ГЕВОРКЯН Эдуард - До зимы еще полгода

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Памяти Л. КУРАНТИЛЯНА


    Майские праздники я любил еще потому, что их много.
    И затеял я между торжествами капитальную уборку квартиры, Вымыл окна, протер стекла насухо. Разгреб свалку на антресолях. В прихожей выросла мусорная гора из старых газет и журналов.
    Всю эту трухлявую периодику хранила мать. У нее рука не поднималась выбросить бумагу. Мои попытки избавиться от бумажного хлама она решительно пресекала. И каждый раз долго, обстоятельно рассказывала, как во время войны из газет варила папье-маше, а из него делала портсигары, раскрашивала и продавала на черном рынке. Тем и кормились.
    У меня на языке вертелись разнообразные шуточки насчет папье-маше, но, глянув в ее строгие глаза, шутки я проглатывал.

    На праздники мать уехала к сестре в деревню погостить. Я же собрался с духом и решил ликвидировать старье бестрепетной рукой.
    Конец шестидесятых - вот когда это было. О книгах в обмен на макулатуру еще не помышляли. Слухи о книжном буме накатывали мутными волнами, но доверия не вызывали - мало ли что там у них в столице чудят! Так что с книгами у меня была одна проблема - куда ставить?
    Книжных полок катастрофически не хватало, приходилось изворачиваться, расставлять их так и этак, впихивать тома в межполочье. Во время одной из перестановок я придумал историю о книжнике, запутавшемся в своей библиотеке. Он собирал себе книги, собирал и насобирал огромную библиотеку. Решил навести в ней порядок, стал составлять каталог. И обнаружил сущую чертовщину: некоторые книги имелись в трех-четырех экземплярах, хотя он готов был поклясться, что не покупал ни одной, - барахло! Другие книги, о которых он помнил, и все ждал свободного времени, может, пенсии, чтобы припасть к ним и обчитаться вдосыть, пропали начисто! А ведь он в закрома свои никого, ни под каким видом... Потом еще хуже - пошли книги на непонятных языках, какие-то альбомы с чудовищной мазней, ящики с дневниками саратовских гимназисток. В итоге библиофил слегка повреждается в уме, обливает книги керосином и... Эту историю он рассказывает в дурдоме тихому психу. В ответ тихий берет его за кадык и душит, приговаривая, что именно его библиофил и спалил, потому что он и есть дневник саратовской гимназистки.
    Вот такую историю придумал я тогда. Ребятам в кафе понравилось
    Старые газеты и журналы с ободранными обложками я вынес во двор и сложил у общественного мангала - для шашлыка бумага, естественно, не годится, но на растопку - вполне.
    Некоторые из газет были времен доисторических. Я отложил в сторону несколько ветхих листов. Покажу на работе сослуживцам. А портрет усатого главнокомандующего подарю завлабу - он все еще вздыхает по временам крутым и, как он уверяет, простым.
    Одна из стопок развалилась прямо на лестнице. Газеты, журналы, старые, аккуратно сложенные афиши с шелестом сползли по деревянным ступенькам.
    Я постоял над безобразной грудой, вздохнул и сел. Газету к газете, журнал к журналу... Из-под бумаг вывалился небольшой толстый пакет, завернутый в афишу и перевязанный лохматой бечевкой. Взвесив в руке пакет, я почему-то оглянулся на соседскую дверь. Деньги не деньги, но мать вполне могла сунуть в хлам облигации и забыть. Один мой знакомый потихоньку скупает за четверть цены старые облигации. Крепкий мужик, надеется дожить до выплаты и сорвать куш.
    Он действительно доживет. И несколько чемоданов, битком набитых облигациями, благополучно обменяет на денежные знаки. И никакой морали из этой истории не извлечь, потому что она не выдумана. Он будет жить долго и весело, умерев, оставит детям дом, машину и немало тысяч на сберкнижке. С детьми, правда, выйдет плохо, но это уже другое.
    В пакете облигаций не оказалось Старый перекидной календарь, глубоко довоенный. Пожелтевшие листки чуть не рассыпались в руках. Под большими черными датами выцветшими фиолетовыми чернилами колонки мелких чисел. Мать пишет размашисто, это не ее рука.
    Я хотел высыпать листки в общую кучу, но вдруг вспомнил:
    мне пять или шесть лет, бабушка сидит у подоконника, смотрит на большой термометр за окном и записывает что-то в календарь. Термометр исчез во время войны. Окна заклеили крест-накрест. Вскоре исчезла и бабушка, после того, как на отца пришла похоронка. Мать об этом рассказывала скупо. Я так понял, что бабушке с горя немного повредилась, стала говорить лишнее и пропала. Не то пошла искать могилу сына, не то просто так...
    Вот и все, что от нее осталось: колонки чисел - ежедневная температура за несколько лет.
    Мать, по-моему, с ней не очень ладила. Немногий оставшийся после нее скарб она раздарила родственникам. Был у бабушки сундук, окованный черным металлом с множеством гвоздей-заклепок. Когда его выносили, я вцепился в него с ревом как клещ. Еще бы, это был не просто сундук, а танк - самолет - корабль, в зависимости от того, куда пристроить кочергу и обрезок водопроводной трубы. Потом сундук часто фигурировал в страшных историях, которые я рассказывал на чердаке ребятам с нашего двора.
