивал здоровенный десантник и уводил ударенного, выкручивая ему руки на ходу. Задний, освободившись, сам шагал к столбу и тоже падал. А здоровенные непрерывно сновали между очередями. Хватали, выкручивали, тащили направо. Их было много, потому что в двух боковых очередях творилось то же самое и так же непрерывно. Там десантники подходили не к зеленому столбу, а к зеленым ящичкам в руках Киселева и Потапова. Боковые очереди двигались медленнее, но так же неуклонно, спокойно. Без страха. Словно не видя, что им предстоит: обморок, выкрученные руки и лицом в землю или на бетон. А вот их уже кладут прямо на клумбу...
   Высокий черноволосый парень то и дело менял Киселеву и Потапову зеленые ящики.
   Директор телескопа профессор Быстров тоже стоял в очереди, я узнал его по черной шелковой шапочке. Он благодушно улыбался. И вдруг на площадку выбежал его пес, который уволок бластер от корабля. И стал в очередь! Тогда профессор засеменил к седому, показал на собаку. Седой резким, злым движением сунул его без очереди. Профессора увели двое здоровенных, не выкручивая ему рук, посадили в сторонке. Кто-то подошел к собаке, и она кивнула – я сам видел! – и оставила очередь. Бросилась направо, присоединилась к тем десантникам, которые стерегли лежащих... Там уже набралось сотни три, они лежали рядами, и стоял сплошной вой и грохот. Некоторые пытались садиться, кричали, охранники прыгали как бешеные и все чаще стреляли над головами. И собака стала носиться между рядами и бить корпусом тех, кто садился... Она сразу навела порядок, только очень уж страшно стало смотреть. Я чуть с ума не сошел. Я же не знал, что человек совсем ничего не помнит, когда десантник из него высаживается. Я думал, хоть немного должен помнить. А эти несчастные люди! Многие из них с утра носили в себе десантника, и вдруг – вечер, пальба и удары сапогами! После я узнал, что никто из них не видел очередей к «посредникам». Вернее, не помнил. Их били, толкали и орали страшно, но заставили всех лежать вниз лицами. И, наверно, так было лучше. Увидели бы они очереди – наверняка бы рехнулись, Я совсем уже рехнулся, но тут появился заяц-Девятиугольник, Он шариком проскочил под ногами, подпрыгнул к столбу, и вся очередь загоготала, а передний поймал его за ухо, вынул «опознаватель» и, подержав зайца у столба, бросил его на землю. Ох, как же он удирал!.. Он мелькал вверху и внизу, он снова стал простым толстым зайцем и не мог выйти из защитного поля!
   Когда он последний раз сиганул за кораблем, очереди уже иссякли. Здоровенные десантники подбегали к седому – он по-прежнему стоял у «посредника» и бесстрастно смотрел, как Киселев и черноволосый верзила подхватывают десантников и расшвыривают кругом площадки. Тела падали бесшумно, потому что справа все громче орали люди и бешено, хрипло рычала собака. Через секунду упал и седой. Я вдруг увидел, что он лежит у «посредника» и Киселев перешагивает через него. Киселев вдвоем с верзилой подхватили зеленый столб «посредника», потащили его к кораблю; верзила на ходу сшиб кого-то кулаком. Открылся люк. В него всадили «посредник» и мешок с бластерами. Пес метался перед люком, отшвыривал всех, кто пытался подойти. Какая-то женщина стояла, зажав себе рот двумя руками, и вдруг вскрикнула – верзиле заглянул в люк и стал падать медленно, как сосна. Сейчас же у корабля оказался пес. Оскальзываясь лапами, поднялся на дыбы, приложил морду к люку и упал навзничь, как человек.
   Киселев был последним. Не спеша, покачивая бластер на шнуре, оттащил парня от корабля. Откатил собаку, как мешок. Подошел к люку. Бластер спустил в люк, а шнурок спрятал. Приладился, держась одной рукой за край отверстия и свесившись всем телом наружу. Я отчетливо помню, как он висел на руке, а на него и на корабль смотрели несколько очнувшихся людей. Он крикнул:
   – Отойдите! Отойдите, болваны! – и покатился к ним под ноги.
