КОРЕЦКИЙ Даниил - Логика выбора

Ваша оценка: Нет Средняя: 3.3 (3 голосов)

Вода была теплой, песок горячим, а воздух раскаленным, и пока я пробирался между бросающими мяч коричневыми девушками в открытых купальниках к своему месту, кожа почти совсем высохла. Одежда лежала так же, как я ее оставил, а портфель — шикарный черный богатого вида "дипломат" — исчез. Я опустился на красный пластиковый лежак и закрыл глаза. Если бы похититель смог удержать "дипломат" у себя да еще сумел бы его открыть...
      Сосредоточиваться не хотелось: купание и солнце оказывали расслабляющее воздействие, и мне пришлось напрячься, превозмогая себя. Вор появился через пять минут — здоровенный парень с наглым лицом, на котором застыла гримаса испуга. Он не понимал, что с ним происходит и почему он вернулся, но инстинкт и прошлый опыт подсказывали: ничего хорошего ждать сейчас не приходится. Когда он поставил портфель и я его отпустил, он на секунду замешкался, ошалело тряся головой, а потом сорвался с места и, опрокидывая ничего не понимающих людей, бросился бежать.

      — Чего это он? — удивился сосед справа — средних лет мужчина с могучим торсом. — Псих, что ли?
      — Скорее всего. — У меня было много свободного времени, и я, установив тент, задремал в тени.
      — Еще одно загадочное похищение! — пронзительный мальчишеский голос вернул меня к действительности. — Бесследно пропал из своей квартиры профессор Кристопер! Кто следующий?
      Я купил газету. Первая полоса пестрела броскими заголовками: "Зловещая загадка века!", "Куда исчезают известные ученые?", "Кому выгодна утечка мозгов?".
      — Что вы думаете по этому поводу? — Сосед уже несколько минут заглядывал через плечо и, наконец, не выдержал.
      — Что тут думать? Как всегда одни враки, чтобы поднять тираж.
      — Вот как? — Он облизнул сухие губы. — А куда же, по-вашему, делся Кристопер?
      — Мало ли! Закатился с любовницей в Роганду или растратил казенные деньги, купил паспорт и живет припеваючи под чужой фамилией, а может...
      — Бросьте, бросьте! — Собеседник протестующе поднял руку. — А остальные? Два физика, генетик, молекулярный биолог, химик — да вот здесь список. — Он ткнул пальцем в страницу. — Двадцать шесть человек! Они что, тоже в Роганде? Может, у них у всех любовная лихорадка?
      — Ну, этого я не знаю. В мире ежедневно происходит столько событий, что, если сделать выборку по совпадающим признакам, у нас появится не меньше сотни необъяснимых загадок.
      — Вот именно, — вмешался сосед слева — рыхлый толстяк, кожа которого обгорела до шелушения. — Обычное совпадение, на которое бы не стоило обращать внимания, да оно оказалось кое-кому на руку. Как же — наживка для дураков! Заглотнул — и пережевывай, а все остальное само собой отойдет на второй план! Вот, смотрите! — Он выхватил у меня из рук газету. — На последней странице мелким шрифтом, скромно: "Сообщение государственного астрономического общества. Необычная насыщенность небосвода звездами пока еще не объяснена, но никакой опасности это явление представлять не может..."
      Толстяк сардонически захохотал.
      — И это после месячной истерии: дурное предзнаменование, вселенская катастрофа, конец света! Как вам это нравится? Ясное дело — правительственный запрет! А чтобы отвлечь людей, сфабриковали сенсацию: исчезновение знаменитых ученых! А те небось сейчас на министерских дачах прохлаждаются!
      — Не знаю, не знаю, — покачал головой сосед справа. — Только вот что. — Он наклонился поближе и понизил голос. — На моей улице тоже пропали двое — муж и жена. Про них-то, понятно, в газетах не пишут: люди маленькие, никому не интересные, не то что Кристопер! Но мы, соседи, знаем: жили — и нет их, а дом не заперт и вещи все на местах. Что вы на это скажете?
      — А то, что мне наплевать! — брызнул слюной толстяк. — Я хочу знать: почему на этом чертовом небе появилась такая уйма этих чертовых звезд?! И самое главное, что меня интересует, — буду я жить или сыграю в ящик?! Кто может мне ответить?!