    Кажется, в сундуке были книги, но они тогда меня не интересовали. Единственно стоящая книг" для меня тогда была "Айболит" - одно из первых изданий, где Бармалей изображен негром.
    Подержав в руке календарь, я подумал немного и не стал выбрасывать. Если матушка расшумится из-за бумаг, покажу ей календарь и про сундук напомню. И как грубо она меня от него отдирала... Вот ведь чепуха какая - до сих пор не могу забыть обиды. Смешно.
    И тут я придумал историю о мальчике, у которого в детстве отобрали единственную забаву - сундук. Мальчик рос и вырос, но сундук для него оставался символом убежища. Он становится большим человеком, чуть ли не министром, у него семья, дети, но и маленькая тайна. В одной из комнат его огромной квартиры спрятан сундук. Когда ему плохо, и он не уверен в себе, он приходит сюда, запирается, влезает в сундук и долго лежит в нем тихо, как мышка, блаженно улыбаясь. А еще лучше так - некий злодей, достигший большого чина, время от времени женится на молодых девушках, а они таинственно исчезают. Этакий Синяя борода местного значения! Вот одна из жен преступает запрет, входит в тайную комнату, а там сундук, набитый... Естественно, она заявляет куда следует, и тут такое начинается!..
    Закончив переноску бумаг, я удовлетворенно вздохнул, расправил плечи и победно оглядел двор.
    Наш старый трехэтажный дом стоит в самом центре города, зажатый гаражами и окруженный немногими оставшимися развалюхами, в которых и жить уже невозможно, а живут, терпят и ждут, когда им дадут квартиры, а городские власти жмутся, потому что на каждом метре прописано по пять душ и на каждый кособокий домишко, подпертый бревном, надо строить многоэтажный дом.
    Двор узкий. Чтоб разворачивать свою машину, отец Аршака соорудил из деревянных брусьев небольшой поворотный круг. Радости детворе было выше ушей - встанешь на круг, оттолкнешься ногой - скрип, треск, удовольствие... Машина въезжала на круг, затем набегала мелюзга, дружно разворачивала ее в сторону гаража. Иначе невозможно было в него попасть.
    Сейчас круг не вращается, все забито землей, песком, мусором. После того как отец Аршака вернулся домой, машину продал и за руль никогда не садился. Круг просится в истории, но о нем выдумывать ничего не хочется.
    Сто лет простоял наш каменный, черного туфа дом и еще сто лет простоит, если не угодит под тяжелую руку генплана. Потолки у нас под четыре метра, хоть второй этаж в каждой комнате надстраивай. В коридоре можно бегать наперегонки. Но горячую воду только в прошлом году провели, а канализация раз в месяц как по расписанию засоряется и фонтанирует на первом этаже. У нас, слава богу, второй.
    Если идти мимо гаражей через подворотни, через минуту можно выйти к музыкальному магазину, напротив большой интуристовской гостиницы. Иногда шальные туристы забредают в наш лабиринт переулков и грязненьких двориков, восхищенно ахают на деревянные веранды с резными перилами, на переплетения крыш и балконов, на живописно развешанное многоцветное белье, по колориту не уступающее неаполитанскому городскому пейзажу. Экзотика...
    Над нами живут Парсадановы, они давно мечтают выбраться из экзотики в дом со всеми удобствами, желательно новый. Барсегяны, что напротив, тоже перманентно ворчат - полы прогнили, трубы ржавые и поют, самим ремонтировать - денег не напасешься, а домоуправление не чешется...
    А мне нравится. Центр. До всего близко. Ко всему - на двоих три комнаты. К нам долго подкатывались, пугали подселением, предлагали фантастически выгодные обмены, но когда мать задумывалась над вариантами, я упирался. И наоборот.
    Пыль и бумажная труха легли в прихожей на мокрые половицы грязными полосами. Пришлось заново протирать.
    В горле запершило. Между тем в холодильнике со вчерашнего дня своего часа дожидалось чешское пиво.
    Час настал! Пробка слабо пшикнула, я слегка встряхнул мгновенно запотевшую бутылку - из горлышка выполз белый плотный столбик пены.
    Я прихлебывал из стакана и осторожно перелистывал странички старого календаря. Погода меня не интересовала, я знакомился с днями рождений и юбилеями лиц, фамилии которых мне почти ничего не говорили. Наконец я добрался до майских записей. Мое внимание привлекла запись под сегодняшним числом. Рядом с "плюс восемнадцать" мелким аккуратным почерком было выведено "выпадет снег". Восклицательный знак и жирная черта, обводящая запись.
    Допив пиво, я быстро пролистал весь календарь, но ничего похожего не обнаружил. Что-то напутала бабуля, решил я, снег в мае - почему бы и нет, хотя в наших краях такого не припомню. Но она написала "выпадет", а не "выпал"! Странно. Возможно, описка. Когда же это было? Раз... два... еще шесть записей, вычтем из общего числа, прибавим к дате на календаре. Вроде бы в год моего рождения. Минуту или две я размышлял над этим фактом, потом полез в холодильник за второй бутылкой.
