ЛАРИОНОВА Ольга - Планета, которая ничего не может дать

Ваша оценка: Нет Средняя: 3.5 (2 голосов)

1 Здесь, на огромном, чуть мерцающем экране внешней связи, город геанитов выглядел еще более убогим. Особенно эта его часть, расположенная на нижних уступах холма. Тут уже не было стройных, многоколонных храмов и площадей, мощеных лиловатым камнем.

Здесь располагался рынок, одно из отвратительнейших мест города. Корзины, циновки, циновки, корзины, горы сырых или наполовину приготовленных продуктов питания, все это в пыли, чуть ли не на земле, и все хватается прямо руками; плоды, зелень и рыба перекочевывают в корзины покупателей и нередко — обратно, если какую-либо сторону не устраивает цена или качество; неистовая жестикуляция, изощренная брань и грязь, грязь, грязь...

Командир брезгливо поморщился. И надо же было тем, кто вышел сегодня из корабля, отправиться именно на рынок! Толпы беспорядочно снующих геанитов заполняют экран, и бесконечно трудно выделить из них тех двоих, которые похожи на геанитов только внешне. А, вот они.

Командир подался вперед, пристально разглядывая белую фигурку, неторопливо движущуюся по экрану. Она идет медленнее остальных, ее огибают, иногда подталкивают, и почти каждый, заглянувший ей в лицо, обязательно оглядывается еще раз. Чем же она отличается от геанитских женщин?

Тот, кто в это утро назначен ее контролировать, идет следом, на расстоянии пятнадцати-двадцати шагов. Его серая просторная одежда, посох — подлинный! — в руках, буйная растительность на лице — все это не привлекает внимания. Девушка порой оглядывается на него, и он медленно наклоняет голову, словно боится оступиться на усыпанной гравием дороге, — знак того, что все идет правильно.

И тем не менее на нее оглядываются.

Она сама, вероятно, этого не замечает; она входит внутрь рыночной ограды, приподымает край туники и переступает через корзину с мелкими темно-красными плодами. Навстречу ей семенящими шажками спешит юркий старичок с бородою, окрашенной ярко-оранжевой краской — вероятно, до этого стоял под навесом лавки, в которой разменивают монеты. Вот он, согнувшись, заговаривает с девушкой, предлагает ей какие-то украшения... Купить? Нет. Похоже, что украшения предлагаются даром. Вот он берет ее за руку, мягко, но настойчиво тянет за собой. Указывает на крытые носилки. Девушка отказывается знаками — вероятно, не уверена в правильности своего произношения. Напрасно. Ведь, инструктируя ее, кибер-коллектор подчеркнул, что в общественных местах, как улицы, рынок, гавань, встречаются отдельные индивидуумы, разговаривающие на иных языках, а не на том, который распространен в городе и его окрестностях.

Но в остальном она ведет себя правильно — пассивное сопротивление, не привлекающее внимания окружающих ее геанитов.

Сейчас должен вмешаться контролирующий.

Да, вот он, притворяясь слепым, наталкивается на них, так что геанит с рыжей бородой отлетает к глинобитной стене. Пока тот подымается, девушка уже успевает скрыться в проломе ограды.

И все-таки, что привлекло этого рыжебородого? Почему изо всех женщин, снующих по рынку, он выбрал именно ее?

Проект ее образа был создан кибер-коллектором после длительного изучения внешнего вида, образа жизни и привычек геанитов. Отработка деталей шла под личным наблюдением Командира, он не обнаружил ни одного просчета. Почему же сейчас каждый встречный оглядывался на нее, а рыжебородый даже пытался задержать?

Командир нажал клавишу внешней связи:

— Двадцать Седьмая, немедленно вернись на корабль!

Один из многочисленных КПов, выполненных в виде небольших летающих существ и развешанных почти над всем городом, принял приказ, резко спланировал вниз и пронесся над самой головой Двадцать Седьмой. Девушка остановилась, потом круто повернула и направилась к выходу из города. Через некоторое время она достигнет поросших кустарником гор, где не встретишь уже ни одного геанита, и включит левитр.

Командир прикрыл глаза, давая себе минутный отдых.

 

2 — Руки,— приказал командир.

Девушка подняла ладони, неловко прижимая локти к телу, и замерла, чуть откинув назад голову, словно под тяжестью огромного узла черных, отливающих металлом волос.

Командир взял ее руки в свои, поднес к глазам, придирчиво осмотрел со всех сторон. Нет, все правильно. И удлиненные ногти, и проступающие сквозь тонкую кожу едва уловимые узоры кровеносных сосудов, и причудливые, словно трещинки на розовом мраморе, морщинки на теплой ладони.

Все правильно.

А если что и неверно — разве можно это обнаружить за несколько шагов?

Командир отпустил руки девушки, они упали и бессильно повисли вдоль тела.

— Пройди три шага.

Девушка еще выше вскинула голову и сделала три легких, скользящих шага.

— Повернись. В профиль.

Она повернулась.

— До стены и обратно, медленным шагом.

И опять:

— Теперь — немного быстрее. И еще, и еще, и еще:

— Стой. Иди. Стой. Иди, Медленнее. Быстрее. Вперед. Назад. Постановка головы! — крикнул Командир.

Девушка вздрогнула и выпрямила голову.

— Может быть, это? — спросил Командир.

— Нет, — сказала девушка, — нет.

— Почему ты уверена?

— Не знаю. Объяснить не могу, но чувствую, что — не это.

Командир вздохнул, резким движением поднялся из своего кресла и подошел к девушке. Осторожно, чтобы не повредить — они были подлинные, коллекционные — отстегнул бронзовую пряжку на плече девушки и вынул булавку, скреплявшую одежду у пояса. Белая с голубой каймой ткань бесшумно упала на пол. Командир подержал на ладонях бронзовые вещицы, словно взвешивая их, и аккуратно положил на стол. Потом поднял белое покрывало, подошел к пульту внутреннего обслуживания и набрал шифр приказа:

“Центральное хранилище. Образцы подлинных тканей”.

Почти сразу же щелкнула дверца стенного горизонтального лифта, и серая лента транспортера вынесла папку с аккуратными квадратами разноцветных тканей. Закрывая дверцу, Командир еще раз внимательно посмотрел на девушку: в одних деревянных сандалиях с причудливым переплетеньем белых ремешков она стояла в трех шагах от его кресла, по-прежнему чуть-чуть запрокинув назад голову и полузакрыв глаза. Но сандалии тоже исключались: как и бронзовые украшения, они были настоящие.

Командир опустился в кресло и открыл папку с образцами.

Если бы он имел право на усталость, он признался бы себе, что бесконечно устал.

Неудачи, неудачи, неудачи. От самых больших (ни одна экспедиция под его командованием не дала положительных результатов) до самых мелких, с удивительным постоянством сыплющихся на его голову, — вроде этой, когда Двадцать Седьмая, практикантка в первом рейсе, была опознана аборигенами как будто бы без всяких на то оснований.

Пожалуй, было бы разумнее порекомендовать для Двадцать Седьмой образ какого-нибудь животного — остановился же Сто Сороковой на небольшом черном звере, так часто сопровождающем геанитов как в прогулках по городу, так и в более длительных путешествиях. Да, надо было учесть неопытность девушки и посоветовать ей выбрать роль животного — несомненно, это сузило бы для нее сектор и время наблюдений, но все равно главное было отснято КПами, смонтированными специально для Геи в виде небольших летающих существ, издающих пронзительные, хотя и относительно ритмичные звуки. Черные и темно-серые КПы висели, порхали и кружились над городом, забирались под крыши жилищ, прятались в листве деревьев и непрерывно передавали все, что попадало в сектор их обзора, на корабль, где специальный КП-фиксатор вел отдельную пленку для каждого из подвижных трансляторов.

Командир положил руку на термотумблер фона внутренней связи:

— Сто Сорокового ко мне.

Лязгая когтями по звонкому покрытию пола, в центральную рубку корабля вошел черный лохматый зверь. Поднимись он на задние лапы, он стал бы ростом не меньше любого геанита. Мерно покачивая хвостом и роняя слюну на сверкающий пол, он подошел к Двадцать Седьмой и, не глядя на нее, замер рядом с нею.

И снова молчал Командир, глядя на них; и снова что-то вроде обиды, неясного, смутно подозреваемого ощущения, так редко и нежданно всплывающего из глубин подсознания, наполнило его; и уже не капитан корабля Собирателей, не командир шестнадцатой по счету экспедиции, а просто Четвертый, просто стареющий логитанин, которому осталось совсем немного рейсов, мучительно старался подавить в себе это непрошеное ощущение, горечью своей уходящее в прошлое и беспокойством в будущее, и — не мог.

“Собиратель, составивший точное описание исследованной планеты, может считать свой долг выполненным”, — так говорил Закон Собирателей.