      Единственным человеком, который знал ответ, был я. По крайней мере в этом полушарии. По повышенной аффектации и надрыву в голосе чувствовалось, что толстяк пьян. Он смотрел жалкими глазами и явно ждал утешения. Его не волновала судьба цивилизации, да и вообще ничего, кроме собственной шкуры. Свинья. Терпеть не могу животных в человеческом обличье, и мне совершенно не хотелось его утешать. Да и вряд ли бы мой ответ его утешил.
      — Обратитесь в астрономическое общество, — посоветовал я, собирая вещи. — И меньше пейте в жару, тогда не будет мерещиться всякое...
      Песок начал остывать, косые лучи солнца почти не давали загара, занятых лежаков заметно поубавилось — многие расходились по домам.
      Четыре девушки продолжали перебрасываться ярким желто-зеленым мячом у самого края волнореза. Почти обнаженные, тонкие, гибкие, длинноногие. Если бы они вдруг свалились в море... Не здесь, где полно народа и сколько угодно спортивных парней, способных мигом превратить пустячную неприятность в повод для знакомства.
      Мрачный пустынный берег, зловещие блики на днище перевернутой шлюпки, вода, безжалостно захлестывающая легкие, отчетливое ощущение неминуемой смерти, отчаяние последних мгновений...
      Возникшая картина была плоской, двухцветной и, как всегда, дьявольски правдоподобной. Конечно, я бы вытащил всех четверых, но есть жестокое дополнительное условие: спасти можно только одну, больше не успеть, даже превратив кровь в пар и перервав мышцы. И твоя жизнь не козырь в этой игре — самопожертвование ничего не изменит. Они все одинаково далеко от берега, иначе все было бы просто — решал случай, слепой рок, судьба. Только одну? Которую? Ту, что громче кричит? Или ту, что сильнее колотит по воде? А может, ту, которую уже накрывают волны? Решай, и спасенная будет жить — молодая, красивая, привлекательная, а остальные... Девушки смеялись, дурачились, не подозревая, что через секунду трое из них погибнут по моей вине.
      Видеть этого я уже не мог и быстро пошел прочь, инстинктивно тряся головой, чтобы отогнать наваждение.
      Но в чем состоит вина человека, поставленного обстоятельствами перед убийственной в своей простоте дилеммой: одна или никто? Останови я сейчас любого прохожего, растолкуй ему суть вопроса, он скажет: ерунда, шуточки подсознания, а в жизни такого не бывает! И останется только улыбнуться в ответ, если бы я еще умел улыбаться.
      Понять меня мог лишь кто-то из наших. Когда доходишь до предела, больше всего нуждаешься в единомышленнике, чтобы со стороны услышать подтверждение правильности, полезности и гуманности работы, веру в которую начинаешь терять. Поэтому я так ждал условленного времени и так боялся его.
      Горик на связь не явился, и это могло означать только одно. Вопреки всем правилам я три часа ждал его в кафе, чувствуя, что из меня вынули позвоночник, но все же на что-то надеясь. Сидел как ни в чем не бывало, потягивал тягучую лему — отвратительное пойло, к которому за два года так и не смог привыкнуть. Здесь меня и нашла Клайда.
      На этот раз она играла роль брошенной жены, скорбная, поникшая, в глазах тоска.
      — Куда ты пропал? — убито произнесла она. — Я измучилась, потеряла покой... А тут еще эти звезды... Я три ночи не сплю, схожу с ума...
      Даже сейчас мне было приятно на нее смотреть, низкий, чувственный голос обволакивал сознание и трогал затаенные в глубине души струнки, вызывая щемящую грусть.
      — Ты же знаешь, как я тебя люблю, мне никто не нужен, я не могу жить без тебя...
      Если бы это было правдой, все обстояло бы по-другому. Легче бы переносилась оторванность от дома, иссушающие мозг нагрузки, тяжкое бремя решений, колоссальное нервное напряжение каждого дня. И плевать бы мне было на многочисленных ищеек, филеров, агентов, сыщиков разных мастей и на все Специальные Бюро в целом. Конечно, я не смог бы полностью открыться ей, но знаю наверняка — было бы легче. Я перестал бы терзаться, метаться в кошмарных снах, исчезли бы эти проклятые, безжалостно обвиняющие плоские картины. Я бы мог продуктивнее работать, прошла бы изнуряющая усталость, да и энергетический ресурс организма не снизился бы до предела... Но она лгала. Как всегда умело и изощренно.
