ПОЛЕЩУК А. - Эффект бешеного Солнца

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Бомбардировщик класса "Пи-175" выходил на посадку.
     Все шло как обычно. Пилот уменьшил стреловидность крыль- ев, и самолет скользил над пальмами, теряя высоту.
     - Шасси! - закричал в микрофон наблюдатель. - Он не вы- пустил шасси!
     Командующий воздушным соединением кинулся к открытой две- ри. Увиденное заставило его оцепенеть от ужаса; самолет, за- ходивший на посадку, был с полным бомбовым грузом.
     - Шасси! - голос наблюдателя в динамике звучал хрипло. - Пилот девятой "бис", вы забыли выпустить шасси! Шасси, вы слышите?!
     Те, кто видел момент первого соприкосновения бомбардиров- щика с посадочной полосой, никогда не забудут этого зрелища. Аэродром содрогнулся, и в то же мгновение самолет был уже высоко в воздухе; последовал еще удар, еще...
     Аэродром ожил. Завыли сирены, и аварийные машины устреми- лись к бетонной дорожке. Из ангара выскочил какой-то чело- вэ." с топором в руке, и догнав пожарную машину, ловко вско- чил на подножку. И тут раздался первый взрыв.


     Генерал находился метрах в ста от самолета, когда увидел, что пламя уже сбито. Человек из ангара бил своим топором по плексигласу фонаря... Еще мгновение, и пилот выбрался нару- жу. Он был совершенно невредим и, по-видимому, в полном соз- нании. Вот он спрыгнул с дымящейся машины и шагнул к челове- ку с топором. Тот всхлипнул и, отбросив топор в сторону, об- нял его разбитыми в кровь руками. Генерал повернулся и поб- рел к своей автомашине. Штабной офицер догнал его, забежал вперед и, поймав его взгляд, вопросительно поднял брови.
     - Вы видели бомбы? - спросил генерал.
     - Это потрясающе! Корпуса срезаны как ножом... Даже на- чинка видна... Пилота приведите ко мне... И того парня с то- пором. Кстати, кто он?
     - Уиффлер, техник из седьмого отряда.
     - Как это вышло? - спросил генерал.
     Пилот стоял перед ним, широко расставив ноги. Из-за его плеча выглядывал техник с забинтованной головой.
     - Я вас спрашиваю, как это вышло? - еще раз повторил ге- нерал. - Вы просто забыли выпустить шасси?
     - Просто забыл, генерал, - сказал пилот, не опуская глаз.
     - Вы будете освидетельствованы, и дай бог, чтобы вас признали невменяемым.
     Пилот засмеялся. Ом стоял, все так же расставив ноги, и, широко раскрыв рот, смеялся в лицо генералу.
     - Довольно! - попытался оборвать его смех генерал. - Как только вернется ваша эскадрилья, вас будут судить...
     Пилот шагнул к столу и четко, будто рапортуя, сказал:
     - Эскадрилья уже вернулась, генерал. Это я - эскадрилья. Я один... Вы до сих пор не поняли? Солнце сошло с ума, гене- рал, понимаете? На моих глазах - все! Все сразу! Я шел замы- кающим, это меня и спасло... Это было не пламя, это был свет. Эскадрильи больше не существует.
     Он повернулся спиной к генералу и, коснувшись забинтован- ной щеки Уяффлера, тихо сказал: "Пойдем...".
   
     Это был старый, очень старый человек. Обезобразившие его лицо шрамы - пять глубоких белесых борозд - постарели вместе с ним.
     Генерал пододвинул к нему одну из фотографий.
     - Мне посоветовали обратиться к вам. Это самолеты... Вы понимаете?
     - Лицо... - сказал вдруг человек со шрамами и близоруко наклонился над фотографиями.
     - Да, лицо... Я надеюсь, что вы возьмете это дело на се- бя. Пилоты отказываются выполнять свои обязанности. Стои- мость самолетовылета подскочила вдесятеро.
     - Лицо... - вновь повторил его собеседник.
     - И это пятно на лбу. Вы обратили внимание? Это не дефект съемки. Темное пятно повторено на всех кадрах.
     - Я промахнулся! Старик тогда крикнул, и у меня дрогнула рука... - Последнюю фразу человек со шрамами сказал на нез- накомом генералу языке.
     - Не понимаю, - сказал генерал. - Вы берете этот случай на себя?..
     - Беру, - ответил его собеседник и одним движением руки смел фотографии в ящик стола. - Так как сказал ваш пилот? "Солнце сошло с ума?" - Эффект бешеного Солнца,- вот вам, генерал, и наименование операции. Но все пополам, генерал...
 