Покинув планету, все рядовые члены экспедиции забудут о ней. Командир должен составить отчет и сделать предварительные выводы о том, что эта планета может дать для Великой Логитании. Если все это он сделал точно и безукоризненно, аргументировал свои выводы, — он сделал все, что от него требовалось. Отчет его поступит на рассмотрение Высшего комитета по инопланетным цивилизациям, и никто, кроме тех, кто был рядом с ним, не будет знать, чего же они добились. Впрочем, что это он, они же забудут. Обо всем забудут. Они начнут готовиться к новому рейсу и не вспомнят о старом.

Так было всегда. Но никогда раньше от этого не становилось мучительно горько.

Командир старательно прогнал эти мысли и, когда убедился, что его по-прежнему волнуют только судьбы экспедиции, обернулся к Сто Сороковому и Двадцать Седьмой. Две странные, никогда не виданные в Логитании, фигуры замерли перед Командиром: обнаженная геанитянка с чуть запрокинутой головой и черный угрюмый зверь. Командир смотрел не на каждого из них в отдельности, а как-то на обоих сразу, вернее, в промежуток между ними, и снова не мог понять; почему же это ощущение горечи возникло именно сейчас? Может быть, просто потому, что им, этим двоим, еще летать и летать?..

— Сто Сороковой, — сказал он, снова гоня от себя непрошеные мысли, — вы готовы к выходу?

Сто Сороковой мотнул головой, издал какой-то неопределенный звук и нервно сжал переднюю лапу в комок; выбранный им образ прекрасно маскировал его в геанитском городе, на корабле же ему чрезвычайно трудно было принимать пищу и разговаривать. Но вхождение в образ отнимало слишком много времени и сил, чтобы позволять себе роскошь демаскироваться, возвращаясь на корабль.

— Готов хоть сейчас! — хрипло вырвалось из его пасти.

— Пойдете завтра контролирующим. Выход из корабля только в ночное время. Применение левитра и оружия в зоне, доступной наблюдению геанитов, по-прежнему запрещено. Все.

Девушка повернулась и пошла к выходу, деревянные подошвы ее сандалий чуть слышно постукивали по звонкому металлическому полу. Почему она так легко идет? Поступь настоящих геанитянок тяжелее. И она отличается от всех настоящих геамитянок, хотя кибер-коллектор и создал образ на основе нескольких сотен снимков.

Ни Четвертый, ни Девяносто Третий, ни Сто сороковой не могут отличить ее от прочих девушек Геи.

Геаниты делают это с первого взгляда.

Командир отвернулся. Мягко стукнула дверь, и снова он был один на один со своими мыслями, и снова эти мысли уносили его к далекой родине. О Гее он не думал: с самого начала для него было ясно, что это — планета, которая ничего не сможет дать Великой Логитании.

 

 

3 ...Ге-a —это желтый пушистый комок, застревающий в горле, когда всего дыханья не хватает на то, чтобы вытолкнуть его и оторвать от губ; это отчаянье непроизносимости, неподчиненности простейшего из чужих слов; это тело, превратившееся в одну тугую струну, натянутую от пальцев ног, едва касающихся земли, до пальцев рук, которым всего каких-нибудь двух ладоней не хватает до того, чтобы коснуться острогранных кристаллов звезд; это запрокинутая назад голова и черное ночное небо, падающее на лицо; это прозрачное зарево весенних садов и предутреннее цветение неба, бесконечно отраженных друг в друге; это гортанный вскрик, рожденный эхом ущелья и подхваченный вереницей птиц, вспугнутых появлением Желтой звезды и уносящихся на север — Ге-а... Ге-а... Ге-а...

Это — половодье непредставимых доселе понятий, это ощущения, пришедшие следом за созвучьем диковинных слов, слишком мягких и гибких для женского языка логитан — таких, как цепенящее, отрешающее от света и звуков ОТЧАЯНЬЕ, и неуемное, бьющееся, как оба сердца, мучительное ХОЧУ! — и это странное, пришедшее совсем недавно — сегодня вечером — останавливающее дыханье, приводящее к желанию исчезнуть, еще только приоткрытое, еще так далеко до конца не испытанное — СТРАХ...

Страх родился сегодня, и первый крик его прозвучал сегодня, когда поступь четырех солдат, словно топот двух четвероногих животных, мерно нарастал за спиной; страх возник извне, где-то очень далеко и одновременно — повсюду, словно на линии горизонта, и стремительно сомкнулся над головой, как купол защитного силового поля; но только поле это не защищало, а, наоборот, парализовало все мысли, останавливало бег крови; хотелось сделать что-то непонятное, в высшей степени нелогичное — закричать, упасть на землю... Но вместо этого вспомнилось само слово, и простота его звучания разом уничтожила и только что возникшее ощущение, и хаос мыслей, и осталось лишь бесконечное удивление; как же это так вышло, что она, Двадцать Седьмая, существо, подчиненное строгим законам внутреннего мира логитан, вдруг позволила себе опуститься до уровня геанитов, этих полуживотных, поведением которых управляет не разум, а наследственные инстинкты?

Страх, повторяла она себе; животный страх, завещанный инстинктом самосохранения; страх перед этим топотом, перед лязгом металла, перед свистящим дыханьем захлебывающихся влажным ночным воздухом геанитов — вот что гнало ее сейчас по извилистой, исполосованной тенями дороге. Страх гнал ее, и она не была в эти минуты ни Собирателем, ни просто логитанкой. Она была маленькой, напуганной девчонкой Геи.

И когда она поняла это, она остановилась.

Те четверо, что преследовали ее, не могли задержать свой бег так же внезапно, как сделала это она; они пробежали еще несколько шагов и, оскальзываясь на глинистом склоне и приседая на широко расставленных ногах, наконец остановились. Всего несколько шагов отделяло их от Двадцать Седьмой, но они по-прежнему стояли, задыхаясь от неистового бега и жадно заглатывая воздух, и никто из них почему-то не торопился сделать эти несколько шагов.

Двадцать Седьмая стояла, обернувшись к своим преследователям и не шевелясь; в неподвижности ее было что-то нечеловеческое — действительно, вот так, не дрогнув ни единым мускулом, замерев в какой-нибудь причудливой, порой страшно неудобной, с точки зрения людей, позе — так стоять могли только логитане; но Двадцать Седьмая была слишком неопытна, чтобы самой заметить свой промах. Поэтому она спокойно глядела на своих преследователей, не в силах понять, что же гнало их следом за ней и почему сейчас они несмело переминаются с ноги на ногу, когда достаточно сделать три прыжка и они будут совсем рядом.

Девушка смотрела на солдат, и страха уже не было и в помине. Было даже немножечко жалко; ушло острое, впервые испытанное и вряд ли способное повториться ощущение. Доложить о нем Командиру? Это входит в обязанности Собирателя. Но докладывают об ощущениях, возникающих у них, логитан, а сейчас она была не логитанкой... Но что же делать с этими? Они стоят и стоят; они дышат. У геанитов видно, как они дышат. Обычно у них только приподымается верхняя часть торса и чуть приоткрываются губы, но сейчас, у этих, дышит все тело — воздух с храпом и бульканьем вырывается из горла, а снизу, по икрам, переходя на живот, возникает прерывистая дрожь, а затем стремительно взбухает грудь и отвисает тупая нижняя челюсть; свистящий глоток, четыре глотка — и бессильно опадает все тело, словно мускулы соскальзывают со скелета, и снова это мучительное бульканье выдоха. Но ведь это воины, ведь это геаниты, специально тренированные и выносливые, как вьючные животные. Может быть, она неправильно поступила, что бежала так быстро?

Она с досадой вспомнила о своем сопровождающем. Сто Сороковой, огромный черный зверь, с которым она разминулась после выхода из харчевни. Туда он не мог зайти и остался ждать ее на едва освещенной улице, но четыре солдата затеяли драку, а потом летели осколки белого камня, и комья земли, и кости, выуженные из так некстати случившейся поблизости помойки, и вот получилось, что эти четверо увидели девушку и побежали следом за ней, они гнали ее по темным закоулкам и дальше, за город, к морю, но Сто Сорокового рядом не было.

И вот эти четверо стоят перед ней, и никак было не понять — зачем же они догоняли ее, если сейчас они явно не испытывают желания приблизиться?

Вероятно, надо было что-то сказать им; может быть, снова повернуться и бежать. Но так стоять и смотреть друг на друга было просто невозможно. Глупо в конце концов. Или, не найдя лучшего выхода, включить левитр и подняться вверх?

И вдруг она увидела, что выражение лиц этих четверых постепенно меняется. Сначала — какое-то ожидание; вот сейчас переведем дыхание, соберемся с силами, тогда... Но затем следовала растерянность, за ней — недоумение, потом — страх. Тот самый страх, который она сама только что ощущала. Чего они-то боялась? Она стоит на открытом месте, лицо ее — лицо обыкновенной молодой геанитянки — ярко освещено луной, она не двигается; чего же они боятся?