   И тут же с звонким хлопком исчезло защитное поле. Сумеречное небо упало сверху, как занавес. Открылись вечерние холмы, дорога, цепочка квадратных машин на ней. Загремели, запели стекла – медленно и плавно, как лифт, поднялся корабль, песчаные вихри забарабанили по окну перед моим лицом. Неловко, хватаясь друг за друга, вставали люди Киселев смотрел то вверх, то на черную тесьму от гитары, которую вытащил из кармана.
   Огромный пес сидел рядом с профессором и пытался лизнуть его в щеку, а тот слабо отталкивал его и смотрел в небо, придерживая шапочку.

   УШЛИ

   Я отвалил тяжелую стеклянную дверь и нерешительно вышел из укрытия. Понимая, что пришельцы отступили, я боялся в это поверить, хотя и видел яркую радужную кляксу, уходящую в зенит. От нее кольцами разбегались по небу веселые кудрявые облака.
   С тех пор я не люблю смотреть на облака, быстро бегущие по небу.
   Еще несколько минут я был в сознании. Стоял на крыльце, пытался понять, кто передо мной – десантники или уже люди. Из толпы на меня смотрел полковник Ганин. Он мотал головой, поправлял галстук, будто его душило, и отряхивал о колено фуражку. Полковник попался пришельцам позже всех и поэтому кое-что понимал. Увидев, что я вышел из двери, он шагнул ко мне и спросил:
   – Ты что-нибудь знаешь? – и показал в небо.
   – По-моему, они ушли, – сказал я.
   Он кивнул. Пробормотал; «Как бы знать, где упасть», опять поправил галстук и крикнул:
   – Внимание! Внимание! Военнослужащие – ко мне!
   Стало тихо. Или у меня в голове стало тихо. Помнится, Ганин приказал нескольким военным и милиционерам собрать оружие и быстро пошел к воротам. А я бежал за ним, чтобы рассказать о планах пришельцев, но у меня язык не поворачивался, потому что час тому назад сам полковник предложил этот план – с захватом Москвы, Нью-Йорка и Лондона, и я все еще не вполне верил, что полковник больше не пришелец. И так мы вышли к воротам, навстречу бронированным машинам парашютистов, разворачивающимся вокруг ограды телескопа, и больше я ничего не помню. Только большие колеса и синий дым выхлопов...
   Остальное я знаю от других людей. Как парашютисты сдвинули машины вокруг холма и предупредили а мегафон, чтобы никто не выходил за ворота, иначе будут стрелять. Полковник не решился ослушаться, а я проскочил в калитку и побежал к ближнему бронетранспортеру, под дулами пулеметов, напрямик. Говорят, я влез по броне, как жук, и стал кричать; «Где у вас командир?» – и меня соединили по радио с командирской машиной ч убедили, чтобы я все сказал в микрофон. Я сказал насчет пришельцев, а потом вспомнил о Сурене Давидовиче и так заорал а микрофон, что командир полка приказал отвезти меня в лесопарк. Я потерял сознание только в овраге показал на Сурена Давидовича, лежащего в русле ручья, и сам упал
   Сурен Давидович остался жив, у него даже астма прошла. Он поправился раньше меня. Мы с ним лечились в одной больнице, и он ходил меня навещать, когда я еще не мог голову поднять с подушки.
   Я болел долго, целый месяц, и едва не помер, У меня была «нервная горячка с сумеречным состоянием» – так объяснила Анна Егоровна, которую я увидел, как только открыл глаза. Ее и Степку. Ему-то повезло, он почти не пострадал от удара электрического тока, лишь волосы немного вылезли и на правой ладони остался шрам от ожога. Конечно, он бы не отделался так легко, если бы не защитные аппараты на электростанции. Они выключили линию через несколько секунд после того, как упал провод, так что на Степкину долю пришлась секунда или две, а потом он очнулся. Но занятия в школе он запустил не меньше моего. Весь месяц он торчал у нас в больнице, и даже Анна Егоровна не могла его отвадить.