 
  ГЛАВА ПЕРВАЯ
 
      Вот уже вторую неделю стоял в этом экзотическом пор- ту советский сухогруз "Степняк-Кравчымский". Держали напо- ладки в судовом оборудовании. В пароходстве, поверив велико- лепным характеристикам, рекомендовали на сухогруз, в качест- ве радиста научного работника, автора многих исследований в области электроники, которого вдруг, видите ли, "позвало" море. И сейчас капитин ожидал появления этого "академика", как его скрестили матросы, с ворохом претензий. А вот и он, ну, конечно, с блокнотом под мышкой и с дымящейся матросской трубкой в зубах.
     - Капитан, - закричал "академик", карабкаясь по трапу. - Я, кажется, нашел, черт возьми!
     Капитан грустно улыбнулся: каждое утро начиналось с объ- явления очередной находки в области теории устойчивости ко- лебательных систем, а вчера, кажется, "академик" открыл принципиально новый способ представления фазового пространс- тва.
     - Вы понимаете, - заговорил "академик", быстро перелисты- вая блокнот, - на основании только одного вида нарушений на экране я сделал с виду очень простые, но логически тончайшие предположения о граничных условиях возбуждения жестких коле- баний... Черт, опять эта проклятая трубка. - "Академик" по- пытался зажечь спичку о подошву своего башмака, но попытка окончилась полной неудачей: стоя на одной ноге, "академик" поскользнулся и, падая, выпустил из рук блокнот. Бесценное собрание высоконаучных выводов очутилось за бортом и после секундного колебания отправилось в темно-бурую глубин зали- ва. Капитан не без злорадства заметил:
     - Это символично... На этот раз вы возьмете в руки паяль- ник и приступите... Э, да вам повезло!
     С легкой лодчонки, крутившейся вокруг корабля с самого утра, соскользнуло чье-то гибкое тело. Капитан наклонился и ясно увидел стремительное движение уходящего в глубину плов- ца. Вскоре тот вынырнул и поплыл к своей лодке, на корме ко- торой сидел его товарищ, завернутый по плечи в какое-то си- нее одеяло, наряд в этих широтах не такой уж редкий.
     - Эй, кэптен! - закричал ныряльщик, размахивая мокрым блокнотом.
     Лодка подошла к трапу, но, к удивлению капитана, на борт поднялся не ныряльщик, а человек в синем.
     - Капитан, - крикнул боцман. - Он не отдает бумагу, толь- ко говорит, капитану отдам.
     Капитан спустился вниз.
     - Говорите по-французски, по-английски? - быстро спросил человек в одеяле, прижимая к груди мокрый блокнот.
     Настойчивость нежданного гостя нравилась капитану все меньше и меньше, а гость заговорил громко и настойчиво, но с такой быстротой, что капитан повернулся к мостику и крикнул:
     - Французский знаете?
     - Конечно, что за вопрос! - заторопился "академик", не сразу найдя выход на трап. - Я весь к вашим услугам, капи- тан.
     Говоря эти слова, "академик", спускавшийся по трапу с чисто сухопутной грацией, поскользнулся и очутился на релубе несколько быстрее, чем ожидал. Капитан прояел гостя в салон и, оставив его наедине с "академиком", радостно перелисты- вавшим свой промокший блокнот, распорядился, чтобы кок при- готовил кофе. Когда он вернулся, гость что-то оживленно го- ворил "академику".
     - Вы знаете, капитан, этот человек рассказывает очень ин- тересные вещи. Он, оказывается, вот уже три дня пытается найти предлог, чтобы попасть к вам. У него какое-то важное сообщение. Что-то очень-очень важное.
     - Но почему он не обратился к нашему консулу? - спросил капитан. Спросите его, спросите.
     - Я не мог, не имел права, - сказал человек в одеяле.
     - А откуда вы? - спросил капитан. - Вы отлично говорите по-французски...
     - Он объяснил, - сказал "академик". - Наш гость учился во Франции, он, кажется, даже бакалавр. - Гость кивнул. - Потом он вернулся к себе. Сейчас он солдат, вы понимаете?
     - Не понимаю, - твердо сказал капитан, хотя уже догадал- ся, откуда пришел гость.
     - Я оттуда, - сказал гость и показал рукой на один из ил- люминаторов по правому борту. Капитан непроизвольно "сориен- тировался": там, куда показал худенькой рукой человек в оде- яле, был северо-восток. И именно там шла сейчас затяжная война, стоившая многих и многих жертв. Значит, оттуда...
     - Пришлось пересечь государственную границу, не так ли? - спросил капитан.
     - Два раза, - уточнил охотно гость.
     - Дорого бы я дал, чтобы получить полную уверенность в ваших словах, - откровенно сказал капитан. - Что-нибудь вро- де документа не помешало бы.
     - Пассепорт? - переспросил "академика" гость. - Но у нас нет официальных документов. На всякий случай мне дали вот это.
     Гость развязал тонкими пальцами узел и освободился от одеяла. На нем была темная куртка, довольно потрепанная, но тщательно выглаженная. Откуда-то из-под воротника он достал тонкий листок рисовой бумаги, на котором было что-то написа- но, а сбоку приклеена его фотография. Капитан попытался про- честь написанное. Это ему удалось без особого труда: буквы - латинские, но буква "т" преобладала столь значительно над всеми остальными, что он не решился прочесть имя своего гос- тя вслух.
     - Очень хорошая фотография, - сказал капитан. - И я всей душой хотел бы вам поверить, но осторожность, вы понимаете? Вас могли выследить. Вас могут задержать после того, как мы расстанемся. Это все чревато большими последствиями. Нако- нец, где гарантия, что эта прекрасная фотография выполнена не в разведывательном отделении с целью компрометации со- ветского торгового флота? Смягчите при переводе, - вполголо- са добавил он, не глядя на "академика", но гость уловил смысл слов капитана.
     - Компрометр? - быстро спросил он.
     - Не сердитесь, - сказал капитан. - Но я могу ожидать всего, даже того, что у вас в кармане спрятана граната.
     - О, да! - улыбнувшись, сказал гость. - Граната. Конеч- но...
     С этими словами гость достал из кармана куртки какой-то длинный цилиндр, снабженный на одном конце блестящей скобой, и бережно положил его на стол. "Академик" едва заметно отки- нул голову и быстро взглянул на капитана.
     - Сейчас, сейчас, - сказал гость.
     Он крепко прижал цилиндр к столу и точным движением рас- соединил цилиндр на две части, протянув капитану пслую ме- таллическую трубку. В правой руке у него осталась самая нас- тоящая граната, которую гость спрятал в карман.
     - Вот это я и хотел передать вам,- сказал он, показывая на цилиндр в руках капитана. - Он запаян, но я рекомендовал бы держать его в прохладном месте.
     - А что в нем? - спросил "академик".
     - Фотопленка. Только фотопленка, - быстро сояснкл гость. - Вы, вероятно, знаете, мы часто сбиваем самолеты. Из ружей, из пулеметов. - Гость двумя руками схватился за рукоятей во- ображлемого пулемета, и кисти его рук задрожали уверенно и часто. - Но у нас есть потолок. Три, четыре километра - вы- соты, не досягаамые для нашего оружия. Четырнадцатого ноября над нами пролетев самолет-разведчик. Мы не стреляли. Беспо- везно, но он вдруг упал. В его передней части мы нашли обо- рудование для фотосьемки и в нем непроявленную пленку... При просмотре через проектор мы наблюдали странную картину... Мм не поняли ее, как ни старались. Но для нас многое стало яс- ным, - гость взволнованно закурил. - Налеты на нас в послед- нее время стали реже... Вы понимаете?
     По утрам мы встречали самолеты вместе с солнцем. Да, вместе с восходом солнца. А теперь - теперь по-другому...
     - Если я вас правильно понял, то самолеты не долетают?
     - Да, они исчезают в пути... - Гость наклонился над сто- лом и едва слышно сказал: - Они вспыхивают в воздухе... Но мы тут им при чем. Это происходит не над теми районами, ко- торые мы контролируем. Остальное содержится в этой кассете.
 