    И придумал я историю про майский снегопад. Вот живет себе герой и никого, не трогает. Смотрит раз в окно, а там снег идет, дети на санках катаются, снежную бабу лепят. Кто-то елку по снегу волочит. Герой не верит своим глазам, на календаре май, а тут такие погоды! Он бегом во двор - ничего подобного: теплынь, пыльный ветер кругами по городу ходит, все почти в летнем. Он обратно к себе - за окном снег, хоть ты тресни! Ну, разумеется, экспериментум круцис - распахивает окно!.. А там и в самом деле снег, зима... Герой с опаской захлопывает окно, долго и нудно размышляет, и в голову ему лезет всякая ерунда - сдвиги во времени, параллельные миры и прочая фантастическая дребедень. Наконец, он не выдерживает и, высадив окно, сигает вниз. Ну, первый, правда, высокий этаж, ничего страшного. Вот он стоит на снегу, а это вроде и не снег вовсе, вата какая-то под ногами упругая. И улица... Прохожие в шубах, дети на санках и даже большая черная легковая автомашина - все ненастоящее. Картон раскрашенный. В руках у карапуза воздушный шарик тоже из бумаги. Дотрагиваюсь до него - шарик вдруг взмывает в небеса, унося с собой картонную руку малыша...
    Вздрагиваю и просыпаюсь. С третьей бутылки я задремал.
    В этот день пива я больше не пил.
    А на следующий день, как и все обитатели дома, тупо удивлялся снегу, выпавшему в последний месяц весны.

    * * *

    - В високосный год и от погоды можно всего ожидать, но снег в мае - это, знаете ли, слишком!
    Голос сверху принадлежал Елене Тиграновне, жене доцента Парсаданова.
    - Э, бывает, - отозвался доцент, Вниз полетел окурок.
    С Парсадановыми у меня сложные отношения. Елена Тиграновна, женщина с тонкой нервной системой, меня терпела, поскольку мать помогала ей кроить. Но моего подопечного Аршака она не переваривала совершенно. Стоило ему включить магнитофон, как она принималась стучать себе в пол, а Барсегянам в потолок. Аршак выкручивал звук на своей "Комете" до предела. Тогда в качестве ответного удара она сбрасывала весь имеющийся тоннаж - своего мужа. Доцент возникал в шлепанцах, но при галстуке. Подмигивал Аршаку, а затем, выключив музыку, они заходили ко мне, а у меня всегда в запасе было пиво. Через час-полтора доцент возвращался к себе, а жена его пребывала в уверенности, что он ведет воспитательные беседы.
    Снег лежал ровно, плотным слоем покрыв двор. Но воздух не был холодным. Завтра все это неуместно белое великолепие растает и грязью потечет по двору.
    Только я успел сварить кофе, как пришел Аршак. Сварил и ему. В банке оставалось на самом донышке. Я показал ему банку, он кивнул, вылизал гущу и вышел. "И сахару заодно купи!" - крикнул я вслед.
    Надо бы с ним поговорить, все сказать. Сегодня, обязательно сегодня. Или в крайнем случае завтра...
    Его шаги были слышны с лестничной клетки, потом хлопнула подъездная дверь. Донесся слабый свист, но уже из окна. Чему он удивился, снегу?
    Аршака трудно чем-либо удивить. Помню его маленьким. Серьезный и невозмутимый ребенок. Мало спрашивал, много слушал. Единственный ребенок Барсегянов. Баловали его чуть-чуть, в меру. Его отец был таксистом. Случайно сбил женщину, испугался и, вместо того чтобы помочь, попытался скрыться. Ну и получил восемь лет.
    Мать Аршака все эти годы тянула семью и вытянула. К возвращению отца Аршак уже заканчивал школу. Мать его по вечерам подрабатывала шитьем. Дома Аршаку было скучно, он частенько забегал к нам. В шестом классе я немного занимался с ним немецким. После этого он стал пастись у моих книжных полок. Цапнет наугад, сядет прямо на ковер и читает. Вижу - мало что понимает, но ничего не спрашивает. Вопросы он начал задавать в восьмом классе, странные вопросы, скорее, полуутверждения.
    "А что, - спросил он как-то, - Блок - дурак?" Я возмутился и обиделся за Сан Саныча, но Аршак невозмутимо ткнул в страницу пальцем. "Вот тут он пишет, что Пушкин - веселое имя..." "Ну и что!" - вспылил я и обрушил на него словеса.
    Тогда-то я и стал к нему присматриваться. Присмотрелся и обнаружил, что соседский "несчастный ребенок", как любила приговаривать моя мать, накладывая ему в тарелку чудовищные порции баранины с овощами, исчез, а на его месте возник юноша отнюдь не бледный, но со взором вполне горящим. И в огне своих сомнений он готов был сжечь полмира, а если и понадобится, то весь. Сей отрок, вместо того чтобы преклониться перед моей премудростью и содрогнуться мощи подпирающих меня книжных полок, дерзит вякать и вякает толково.
    И я... принял его всерьез. Разница в годах была солидной, почти пятнадцать лет. Некоторое снисхождение к нему мешало возникновению дружбы. Было покровительство, было соответственно уважение, но была ли дружба? Не знаю, не помню...
    Впрочем, может ли быть дружба между учителем и учеником?
    Вопросами о природе дружбы я не задавался. Общаться с ним было весело и полезно. На веру он ничего не принимал, сомневался во всем и во всех, и если мне удавалось его в чем-либо убедить, то уже не сомневался, что на этот предмет переспорю любого. А спорить мы, завсегдатаи, или, как иной раз себя называли, завсегдатели, места, именуемого копеечкой, любили до зубовного скрежета.
    Когда-нибудь у копеечки созреет свой летописец и обессмертит человеко-годы, проговоренные здесь в блестящем фейерверке эскапад и филиппик, проповедей и апологий...