   Анна Егоровна меня спасла. Она, правда, леденеет от злости, когда ей об этом говорят. Мою мать она выставила из своей квартиры вместе с подарками. Представляете, мать явилась к докторше и стала называть ее «благодетельницей»! Да еще совать ей отрез на пальто! С Анной Егоровной шутки плохи, точно вам говорю. Когда ей в райкоме не поверили насчет пришельцев, она подняла такую бучу, что секретарь райкома все-таки приказал послать в Щекино вертолет. Гот, который видел Степка, проезжая к телескопу. На вертолете прилетели райвоенком и седой начальник – Титов его фамилия, – чтобы разобраться на месте и доложить. Понятное дело, пришельцы подсадили к седому Линию восемнадцать и к майору тоже подсадили «копию», и они доложили, что в Щекине все в порядке а докторшу надо отправить в сумасшедший дом, чтобы не устраивала паники.
   Что было в следующие полтора часа, Анна Егоровна не рассказывает, но я себе представляю, как ей было худо и как она честила меня за бластер. Ведь если бы она показала в райкоме оружие пришельцев, ей сразу бы поверили... В общем, через полтора часа позвонили уже из обкома партии и приказали доставить Анну Егоровну в областной центр, потому что за это время Вячеслав Борисович Портнов сумел включить радиостанцию телескопа и передать радиограмму прямо в Москву. И Москва приказала действовать решительно.
   Щекино стали окружать парашки ной дивизией, вылетел вертолет с полковником Ганиным. Уже на для разведки, а с предупреждением об атомной атаке. Это была настоящая военная хитрость, На самом-то деле решили вести наступление на бронированных машинах и никого не подпускать к машинам. Теснить пришельцев, не давать им передвигаться по городу и по дорогам, загонять в укрытие, пока ученые не найдут способа обезвредить «посредники». Ведь чтобы захватить нового человека, пришелец должен подобраться к нему вплотную. А сквозь броню «посредники» не могли действовать даже на самом малом расстоянии. Помните, для того чтобы захватить Сурена Давидовича, гитарист присунул зеленую коробку к замочной скважине в двери подвала? Там дверь обита тонким железом, и то пришлось к замочной скважине, а на танках броня толстая, так что парашютистам угрожали только лучеметы. Ну, это уж на войне так на войне...
   Полковник Ганин об этом плане ничего не знал. Ему сказали совершенно определенно: «Посылаем вас на смерть. Если противник вас задержит и не выполнит условий ультиматума, мы будем вынуждены атаковать ядерным оружием». Это было жестоко, но другого выхода у нашего командования не было. Знай Ганин, что угрозу не собираются привести в исполнение, то и пришельцы бы узнали это очень скоро, подсадив в парламентера «копию». А так он, превратившись в Линию восемь, с полным убеждением оповестил пришельцев о предстоящей атомной атаке.
   Дальше понятно. Пришельцам вовсе не улыбалась перспектива атомного нападения. Кстати, им в Щекине уже нечего было делать – сквозь танковое кольцо без потерь не прорвешься. И они задумали свою хитрость, Сделать вид, что уходят насовсем, но прежде навести основные сипы прямо на столицы великих держав.
   Для этого пришельцы должны были ровно в восемь часов вечера послать сигнал с радиотелескопа. Почему это не удалось, вы знаете.

   ЧТО МЫ ЕЩЕ УЗНАЛИ

   Ну вот, я написал про все, как оно было. Довольно скучное занятие – писать. Скучнее, чем решать задачки по алгебре. Но Степка, который сам ничего не написал, а только мешался – здесь я напутал, тут забыл, – Степка говорит, что надо еще написать о наших разговорах с профессором Быстровым и полковником Ганиным.