 
  ГЛАВА ВТОРАЯ
 
      - Начинайте, - сказал голос, и утреннее небо дале- кой южной страны заполнило экран. Внизу оказался частокол гибких стволов пальм с сорванными листьями, решетчатые клеш- ни радиолокаторов, сеть антенн над нмзенькммм строениями. И сразу же откуда-то снизу вылетела стрела реактивного бомбар- дировщика и исчезла вдали.
     - ПИ-175, - определил вполголоса кто-то из сидящих в пе- реднем ряду.- Маневренная машина...
     - Вот еще один...
     Теперь самолеты взлетали один за другим, а небо ушло ку- дато вниз. Исчезли локаторы, пальмы, здания, скользнула на- зад кромка берега, и океан дугой прочертил горизонт.
     - Можно определить высоту, - сказал тот же человек, кото- рый назвал тип бомбардировщика. - Что-то вроде... Ого, как идет!
     Самолет стремительно поднимался. Вот он пробился сквозь слой легкой облачности, и небо приобрело темно-синий отте- нок. Теперь в поле зрения киноаппарата была вея эскадрилья.
     - Он идет замыкающим? - голос сзади.
     - Да, на расстоянии километров пяти, не больше.
     - Снижаются...
     - На горизонте материк!
     - Резко сбавил скорость... Как ваше мнение?
     - Да. Но что это?!
     Желтый свет залил экран. Он был настолько ослепителен, что комната осветилась. Это длилось секунду, другую. Каза- лось, глаза успели привыкнуть к свету. Экран вдруг погас, но на нем звездами вспыхнули точки взрывов. И сразу же сколь- знули вниз - видимо, самолет, с которого велась съемка, стая набирать высоту. Другого объяснения не было: красный диск восходящего солнца появился в углу экрана. Вслед за ним - черта горизонта,
     Все сидели молча.
     - Мне показалось, - сказал тот же годос, который приказал начинать демонстрацию фильма. - Может быть, мне показа- лось...
     - Да, действительно.
     - Я вижу лицо.
     - Да, да.
     - А сейчас, как на негативе, стоит только закрыть глаза.
     - Прокрутить бы еще раз.
     - Нет, нужен фильтр. Темный фильтр,
     - Попросите киномеханика.
     Зажегся свет. В комнате человек семь, в форме и штатском. Тот, кто отдавал распоряжения, в штатском.
     И вновь то же небо. Сквозь фияьтр оно кажется теперь ве- черним. Стремительный взлет самолетов, вот одни, второй, третий... Быстрые призрачные тени. И, наконец, ослепительный свет,
     - Остановите! - резко выкрикнул руководитель группы.
     Изображение застыло. Во весь экран теперь возникло лицо человека, видимое во всех подробностях. Лицо улыбающегося скуластого человека, в его темных волосах застыли сияющие точки: вспыхнувшие самолеты эскадрильи.
     - Еще кадр!.. Еще... Стоп!
     Лицо на экране дрогнуло. Поползла вверх бровь. И вдруг на лбу, ближе к левому виску, появилось то ли отверстие, то ли пятно. Экран погас.
     - Вы заметили пиджак? - спросил кто-то. Самым обыкновен- ный пиджак, надетый на голое тело.
     - Нужно сделать фотографии с каждого кадра.
     - Само собой.
     - А точка на лбу?
     - Может быть, дефект пленки?
     - Зажгите свет, - приказал руководитель группы. - Совеща- ние продолжим в моем кабинете.
     На стекле, покрывавшем письменный стол, стоял знакомый уже нам оцинкованный цилиндр.
     - Прочтите еще раз сопроводительную записку капитана ко- рабля.
     Тот, к кому была обращена просьба, достал из папки листок с густо напечатанным текстом.
     ..."Двадцатого января был вынужден принять на борт посе- тителя, который вручил мне, для дальнейшей передачи, кассе- ту, содержащую, по его словам, документальный материал",- читал человек с папкой. Когда он окончил, посыпались воскли- цания:
     - Это началось в ноябре?
     - Для нас тут нет ничего нового. Мы знали, что в ноябре была впервые сорвана атака двадцать седьмой эскадрильи.
     - Но кто доставил пленку? Что за люди?
     - Совершенно необъяснимая история!
     - Во всяком случае, это не ракетное оружие...
     - Не торопитесь с выводами.
     - Показать бы все это Сизову!..
     Руководитель группы взял в руки кассету.
     - Ясно одно, - сказал он. - Изображение человека, появив- шееся в момент уничтожения эскадрильи агрессора, - вот глав- ное содержание присланного нам фильма, вот чего мы не знали. Что же касается всей этой истории в целом, то объяснять не- объяснимое - дело для нас привычное. Сейчас нам принесут от- печатанные фотографии. Это первый материал, с которым мы начнем работать. Случай из ряда вон выходящий, но мы знаем, на какой риск пошли те, кто решился доставить нам кассету с фильмом. И ответить на это мы можем только самым пристальным вниманием ко всему, что может помочь анализу событий...
     Дверь бесшумно отворилась, и человек в черном халате мол- ча пронес через весь кабинет кипу фотографий. Так же молча разложил их на письменном столе.
     - Это все? - спросил руководитель группы.
     - Нет, здесь только часть. Завтра выполним другим спосо- бом, будут более контрастные.
     - Спасибо и на этом, - задумчиво сказал руководитель группы, просматривая фотографии. - А почему по краю каждого 'кадра идут надписи? - спросил он человека в халате.
     - Дело знакомое, - ответил тот. - Это название операции, разумеется, кодовое... "Эс. Джи. Эм." - видимо, первые буквы какой-то фразы или согласные какого-то слова, известного тем, кому сие ведать надлежит, а дальше номер кадра и еще какие-то номера...
     - И все-таки надо показать Сизову, - сказал кто-то из присутствующих. - А вдруг?
 