И тут издалека донеслось легкое цоканье когтей по каменистой дорожке; геаниты, конечно, еще не слышали ничего и ничего не увидели бы, даже если б и обернулись, но Двадцать Седьмая уже поняла: это сопровождающий и наконец-то это глупое, непонятное происшествие придет к концу. Геаниты разом обернулись, но было поздно; зверь одним прыжком перемахнул через них и, упав к ногам девушки, мгновенно замер, словно изваянный из черного блестящего камня. Девушка по-прежнему не шелохнулась.

Некоторое время геаниты еще стояли, затем кто-то из них испустил нечленораздельный вопль, и все четверо, рухнув плашмя на землю, затряслись крупной, ритмичной дрожью. Зубы их дружно лязгали, но сквозь этот лязг явственно доносилось никогда еще не слышанное и непонятное логитанам слово; “Геката”. Затем эта дрожь превратилась в конвульсивные движения, и стало ясно, что геаниты, не подымая голов, отползают в сторону ближайшей рощи.

Темное облако закрыло луну, и в наступившей темноте послышался дружный топот: недавние преследователи спасались бегством. Луна выползла нехотя — гораздо медленнее, чем пряталась, — и только тогда двое, оставшиеся на пологом холме, пошевелились. Девушка опустила голову и посмотрела на собаку — ну вот, все. И уладилось, никакого нарушения инструкций, можно лететь докладывать Командиру. Зверь тоже поднял голову и весь как-то гадливо передернулся, отчего его шерсть встала дыбом и перестала блестеть, — ну да, все уладилось, но сколько было сделано глупостей, и придется докладывать обо всем.

Девушка повернулась и медленно пошла вниз. Она доложит Четвертому обо всем, что произошло. Но того, что она чувствовала, когда за ее спиной грохотали медные доспехи солдат, этого она не отдаст. Это будет не названо и не произнесено вслух, и это навсегда останется с ней. Плохо это было или хорошо — все равно. Но это было ощущение, недоступное логитанам, и незачем логитанам знать о нем. Это кусочек сказочного мира Геи, который она никому не отдаст.

Она вернулась к кораблю и подробно доложила обо всем, что мог видеть и понять ее сопровождающий. Но страх она оставила себе.

Командир слушал ее, опустив голову. Как он устал от этой нелепой, суматошной Геи!

Сейчас бы тревогу... Общую тревогу с авральным стартом, чтобы бросить на этой проклятой Гее всю аппаратуру, и — вверх, пробиться сквозь это глупое голубое сияние и очутиться наконец у себя, в черном покое межзвездной пустоты... У себя. Хорошо сказано — у себя. Удивительно точно сказано. Хотя — несколько преждевременно.

В белоснежных Пантеонах Великой Логитании множество одинаковых могил. Но все это — могилы обыкновенных логитан. Собирателей, этой высшей касты населения Логитании, нет среди них. Даже если Собиратель случайно умрет на своей планете, его тело запаивают в сверкающую капсулу и выбрасывают в пространство, вдали от рейсовых трасс логитанских кораблей.

Вот откуда появилось у Четвертого когда-то саркастическое, потом — горькое, а теперь — безразличное: “у себя”.

Но “к себе” — нельзя.

Есть закон и есть устав, и они предписывают строго определенное время пребывания на планете каждого возможного типа. Гея — это планета, которая ничего не может дать, но и тут необходимо провести ряд исследований, использовать обстановку для подготовки молодых Собирателей, загрузить экспонаты, подтверждающие бесполезность планеты, и только тогда улетать, предварительно уничтожив свои следы. Подготовка молодых Собирателей... Закон и устав. Устав и закон.

— Завтра последняя попытка выхода в город. Контролирующим идет Девяносто Третий.

 

 

4 Командир потребовал к себе только Двадцать Седьмую, и Сто Сороковой, воспользовавшись этим, остался снаружи: ему все время казалось, что он со своими когтистыми лапами и свалявшейся шерстью оскверняет внутреннюю белизну корабля.

Сто Сороковой с ненавистью мотнул головой, словно отгоняя докучливое насекомое. Днем они приставали к нему нещадно; сейчас уже была ночь, все они куда-то попрятались, но вот от мыслей, назойливых и однообразных, покоя не было.

Все они делают не то. Девчонка никогда не станет настоящим Собирателем. Она слишком пристально разглядывает весь этот мерзостный, беспорядочный мир, ее тянет в лабиринт вонючих закоулков этого грязного поселенья; в ней нет и никогда не будет священной ненависти ко всему, что не есть Великая Логитания, и священной жадности к тому, что может быть полезным для нее. А старик? А сам Командир? Разве все они, вместе взятые, могут сравниться с ним в той безграничной, слепой преданности своей далекой родине, которая переполняла его в бесконечных странствиях?

Сто Сороковой поднял длинную морду и издал протяжный, томительный звук. Звук этот родился сам собой, он ничего не означал ни на языке геанитов, ни на языке логитан. Но он шел от сердца, и Сто Сороковой не мог понять, чье же сердце подсказало ему этот звук: его собственное или принадлежащее тому черному неприкаянному зверю, чей образ он принял?

Много подобных себе зверей встречал он на улочках и площадях этого города; они отличались друг от друга окраской и размером, голосом и повадками. Но спустя некоторое время Сто Сороковой понял, что есть нечто главное, что разделяет этих зверей на два совершенно различных лагеря; одни были бездомны, другие принадлежали какому-нибудь геаниту.

И сейчас, глядя на сверкающий корпус корабля, Сто Сороковой отчетливо почувствовал, как далек его хозяин, огромный, властно зовущий к себе; и залитая лунным светом громада корабля была лишь мизерной крупицей, ничтожной составляющей этого далекого хозяина, и, исполненный неожиданной жалости к себе самому оттого, что так мало ему дано от вожделенного счастья услужить, он снова завыл и пополз на брюхе к кораблю, слезливо подергивая белесыми веками.

 

 

5 На следующее утро Девяносто Третий проснулся в отличном расположении духа, потому что ему предстоял последний выход из корабля на этой милой, безалаберной планета.

Девяносто Третий был стар и мудр. Образ, выбранный им, был для него традиционен: он всегда принимал вид престарелого немощного аборигена, — разумеется, если на той планете, куда опускался их корабль, вообще были аборигены и их облик поддавался копированию. Он прекрасно знал, что его считают одним из лучших Собирателей всей Логитании, и тихонечко посмеивался над этим. Впрочем, тихонечко посмеивался он решительно над всем, — а особенно над своими спутниками. Ему был смешон и сам Командир с вечной скрупулезной придирчивостью к себе и другим, поставивший своей целью быть идеальным Собирателем и пытающийся достичь этого при помощи рабского подчинения каждому параграфу Закона Собирателей; ему был смешон Сто Сороковой с его фанатичной преданностью Великой Логитании — мифической родине, видеть которую им дается лишь в качестве награды за особые заслуги; беззлобный смех вызывала у него и эта малышка Двадцать Седьмая с ее тихими восторгами по поводу первой же увиденной ею планеты. Потом будет вторая планета, третья, восторги сменятся отупением и затем, возможно, даже ожесточением — совсем как у Сто Сорокового. Это будет гипертрофированное ощущение собственной временности, случайности и необязательности, неминуемо растущее в каждом из них. Планеты и перелеты, перелеты и планеты, и жалкие крохи знаний, которые они украдкой, не давая ничего взамен, упрут во славу Великой Логитании.

Бедная малышка, думал он, широкими шаркающими шагами продвигаясь за нею по узенькой каменистой улочке, темнеющей благоуханными лужицами помоев, выплеснутых расторопными хозяйками из-за глухих глинобитных заборов. Бедная малышка, она приходит в восторг при виде четких колоннад удивительно пропорциональных храмов и безукоризненной симметрии белесых, словно покрытых слоем напыленного металла, узеньких листьев невысоких полупрозрачных деревьев и емкой размещенности маленьких темно-синих плодов в тяжелой, геометрически совершенной кисти. И все только потому, что это соответствует идеалам формальной дисциплины Великой Логитании. Как же много вас, бедных малышей, до конца жизни не умеющих понять, что выход один: лгать и предавать. Лгать товарищам своим и предавать дело свое.

Только сам Девяносто Третий знал, до какой же степени и как давно он перестал быть Собирателем. Прилетая на новую планету, он, благодаря своему богатому опыту и врожденной интуиции, мгновенно сливался с жизнью ее обитателей и безошибочно определял, в чем заключается нехитрое счастье обыкновенного аборигена. Он не искал утонченных наслаждений — нет, он последовательно испытывал все незамысловатые, обыденные радости, доступные тому существу, чей образ он принимал.