    Кофе, кофе и еще раз кофе, а к нему стакан холодной воды - прекрасные вкусовые ощущения, но - бедные зубы! - и разговоры до утра.
    Ах, сколько судеб было проговорено там, сколько приговоров вершилось в зеленом шатре, увитом пресмыкающейся растительностью! Снобы звали место нашего обретания ротондой, а циники - кратким синонимом к слову "задница". Именовали оправданно, к копеечке примыкало такое же симметричное полукружие ресторанной площадки, куда нам было не по средствам, а когда по средствам, то скучно.
    Говорили, говорили! Да что мы - языки развязались не только у нашего поколения, но именно наше со вкусом заболтало все свои лучшие годы.
    Мы сладко и славно спорили об экзистенциализме, высчитывали пророков ("Кафка пророк, и Джойс пророк, а Пруст, пожалуй, гений, но не пророк"), открывали для себя сюрреализм ("О, Дали!"), присматривались к Вознесенскому, а в это время кто-то трезво оценил, что почем, и, стиснув зубы, лез вперед и вверх, вписывался в структуру, заводил связи. Мы спохватились позже. Ну и ладно...
    это уже тема не для моих историй, а для истории. Пусть летописец пишет!
    Аршак вернулся с сахаром и кофе.
    - Пошли во двор, - сказал он, непонятно улыбаясь. - С какой стати? - удивился я, доставая кофемолку. Что означала его улыбка? Может, она уже говорила с ним?
    - Пошли, пошли, - улыбаясь, он взял меня за рукав. "Вот выйдем во двор, а там стоит она, и он уже с ней обо
    всем говорил, а мне не надо ничего объяснять", - подумал я и
    поразился спокойствию этой мысли.
    - У двери долго примеривался, что взять - куртку или плащ.
    - Там тепло, - прервал мои раздумья Аршак. Мы вышли из подъезда. Аршак прошел вперед, а я за ним по
    мягко пружинящему снегу, недоумевая, куда это он меня ведет.
    Одно ясно, во дворе ее не было. Да и с чего я взял, что она
    должна быть здесь?
    Сделав несколько шагов, он остановился, повернулся ко мне
    и с жадным интересом уставился под ноги.
    - Ага, то же самое!
    Я оглянулся. Никого. Посмотрел себе под ноги, затем на следы... Следов не было!
    То есть что-то было, но не следы. Вот я вышел из подъезда и пошел. Должны были отпечататься рубчатые подошвы польских микропорок, однако вместо них виднелись крестообразные оттиски. Я поднял ногу - действительно, хилый ромб, похожий на крест. Осмотрел подошву - обыкновенная микропорка.
    Аршак в это время сосредоточенно взирал на свои отпечатки. На снегу четко виднелась русская буква "А". Он тронул ее пальцем и шепотом сказал;
    - По-моему, это не снег!
    Оглядев двор, нелепо белый в это майское утро, я заметил, что снег нетронут и свеж. Обыкновенный снег - я помял его в ладони - холодный и хрустящий, только почему-то не тает. Можно, впрочем, слепить снежок, что я и сделал, запустив его потом в стену котельной. Снежок прилип.
    Во двор вышла Елена Тиграновна и, небрежно кивнув мне, прошла мимо, проигнорировав Аршака. Мы уставились в ее следы. Непонятно.
    Вглядевшись, я ахнул: она оставляла после себя нотную запись!
    Аршак присел и протяжно свистнул. Парсаданова возмущенно дернула плечом и обернулась. Заметила, как мы нависли над чем-то, почуяла неладное и, проверив, не распахнулась ли сумочка, подошла к нам.
    У Аршака быстрая реакция и три класса музыкального образования, Пока я и Елена Тиграновна смотрели друг на друга и на следы, он быстро срисовал их в записную книжку. Отпечатки не повторялись!
    Елена Тиграновна вдруг встрепенулась, покраснела и со сдавленным: "Ах вы, подлецы!" принялась затаптывать следы. Но на месте старых она оставляла новые. Тогда принялась орудовать сумкой.
    Запыхавшись, она перебралась на каменный, чистый от снега бордюр. Протянула руку и грозно сказала:
    - Отдай!
    Аршак молча вырвал листки из блокнота. Она выхватила и, скомкав, сунула в карман. Внезапно всхлипнула и жалобно сказала:
    - В детстве я мечтала играть на скрипке...
    Аршак с большим сомнением оглядел ее дородную фигуру. Елена Тиграновна достала платок и вытерла глаза.
    Потом, много дней спустя, как-то ночью то ли мне приснится, то ли от бессонницы сочинится история о звуках скрипки, которые донесутся сверху, от Парсадановых. Игра очень неумелая, но вдруг взрывается каскадом жутких звуков, скрипка словно разговаривает, рычит и стонет, слышны обрывки странной, пугающей мелодии.
    Днем я осторожно спросил у доцента, кто у них играл, но доцент сердито огрызнулся, никто, мол, не играл, и играть не мог! А еще через несколько дней я узнал, что Елена Тиграновна тихо ушла от доцента к какому-то молодому композитору и уехала, после развода и нового брака, в Бейрут. Обитатели двора были поражены - бывшая мадам Парсаданова была лет на восемь старше мужа и, как судачили, очень боялась, что он уйдет к молодой. А тут - на тебе!
    Но это будет потом, когда все или почти все жильцы забудут о снеге, а пока мы стоим во дворе и ждем, что будет дальше.