      Интересно, в силу какого великого закона подлости и несправедливости из миллиардов женщин двух миров дрянью оказалась именно эта — самая близкая и необходимая? Ответ прост и стар, как фраза "предают только свои". Но одно дело знать что-либо абстрактно, и совсем другое — испытать на себе. Мучиться, путаться в самых невероятных догадках, пытаться разобраться в многочисленных странностях поведения, расхождениях слов и поступков, недоумевать мелким и как будто безобидным несуразностям. Никогда бы не поверил, что со мной такое случится! Образ любимой женщины двоился, а я, уподобившись новичку-наблюдателю, тер стекла бинокля и крутил винт фокусировки. Не мальчик — опыт, специальная подготовка, неплохое знание психологии. И не распознал в ней двуличия, порочности, лицемерия! Мог ли кто-нибудь из моих учителей предположить, что возможна такая слепота, когда способность к анализу внутреннего мира другого человека утрачивается начисто? А сам я мог подумать, что докачусь до использования особых способностей в личных целях, нарушив нормы, которые всегда казались незыблемыми?
      — Я искала тебя по всему городу, ходила на старую квартиру, но никто ничего не знает...
      Тонкие черты лица, узкий чувственный нос, прекрасные карие глаза. Теперь, когда я знал правду, все ее потуги казаться порядочной женщиной могли вызвать только презрительную усмешку. Но мне не хотелось усмехаться, не хотелось ругать себя за глупость, не хотелось читать холодную расчетливость в ее взгляде. Не приняв меня всерьез, она проиграла, ибо я мог дать ей больше, чем кто-либо другой на этой планете. Но я проиграл тоже, потому что продолжал ее любить. Мне нельзя было с ней сегодня встречаться, никак нельзя!
      — ...если бы ты знал, что у меня на душе, о чем я думаю... Ну что ж, разом больше, разом меньше...
      — О Гребковском. Устроит ли участок для домика в центре Безмолвной рощи, как обещал. И хватит ли ему того, что уже получил, или надо будет еще добавить деньгами. — Я никогда не видел Клайду растерянной и сейчас, глядя, как меняется ее лицо, обрадовался волне злости, стирающей ненужные чувства. — Эта мысль не на переднем плане, но по важности превосходит все остальные!
      Я сумел выдержать паузу, пронаблюдал, как она сменила амплуа, надев маску оскорбленной невинности, и вышел на улицу. Больше всего мне сейчас хотелось застрелиться.
      — Сколько времени? — Дорогу заступил плюгавый человечек с незапоминающимся лицом.
      — Пять.
      До главной встречи целых три часа.
      — Спасибо.
      Мне не понравился его взгляд — слишком пристальный для случайного прохожего. Если пойдет следом...
      Он ввалился в бар. Ничего не значит, мог передать меня напарнику. Вот подтянутый мужчина в строгой одежде. Почему он здесь стоит? Я свернул за угол, вышел на прямой широкий проспект, смешался с толпой, незаметно огляделся. Так, так, так, ага, вот оно! Два парня, студенты в одинаковых спортивных маечках, кажется, я их уже видел... Кольцо сжимается? На подобный случай у меня обширный арсенал •сяких приемов, но... Я прислушался к себе. Сейчас я не в состоянии воспользоваться ни одним из них. Остается самое примитивное.
      Высокая арка, вымощенный кирпичом двор, узкая задняя калитка, глухая улочка, еще один проходняк, низкий деревянный штакетник... За мной никто не гнался. Это тоже ничего не значит: при квадратно-сетевом наблюдении исключена всякая беготня, крики, суматоха. Правда, метод сложный, дорогой, требующий большого количества высококвалифицированных сотрудников, и потому применяется редко, только при охоте на очень крупную дичь. Но я, несомненно, считаюсь такой дичью.
      Переулок круто поворачивал направо. Безлюдно, только в середине квартала, возле уютного старинного особняка прогуливается женщина. Интересная, высокая, в глухом, отливающем красной медью шелковом балахоне от горла до щиколоток — последний крик моды. Что делать такой даме на пустынной окраине? Нет, это неспроста!
      Поворачивать назад не имеет смысла, я только подобрался, прикидывая расстояние до массивной двустворчатой двери в чисто выбеленном фасаде. Сколько человек стоят за ней?..