Так, на третьей планете Ремизанги он ловил запретных голубых пауков и, жмурясь, давил их у себя на животе, отчего они испускали несказанный аромат, погружавший его на три малых ремизангских цикла в состояние блаженной прострации; на единственной планетке солнца Нии-Наа, отощавшей под бременем неумолимо растущего числа полудиких существ, рождавшихся по восемь и по десять за раз, он ползал из пещеры в пещеру, оставляя за собой слизкий след собственной слюны — искал желтоглазых младенцев, а найдя, выхватывал и торжествующим воем сзывал на расправу всю стаю; даже на Медной Горе, откуда они бежали, потеряв половину экипажа, он успел преступить четыре из шести Заветов Ограждения и даже совокупился с белой птицемышью Шеелой, что вообще не лезло ни в какие законы.

Правда, это уже выходило за рамки обыденных радостей среднего типичного аборигена, но Девяносто Третий сделал для себя исключение, пока он находился на чужой планете. На корабле он был уже логитанином, а логитане, как правило, вообще не допускали исключений: это было не в их натуре. Четкие, непреложные законы — вот к чему с пеленок приучался каждый логитанин. А исключения только развращают ум и будят воображение.

Девяносто Третий ничего не боялся. Вместе с чужим образом он получал и чужие инстинкты, зову которых он отдавался без колебаний и даже несколько демонстративно. Он знал, что за каждым его движением следят многочисленные КПы, развешанные над всем районом действия Собирателей, и не пытался утаить хоть какую-нибудь малость. Он последовательно проходил все стадии наслаждений, и приборы корабля послушно фиксировали все особенности скотского его состояния. Не было ни малейшего сомнения, что поведи он так себя впервые, остолбеневший от ужаса и отвращения Командир тут же исключил бы его из списков Собирателей и физически уничтожил, но весь секрет Девяносто Третьего заключался в том, что он последовательно приучил Командира смотреть на его похождения, как на акт самоотверженного служения Великой Логитании. Обессиленный и исполненный демонстративного отвращения к самому себе, он представал перед Командиром и, не скрывая ни йоты из того, что могли наблюдать КПы, с предельной образностью обрисовывал внутренний мир аборигена, который по сравнению с жителем Великой Логитании неизменно оказывался тупым и похотливым животным, развращенным наличием второй сигнальной системы. С жертвенной неумолимостью, чеканя каждое слово, он припоминал все самое постыдное, заключавшееся в пережитых им наслаждениях, как с точки зрения аборигена, так и с точки зрения логитанина. Полученный таким образом эталон аборигена был мерзок и убедителен.

Сам же Девяносто Третий приобрел незыблемую репутацию опытнейшего специалиста по психологии разумных существ на других планетах. Надо сказать, что сохранение этой репутации давалось ему без особых затруднений.

Вот и сейчас он широким размеренным шагом следовал за Двадцать Седьмой; острые колени при каждом шаге так явственно обозначались под старым хитоном, что, казалось, вот-вот прорвут его; козлиная бородка ритмично вздергивалась кверху. Улочка, по которой они подымались, огибала крутой холм; осколки лиловатого камня скатывались с него под ноги идущим. С поперечных улиц, сбегавших в низину, тянуло утренней свежестью — холодом, смешанным с запахом только что пойманной рыбы, и больших полосатых плодов, растущих прямо на земле. Лучи только что поднявшегося светила, именуемого здесь Гелиосом, почти не грели, но унылые глиняные заборы, расписанные фантастическими пятнами самого различного происхождения, вдруг окрасились в нежный золотисто-розовый цвет. Гелиос поднимется выше, и этот сказочный оттенок исчезнет, но Девяносто Третьему осталось идти немного, совсем немного, и, пока он не достиг еще своей цели, утренний Гелиос будет устилать его путь лепестками изжелта-алых роз...

Старик зацокал языком. Путь его лежал в кабак.

Этот полутемный сарай открывался с восходом, а скорее всего вообще не закрывался. С дощатых столов не прибирали, и засыпающие на ходу девки, возвращающиеся с нижних улиц, прежде чем пройти в свой чулан, шарили ладонями по столу — отыскивали недоеденные куски.

Старик выбрал себе место у самой двери, так, чтобы можно было видеть и утоптанную площадку перед самой харчевней, и узкие улочки, уходящие к морю. До сих пор он сопровождал Двадцать Седьмую на расстоянии нескольких шагов; пора, наконец, ей привыкать действовать самостоятельно. Правда, он будет поблизости, всегда готовый придти на помощь — ведь каждый раз, когда она выходит в город, геаниты ей буквально проходу не дают, что постоянно ставит в тупик их Командира, этого... старик старательно перебрал наиболее подходящие слова на языке геанитов... этого кретина.

Девяносто Третий некоторое время следил за тем, как девушка, придерживая руками край одежды, — чтобы не разлеталась на ветру, — подымается по склону холма; затем он вынул из холщовой котомки простую глиняную чашу и поставил перед собой. Потом он постучал костяшками пальцев по столу и вытянул шею, выглядывая из двери — Двадцать Седьмой еще было видно, а коренастый раб, цепко перебирающий босыми ногами по каменистому склону, — видно, сокращал себе дорогу к морю, где уже слышался дребезжащий сигнал рыбачьего колокола, зовущий первых покупателей, — уже хищно и торопливо оглядывался на нее, как это будут делать все геаниты, которых она повстречает на своем пути. Девяносто Третий забрал в кулак жиденькую бороденку, сузил глаза — он-то понимал, почему так происходит. Даже нет, не понимал, а просто его самого тянуло к ней, и это был зов инстинкта, неведомого логитанину.

Все шло так, как и должно было идти, и старик снова постучал по мокрым доскам стола.

Хозяйка, появившись в дверях, заслонила собой свет — окон в харчевне не было, лампы притушены. Старик разжал кулак — к жухлой коричневой коже приклеилась блестка мелкой монеты. Хозяйка подалась вперед и выхватила монету — у нее не было ни малейшего сомнения в том, что нищий старик ночью ее где-то украл; поэтому деньги мгновенно обратились в миску вчерашней рыбы и глоток светлого вина, отдающего прелой травой. Старик выпил и снова ухватился за бороденку — плохое было вино. Никудышное. И снова нетерпеливый стук по столу, и снова монета — уже крупнее, весомее — исчезает в складках одежды хозяйки, вдруг приобретшей необыкновенную легкость движений. И снова вино. И снова монета. И снова вино.

Монеты, конечно, украдены накануне ночью (подделка отняла бы недопустимо много времени); в глазах Командира — акт необыкновенной храбрости во имя чистоты эксперимента и во славу Великой Логитании, в для старика — естественное счастье нищего геанита, получившего кучу денег без затраты особого труда (логитанский левитр плюс бесшумные плазменные резаки).

Сегодня эти деньги он тратит.

Тоже счастье.

Он тянул чашу за чашей, медленно, по-стариковски, пьянея; пространство свертывалось вокруг миски с жареной рыбой, замыкая старика в серый, приглушенно гудящий кокон опьянения. Голова его опускалась все ниже и ниже, и когда Двадцать Седьмая стремительно, словно спасаясь от невидимой погони, пробежала мимо харчевни, возвращаясь к кораблю, он этого даже не заметил.

 

 

6 Дверь каюты стукнула, и Двадцать Седьмая обернулась — на пороге стоял Командир.

— Когда ты вернулась?

Двадцать Седьмая не ответила. Командир недовольно нахмурился: ненужный был вопрос. Естественно, что ему, как никому другому, известно, в какой момент она покинула корабль и когда она вернулась обратно. Но не это было главное.

Двадцать Седьмая сменила одежду.

На ней была точно такая туника, что и утром, и такие же сандалии, но теперь это все было ослепительно белое. И не только одежда. Как он сразу этого не заметил? Совсем белые губы, кожа, ресницы. Неестественная, неживая белизна — не матовая, а искристая и ломкая на вид, словно Двадцать Седьмая выточена из глыбы льда. Совершенно белое лицо, такие же глаза и на этой безжизненной маске — черные искры зрачков, то расширяющихся, то сужающихся — живых.

— Для чего ты сменила образ?

Командир еще раз посмотрел на Двадцать Седьмую и понял, что она просто не собирается ему отвечать.

— Вчера вечером ты бежала от четырех геанитов и не смогла ответить, почему. Сегодня утром ты вернулась, вообще не выполнив задания, и тоже не можешь ответить, почему. Днем ты изготовила эту одежду, хотя могла довольствоваться экспедиционной формой Собирателей, — он указал на свой костюм. — Почему?

Девушка не шелохнулась. Даже зрачки — и те больше не жили. Командир повернулся, несколько раз обошел маленькую каюту, касаясь плечом стены Ритмичные движения должны помогать процессу мышления. Что же он должен сейчас делать с этой Двадцать Седьмой? Он попытался вспомнить устав. “Планета, которая ничего не может дать Великой Логитании, должна быть использована для тренировки молодых Собирателей”. Больше ничего не припоминалось. Но для тренировки требовалась максимальная активность всего организма, а Двадцать Седьмая находится в каком-то шоковом состоянии, хотя ее контролирующие утверждают, что никаких поводов для этого не было. Значит, ее надо вывести из этого состояния.