    А дальше было вот что - из подъезда вышел завскладом Амаяк, которого звали просто Амо, и прошелся по снегу монетами достоинством в один рубль.
    Елена Тиграновна истерично расхохоталась. Амаяк обнаружил, что ходит денежными знаками, имеющими хождение, и рассвирепел. Подскочил к нам и, цедя сквозь зубы неопределенные угрозы, стал допытываться, чьи эти шутки и с кем бы он мог по-мужски поговорить.
    Пока Амо развивал тему мужского разговора, из подъезда вышел самый скверный и склочный обыватель дома - отставной бухгалтер Могилян.
    Весельчаки поговаривали, что из его анонимок можно составить библиотеку. Люди же тертые высказывались сдержаннее, намекая, что до войны этот мелкий сукин сын был наделен властью и, властью пользуясь, крови нацедил немало. Советовали не связываться, чтоб вони было поменьше.
    Уйдя на пенсию, он удвоил активность. Писал на всех. В ряде моих историй он фигурировал как объект воздействия со стороны дисковой пилы, электропаяльника, бормашины и прочих забавных предметов.
    Аршак хихикнул. Амо замолчал на полуслове, радостно хрюкнул и ткнул меня кулаком в бок.
    Могилян оставлял прекрасные четкие следы собачьих лап.
    - Бог шельму метит! - провозгласил Амо. - Какая, интересно знать, сука на меня в прошлом году кляузу накатала, будто я товар налево пускаю?
    Амо пускал налево товар, но жильцы дома вслух об этом при нем не говорили.
    - Что же это делается!? - вскрикнул кто-то рядом. Я обернулся. Ануш, вздорная старуха с первого этажа, в страхе смотрела под ноги Могиляну.
    "Все, - подумал я со злорадством, - Могиляну конец! Завтра весь город на него пальцем будет показывать, Ануш постарается".
    Могилян долго смотрел себе под ноги, потом обвел нас расстрельным взглядом и метнулся в подъезд. Тут же возник снова, с ведром воды. Но это ему не помогло, от воды снег вспухал, а следы становились четче. Свинцовыми мутными глазами Могилян истребил нас вторично, обещающе сказал "ладно" и сгинул.
    Завтра его дочь, несчастное затрушенное создание, расскажет, как он звонил во все инстанции по восходящей, а потом, не дождавшись немедленной кары злоумышленников, предпринял личный обход отделений милиции и других мест, на каком-то этапе своего похода озверел, стал набрасываться и был свезен в больницу.
    Ну а пока Ануш мелко крестилась и вопила на весь двор неприятным фальцетом:
    - Говорила я, что он собака, псом и оказался! Быть теперь Могиляну Собакой с большой буквы. Жаль, что не я сочинил эту историю, такой финал!
    Старуха засеменила к нам, потом замерла, нагнулась к своим следам. Я и Аршак подскочили к ней, за нами неторопливо последовал Амо.
    Однако! Старуха вообще не оставляла следов!
    Несколько раз она как заведенная поднимала ногу и с силой вдавливала в снег. Втуне! Следов не было.
    Ануш в прострации уселась на свою кошелку и что-то забормотала, время от времени меланхолично сплевывая на снег.
    Косяком пошли жильцы. Шум, крики, разговоры...
    Меня и Аршака оттеснили к подъезду. Аршак покусывал губу и прислушивался к разговорам, иногда посматривая на меня. Знакомый взгляд...
    Так он всегда смотрел, когда запутывался в споре или строил очередное головоломное доказательство недоказуемого, ждал подсказки, опровержения, довода "за" или "против" - точки опоры или отпора, одним словом. Дождавшись, немедленно вспыхивал снова и извергал словеса, а в глазах облегчение - мысль сдвинулась с мертвой точки.
    Впрочем, я уже давно был осторожен в словах, а тем более в советах. Когда он заканчивал десятый класс, его прочили на физмат. Математические способности и все такое... Однако во время очередного чаепития я элегантно разделал все естественные науки, доказав на пальцах, что физика, химия и иже с ними - суть лженауки, а математика - воистину порождение дьявола, ибо от него, лукавого, число, тогда как от бога - слово. Ну и отсюда как дважды два вывелось, что единственно достойное внимания - филология, только филология, и ничего, кроме филологии. Историков, юристов и прочих лжегуманитариев просили не беспокоиться.
    Он слушал, огрызался, прошелся и по богу и по дьяволу, причем первому досталось больше, обвинил меня в мистицизме, а через неделю к нам зашла его мать, чрезвычайно расстроенная, и сказала, что Аршак подал документы на филфак, и не мог бы я немного его подтянуть по истории и языку.
    Вот тут-то я и прикусил язык. Впервые в жизни слово мое имело последствие и продолжение в чужой судьбе так зримо и неопровержимо.
    Я был смущен и растерян. Начнись разговор о дисциплинах гуманитарных - и их бы растер в два счета в прах - мало ли о чем можно со смаком трепаться! А тут вот как повернулось. С тех пор я был с ним осторожен в словах, но чем меньше я говорил, тем внимательнее он выслушивал меня.
    Он поступил легко и с блеском. Учился хорошо, но небрежно, как, впрочем, и я в свое время. Ему очень, очень помогали мои книги, да и беседы пошли впрок. На третьем курсе пришел советоваться - разрывался между поэзией двадцатых годов и математической лингвистикой, сильно тогда идущей в гору.