      Хватит, черт побери! Неврастеник! Ты же сходишь с ума! Напуганный загнанный человек, отчаянно спасающийся от воображаемых врагов, бесследно исчез. Я медленно приходил в себя. Эка куда меня занесло! Совершенно незнакомый район. Проклятье! Я повернул обратно.
      Нет, так продолжаться не может! Сейчас опять навалятся мысли о Клайде, воспоминания, нахлынет тоска, апатия... Я привык чувствовать себя предателем, недаром за квартал обхожу детей: стоит зазеваться и мигом появляется плоская картина с языками пламени, пенистыми волнами, паровозными колесами и отчаянно-умоляющим взглядом ребенка, в помощи которому ты отказываешь. Но оказывается, быть преданным не менее тяжело.
      Плюнуть и рвануть в Роганду, разом решив все проблемы! Все? Увы, только одну — ничего не опасаться: я невидимка, когда не делаю свое дело. А что до остального... Ни лема, ни зеленый дым не помогут, так уж по-дурацки я устроен. Вот если бы вытравить из себя разную чепуху — принципы, убеждения, долг, совесть... Но чем тогда я буду отличаться от животных?
      Смеркается. Время. Я направился к центру. Противоестественный вид исколотого мириадами точек неба внушал парализующий биологический ужас, возникающий где-то на клеточном уровне. Недаром люди вокруг нервные и взвинченные. Самочувствие отвратительное, и, что самое скверное, нет уверенности в себе.
      Поведение Т. в предстоящей ситуации моделировалось компьютерами по всем правилам теории игр. Следовало, как обычно, нащупать варианты, дающие положительный эффект при любом, даже самом неблагоприятном раскладе. Но сделать этого не удалось. Все зависело от меня, а я совершенно не готов к разговору.
      Т. жил в старом многоквартирном доме. Перед высокой резной дверью с облупившейся краской я на секунду остановился и попытался настроиться нужным образом, на миг мне даже показалось, что это удалось. Звонок тренькнул едва слышно, и тут же щелкнул замок. В дверном проеме стоял крупнейший философ планеты, специалист по логическим системам, автор сотен статей, десятков монографий и фундаментальных учебников, основоположник официально признанной доктрины о принципах этической допустимости. Маленький лысый человечек с нездоровым лицом обезьянки в мешковатом, не очень свежем домашнем халате.
      Часто встречающееся несоответствие облика масштабу внутреннего мира творца всегда меня поражало, но сейчас поразило другое: Тобольган знал, кто я и зачем пришел.
      — Вот вы какие, — медленно проговорил он, внимательно рассматривая меня холодным, пронизывающим взглядом. — Внешность истинная или результат трансформации?
      Держался Тобольган очень уверенно и чувствовал себя хозяином положения: в кармане он тискал маленький, но достаточно мощный пистолет, из которого собирался, когда подойдет момент, выстрелить себе в голову.
      — Что с вами? Неужели нервы? Не ожидал! Я представлял пришельцев начисто лишенными эмоций!
      Пот у меня на лбу выступил от напряжения: удалив патрон из патронника, я так и не смог разрядить обойму. В подобном состоянии не следовало сюда приходить — дело могло принять скверный оборот.
      — И неправильно. — Хорошо хоть, что голос оставался спокойным. — Эмоции у нас обычные. Можно войти?
      Тобольган отступил в сторону. Любопытство в нем пересиливало страх. В первую очередь он оставался ученым, исследователем.
      — И в другом вы ошибаетесь. — Стараясь держаться как можно непринужденнее, я сел в кресло. — Нет у нас ни захватнических планов, ни своекорыстных устремлений. Про "мозговые лагеря" тоже чушь. Если бы не эта звездная чехарда, мы бы вообще не появились — тут вы правы.
      — Однако! Вы читаете мысли? Впрочем, чему удивляться — высшая цивилизация!
      Я и не подозревал, что Великий Тобольган так пропитан сарказмом.
      — Это трудно?
      — Не очень, но требует колоссальных затрат нервной энергии. И по моральным соображениям допустимо только в строго ограниченных случаях.
      — Сейчас как раз такой случай? — съязвил Тобольган.
      — Да. Но чтобы это вас не угнетало, я предоставлю вам возможность заглянуть и под мою черепную коробку. Тогда вы быстрей все поймете и поверите наконец, что никто не собирается вас похищать. И может быть, оставите в покое свой пистолет. Расслабьтесь!