— Эта Гея, — сказал он, — на которую ты смотришь более внимательно и заинтересованно, чем требует от тебя твой долг Собирателя, эта Гея обречена и в недалеком будущем неминуемо должна погибнуть.

Девушка вскинула подбородок и посмотрела прямо на Командира, и взгляд этот удивительно легко проходил сквозь него, так что ему даже захотелось обернуться и посмотреть, что же это она через него рассматривает.

Потом ему стало не по себе.

Ни исполненное достоинства лицемерие козлобородого Девяносто Третьего, ни всеобъемлющая и неиссякаемая ненависть Сто Сорокового никогда не приводили его в смущение. А сейчас, под прямым взглядом этих глаз, — даже не глаз, а одних зрачков, — он запнулся и впервые не поверил себе; то, что он собирался сказать, было логично, было мудро, было необходимо. Но это была ложь.

Командир отвернулся. Бред какой-то. Он все обдумал, мысли его стройны и даже не лишены некоторого изящества. Все правильно. Он должен говорить, он должен уничтожить Гею в душе этой упрямой девчонки, пока они еще здесь.

Иначе она унесет Гею в себе и не сможет забыть ее, отправляясь к другой звездной системе. Закон и устав гласят, что Собиратель должен собирать, но не запоминать. Когда корабль покидает чужую планету, то все сведения о ней должны храниться в пленках КП-записей и в контейнерах для образцов материальной культуры. Разум же Собирателей должен быть чист от воспоминаний об оставленной планете и готов к работе на новой, где, согласно теории вероятности и по данным бесчисленных рейсов логитанских кораблей, Собирателей ждут совершенно иные условия, иные формы жизни и слишком непохожие друг на друга цивилизации. Хотя чаще всего последних нет вообще.

Командир снова пошел вдоль стены, обстоятельно обдумывая фразу, и вдруг, даже не оборачиваясь, он совершенно неожиданно для себя тихо проговорил:

— А ведь когда-то Логитания была такой же, как и Гея...

Трудно представить себе, насколько кощунственной была эта фраза — сравнить Великую Логитанию, пусть даже в прошлом, с диким миром невежественных геанитов!

— Впрочем, нет, такой она уже не успела быть. То, что мы наблюдаем на Гее, — это не низшая ступень цивилизации, а преждевременное ее угасание. Логитанию успели спасти. Здесь, на Гее, власть рассредоточена и поэтому слишком слаба для того, чтобы всецело подчинить себе экономическую и политическую жизнь планеты. Человечество Геи разобщено, и нет силы, которая могла бы подчинить его единой цели и единому закону.

— Чем же обусловлена неизбежность гибели цивилизации на Гее? — задумчиво продолжал он.

Кибер-информаторы, разосланные в облет планеты по многочисленным орбитам, подтверждают, что уровень развития человеческих племен чрезвычайно различен.

Но мало того, что каждое отдельное племя, каждый такой очаг цивилизации имеет свое собственное управление, это управление подразделено на ряд секторов — тут и государственная власть, и военная, и религиозная, и система шпионажа одного сектора за другим. Что же ожидает эти племена?

Не имея сильной, централизованной власти, они, с одной стороны, настроены очень воинственно — захватническая эпоха цивилизации — и, едва к власти приходит более или менее активный индивидуум, бросаются расширять свои владения за счет соседей, совершенно не отдавая себе отчета в том, можно ли будет удержать в повиновении завоеванное. Захвату предшествует лояльный шпионаж — торговля.

Итак, вождь, царь, реже верховный жрец — начинает войну и делает это в своих собственных интересах. Это логично. Но, возвращаясь с трофеями, он делит их между собой, государственной казной, которой он не всегда может свободно распорядиться, жреческой кастой и огромным числом знати — то есть совершенно нелогично усиливает те слои, подчинению которых он отдает большую часть своих сил.

Основные массы войск в случае успеха также недопустимо обогащаются, что приводит к их разложению, развращению, потере максимальной работоспособности. Воины получают рабов, каждый недавний подчиненный — низший подчиненный своего царя — уже чувствует себя маленьким царьком над своими рабами. Развивается независимость мышления низших каст.

Кроме того, на Гее мы встречаемся с явлениями, совершенно неизвестными в Логитании, — созданием так называемых произведений искусства. Это — бесполезная, логически неоправданная затрата сил и средств. С точки зрения логитан, всех служителей искусства вместе с их произведениями следовало бы уничтожить на благо самих же геанитов. Но Логитания не занимается благотворительностью. Поэтому в своем отчете я почти не затрагиваю вопросов искусства и беру лишь несколько образцов.

Так что же происходит на Гее? Низшие слои, отвыкающие беспрекословно подчиняться, потому что они думают о своей семье, о своих рабах, о своем скарбе; высшие слои, недопустимо многочисленные, ожиревшие, отупевшие и вконец развращенные искусством; массы рабов, которым их положение кажется тяжелым только потому, что они могут сравнивать себя со свободной беднотой, живущей лучше их, и поэтому всегда готовые восстать, — такое государство уже вполне готово к тому, чтобы соседние дикие орды стерли его с лица Геи.

Так и будет происходить.

Так будет происходить до тех пор, пока цивилизация на Гее не придет к полному самоуничтожению.

Имеется ли естественный способ предотвратить это? Нет, ибо геаниты слишком быстро размножаются, земля не сможет прокормить увеличивающееся племя, и захватнические войны неизбежны.

Есть ли насильственный способ насаждения на Гее логитанской цивилизации?

Разумеется, есть. Несколько сот больших геанитских циклов под контролем логитан — и мы имели бы молодую, вполне удовлетворительную логитаноподобную цивилизацию. Но повторяю, что Великая Логитания не занимается благотворительностью.

Оставим же Гею с ее только что родившейся, но уже умирающей цивилизацией идти своим путем, ничем не помогая ей и ничего не беря от нее, — ведь это планета, которая все равно ничего не может дать Великой Логитании...

Командир остановился. Давно уже он не говорил так долго и так страстно. Но все правильно, все правильно. Он поступил, как велит устав.

Пункт первый — и самый главный — гласит: “Основной задачей Командира является сохранение в целости и работоспособности всего экипажа корабля”. Это он выполнит.

— А теперь иди, — просто сказал он. Она пошла, но не к двери, а прямо к нему, и остановилась перед ним, и сказала:

— Я хочу остаться на Гее.

Они долго молчали. Командир смотрел на девушку и с ужасом ощущал, как неодолимое безразличие овладевает им. Еще немного, и он скажет; “Оставайся”. Или еще хуже: “Мне все равно”.

— Иди! — как можно резче приказал он. — Прямо! Следом за ней он вышел в центральный коридор. Салон. Рубка. Выходной тамбур... Мимо.

— Наверх!

Первый горизонт. Камеры-хранилища экспонатов. Все заполнены.

— Наверх!

Второй горизонт. Как легко она идет! Женщины Геи так на ходят. Но это уже не имеет значения.

Двадцать Седьмая замедляет шаги. Еще одна дверь. Мимо. И еще одна. Мимо. И еще одна. Двадцать Седьмая спотыкается и падает на колени. Но дальше идти и не нужно. Эти камеры пусты. Заполнить их все равно теперь уже не успеют. Пусть эта.

— Входи.

Дверь за девушкой захлопывается. Изнутри отпереть ее невозможно.

Командир быстро проходит в рубку. Весь личный состав экспедиции на борту. Командир включает тумблер общего фона:

— Экипажу собраться в рубке. Все КПы вернуть на борт. Прекратить вылет кибер-транспортеров за намеченными экспонатами. Ускорить погрузку доставленных экспонатов. По окончании погрузки — авральный старт.

 

 

7 Пол был шероховатый и совсем не холодный: камеры были подготовлены к тому, чтобы хранить экспонаты неорганического происхождения при той температуре, при какой они находились в момент изъятия. Двадцать Седьмая подтянула коленки к подбородку и обхватила их руками. Ночь только наступила. До рассвета еще так много времени, что на самом медленном и тяжеловесном кибер-транспортере можно было бы двадцать раз слетать в город и обратно.

Еще не все потеряно. Еще ничего не потеряно. Это счастье, что Командир так спешил и не потрудился подняться еще на один горизонт. Вот тогда действительно было бы все. Но она так ловко и просто обманула Командира. Прямо так легко и так просто, словно ее кто-то научил. Чудеса! Ведь это невозможно, это логически исключено, чтобы рядовой Собиратель обманывал своего Командира. Но это сделала не логитанка. Так же, как и тогда, когда ее догоняли четверо солдат, она чувствовала себя маленькой девочкой Геи, и маленькая девочка допустила маленькую хитрость — она сама выбрала ту дверь, которая была ей нужна, и Командир доверчиво поддался на эту хитрость. Эта дверь действительно не открывается изнутри, но снаружи ее открыть может даже кибер.