   Профессор вернулся из Москвы и навестил меня в больнице. Мы со Степаном тут же спросили его: зачем пришельцы устроили себе мороку с нашим телескопом? Своего передатчика привезти не могли, что ли? Профессор сказал, что могли, конечно, да все дело в антенне. При самой могучей технике антенна для дальней космической связи будет все равно большая и тяжелая. При необходимости они могли вооружиться такой антенной. А если до сих пор не было такой необходимости? Если в космосе им попадались до сих пор планеты, вообще не способные к защите? Взять хоть нашу Землю; по чистой случайности пришельцы наткнулись на нее в двадцатом веке. Всего лишь семьдесят-восемьдесят лет назад они совершенно спокойно сели бы в любом месте, не боясь ни танков, ни самолетов, ни атомных бомб, ни наблюдения со спутников. Тогда Земля была беззащитной и разведочный корабль мог без спешки вернуться к армаде и привести ее с собой.
   Профессор сказал, что пришельцы еще за миллионы километров должны были поймать волны земных радиопередатчиков и догадаться, что на Земле – развитая техническая цивилизация. Возможно, способная на самозащиту. Поэтому они сначала послали к Земле автоматические разведчики, «летающие блюдца» например. Автоматы вернулись и доложили, что на голубой планете живет много миллионов разумных существ, контролирующих ближний район космоса. Что на Земле есть гигантские антенны, работающие на таких-то волнах и способные передавать направленные сигналы. Что в некоторых местах разумные существа селятся гуще, а в других почему-то реже; и в одном малонаселенном месте стоит прекрасная большая антенна.
   Автоматы наверняка вызнали еще какие-то подробности. Засекли все искусственные спутники, летающие вокруг Земли. По словам профессора, разведочный корабль сел как раз тогда, когда ни одного из известных ему спутников не было поблизости. Но самого важного автоматы просто не могли выяснить с воздуха. Уровень земной военной техники остался неизвестным для Пришельцев. И они приняли очень разумный и осторожный план действий: послали маленький разведочный корабль, чтобы до высадки главных сил уточнить все детали, И для пущей осторожности решили не возвращать корабль десантников к большой армаде, в передать сведение разведки при помощи радиотелескопа, пекинского радиотелескопа, затерянного среди лесов и полей...
   План-то был хорош, но Земля оказалась для пришельцев настоящей шкатулкой с сюрпризами. Профессор Быстров думает, что уже разделение людей по профессиям спутало все карты – ведь пришельцы узнавали только то, что хранили в своей памяти люди, к которые подсаживались «копии». Скажем, после пересадки первой же «копии» в монтера Киселева они получили кое-какие сведения о водородных бомбах, танковых войсках и так далее. Но подробности, подробности! Нет подробностей... Киселев всего только монтер, а не генерал и не политик. Еще человек, еще, еще!.. И все впустую. В Щекине не нашлось ни одного профессионального военного, только отставные, как Сур и Рубченко. Так что пришельцы потеряли довольно много драгоценного времени, пока им удалось заполучить первого военного специалиста, того майора, что прилетел на вертолете. Но тогда они уже столкнулись с очередным сюрпризом, третьим по счету, считая вторым ядерное оружие. Они узнали, что детский, развивающийся мозг не принимает «копию». Профессор сказал, что, судя по разговору в подвале, космические захватчики еще не видывали такого. Наверно, на других планетах детеныши разумных существ родятся прямое готовым мозгом. «Или не родятся», – добавил профессор, и мы – Сур, Анна Егоровна, Степка и я не поняли, что он хотел сказать.
   Что значит – не родятся?
   – Например, почкуются, как наши земные кишечнополостные, – сказал профессор. – Скажем, пришельцы так и размножаются...
   – Ого! Есть такие сведения? Откуда? – удивилась Анна Егоровна.
   Профессор покивал своей черной шапочкой: «Есть». И повел речь о том, что оказалось для пришельцев четвертой неожиданностью.
   Степка успел мне наговорить о Мите Благоволине – еще бы! Восхищался, как Митя «во все проник, что твой рентген», и бегал в общежитие, пытался в городе узнать о Благоволине – впустую. Комната была заперта, никто ничего не знал. Митя исчез, как сквозь землю провалился. И только сейчас, много дней спустя, мы узнали о его судьбе.