      Когда я окончил передачу, то ощутил, что иссяк окончательно. Тобольган сидел молча, не открывая глаз. Предстояло переварить очень многое, но раз он сумел вычислить даже мой приход, значит, подготовлен больше других и ему будет легче.
      — Как называется ЭТО? — Последнее слово он выделил.
      — Сближение галактик. Они соприкоснутся чуть-чуть: периферийные спирали пройдут друг сквозь друга. К сожалению, ваша звездная система попадет в зону контакта.
      — А есть вероятность, что Навоя не пострадает?
      — Ну... Если при прохождении не произойдет прямых столкновений звезд и планет, если гравитационные возмущения не поломают орбиты и не сорвут атмосферу, если... Словом, вероятность около трех процентов.
      — С учетом закономерности неблагоприятных последствий шансов практически нет. — Тобольган не оставлял места иллюзиям. — Значит... Сколько времени у нас в запасе?
      — Это определяется многими факторами. От трех до пяти лет, может, чуть больше.
      — И тут вмешиваетесь вы. Идея сама по себе прекрасна... Вы подыскали подходящую звездную систему и прекрасную планету, так сказать, Навою-II, все это очень благородно... Но есть одна маленькая загвоздка. — Тобольган поднял указательный палец. — Сколько человек вы успеете эвакуировать?
      — Около пятидесяти тысяч. — Я уже понял, куда он клонит.
      — Всего-то?! Но население Навои составляет полтора миллиарда!
      — Лучше спасти часть, чем потерять целое. — Я говорил уверенно, как будто этот вопрос не был самым больным в Навойской проблеме.
      — Несомненно. Но как отобрать эту самую часть?
      — Пропорционально численности отдельных групп населения, чтобы сохранить социальную структуру общества. — Вот сейчас и начнется самое главное.
      — Какого общества? — Тобольган привстал, как сеттер, почуявший дичь.
      — Не понимаю. — Я постарался произнести это как можно естественнее.
      — Сейчас поймете! — Он встал и заходил по комнате. — Почему вы пришли за мной? Тут неподалеку живет мой коллега Мейзон. Он бездарность, тупица, его труды — сплошная компилляция и плагиат, но он не меньше меня хочет жить. К тому же у него жена и трое детей. Кстати, ваши благодеяния распространяются на близких? Вот видите! А я одинок! Почему же вы хотите сохранить пропорции социальной структуры за счет этого бедняги?
      — Вы знаете, что никто на Навое не может объяснить "феномен звездного неба"? — Я перешел в контратаку. — Потому что астрономия находится в зачаточном состоянии, об астрофизике и космогонии вы вообще не имеете понятия. В свое время Акоф начинал работу в этом направлении, но его объявили шарлатаном и бездарностью, лжеученым! А кто объявил? Шарлатаны, бездарности и лжеученые, занимающие в науке ключевые посты! На Навое-II такое не должно повторяться!
      — Вот и ответ, — печально улыбнулся Тобольган. — Вы ставите целью не спасение навойской цивилизации, а создание новой. Улучшенной модели, преломленной через призму вашего понимания...
      — А это плохо? Или нечего улучшать? Может, вы никогда не заглядывали под лакированные маски, скрывающие неравенство, разложение, упадок?
      Он помолчал, наморщив огромный и без того морщинистый лоб.
      — Что ж, к улучшению породы прибегают давно, правда, до сих пор ограничивались животноводством... Скажите, а там, у себя, вы уже преодолели все трудности, достигли вершин мудрости и знаете, какой должна быть Навоя-II? Словом, вы готовы к селекционной деятельности?
      — Как вам сказать... Проблем хватает. И до вершин далеко: ведь с каждой достигнутой открывается следующая, еще более высокая. Но надо ли обладать абсолютом знаний, чтобы выбирать: дать сгореть разумной жизни или пересадить ее в безопасное место?
      — Весь вопрос, как "пересадить"! Из ничтожной части кирпичей разрушаемого дома нельзя выстроить точно такое же здание! В лучшем случае — уменьшенную копию!
      — Человеческое общество в отличие от неживой природы способно к разумному воспроизводству...
      — А у вас есть право определять пути его развития?
      — Боюсь, что нет. — Мне не хотелось тягаться с автором известных философских концепций, но выбора не было. — Однако не всегда правильное решение — панацея. Безукоризненные построения могут быть полностью нежизнеспособными. У нас есть притча про осла, который, оказавшись между одинаковыми стогами сена, логически обдумывал, с какого начать. Бедняга умер от голода! Извините за мрачную аналогию, но, надеюсь, вы не хотите, чтобы Навою постигла та же судьба?