    Я его разочаровал. Соглашался со всеми доводами, кивал, мычал, неопределенно покачивал головой, но ничего конкретного героически не сказал. А когда он упрекнул меня, то я заявил, что лучше сожалеть о несодеянном, чем ужасаться плодам трудов своих. Фраза ему понравилась, он спросил, откуда? Я не помнил точно и махнул рукой в. сторону полок.
    Аршак помотался-покрутился и написал курсовую по структурной поэтике.
    Прошлой зимой... Да, в январе это было, перед его экзаменами. Он пришел не один. "Вот, кое-какие книжки надо посмотреть". - И Аршак вдруг стал непривычно суетен, натыкался на стулья, и сразу же стало ясно, что он пришел не смотреть, а показывать.
    Она поздоровалась, уважительно поцокала языком на полки и с ходу попросила книгу, кажется, это был. Леонарди. Я поднял бровь и вопросительно глянул на Аршака. У него странно блеснули глаза, и он сказал, что книги отсюда не выносятся. Потом отпустил одну или две шутки в мой адрес по этому поводу.
    Я удивился - книги я давал читать многим, и часто бывал за это наказан, а взгляд мой означал лишь вопрос - не зачитает ли она книгу?
    Они сидели у меня часа полтора, пили чай, кофе, читали. Аршак рассеянно листал страницы, время от времени смотрел на нее, тогда она, не поднимая головы, поправляла волосы.
    Вечером Аршак забежал ко мне, долго извинялся за неожиданный визит, а потом попросил книг ей домой не давать, ну и ему для справедливости тоже. И объяснил, будто я не понял, в чем дело, что так удобнее - можно чаще встречаться. И если возможно, то здесь, а не у него. Он краснел, расшаркивался, извивался в словесах, что ему было совсем не к лицу. "Во скрутило парня!" - подумал я тогда.
    И тут же придумал историю о студенте, который влюбился в дочь декана. Чтобы совесть его была чиста, он решил сковырнуть будущего тестя с поста. А то, мол, подумают, что женится по расчету. Ну и накатал на него обстоятельную анонимку. А поскольку дело происходило в крутые предвоенные времена, то в день свадьбы замели не только тестя, но и всю семейку врага народа, и щепетильный студент, заканчивая свое образование на Колыме.
    Сессию они сдали хорошо, но продолжали ходить ко мне. Зима и весна расползлись слякотью, а кому охота гулять в грязи и сырости? А у меня уют и благолепие - всегда хороший чей, вареньем чулан заставлен доверху, мать часто пекла, и если я был в духе, то выдавал историю за историей...
    Я полулежал на диване, а они сидели на ковре, спина к спине. Говорили, спорили, время от времени я просил достать Аршака ту или иную книгу, дабы уместной цитатой утвердить свою правоту. Впрочем, он и сам наловчился выдергивать из текстов потребные изречения.
    В ее присутствии Аршак понемногу расходился, начинал болтать безудержно, позволял в мой адрес выпады и выкрики. И однажды, когда он прошелся по моей холостяцкой натуре, заявил, что я уже стар для любви и после двадцати лет говорить о любви глупо.
    Она подняла на меня глаза...
    Только на миг, но полыхнуло в них: странный блеск, а потом мгновенное движение губ, всего на миг, не более
    Невысокая, стройная, волосы длинные, до пояса - я вдруг обнаружил, что с интересом ее рассматриваю. До сих пор всерьез не воспринимал. После этого понимающего взгляда всмотрелся и увидел, что Аршак может остаться на бобах. Не девочка, не студенточка беспечная, нет, и не обволакивающий уют Евы плещется в ней, а испепеляющий жар Лилит бьется в этом теле, и на какой-то миг он вспыхнул и отразился в глазах.
    Книги книгами, но червем книжным я никогда не был и насмотрелся всякого. Времена хоть и были сдержанные, но отнюдь не аскетичные. И хоть я в свое время комплексовал из-за малого роста, впоследствии комплексы в себе истребил. И успешно.
    Сказать, что я был тонким знатоком женщин и кропотливым исследователем их натуры, нельзя. Склад женского ума для меня вечная загадка, но в одном я научился разбираться - какого рода загадка передо мной. Классификация загадок, скажем так.
    Тем не менее, я долго держался и не встревал в их дела. Даже наоборот, несколько отстранился, ссылаясь на занятость, Тем более что из меня снова поперли истории, и я припал к пишущей машинке. Полоса увлечения античностью и экзистенциализмом закончилась, начались времена библейские. Стихи, поэмки, рассказы, скорее, анекдоты - все было прокручено в копеечке.
    Пришла охота раскурочивать мифы, и я со смаком взялся за их демонтаж. Библейские сюжеты удивительно склоняют к пошлости. Может, это реакция самозащиты от древней поэзии, которая поглотит слабый ум, утопит его в феерических образах, только дай слабину...
    Мы и не дали. Пошлости хватило. Мало того, струи здоровой пошлости просто фонтанировали в опусах копеечных литераторов. После Ветхого настал черед завета Нового. Впрочем, здесь трудно было изловчиться, вывернуться. Христа и Иуду до меня уже обработали во всех видах. Один из поэтов копеечки, кажется Саак, настрогал громоздкую поэму, в которой Иуда оказывался в итоге женщиной и сдавал Христа властям сугубо на почве ревности к Иоанну. Я тоже навыдумал историй. У меня Иуда, кажется, был чист, как лилия, а предавал себя сам Христос из-за того, что не поделили Магдалину. Резвился я очень. Саак заявил, что сюжет не нов, хотя учитель, предающий своего ученика, - это что-то свеженькое.