   Митю нашли в его комнате. Он лежал на полу – как был, в трусах, – и страшно бредил. Кричал, что он «второй пилот» и это тело ему не подходит. И его сразу подхватили – ив самолет, и в Москву! Если он – второй пилот да еще тело не подходит, то не иначе как в нем забыли десантника... Быстрова тоже повезли в Москву как специалиста по пришельцам. И только там уже поняли, что десантнику незачем было бы притворяться больным и кричать про неподходящее тело. Забытый пришелец постарался бы раствориться среди людей и разведать, как лучше устроить вторую попытку вторжения. Попросту Благоволин заболел той же нервной болезнью, что и я. Когда врачи подлечили его и разрешили говорить, Митя рассказал вот что...
   Он запер дверь за Вячеславом Борисовичем и Степкой, задвинул ее книжным шкафом. Десантники постучали в дверь – Митя не отвечал. Они постучали еще и включили «посредник». Комната была маленькая, и луч «посредника» через дверь и шкаф прохватывал ее до самого окна.
   Первая «копия» сразу приказала Мите отодвинуть шкаф, а Митя сопротивлялся, временами теряя самоконтроль и делая шаг к двери, но всякий раз пересиливал этого и пятился к окну. Потом потерял сознание и очнулся, лежа на попу. В кулаке – оконная ручка, выдернутая с шурупами, а этого в его мозгу не было. Шкаф стоял на том же месте, за дверью было тихо. Митя подошел, прислушался, и его второй раз ударили лучом – подсадили другую «копию», высокого чина, Линию, но и ей тоже не удалось совладать с Благоволиным. Третья или четвертая «копия» заговорила с ним о физике и едва не подчинила своей воле. Может быть, это была пятая «копия» – Митя уже путался в чужих сознаниях, которые пытались подмять, скрутить его сознание и, сменяясь, требовали: убери книги, отодвинь шкаф! А он выкидывал этих из себя, одного за другим, и уже все время сидел на полу, чтобы не расшибаться каждый раз при смене «копий». И не отодвигал шкаф. Потом к двоим в коридоре подошел кто-то из жильцов и строго спросил, что они делают здесь. К нему тут же подсадили пришельца, и втроем они навалились, вышибли хилый замочек, и шкаф стал отъезжать вместе с открывающейся дверью. Митя уже так выдохся, что смотрел на этот шкаф, лежа на полу, с бессильными слезами, и десантники ворвались в комнату и Митю связали. «Посредник» бил теперь в упор, после каждой пересадки десантники спрашивали: «Кто ты?», надеясь услышать личный номер «копии». Но Митя пересиливал ее и отвечал, как автомат: «Я с вами... на «ты»... не пил!» Ему все время внушалось что-то, внушалось, а он старался запомнить, урвать из памяти «копии» – он ощущал эту память, как свою, – старался запомнить, но не подчиниться. Так его, по-видимому, и бросили. Он совсем потерял сознание и не слышал, как десантники уходили.
   Да, вот была неожиданность для пришельцев! Взрослый человек не принимал «копий» Почему десантники не приказали «тепам» убить его? По свойственному им отвращению к убийству, неверно. До Митя, по их мнению, и не мог быть опасным. Обычно «тела» не помнили ничего.
   А Митя запомнил. Что пришельцы почкуются, как речные гидры, профессор узнал от него. Еще он запомнил, что десантным кораблем управляет одна-единственная «копия», ее номер – Точка, и на каждом десантном корабле Точка только одна. Что никакой вычислительной машины в корабле нет. Все «копии», лежащие в хранилище корабля, работают вместе, вычисляя курс и все, что потребуется, – думают, как один общий мозг. Это десантники и называли «Расчетчиком». Когда опустел большой «посредник», им приходилось собираться в общий мозг через «опознаватели». Точка подавала команду «К Расчетчику!» – и они собирались.
   Митя запомнил еще много, но профессор не стал об этом рассказывать. Это – первая в истории Земли международная военная тайна.
   Второй интересный разговор был с полковником Ганиным, но уже при первом разговоре мы со Степаном поняли, что напрасно мним о себе, как о таких уж храбрых и заслуженных людях. Просто дети неуязвимы для «посредников» – и ничего больше. Если бы Угол сумел подсадить в меня «копию» на почте, либо Пятиугольник обработал бы нас в подвале... М-да, нам просто повезло. Всем нам просто повезло, что Земля оказалась такой необычной планетой.