     Начальник архивного отдела Управления Сизов начал свою службу на одной из далеких погранзастав. Он уже готовился демобилизоваться и отбыть в родное село на Кубани, как нео- жиданно в нем открылся талант столь удивительный, что на- чальство предложило ему остаться на сверхсрочной,
     Во время самодеятельного спектакля Сизов, раздав в зале подшефной средней школы с десяток томиков Гоголя, не глядя в текст, читал на память любую страницу, которую ему называли. Преподавательница литературы восторженно аплодировала Сизо- ву, а начальник заставы посмеивался в усы, полагая, что тут не обошлось без радиопередачи из другой комнаты. Назавтра он вызвал к себе Сизова, чтобы особо поблагодарить за удачное выступление. К его удивлению, Сизов заявил, что никаких тех- нических приспособлений не было и что он все сам помнит.
     С этого дня в жизни Сизова наступила резкая перемена. Ему поручили надзор за безопасностью целого ряда особо важных пунктов. Со скучающим видом он стоял у выхода с перрона, и толпа приезжих текла мимо него нескончаемым потоком. Опера- тивная группа ограничивалась проверкой документов только у тех из приезжих, на кого незаметно указывал Сизов. Он безо- шибочно узнавал людей с нездоровым любопытством ко всякого рода объектам военного значения.
     Нет ничего удивительного, что с самого начала работы с архивными материалами Сизов указал на целый ряд моментов, связывавших два или три, казалось бы, различных дела в одно. К описываемому нами времени он окончил юридический факуль- тет, но к самостоятельной следовательской работе, так и не приступил: новое начальство нашло, что Сизов придает архив- ному отделу небывало действенный характер. День за днем, он лросматривал пыльные папки с делами, и каждая строчка, каж- дый документ запечатлевались в его необъятной памяти навсег- да. Таков был человек, который на следующее утро принялся за просмотр уже известных нам фотографий.
     - Мы, конечно, не ждем от вас помощи, - прямо сказал ру- ководитель группы, - но так уж повелось, что без вашего вес- кого слова и начинать непривычно.
     - Не ждете помощи? - улыбнулся Сизов. - Почему? Не знаю, Откуда у вас эта фотография, но лицо на ней мне знакомо. Де- ло, правда, очень старое, архивное дело в полном смысле это- го слова, я его просматривал пять лет назад.
     - Вы не ошибаетесь?
     - Нет. Это старое дело... Больше того, фотография прямо взята из того дела. Хотя... у меня нет полной уверенности. Будто бы фон другой? Но вы сами посмотрите.
     Через полчаса Сизов принес папку, содержащую материалы двадцатилетней давности. Перебрав десяток фотографий, содер- жавшихся в деле, генерал натолкнулся на фотографию человека с простреленным виском. На обороте значилось: "Горбунов Афа- насий Петрович". Это было то же лицо, только с закрытыми глазами. Сизов оказался прав: фон был другой, фотографии тут же были переданы для сравнения, и к вечеру пришел ответ экс- пертов, подтвердивший предположение.
 