      — Гм! Осел между равными стогами сена... И разумеется, на одинаковом расстоянии... Интересно! Здесь, конечно, есть изъян, и сейчас я его найду. — Можно только удивляться быстроте, с которой переключался ход мыслей Тобольгана. Он оживился, порозовел, схватил карандаш и полез было за бумагой, но сработало какое-то невидимое реле, и он пришел в себя. — Ладно, потом... — Он махнул рукой. — Но вы подменили тезис: бесспорно, цель у вас самая благородная, глупо спорить! Но каковы средства? Вы соберете талантливых ученых и создадите элитарное общество! Впрочем, здесь еще есть объективный критерий — чины, степени, звания в расчет принимать нельзя, но остаются способности, труды, достижения. А как быть с так называемыми простыми людьми? Рабочими, крестьянами, плотниками...
      — Здесь тоже есть критерии. Общечеловеческие. Честность, порядочность...
      — Это довольно расплывчатые понятия, к тому же они постоянно меняются. Но, предположим, что вы выбрали их. Почему? Должна же быть какая-то логика отбора!
      — Вы замечали, что благородные люди уязвимее трусов и приспособленцев? Ну-ка, ответьте: кто скорее бросится в пожар спасать ребенка или уступит место женщине в последней шлюпке? Вот то-то и оно! По вашему, это логично? А на мой взгляд — жесточайшая несправедливость! Естественный отбор наоборот! Кому он на руку? Дуракам и иждивенцам. Лично мне не нравится, когда торжествуют такие особи. Логика отбора в том и состоит, чтобы поправить порочную закономерность!
      — А вы не задумывались, что если бы не способность к самопожертвованию, то герой ничем бы не отличался от труса? Лишить его этого свойства — значит уничтожить и нравственное превосходство!
      — Странный взгляд на вещи.
      — Отнюдь. Просто с другой стороны и это естественно: любая жизненная позиция имеет две грани. Вопрос в том, какую выбрать.
      — Мы снова вернулись к логике выбора?
      — Не только. Скажите, кто принимает решение об эвакуации конкретного навойца? Я имею в виду окончательное решение.
      — К сожалению, я.
      — Вот даже как? — Тобольган развел руками. — Единолично? Я промолчал. Он бил в самые уязвимые точки.
      — Не слишком ли велика ответственность? И не боитесь ли вы ошибиться? Ведь, как мы только что выяснили, четких представлений о том, кого спасать, а кого оставлять на погибель, у вас нет. Так, личные ощущения — симпатии, антипатии. Они годятся, чтобы выбрать себе подругу и то вы оцените большую совокупность параметров: рост, цвет глаз и волос, объем груди, талии, бедер, овал лица, форму ног. А тут... — Он снова развел руками. — Такой дилетантский подход к судьбам людей и будущему цивилизации мне, извините, не понятен!
      Да, в таком состоянии не следовало сюда приходить. Впрочем, даже находясь в отличной форме, я бы не смог переиграть Тобольгана. Мы оба правы, каждый по-своему. И с точки зрения логики, он прав более, чем я. У нас в Совете тоже были головы, считающие, что этичнее оставаться в стороне: в конце концов мы не отвечаем за космические катаклизмы, а за вмешательство в развитие чужой цивилизации отвечать придется. Хотя бы перед собой. Но я не признаю такой логики. Да и остальные участники операции тоже.
      — Значит, вы отказываетесь? — На этот раз мой голос был хриплым и усталым.
      — А что будет, если откажусь? — Тобольган снова сунул руку в карман.
      — Ничего. Я встану и уйду. А вы забудете, о чем мы говорили.
      — Забуду? Это унизительно. И задачку жаль... Впрочем, что с нами церемониться? Вы же сверхсущество, эмиссар, уполномоченный решать судьбы людей и планет! Вы не знаете сомнений, вы непогрешимы, так что...