    Аршаку мои истории нравились безоговорочно, хотя при ней он позволял себе критиковать стиль, пародировал даже.
    Моя мать косилась на них, потом обнаружила, что нет вольности речей и рук, успокоилась. Однажды даже спросила меня, когда они поженятся, не надо ли поговорить с матерью Аршака, а кто ее родители и так далее...
    Иногда Аршак приходил один и засиживался допоздна. По ночам его прорывало. Он рассуждал обо всем: о ней, о себе, о книгах и картинах, о музыке и философии... В эти полночные бдения мне казалось, что я слушаю самого себя. Порой всплывали отголоски моих суждений многолетней давности, аранжированные и переиначенные, но не забытые. Он спорил с моими старыми тезисами, небрежно брошенные когда-то слова долго, оказывается, бродили в нем. Он шел моим путем, только быстрее, у меня не было поводыря.
    Порой он застревал у меня до утра. Вставал раньше всех, варил кофе или кипятил молоко. Накрывал для нас стол: белая скатерть, белый хлеб, молоко, масло... Этюд в белых тонах. Белый, как снег. Так вот, снег!
    Следы на снегу множились. Когда все устали кричать, пенсионер Айказуни (кресты и полосы) предложил позвонить в органы, на что Амо нервно спросил: "А зачем?"
    Жена Амаяка заявила, что это шпионаж. Все напряглись, но после легкого перекрестного допроса выяснили, что она оговорилась, имела в виду всего лишь диверсию. И винила в том химика, специалиста по пластмассам, который снимал у Айказуни комнату, а после анонимных акций Могиляна съехал, обиженный на весь дом. Айказуни поднатужился, но склероз был сильнее: он не помнил не только, куда делся химик, но и забыл даже, как его зовут.
    - Он, точно он! - кричала в ажиотаже жена Амо. - Посыпал химическим порошком...
    На шум и крики вышел доцент Парсаданов. Он реагировал спокойно. Пригладил свою пышную шевелюру (после ухода жены он за неделю поседеет) и бодро заявил, что тут замешана рука космических пришельцев. Если не с Марса, то наверняка с Юпитера или, на худой конец, из соседней галактики. Изучают нас.
    Секунду или две все испуганно молчали, потом грянул сумасшедший хохот. Доцент смеялся громче всех. Однако со ступенек вниз не сошел, а на предложение пройтись по снегу покачал пальцем и заявил, что все это антинаучная ерунда, и он ей потрафлять не намерен.
    Елена Тиграновна фыркнула и пошла со двора. Через минуту она вернулась, сообщив, что снег лежит только у нас. Ни на улице, ни в соседнем дворе нет. Чисто и пусто.
    Ошарашенное молчание. Тут Айказуни начал так и этак истолковывать следы, и страсти раскалились. Амо медленно и со значением принялся закатывать рукава.
    Во двор вышел управдом Симонян и, тяжело ступая, прошелся по снегу. Следов необычных он не оставил - только нормальные отпечатки подошв. Кто-то за моей спиной вздохнул. У Симоняна были протезы, в самом начале войны он подорвался на мине.
    Симонян молча выслушал всех, кряхтя, присел на скамейку. Нагнулся, сжал в кулаке горсть снега.
    - Вот ведь чудеса, - оживленно говорил Айказуни прямо ему в ухо. - Каждый след по-своему оставляет, прямо хоть срисовывай и на стенку вешай...
    - Чудеса, говоришь? - переспросил Симонян, достал зажигалку, оторвал от газеты, что торчала из кармана, кусок и, дождавшись, пока разгорится, осторожно положил в огонь снежный комок.
    Снег не растаял, а с тихим шипением быстро испарился, исчез.
    - Вот так! - наставительно сказал Симонян, оглядел всех и остановил взгляд на Амаяке.
    - Понял! - вскричал Амо и бросился в подъезд. Он возник на своем балконе и сбросил вниз сухие поленья, заготовленные для шашлыка. Тут же подтащили бумагу, вынесенную мною вчера.
    - Зачем это? - растерянно спросил Аршак.
    - Затем! - сухо отрезал Симонян.
    - Надо разобраться...
    - Пока разберемся, все перегрызутся. Неси коробку, наберем для ученых, - и добавил вполголоса непонятное: - Раз снег на головы наши пошел, значит, пустые времена настают.
    Аршак ушел, а между тем жильцы растопили мангал и принялись дружно сбрасывать снег в огонь. Пламя не гасло и не разгоралось, словно снега и не было.
    Рядом со мной стояла Елена Тиграновна и смотрела на огонь.
    - Жалко, - негромко сказал я, она же равнодушно пожала плечами.
    Признаться, мне не было жалко. И не страшно, и даже не обидно. Только безразлично. Какое же это чудо, если никто ничего не понимает, ничего ужасного или прекрасного не происходит и одни раздоры. Чудо должно пугать или радовать, но при этом оно сразу же должно заявить о себе; вот что я - чудо! А здесь... ни с какого боку! Происходит что-то странное, и все. Как в одной из историй, когда закручено хорошо, а раскручивать некуда, все свилось в узел. По спине прошел неприятный холодок.
    Вернулся Аршак с коробкой из-под обуви, набил снегом. Коробку Симонян отобрал, сказав, что сам отвезет, куда надо.