Там, за дверью, что-то прошелестело.

Нет, это не то, это скорее всего легкий ионизатор на одногусеничном эластичном ходу. А вот специфический, захлебывающийся гул супраторных механизмов — это выбрасываются один за другим тяжелые кибер-транспортеры. Ушла первая партия. Сейчас они мягко перепрыгнут через горы и повиснут над городом, отыскивая “улиток”. Этих “улиток” они с Девяносто Третьим разбрасывали каждый день сотни две-три; внутри каждой такой “улиточки”, выполненной точно по образцу геанитского сухопутною моллюска, находился крошечный передатчик, с наступлением ночи начинающий работать на определенной частоте. И простейшее запоминающее устройство. Перед тем, как прилепить незаметную “улитку” к экспонату, подлежащему переносу на корабль, Собиратель диктовал этому устройству номер камеры хранения и те физические условия, в которые должен быть помещен экспонат. Это полностью исключало какую бы то ни было суету и неразбериху при погрузке.

Кибер-транспортеры нащупывали своими локаторами передатчик, изымали экспонат вместе с “улиткой” и переносили его на корабль точно в заданную камеру.

Поднимаясь на второй горизонт, Командир думал, что резервные камеры отсека неорганических экспонатов не могут быть использованы без его разрешения. Он не знал, что то единственное, что выбрала Двадцать Седьмая в это утро для переноса на корабль, должно было быть доставлено именно в эту камеру.

Нужно только терпеливо ждать, когда киберы откроют дверь.

Двадцать Седьмая приготовилась ждать.

И тут отовсюду — сверху, снизу, из коридора — нарастая и перекрывая друг друга, послышался лязг, вибрирующее всхлипыванье планетарных двигателей и топот металлических ног. Хлопали двери камер, что-то быстро тащили по коридору, задевая за стенки; хлюпающий вой нарастал — и падал, нарастал и снова падал; потом он на время стих.

Было ясно, что корабль готовится к старту.

Двадцать Седьмая прижалась к полу — лбом, ладонями, всем телом. Но разве можно было во всем этом адском грохоте авральной погрузки различить шорох ползущего кибер-транспортера! Поздно. Все равно поздно. Думать нужно было раньше. Думать нужно было утром. Думать надо было, думать, а не мчаться без оглядки к этому кораблю! И даже нет, не думать, а только слушаться того внутреннего голоса девчонки с Геи, который так часто учил ее, что делать.

Только вот утром он почему-то не подсказал ей, что бежать надо было не к кораблю, а от него.

Теперь поздно, вторая партия машин не вылетела, погрузка заканчивается.

Послышался тупой толчок в дверь. Двадцать Седьмая вскочила навстречу этому звуку и выпрямилась, опустив руки и слегка запрокинув голову.

 

 

8 Командир не оборачивался на звуки. Алые блики светящихся надписей плясали на пульте. Все механизмы на борту. Стукнула дверь, послышался лязг когтей по звонкому полу — значит, вошел Сто Сороковой. Началась подача энергии на центральный левитр. Превосходно. Левитр сожрет уйму энергии, но вблизи заселенного массива нельзя подниматься прямо на планетарных. Вспышка высоко в небе — другое дело, ее воспримут как молнию или зарницу. Снова стукнула дверь — это коэлобородый Девяносто Третий. Нулевая готовность.

Командир помедлил, потом рука его потянулась к тумблеру внутренней связи. Нет. Сначала старт. Он убрал руку.

— Старт! — громко сказал он и запустил антигравитаторы.

Корабль медленно оторвался от поверхности Геи. Командир включил экран внешнего фона. Черная масса без единого огонька оседала под ними. Справа слабо мерцало море. Казалось, дикая, совершенно необитаемая планета оставалась там, внизу. Пожалуй, это полезно посмотреть Двадцать Седьмой. Никакого сожаления не остается, когда смотришь на эту безжизненную черноту. Надо, чтобы Двадцать Седьмая увидела это.

Он переложил рули на горизонтальный полет и вышел из рубки, даже не взглянув на остальных членов экипажа. Поднялся на второй горизонт. Нашел нужную дверь.

— Выходи, — сказал он девушке. — Выходи. Мы в воздухе.

Она не двинулась с места.

— Гея еще видна, — сказал он. — Черная, ничего не давшая нам Гея. Поди и посмотри на нее.

Двадцать Седьмая молчала.

— Я приказываю тебе пройти в рубку!

Девушка не шевелилась, опустив руки и чуть запрокинув голову. Командир переступил порог камеры и подошел к ней.

— Ты... — начал он и поперхнулся; зрачки ее глаз были так же белы, как и все лицо. Их попросту не было.

Он поднял руку и осторожно потрогал гладкий высокий лоб. Пальцем провел по шее, вдоль руки.

Камень. Он долго стоял, силясь что-то постичь. Потом вздрогнул: о чем он сейчас думает? Этого он не мог понять. Путаница мыслей. Она превратилась в камень? Глупости. Можно принять вид камня, но превратиться в него?..

 

 

9 Девушка протянула ладони вперед — было совсем темно, и если бы не слабое инфракрасное излучение отдающих перед рассветом свое последнее тепло камней, она вряд ли смогла бы найти ту дорогу, по которой она шла вчера утром вместе со своим козлобородым провожатым. Впереди еще крутой подъем, острый щебень, попадающий в сандалии, и по краю холма — литые веретенообразные тела кипарисов, нацеленных в ночное небо, точно ждущих сигнала, чтобы рвануться вверх и пойти на сближение с кораблем, бесшумно, воровски уходящим прочь от Геи.

Девушка проводит рукой по шершавой стене. Нащупывает провал двери. Изнутри кто-то рычит и всхлипывает. Можно не бояться, это во сне, но только бы не разбудить никого: ее белое платье видно издалека, за ней погонятся и она может потерять дорогу. А для нее сейчас главное — не сбиться с пути. С трудом она нашла ту харчевню, у которой вчера они расстались со стариком. Он нырнул сюда, в душный проем слепой двери. Дальше она пошла одна.

Девушка двинулась дальше, шаг за шагом повторяя вчерашний путь. Вот высокий пень, на который женщины ставили свои кувшины, поднимаясь в гору и отдыхая на середине пути. Вот отсюда она свернула на узенькую тропинку, круто взбирающуюся на холм. Здесь ее встретил раб с тростниковой сеткой для рыбы, и она ускорила шаги, встретившись с ним взглядом.

А вот и вершина холма, и здесь она увидела этого человека.

Было в нем что-то, отличающее его от всех других геанитов. Не лицо. Лица она не помнила, хотя у нее сохранилось ощущение, что смотреть на него доставляло ей удовольствие. И не одежда — она была обычна и поэтому не запомнилась совсем. Но было в этом человеке какое-то безнадежное, отчаянное спокойствие, оно проскальзывало и в выражении слишком сжатых губ, и в сдержанной медлительности легкой походки, и в том, как он обошел ее, не только не обшарив ее жадным и завистливым взглядом, как это делали все встречные геаниты, а попросту не заметив ее.

Что он делал на холме? Вчера она не могла понять этого. Но сегодня, увидев впереди пепельное свеченье предутреннего неба, девушка поняла: он поднимался сюда, чтобы посмотреть, как из-за моря встает далекое негреющее солнце. Вчера она не знала этого, но все равно что-то толкнуло ее, и она пошла следом за этим человеком.

Они петляли по узким сырым лабиринтам приморских улочек. Девушка не знала, удаляются ли они от центра города или приближаются к нему. Человек, за которым она шла, ни разу ни ускорил шагов. Так же тихо шла за ним девушка. Но странно, чем дольше продолжался этот медленный, спокойный путь, тем больше охватывало ее предчувствие чего-то необычайного, и ей хотелось всей силой своего желанья подтолкнуть его, заставить идти быстрее. Если бы она могла, она заставила бы его побежать. Но ей приходилось сдерживаться и замедлять шаги, и внутри нарастала и капризная детская злость, и смятенное недоумение, и отчаянный страх, заставлявший ее не думать о том, что же случится, когда они дойдут до конца пути.

Сейчас она шла быстро, не шла, а летела, безошибочно находя нужные повороты и перекрестки, спускаясь все ниже и ниже и порой чуть не падая в темных провалах улиц, пока руки ее не узнали сыроватый раскол огромного камня, на который опирались ворота, и теплую шершавинку плюща. Ворота эти, неожиданно громоздкие и высокие, удивили ее вчера — в остальных стенах этой улочки виднелись маленькие калитки, в которые высокий геанит мог пройти только пригнувшись. Вчера она беспрепятственно прошла в эти ворота, но сейчас они были заперты — вероятно, на ночь. Девушка включила левитр. Бесшумно поднялась она над заросшей черным плющом стеной и опустилась во дворе дома. Там, внутри дворика, было еще темнее, чем на улице, и девушка с трудом нашла замшелый каменный колодец. Напрягая все силы, она сдвинула плиту, закрывавшую ее отверстие, потом сняла с себя пояс с двумя плоскими коробочками — переносным фоном и аккумуляторным левитром.