      — Я бы с удовольствием поменялся с вами местами. — Этого, конечно, уже говорить не следовало, но я не мог сдержаться. — Брюзжал бы, задавал логические задачки, считал бы себя добрым и справедливым, легко становился в позу обиженного, сам себя жалел и успокаивал. Но приходится заниматься другим. На Навое нас высадилось двадцать человек — добровольцы, по десятку на континент. Вопросами, которыми вы меня сегодня кололи, нас исхлестали еще на Земле, и здесь они мучали нас ежедневно и ежечасно. Но мы делали свое дело — чертовски трудную и неприятную работу — и кое-чего достигли. — Я перевел дух. — Это не прошло незамеченным, у вас ведь много зорких служб — полиция общая и тайная, разведка, контрразведка, Специальное Бюро... Здесь моих товарищей приговаривали к смерти как шпионов Агрегании, а там — как ваших диверсантов! А после одного случая нас перестали арестовывать и, как особо опасных, расстреливали из засад! Сегодня я остался один! — Я не заметил, как перешел на крик. — Я устал, измотался, нагромоздил личных проблем и докатился до того, что трачу нервный потенциал, чтобы лишний раз убедиться во лживости женщины, которую любил! За мной уже охотятся, а я в состоянии выжатого лимона прихожу к вам и пытаюсь переубедить сильнейшего логика Навои! Вот вам отсутствие сомнений и непогрешимость! А сейчас я выбалтываю все это вам неизвестно почему!
      Тобольган слушал внимательно и даже несколько растерянно.
      — Так давайте поменяемся местами! Я буду сидеть в мягком кресле, спокойно спать, избегать смотреть на небо, а в минуты депрессии сознавать, что существует замечательный и простой выход из любых положений. — Я швырнул в полированную пепельницу маленький, блестящий смазкой патрон с остроконечной пулей. — А что будете делать вы? Останетесь наблюдателем? Возьметесь заселять Навою-ll посредственностями и мерзавцами? А может, все-таки используете свои представления о том, как можно "улучшить породу"? Тобольган молчал.
      — Но имейте в виду, что в любом случае вас ждут жесточайшие сомнения, угрызения совести, временами даже презрение к себе! Вы зададите себе тысячу вопросов, на которые не сможете ответить! Вас будет сгибать бремя ответственности, боязнь ошибок и постоянное чувство неправомерности собственных действий! Но так работать нельзя и вам останется только сжать зубы и поступать в соответствии со своими убеждениями! Чтобы потом мучиться до конца жизни...
      Я обращался не к Тобольгану. Передо мной была вторая половина моего собственного "я", погрязшая в паутине самокопания и колебаний, отравленная ядом нерешительности, растерянная, неуверенная, утрачивающая способность к активным действиям. Но теперь она находилась вне меня и потому больше не представляла опасности. К тому же я остро ощущал свое превосходство.
      Я встал и поднял портфель.
      — Только, знаете, я не стану с вами меняться. Это стресс, он пройдет. А я ненавижу чистоплюев, которые всегда правы, потому что стоят в стороне! И честно говоря, не люблю железную логику! Потому и пошел в добровольцы.
      Я наклонился к Тобольгану и заглянул ему в глаза. — А на Навое-II уже рождаются дети! И построено два города, пусть маленьких, но настоящих! И там нет преступности, пьянства, разврата и прочей мерзости! Вот так, Великий Логик метр Тобольган!
      Проснулся я бодрым и уверенным, хотя запас энергии полностью и не восстановился. Тобольган оказался отличным кулинаром, и мы с аппетитом позавтракали. Потом он долго мыл посуду, а я лежал в кресле с закрытыми глазами и старался расслабить каждую мышцу. Завтра прибудет второй отряд добровольцев — сто пятьдесят человек. Даже после полученной подготовки месяц-другой им придется осматриваться, вживаясь в местную жизнь. А мне предстоят организационные хлопоты и текущая работа. Правда, теперь работать и ждать будет веселей. И опасней.
      Честно говоря, мне дьявольски хотелось домой. Но опытных, знающих обстановку, хорошо внедренных специалистов никогда не отзывают. Да они никогда и не просят об этом.
      — Я готов.
      Тобольган упаковал в саквояж только самое необходимое, книги мы заберем позже.
      В прихожей он замешкался и как-то растерянно оглянулся.
      — Похоже на сон... Фантастические события в будничной обстановке. Надо, наверное, сказать напоследок что-нибудь значительное...
      — Обязательно. — Я взял его за локоть. — Кристопер, например, сказал: "Черт побери, самое главное — не забыть трубку". Он натянуто улыбнулся и открыл дверь.
 


НФ: Альманах научной фантастики:
Вып. 32 - М.: Знание, 1988, С. 135 - 147.