    Снег быстро собрали и истребили. Аршак куда-то пропал, я заметил, что он некоторое время прохаживался вдоль стены котельной, там, где прилип мой снежок.
    Жизнь дома вошла в привычную колею. С небольшими отклонениями. Амаяк растерял свою нагловатость, стал тих и задумчив. Наверно, крупно проворовался, решили соседи, и ждет отсидки. Ануш сделалась необычайно скупа на слова, и это было подлинным чудом. Могилян сгинул. Елена Тиграновна... о ней уже говорил.
    Симонян рассказал, что отвез коробку в какой-то институт, его там внимательно выслушали и обещали разобраться, С концами.
    Аршак иногда пытается начать разговор о снеге, но я не поддерживаю. Он обижается, но совершенно напрасно. Единственная причина, из-за которой он мог на меня обидеться, ему пока неизвестна. Мне надо с ним поговорить, но я никак не решусь, вернее, не соберусь. Она считает - чем раньше, тем лучше, но на этот счет у меня свои соображения.
    Он не может понять, почему у них расстроились отношения. Ни разу не видел нас вместе и ничего не подозревает.
    Тот взгляд... Именно тогда я понял, что она ему не достанется и что, возможно, я еще не так стар в мои за тридцать лет.
    Остальное было просто. Одно-два нечаянных слова, два-три ироничных взгляда после слов Аршака... Как только мы стали переглядываться - все, дело сделано! Она предала его взглядом, и у нас появились свои маленькие тайны и свое отношение друг к другу. К тому же преимущество моего возраста в простоте взглядов на предметы для него пока загадочные.
    Я не усложнял того, что не следовало усложнять, и она была мне благодарна за это. Аршак проиграл, не зная, что идет игра. Обыграть его не составило труда, вступи даже он в открытый рыцарский поединок за нее по всем правилам нашего не шибко рыцарского времени. Но и это была бы абсолютно безнадежная битва: его сила и слабость - отражение моих качеств, он был мной в иные времена и другие настроения.
    Однажды меня посетила мысль и засела в голове надолго:
    "А ведь не только она, но и я предал его!" Хоть я и не понимал, в чем заключалось предательство, с этого дня я перестал с кем-либо делиться сомнениями, ну а она любила во мне уверенного, спокойного и несколько холодного мудреца, чуждого метаниям и треволнениям.
    И с каждым днем я все больше и больше становился таким.
    Она настаивает, чтобы я наконец поговорил с ее родителями. Я все откладываю и оттягиваю. Сначала, мол, надо поговорить с Аршаком. Может, я вызывал ее на ссору, вспышку, скандал? не знаю. Что-то во мне перегорело. Однажды я увидел сон, в котором я умирал в большой пустынной квартире и никто не слышал моего стона, а книги молча и пусто смотрели на меня слепыми корешками...
    Сон сном, но оставили бы меня в покое с моими книгами! Впрочем, по счетам надо платить. Правда, если счет велик, он превращается уже в проблему не для должника, а кредитора.
    Недавно я зашел к Аршаку. Возможно, я начал бы разговор. Не ребенок, поймет. Мне сказали, что он в подвале. Я спустился вниз и застал его за странным занятием. Он сыпал кубики льда из формочек морозильника в большой старый карас, где мать его обычно держала квашеную капусту.
    В карасе тихо потрескивал, вспухал и рос снег. Рядом стояла пустая бочка. Судя по всему, он собирался заполнить и ее.
    Увидев меня, он смутился, начал хохмить, а потом рассказал, что задумал. И мне стало не по себе...
    Он ждал зимы. На соседней улице есть маленький одноэтажный дом. Обыкновенный дом, небольшой, таких немало сохранилось по ереванским окраинам, да и в центре наберется. Несколько деревьев, кусты, от двери до калитки метров десять, узенькая тропинка... Думаю, она ему снится иногда.
    Мне снится. Я хорошо знаю эту тропинку.
    Я хочу тут же выложить ему все, а потом облить бензином снег и поджечь. Но станет ли ему легче, если он все узнает? Как нанести ему последний удар? В чем он виноват, неужели только в том, что назвал однажды меня при ней стариком и пробудил демона соперничества?
    Молча треплю его по плечу и поднимаюсь наверх, домой. Я растерян и смущен. Не замечаю даже странного выражения лица матери, открывшей мне дверь. Долго стою в прихожей, разглядывая себя в зеркале. Я кажусь себе постаревшим, обрюзгшим. Похож на фотографию отца - довоенное фото, тогда ему было около сорока. "Лучше бы я погиб на войне", - бормочу бессмысленные слова и иду в комнату.
    В большой комнате у окна в моем кресле сидит старая, очень старая женщина в темном платье, с толстым посохом в руке. Она смотрит на меня, в складках морщинистого лица ярко блестят поразительно знакомые глаза.
    - Вот, бабушка вернулась, - робко говорит за спиной мать. Я даже не удивляюсь, воспринимая это как должное. У меня в мыслях другое - вот он ждет зимы, чтобы ночью сгрести снег с тропинки у ее дома и накидать свой снег. А утром придет засветло и будет ждать. Он не знает, что хоть до зимы еще осталось полгода, в сердцах она наступает раньше. Он хочет знать, какие следы оставит она...
    И это худшая из моих историй.
НФ: Сборник. научной фантаст.: Вып. 35  - М.: Знание, 1991, С. 148 - 165.