     Папка, принесенная Сизовым, оказалась только приложением к обширному делу в нескольких томах, часть из которых нахо- дилась вне стен Управления, и Сизов обещал доставить их к одиннадцати. В толстой папке было много фотоснимков.
     Вот первая фотография, изображающая большую группу офице- ров в мундирах царской армии. Подложка твердая, со старинным вензелем на обороте, поверх - писарской вязью - список офи- церов. Ряд, место в ряду, воинское звание, фамилия. Двадцать один офицер. По-видимому, штаб. Руководитель группы рассле- дования непроизвольно пересчитал лица на фотографии, их ока- залось двадцать два. Пересчитал еще раз и опять получил то же число. В конверте из черной фотобумаги оказались снимки сгоревшей избы и обширного подвала, во всю длину которого протянулись крылья самолета устаревшей конструкции. И, нако- нец, целая серия судебно-медицинских фотографий, среди кото- рых был и снимок человека с простреленной головой.
     - Так кто же такой Горбунов? - вопросил руководитель на очередном совещании группы расследования. - Ничого достовер- ного, ничего...
     - Живы ли участники дела? - спросил один из присутствую- щих.- Поговорить бы с кем-нибудь из них...
     - Кому-то светит длительная командировка, - заметил вто- рой.
     - Верно, - согласился руководитель. - Вот вы, Козлов, и отправитесь. Если обнаружите хоть что-нибудь интересное, не- медленно сообщите, и мы выедем всей группой. А пока я пред- лагаю составить полный список всех, кто принимал участие в этих событиях. - Он положил руку, на стопку дел. - Фамилию, характер участия и краткую характеристику. И вот еще что...
     Напомнили мне эти листки Рубежанск первых послевоенных лет. Особенное было время, трудное время. Только-только от- менили карточную систему, волна за волной прошла демобилиза- ция миллионов вчерашних солдат из рядов Советской Армии, и люди страстно, именно страстно, восстанавливали и строили наш мир, нашу советскую жизнь. Но дело не только и не столь- ко в построенных корпусах заводов и институтов. Дело не только в восстановлении материальной стороны мирной жизни. Что всего важней, - кто бы мог ожидать? - именно в те годы зародились и окрепли многие замечательные научные идеи, осу- ществленные в последующие годы с таким блеском нашими учены- ми, нашим народом. Мне дороги то время и те годы, как бы трудны они ни были... Может быть, еще и потому, что тогда я был несколько моложе, чем сейчас,- руководитель провел рукой по щетке седых волос.
     И вдруг узнаем, что где-то в Рубежанске есть узелок, раз- вязав который, мы, быть может, раскроем всю картину. Может быть, в одном из институтов Рубежанска разрешена какая-то грандиозная задача, причем исследователи сами не знают всех побочных результатов своей работы,
     Я не хочу никому из вас навязывать своих догадок. Разби- райте тома, товарищи, и изучайте. Часа через два мы сведем все в таблицу, и станет ясно, кого и о чем расспрашивать.
 
 
  ГЛАВА ТРЕТЬЯ
 
      В Рубежанске Козлова ждали. Список был уже изучен, и почти против всех фамилий были проставлены крестики синим карандашом да два или три вопросительных знака.
     - Иных уж нет, другие странствуют далече, - сказал сот- рудник отдела, показывая на синие кресты и красные вопроси- тельные знаки. - В живых и на месте бывший помдиректора по хозчасти Зайцев, но и он на пенсии, Чернышев болеет и только изредка консультирует. Да вот еще Дейнека Юрий Васильевич. Его можно увидать в любой момент. Завтра и устроим вам встречу.
     Институт, в котором работал Юрий Васильевич, располагался за городом. Место было живописное. Вокруг - старый сосновый лес, невдалеке, за крутым обрывом, река, скованная льдом. Машина прошла как раз по краю этого скалистого обрыва и за- вернула в широкую аллею. В конце аллеи виднелись корпуса на- учного городка.
     Лейтенант позвонил из проходной в отдел кадров, и их тот- час же пропустили.
     Главный корпус произвел на Козлова внушительное впечатле- ние обилием света и воздуха, простотой и изяществом мощных железобетонных конструкций. Начальник отдела кадров ожидал у входа и проводил Козлова в свой кабинет.
     - Вас интересует Дейнека? - переспросил он Козлова. - От- личный работник, один из наших лучших специалистов. За пол- тора десятка лет - ни одного конфликта с сотрудниками...
     - У нас нет к нему ни малейших претензий, - скзэал Коз- лов. - Мне нужно кое о чем расспросить его, только и всего.
     - Ах, так?..
     - Не сомневайтесь. Он проходил свидетелем по очень давне- му делу, мне кажется, еще до организации вашего института, а вот сейчас создалась необходимость некоторых уточнений. Кстати, в вашем институте, конечно, есть просмотровый зал? Тогда вот что... Я пройду к Дейнеке сам, а вас попрошу орга- низовать закрытый просмотр одной пленки.
     - Закрытый для кого?
     - Для всех, - сухо сказал Козлов, - кроме Дейнеки.
     - Будет сделано.
     - Я вернусь вместе с Дейнекой минут через тридцать. Пусть ваш киномеханик проверит к этому времени аппаратуру.
 