Все это, связанное вместе, с гулким бульканьем исчезло в воде. Ничего больше не осталось от мира Логитании.

Девушка вышла на песчаную дорожку. Рассвет уже занялся, а разгорается он так быстро, что не успеешь оглянуться — уже наступил день. Вот и птицы, нелетающие домашние птицы начали свою перекличку из одного конца города в другой. Если и сегодня этот человек захочет посмотреть, как подымается из моря неяркое геанитское светило, то скоро он выйдет из дому.

Девушка оставила слева маленький домик с подслеповатыми узенькими окошками и, прячась, как вчера, за непроницаемой стеной кустов, подошла к чернеющему в глубине сада навесу.

Когда вчера она поняла, что это — всего-навсего мастерская одного из тех людей, что изготавливают ненужные предметы для украшения улиц и зданий, ею овладело глухое разочарование. Все время, пока она шла за этим человеком, ее не оставляла надежда, что наконец ей раскроется чудесная тайна отличия геанитов от логитан. Она всем своим существом понимала, что такая тайна есть, и главное ее очарование заключается в том, что геаниты для чего-то нужны друг другу. До сих пор она сама не была нужна никому, и точно так же и ей не был необходим ни один человек. Все они принадлежали Великой Логитании, их взаимоотношения складывались только из того, что более опытный был обязан указать менее опытному, как продуктивнее и результативнее затрачивать свой труд в процессе своего служения.

А здесь все было не так. С первых же своих шагов по этой странной земле она поняла, что ее обитателей для чего-то остро нуждаются друг в друге, они ищут кого-то и выбор их свободен.

Мало того, она поняла, что она сама нужна им, нужна буквально каждому, и это стремление превратить ее в свою собственность ошеломило ее и наполнило инстинктивным желанием убежать.

И вот вчера поутру она встретила человека, бежать от которого ей совсем не хотелось. Он был равнодушен и невнимателен. Лицо его было бесстрастно, но, пока она шла следом за ним, она представляла себе, что могло бы произойти, если бы этот человек повел себя так же, как и все другие. С удивлением отыскивая в себе испуг и не находя его, она переносила на этого человека всю ту алчность, которую она привыкла встречать во взглядах остальных геанитов, и с недоумением понимала, что выражение плотоядной жадности просто несовместимо с его лицом. Это был человек, созданный для того, чтобы владеть целым миром, добрым и сказочным, и главное — подчинившимся ему добровольно.

Она стояла за его спиной, со всей своей сказочностью существа с чужой звезды, со всей своей добротой ребенка, не знавшего самого слова “зло”, со всей доверчивой готовностью узнать наконец: так для чего же один геанит нужен другому?

Но она не чувствовала себя частицей мира этой Геи, она была чужой, инородной, ненужной.

Вот он уйдет, а она так и не посмеет окликнуть его.

Но он не уходил. Спрятавшись в виноградных кустах, она смотрела на него, стоявшего на пороге своей мастерской. Осколки камня усеивали пол, вдоль задней стены виднелись белые вазы и фигурки зверей, вылепленные из теплой лиловато-коричневой глины. В центре стояла статуя, прикрытая светлой льняной тканью.

Казалось, человек силится разглядеть ее черты сквозь грубую ткань и боится этого, словно вот эта самая закутанная в покрывало фигура и была источником его глубоко спрятанного горя. Так вот что заставляло его страдать — каменный идол, неведомое божество, грубая подделка человеческой фигуры...

Человек сделал шаг вперед, опустил голову, словно запрещая себе глядеть на свое творение, и вот так, не глядя, снял покрывало.

Это не было божество. Это была она, Двадцать Седьмая.

Человек опустился на колени перед статуей, прижался виском к ее подножью, и девушка увидела его лицо.

Человек плакал.

Потрясенная, не верящая своим глазам, девушка сделала шаг назад. И еще. И еще. Этот мир, недосягаемый для нее, мир, где плачут перед каменными изваяниями, — казалось, этот мир выталкивал ее, чужую и непричастную к его тайне.

И тогда она побежала. Задыхаясь от болезненно острого ощущения собственной чужеродности, от горя всей этой неприкаянности, невыполнимости только родившейся мечты, а главное от ненужности этому единственному во всей вселенной человеку, она мчалась через весь город, чтобы забиться в угол своей каюты и остаться наконец одной. Ни геанитов, ни логитан.

Но и тут, в одиночестве, успокоиться она не могла. Слишком невероятно было то, что она увидела Каким образом ее статуя очутилась в мастерской неизвестного скульптора? Девушка знала, что на ее изготовление нужно гораздо больше времени, чем те три дня, которые она провела в городе геанитов. Значит, художник изображал не ее. Откуда же сходство? Может быть, кибер-коллектор, собиравший все сведения о геанитах до выхода членов экспедиции из корабля, видел эту статую и предложил Двадцать Седьмой принять этот образ?

Нет, такого не могло быть. Киберы не ошибаются. Программа была сформулирована четко: на основе известных данных о внешнем виде женщин данной планеты создать собирательный образ молодой девушки этого города, отвечающий всем основным требованиям геанитов. Кибер не лепил просто среднего. Если он встречал какое-либо отклонение, недостаток с точки зрения аборигенов, — в своем синтезе он избегал этой черты. Поэтому Двадцать Седьмая получилась идеальной девушкой, какую только мог представить себе геанит, точно так же, как Сто Сороковой был самым великолепным псом в этом городе, а Девяносто Третий — самым жалким нищим.

Но, значит, и тот, неизвестный, тоже задался целью создать образ совершенной молодой женщины?

Но для чего?

И тогда девушка заметила, что “улитки”, которую она все утро держала в руке, нет. “Улитки” с номером отдаленной, никогда не используемой камеры. Девушка хотела взять что-нибудь на память из сада этого человека и, сама того не заметив, в минуты смятения выронила крошечный аппарат возле самой статуи.

Вот и хорошо. Ночью цепкие щупальца оплетут ее, бережно поднимут и доставят туда, в одну из резервных камер, куда никто не догадается заглянуть. Она только взглянет на нее — на самое себя, только каменную, и тогда, может быть, ей станет ясна та неуловимая разница, которая заставила этого человека равнодушно обойти ее там, на вершине холма, а потом безудержно, как это можно делать только в одиночестве, плакать у ног ее мраморного двойника.

Камень был ему нужнее человека. Непонятно, но пусть так и будет. Она сама станет камнем, насколько это возможно. Одежда, сандалии, украшения. Это отняло совсем немного времени. Теперь обесцветить свое тело. Вот так. Теперь их было бы не различить...

И тогда ее снова увидел Командир. Неожиданно он заговорил о Гее. Он заметил, что она успела изготовить новую одежду, но она не стала отвечать на его вопросы, и тогда он начал последовательно и логично доказывать ей всю бренность и мерзостность геанитского существования. И чем дальше лилось его бормотанье, тем четче возникало у нее убеждение: она должна остаться на Гее. Он говорил о далекой и великой родине, но для нее уже существовал всего один уголок во вселенной, за который она отдала бы по капельке всю свою жизнь. Она знала, что вряд ли сможет стать настоящей девушкой Геи — что-то отличает ее от них, может быть, нераскрытая тайна. Да она и не хотела так много. Она согласилась бы стать просто вещью, неподвижной вещью, лишь бы быть нужной этому человеку. Командир говорил о далеких мирах, подчинившихся Великой Логитании, о бесконечных далях Пространства, — а она тихонько смеялась над ним, над его куцей мудростью и жалела его, оттого, что не может рассказать ему все, что переполняет ее. Он даже не поймет, какое это счастье — быть вещью, неподвижной мертвой вещью, которая один раз — рано поутру — будет нужна тому человеку с холма.

И она уже в тысячный раз повторяла себе: только вещью, которой раз в день, поутру, он будет касаться, снимая с нее покрывало, и возле которой он будет опускаться на дощатый, забрызганный камнем пол и волосы его будут рассыпаться по белому мрамору подножья... А потом она устала от непривычности этих грез и только с тоской ждала, когда же Командир кончит, а он все говорил, говорил, говорил, словно все, что он рассказывал, теперь имело к девушке хоть какое-нибудь отношение.

Он кончил, и она сказала ему, чтобы прекратить все раз и навсегда:

— Я хочу остаться на Гее.

А потом была камера, и грохот предстартовой суеты, и бесконечное ожидание освобождения, и побег, когда она даже не успела взглянуть на своего каменного двойника, — а потом ночная дорога над горами, по темному переплетенью улиц, до этого дворика, до этого порога.