   Так вот, насчет третьего сюрприза. Дети не принимали «копий». Поэтому Степка и сумел безнаказанно пронаблюдать все, что происходило у почты, и даже благодаря своей неуязвимости сумел пройти на телескоп – ведь охранник/ наверняка было поручено обрабатывать всех приходящих, как веселого старика Прокофьева, например. И мы попали в герои: то разузнали, об этом предупредили, и всякое такое. Полковник Ганин очень много сказал таких приятных слов, когда приезжал дарить нам со Степаном подарки от Министерства обороны. А мы снова воспользовались своим геройским положением и спросили полковника: пытались ли пришельцы нападать на столицы великих держав? Они же собирались.
   Полковник посмотрел на нас задумчиво и ответил:
   – По-моему, не пытались.
   – А точно вы не знаете?
   – На Москву не пытались, а за других не отвечаю.
   – Так они собирались! – сказал я
   – Раздумали, – сказал полковник, – Я бы на их месте раздумал. Ведь ты остался в живых, и увезти тебя не удалось, а план они обсуждали при тебе. Если противнику стал известен план наступления, его положено отставить. Ясно?
   Я надулся от гордости и сказал, что сейчас, наверно, наши следят за космосом изо всех сил, чтобы не дать космическим захватчикам высадиться где-нибудь еще. Полковник посмотрел опять задумчиво и ответил:
   – Чего не знаю, того не знаю, – и стал прощаться.
   По его задумчивым глазам было видно, что он-то знает и что следят за космосом здорово.
   – А если бы Степка не отключил телескоп, тогда как? Они бы отставили свой план? – спросил я, когда полковник уже выходил из комнаты.
   Разговор был у нас дома. Я еще не ходил в школу. Больше лежал, ноги были слабые. И очень мне запомнилось, как полковник во всей парадной форме стоит у чашей двери, принимает у матери свою фуражку с шитым золотом околышем и говорит:
   – Степа Сизов свой долг выполнил честно. Это главное. Насколько же он попортил захватчикам игру, пусть они и прикидывают... У нас все благополучно пока.
   ...Да, все кончилось благополучно. Еще что замечательно; у Сурена Давидовича совсем прошла астма, а у профессора Быстрова сердечная болезнь. А Валерка как-то сразу подрос за это время и, если его пытаются обозвать «краснобровкин», тут же дает по шее. По-моему, у него и брови погустели, не такие уже розовые полосочки, как прежде. И ребята некоторые выросли – сразу на ладонь-полторы.
   Все кончилось благополучно. Только я никогда, ни за что не поднимусь больше на холм к телескопу. Даже на открытие памятника Вячеславу Борисовичу Портнову. Не могу и никогда не смогу простить себе и всем остальным, что мы кричали, радовались, перевязывали царапины. Вспомнить этого не могу. Мы были живы и радовались, а он, спасший нас всех, был мертв и лежал у стола радиостанции, вытянув руку.
   Он вернулся на машине к телескопу и прямо пошел в аппаратную. Часового обезвредил «посредником», закрылся в аппаратной и вызвал Москву. Он успел передать почти все, одного не успел – сказать, чтобы отключили высоковольтную линию, и тут пришельцы взломали дверь, схватили его, а он вырвался и застрелился.
   Пришельцы вынули из его руки пистолет и оставили Вячеслава Борисовича лежать. Мы не знали, что он там. Людей сажали в машины, они кричали «ура» и пытались качать офицеров, и все радовались, и никто не знал, что Вячеслав Борисович застрелился, чтобы не выдать Степана, и этим спас его, а может быть, и всех живущих на Земле.

   * Инструктор говорит стрелку, что пуля попала в восьмой пояс мишени, ниже и правее центра – по линии часовой стрелки, показывающей на циферблате цифру «четыре».

 

НФ: Сборник. научной фантаст.: Вып. 30  - М.: Знание, 1985, С. 8 - 121.