     - Весь к вашим услугам, - сказал Дейнека, садясь рядом с Козловым.
     - Я приехал из Москвы, Юрий Васильевич, по делу, которое вас, вероятно, удивит. Меня просили узнать, что вы помните о некоем Горбунове Афанасии Петровиче... Дело давнее, я пони- маю, что вопрос для вас неожиданный.
     - Да, давнее, очень давнее. Но меня не удивляет вопрос... Афанасий Петрович был человек особенный. Не скажу, что каж- дый день, но уж через день я вспоминаю его по самым различ- ным причинам. Я, например, ему многим обязан в своей работе.
     В этот момент комнату перерезан широкий цветной спектр. Свет шел от потолка семью яркими полосами. Юрий Васильевич подбежал к двери и крикнул:
     - Миша, Славик! Начинайте заветную!
     Юрий Васильевич вернулся к своему гостю и, проведя рукой по жиденьким сваглым волосам, спросил:
     - Так почэму же вы заинтересовались Афанасием Петровичем?
     Козлов не успел ответить. Дверь широко открылась, и боль- шой стол на роликах медленно въехал в комнату. Он весь был установлен рядами пробирок в пластмассовых штативах. Распо- ряжался всем Миша. Вот от стола протянулись к электрическому щиту провода. Козлов обратил внимание, что стол был установ- лен поперек цветной полосы и красный свет упал на первый ряд штативов с пробирками.
     - Вы обязательно должны присутствовать при эксперименте? - спросил Козлов Юрия Васильевича.
     - Не обязательно. Миша, а где Славик? - спросил он неожи- данно строгим голосом.
     - Его не будет сегодня. Славка занят автоматизацией кон- вейера штаммов.
     - Ну, тогда ты сам здесь командуй.
     Козлов поднял с пола портфель и вышел на лестницу. По другую сторону площадки располагались лаборатории. Юрий Ва- сильевич попросил обождать и, пройдя мимо него, быстро одел- ся. Сквозь полуоткрытую дверь Козлов увидел несколько осцил- лографов и в деревянном станке большую собаку, опутанчую сетью проводов.
     В главном корпусе все было готово. Козлов усадил Юрия Ва- сильевича в пустом зале, а сам ушел в комнату киномеханика.
     - Заправьте эту пленку и будете свободны, - сказал Козлов киномеханику, доставая из портфеля катушку.
     Козлов запустил киноаппарат и прильнул к окошку. Мелькну- ли силуэты самолетов, пальмы, здания. В середине зала одино- ко белела голова Юрия Васильевича. Вот пленка окончилась. Козлов торопливо перемотал ее на свою бобину и прошел в зал. Юрий Васильевич неподвижно сидел в темноте.
     - Момент взрыва вы видели? - спросил Козлов.
     - Да, лицо...
     - Это Афанасий Петрович Горбунов?
     - Несомненно.
     - Я привез фотографии, снятые через фильтр, хотите взгля- нуть? - спросил Козлов, раскрывая портфель.
     - Нет, - быстро сказал Юрий Васильевич. - Не нужно...
     - Что вы обо всем этом скажете?
     - Я их ожидал...
     - Вы догадываетесь, что это за аэродром?
     - Да, это форт-фляй... Атака четырнадцатого ноября.
     Козлов почувствовал, что у него задрожалим колени. Непро- извольно присел на стул.
     - Да, четырнадцатого... откуда вы знаете?
     - Теперь знаю.
     - И вам все ясно?
     - Далеко не все...
     - Это вы, Юрий Васильевич? Это вышло из стен вашей лабо- ратории?
     - Да... Но это моя внутренняя уверенность, вот здесь... - Юрий Васильевич смутно белевшей рукой показал на свою грудь...
     - Меня интересует... - начал было Козлов, но Юрий Василь- евич не ответил. Он сидел перед серым прямоугольником экра- на, и картины прошлого одна за другой возникали перед ним с удивительной ясностью. Когда же это началось? Чуть ли не с первых же дней в Рубежанске. Больше двадцати лет назад...
     Последуем же за Юрием Васильевичем в то далекое от сегод- няшнего дня время. Мы имеем некоторую возможность дополнить его воспоминаниями и теми эпизодами, участником которых он не был. Ну таких добавлений будет очень немного. Итак, мы начинаем...
 
 
  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
 
     - Лишь бы не трупы... Только бы не трупы! - думал Юрий Васильевич, поднимаясь по крутой каменной лестнице Рубежанс- кого медининского института.
     Вряд ли Козлов узнал бы в этом молодом человеке суховато- го, осторожного ученого, которого он оставил в кинозале нае- дине с воспоминаниями. Широко ступая через ступени леснтицы - иной раз через две - Юрий Васильевич уже миновал третий этаж, как вдруг ему навстречу застучала каблуками девушка в белом халате: она несла деревянное блюдо, прикрытое марлей.
     - Привет даме в белом, - взмахнул рукой Юрий Васильевич, отступая в сторону, чтобы пропустить девушку. Но она сделала движение в ту же сторону, что и Юрий Васильевич, и он грудью натолкнулся на блюдо в ее pyкax. Легкий сквознячок приподнял марлю и... Юрию Васильевичу вдруг стало нестерпимо жарко, ком подступил к горлу... Девушка внимательно посмотрела на Юрия Васильевича и испуганно спросила:
     - Что с вами?
     - Да, так, ничего...- медленно ответил Юрий Васильевич, пропуская девушку, но та остановилась прямо против него.
     - Может быть, вам помочь? Да вам плохо! - затараторила девушка, но Юрий Васильевич вдруг бросился вверх по лестни- це, пробежал длинный коридор и, вбежав в лабораторию, быстро повернул ключ в замке. Один раз и второй. По другую сторону двери остался мир медицины, осталось это страшное, страшное, страшное блюда, зиявшее перед его глазами всей полнотой кра- сок: и потрясающей белизной, и нестерпимой желтизной, и без- донной багровостью застывшей крови. Да, на блюде лежал мозг, человеческий мозг, в этом не было сомнения!
     А четвертый этаж просыпался. В левом крыле помещалось об- щежитие студентов, из туалетной комнаты уже доносилось: "Ко- ни сытые бьют копытами,..". А на черной лестнице хлопали чьи-то туфли. Это силач Нападенский выжимал "за локотки" желтоклювых вместо гири. Загудела дверь кафедры гистологии. "Опять Захар ключ потерял, - догадался Юрий Васильевич. - Все, открыл". Мерный топот донесся в открытую форточку: не работу топали военнопленные японцы. Юрий Васильевич выглянул в окошко, увидел ленту асфальта, густую зелень, красный флаг над зданием обкома и надо всем темно-синее безоблачное небо.
 