 

 

10 Она вошла в мастерскую, ноги ее ступили на мягкое. Девушка нагнулась и подняла льняное покрывало. Стремительно светлело, и четкий четырехугольник постамента, с которого бесшумными ультразвуковыми ножами была срезана статуя, белел посередине. Девушка медленно поднялась на него. Теперь это будет ее место. Место вещи. Все утро, весь день и весь вечер она будет мертвой, неподвижной вещью. Только ночью она будет бесшумно выходить в сад, чтобы сорвать несколько плодов и зачерпнуть из колодца горсть ледяной воды.

Стало еще светлее — наверное, солнце осветило вершины ближних гор. На улице, за каменной стеной, кто-то пронзительно закричал на непонятном, нездешнем языке. Надо торопиться.

Она накинула покрывало и, опустив руки, чуть-чуть запрокинула назад голову — так, как стояла до нее статуя. И всем телом почувствовала, что к этой позе она привыкла, — ведь именно так она стояла всегда перед теми, с кем она рассталась навсегда. Стоять ей будет легко. Вот только душно под плотным покрывалом. Теперь надо замереть неподвижно и дышать так, как умеют только логитане, — чтобы не дрогнул ни один мускул. И тепло. Утратить человеческое тепло, стать ледяной, как ночной камень, — так умеют тоже одни логитане. Но нужно успеть, пока он не подошел и не коснулся ее.

В домике хлопнула дверь. Девушка замерла, не шевелясь. Сейчас он пройдет мимо и выйдет на улицу, направляясь к морю. Как жаль, что она не может его видеть...

Но сегодня он не пошел к морю. Она не ждала, она не хотела, чтобы это случилось так скоро, но помимо ее воли шаги стремительно ворвались в мастерскую, неистовые руки с такой силой сорвали с нее покрывало, что она едва удержалась, чтобы не покачнуться, и горячие человеческие губы прижались к ее ногам — там, где на узкой, еще теплой щиколотке перекрещивались холодные синтериклоновые ремешки сандалий.

Все, — поняла она, — все. Не успела, не ждала так скоро. А теперь он поймет ее обман, потому что почувствует теплоту ее тела.

Не почувствовать было невозможно. Он отшатнулся и вскочил на ноги. Вот и все. Даже вещью, мертвой неподвижной вещью она не сумела для него стать.

Она вздохнула, тихонечко и виновато, и сделала шаг вперед, спускаясь со своего мраморного подножья.

 

 

ЭПИЛОГ

Справа от дорожки тянулся бесконечный ряд причудливых каменных зверей; изваянные из разноцветной яшмы, они стояли, низко пригнув тупые многорогие морды, и задние лапы каждого следующего зверя опирались на голову предыдущего. Полированные звериные зады подымались к небу, из которого, косо подсвеченные только что взошедшим совершенно белым светилом, рассеянно падали одинокие сухие снежинки. Белая крупка покрывала дорожку, и было видно, что сегодня по ней уже кто-то прошел. Прошли двое, пошли рядом, очень близко друг к другу.

— Сюда, — сказала Бина, потому что следы, протоптанные на дорожке, сворачивали влево.

Сергей отпустил ее руку, и они, протиснувшись между лиловыми яшмовыми истуканами, пошли дальше по тропинке, теряющейся в лабиринте развалин и обломков. Это была гигантская, неописуемая свалка. Загадочные машины, обломки конструкций неизвестного назначения, обрывки полуистлевших картин, осколки статуй и колонн, муляжи и чучела, а может быть, и мумии — все это было припорошено сухим снежком и оплетено цепкими лапами ползучей когоройи.

— Ты только подумай, — сказала Бина, на ходу поворачивая голову, чтобы ветер донес до Сергея ее слова. — Ты подумай только, ведь все это было признано ненужным нашей Великой Логитании.

— Прежде всего это надо прикрыть сверху. Система синтериклоновых куполов. Устойчивый микроклимат. Спасать что осталось. Потом уже начинать разбираться.

— До этого у нас еще руки не дошли, — виновато проговорила Бина. — Ты же сам видишь, сколько у нас забот...

Сергей промолчал. Да, им пока было не до яшмовых баранов. Даже если они принесены с далеких чужих планет.

— Вот, — сказала девушка и остановилась. — Смотри.

Тропинка была узкая, и Сергей не мог стать рядом с Биной, он просто сделал шаг вперед и обнял ее сзади за плечи.

Бина запрокинула назад голову, и Сергей губами и щекой почувствовал теплоту ее близкого смуглого лица.

— Смотри же, — повторила она, — смотри.

Он глянул.

Перед ним, прямо на снегу, без всякого подножья или пьедестала, стояла мраморная статуя. Статуя земной женщины небывалой красоты.

— Это Двадцать Седьмая, — сказала Бина. — Помнишь?

— Да нет же, — возразил Сергей, — она наша, земная. Только... Только таких на Земле не бывает. Такую можно только выдумать.

Бина засмеялась.

— Это логитанка. Самая настоящая, из касты Собирателей — ведь тогда еще были касты. Эту статую разыскал их командир, его, кажется, звали Четвертый. А потом сюда пришел первый отряд тех, кто решил драться за право человеческой жизни, за волю своего сердца. Она была им нужна, понимаешь? Это как... Как символ, как знамя. Вы знаете на Земле, что такое знамя?

Теперь улыбнулся Сергей:

— Мы на Земле это знаем. Когда идешь в бой, под знаменем как-то легче. Правда, когда доходит до рукопашной, о нем иногда забываешь. А когда все кончено, подымаешься и отряхиваешься, ему приходится выполнять самую печальную из своих функций — покрывать мертвых.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Бина. — Разве на Земле еще бывает такое?

— На Земле — нет. Но я звездолетчик.

— Да. Об этом я ни на минуту не могу забыть. Потому что из всего огромного смысла слова “звеэдолетчик” для меня существует только одно — это то, что ты должен улететь.

— Разве...

—Помолчи, — тихо проговорила Бина. — Пожалуйста, помолчи. Постоим немножко, ничего не говоря друг другу.

Они стояли молча, и было только косое рассветное солнце, и редкий снег, и белая мраморная женщина, стоящая прямо на снегу, и руки Сергея, такие огромные по сравнению с узенькими плечами Бины, и оба ее сердца, пугливо, не в лад бьющиеся под этими руками.

Потом сзади захрустели шаги.

— Все, — сказала Бина, — все. Бежим скорее. Нас ждут.

Она потянула Сергея за руку, они обогнули статую и быстро пошли по тропинке, но Сергей остановился и оглянулся.

— Бина, — спросил он, — а для чего сюда приходят сейчас? Перед статуей, точно так же, как минуту назад они сами, замерли двое.

Он обнимал ее за плечи, и оба молчали. У этих двоих были такие лица, что Сергей повторил:

— Для чего приходят сюда?

Бина отвернулась. Потом тихо, так, что Сергей с трудом расслышал, проговорила:

— У нас такой обычай...

Сергей посмотрел на этих двоих, молчаливо и серьезно стоявших перед статуей Двадцать Седьмой, и понял, что это был за обычай.

— Бина, — сказал он, — я дурак, я последний идиот, ты прости меня...

Он целовал ее маленькое, теплое лицо, она жмурилась, словно хотела заплакать, но на самом деле ей было просто очень хорошо и очень стыдно в теплых потемках своих зажмуренных глаз, а когда она их, наконец, открыла, перед статуей уже не было никого, и только падал снег, и она счастливо засмеялась этой одновременности солнца и снега и сказала:

— Грибной снег, видишь?

— Не вижу, — говорил Сергей, — ничего не вижу, и грибного снега не бывает.

— Глупый, и где это ты набрался этой омерзительной логичности? Здесь, да?

— Нет, не набрался. Я ее начисто растерял. Это была последняя капля.

Сзади снова послышались шаги, и перед статуей Двадцать Седьмой остановились еще двое.

— Идем же, — сказала Бина.

— Хорошо, — согласился Сергей, — но перед отлетом мы еще сюда вернемся, ладно? Может быть, ей, — он кивнул на статую, — захочется передать что-нибудь на Землю.

— Почему ты так уверен, что она осталась именно на Земле? Ведь не сохранилось никаких сведений о полете — все архивы сгорели во время восстания. Только статуя — и легенда.

— Ты знаешь, у нас на Земле существует аналогичное предание... Только я все время пытаюсь его вспомнить — и не могу.

Обрывки какие-то. Но существует. И потом — камень самый земной, обыкновенный мрамор, да и красота сказочная, но земная.

— Нет, — сказала Бина, — тебе просто очень хочется, чтобы все это произошло на твоей родине. Но подумай сам: планета, на которой осталась Двадцать Седьмая, была отнесена к числу тех, которые ничего не могут дать Великой Логитании. Ну, подумай, разве это могла быть Земля?

— Да, — согласился Сергей, — тогда это не Земля. Чертовски жаль, но это, значит, не Земля...

 

 

НФ: Альманах научной фантастики:
Вып. 7 - М.: Знание, 1967, С. 3 - 33.