     Столовая помещалась в полуподвальном этаже, но в этот час дня сквозь небольшие окна било такое ослепительное солнце, что Юрий Васильевич невольно зажмурился.
     - Прокофий Иванович, получите блюда, - крикнула повариха в замасленном халате. К широкому окошку поспешил человек настолько странный, что Юрий Васильевич, засмотревшись на наго, столкнулся со студенткой, несущей полные тарелки горя- чего супа,
     Все столики были заняты, кроме одного, за которым важно восседал похожий на мальчика доцент. Юрий Васильевич его уже знал, то есть знал, что это доцент и заведующий кафедрой, и вежливо ему поклонился.
     - Садитесь сюда, - радушно указал доцент на стул. - Вам подадут.
     - Я уж сам, - сказал Юрий Васильевич, - меня ведь тут не знают.
     - Тоня! - начальственно сказал доцент-мальчик. - Подайте нашему новому ассистенту.
     Странный человек, получавший свои "блюда", обернулся на голос и посмотрел на Юрия Васильевича.
     Доцент, с видимым огорчением расставшись с подливкой, залпом выпил стакан компота и, взглянув на часы, обронил:
     - Спешу на вскрытие. Приятного аппетита.
     - И вам также, - невпопад ответил Юрий Васильевич.
     Странный человек приковылял к его столу и со стуком пос- тавил прямо посредине ведро с кашей, потом так жe ковыляя, вернулся к окошку и принес поднос, весь уставленный тарелка- ми. Тарелок было двенадцать. Человек этот казался горбатым, но он не был горбат; он казался низенького роста, но у него был мощный торс и могучие руки. Большая голова, волосы ко- ротко острижены, не густы, черны, с сединой. Лет ему было игкач не меньше пятидесяти. Лицо исполосовано рубцами, а правой ноздри и вовсе нет.
     - Новенький? - спросил он Юрия Васильевича. - С кафедры физики.
     - Да, с физики... Ассистент, - добавил Юрий Васильевич и поймал себя на том, что звучание этого ученого слова все еще приятно для него.
     - И сколько положили?
     - Еще точно не знаю, - сказал Юрий Васильевич.
     - Косую с четвертаком, - дело известное, - заметил его собеседник. - Северные-то тю-тю, сняли.
     - А вы что, ждете кого? - спросил Юрий Васильевич, окинув взглядом дымящиеся тарелки.
     - Нет, - коротко ответил тот. - Все мое.
     Юрий Васильевич принялся за свой суп, а когда поднял гла- за, то увидел, что его сосед, вооружвшись какой-то огромной ложкой, опустошал с неимоверной быстротой тарелку за тарел- кой. Юрий Васильевич оглянулся, думая, что такое чудо не могло не привлечь всеобщего внимания, но все были заняты своими делами, и Юрий Васильевич догадался: для других это не в новинку. Доев суп из последней тарелки, сосед пододви- нул к себе ведро с кашей.
     - Верхушечку съем, а остальным поужинаю, будто в раздумье заметил он.
     - Это болезнь такая? - спросил Юрий Васильевич осторожно.
     - Нет, - не без гордости ответил его сосед. - Я - едок. Слыхал, может быть? Посмотрел я на тебя, человек молодой, вот, думаю, может, будет мне напарник, в ты, как курица; три зернышка - и сыта. Вот это мне очень неприятно.
     - Я и представить себе не мог, что это все вам, - Юрий Васильевич показал на тарелки.- И все вам одному...
     - Э-эх! - выдохнул сосед. - Да разве это еда? Так, подь- едочка. Охота начнется, вот тогда еда! Я ведь до сорока уток в день стреляю. Кого хочешь спроси... - И после продолжи- тельного чавканья добавил: - Так ты ко мне заходи, я тут жи- ву, в институте. На втором этаже видел табличку "Мастер точ- ной механики"? Это я и буду, Ганюшкин.
     Он протянул свою узловатую руку через стол, и Юрий Ва- сильевич робко ее пожал.
     - Тебе без меня все одно не прожить. Я это вижу точно. Идеи-то есть? А?
     - Есть,- сказал Юрий Васильевич.- Есть идеи... Вы понима- ете, есть данные о том, что человеческий мозг излучает сверхдлинные радиоволны. Это чрезвычайно любопытно, вы представляете? И мне совершенно срочно нужно сделать катод- ный осциллограф...
     Юрий Васильевич захотел развить свою мысль, но Ганюшкин, не дослушав, заковылял к выходу из столовой.
     Юрий Васильевич выловил алюминиевой чайной ложечкой единственную абрикосину, плававшую в компоте, машинально разгрыз косточку и некоторое время сидел с осколками во рту - этого, вероятно, ассистенту, делать не полагалось. Демонс- тративно достав пачку папирос "Казбек", Юрий Васильевич нап- равился к двери.
     - Ассистент Дейнека? - услышал он чей-то голос. Юрий Ва- сильевич обернулся. Перед ним стоял паренек лет двадцати с рыжим пухом на голове. Вытерев рукавом гимнастерки рот, па- ренек порылся в нагрудном кармане и извлек оттуда пару лист- ков.
     - Это вам, - сказал паренек, - а это - вашему шефу.
     Юрий Васильевич развернул листок. На папирсной бумаге черным по белому значилось нечто удивительное.
     - Вы понимаете, - сказал пареньку Юрий Васильевич, - я физик, так сказать... У меня нет частей человеческих трупов.
     - А я курьер, - строго сказал паренек, - мне приказали вручить всем ассистентам, и я вручаю. Да, еще вас ждут в партбюро.
     В дальнем конце коридора показалась худая фигура в расс- тегнутом пиджаке и высоких черных валенках.
     - Ворона! - где тебя черти носют? - выкрикнула фигура и вновь скрылась.
     - Бегу, лечу! - крикнул в ответ курьер и убежал.
 
 
  ГЛАВА ПЯТАЯ
 
     Юрий Васильевич приоткрыл дверь кабинета. На фоне окна четко выделялась фигура парторга Петра Ивановича.
     - Входи, - коротко бросил парторг Юрию Васильевичу. - Давно ждем.
     Кроме Петра Ивановича, комнате находился еще один чело- век.
     - Федор Никаноровмч, - представился незнакомый.
     Юрий Васильевич присел на стул и закурил. Закурил и Федор Никанорович.
     - Мы ждали вашего приезда сюда, товарищ Дейнека,- сказал парторг. - Очень нам нужен в институте человек, который был бы, так оказать, на "ты" с физикой. У нас десятки проблем ждут вашего слова, вашего вмешательства. Нет ни одной кафед- ры, не заказавшей какого-иибудь нового физического прибора, вокруг которого уже планируются исследования. А из нас, ме- диков, редко кто обращается с физическим прибором более сложным, чем электрический чайник.
     - Вы меня пугаете... - сказал Юрий Васильевич. - На "ты" с физикой! Шутка сказать... Таких физиков во всем мире раз, два - и обчеяся.
     - Мы понимаем, что физика весьма обширна. Такое же поло- жение и в медицине...
     - И потом, y меня у самого есть идеи, - робко проговорил Юрий Васильевич. - Оказывается, параметрический резонанс объясняет, почему возможен резонанс внутри клетки, он... - Юрий Васильевич еще что-то хотел сказать, но Петр Иванович перебил:
     - Никто тебя в монтера или радиотехника превращать не со- бирается. Идеи твои обсудим, и работай. Посоветоваться даже не с кем, вот что. Твой заведующий кафедрой тоже не физик. Он кандидат наук, но химик. Вот мы поговорили с Федором Ни- каноровичем и решили использовать тебя как можно более раци- онально. Ведь навалятся на тебя со всех сторон...
     - Шутка сказать - физик в медицине,- заметил Федор Ника- норович, подняв палец кверху.
     - Да, без физики никуда, - сказал Петр Иванович, шурша листком бумаги. - Вот посмотри, - Петр Иванович провел лист- ком по стеклу, и листок плотно к нему прилип.- Это что, ат- мосферное давление или электризация?
     - И то и другое, - ответил Юрий Васильевич. - Если быстро его отрывать - давление, если медленно, а листок все-таки прилипает, тогда - электризация.
     - Ничего, - сказал Петр Иванович. - Дело у тебя пойдет... Но я на твоем месте обязательно подружился бы с Федором Ни- каноровичем. Наш, можно сказать, Шерлок Холмс.
     - А чем, позвольте спросить, вы занимаетесь, Федор Ника- норович?
     - Главный судебный эксперт области, - ответил за Федора Никаноровича парторг.
     - Судебно-медицинский эксперт,- поправил его Федор Ника- норович.
     - Нет, - покачал головой Юрий Васильевич. - Это не для меня...
     - Вот так-так, почему же? - спросил Федор Никанороаич.
     - Я трупов боюсь,- сказал Юрий Васильевин.- Даже когда по коридору иду, стараюсь по сторонам не смотреть.
     - А что же у нас по сторонам такое страшное? - спросил Петр Иванович.
     - Ну, через стекла видно, там, где двери, стеклянные. Банки разные, кости.
     - Это он про кафедру нормальной анатомии говорит, - дога- дался Федор Никанорович.- А известно ли вам, Юрий Василь- евич, что мы не имеем отсева студентов вот по этой причине? Не имеем. Ну, раз в два-три года, не чаще.
     - Привыкают, - согласился Юрий Васильевич.
     - Не привыкают, а приучаем,- заметил Петр Иванович.- Вы что думаете, приходит к нам студент, и мы его сраау в анато- мический зал? Тогда половина разбежится назавтра же. Мы по- немножку. Сперва кости. И долго кости. И говорим ему о том, какую роль играет в кости тот или иной выступ, та или иная впадинка. Потом, месяца через четыре, начинаем понемногу препарировать мышцы, а к февралю и разговоров уже нет, даже наоборот, приходится иногда поправлять за несерьезное отно- шение к делу.
     - Но можно и по-другому, - заметил Федор Никанорович.
     - Сразу в воду?
     - Вот именно, - подтвердил Федор Никанорович. - Сразу. Вы же мужчина!
     - Да, нужно себя проверить, - сказал Юрий Васильевич.
     - Вот и отлично. Я над вами возьму шефство. Как будет ка- кое-нибудь интересное дело, приходите.
     Резко застучал звонок.
     - Это на совет, - сказал Петр Иванович. - Сегодня Горбу- нов диссертацию защищает, ты обязательно иди, Юрий Василь- евич. Пусть всего не поймешь, но нужно входить в жизнь инс- титута. Да и всех увидишь.
     - Себя покажете,- добавил Федор Никанорович.
     - Что вы? Я буду нем как рыба.
     В комнату стали входить незнакомые люди. Сразу стало шум- но. Юрий Васильевич вышел из кабинета и остановился возле столика вахтера, разглядывая входивших людей. Ученые советы в мединституте посещали почти все врачи города - были среди них и военные врачи из госпиталей. Одни приходили послушать выступления на совете, другие - посудачить с приятелями или приятельницами. Но все были оживлены, в каком-то приподнятом настроении. Высокий полковник - на погонах чаша со змеей - пронес большой букет цветов. Юрий Васильевич догадался, что букет предназначается диссертанту, и почему-то подумал: а вдруг не получит этот самый Горбунов степени, куда денут бу- кет?
     - А вы, дедусь, тут многих знаете? - спросил Юрий Василь- евич у вахтера.
     - Я-то? А всех, - спокойно ответил вахтер. - Всех препо- давателей, всех студентов, всех директоров, какие тут были, уборщиц тоже всех. Я тут, сынок, скоро шестьдесят лет рабо- таю.
     - Сколько? - удивился Юрий Васильевич.
     - А шестьдесят, - так же спокойно сказал вахтер.
     - Так институту-то, кажется, двадцать пять?
     - Ну, так что, будто я не знаю, сколько институту! Я все знаю. Все знаю... Гляди, директор! - бросил он Юрию Василь- евичу и вытянулся в струнку.
     В парадную вошел высокий человек в кожаной куртке на мол- ниях. Его небольшая голова покоилась на мощных плечах атле- та.
     - Как служба, отец? - спросил директор вахтера.
     А тот совершенно преобразился. Грудь колесом, каблуки вместе, носки стоптанных сапог врозь, даже под крючковатым носом дыбом встал реденький прокуренный ус.
     - Служу народному здравоохранению! - рявкнул неожиданно громко старик.
     - Молодца! - серьезно сказал директор и, коснувшись лок- тем непроизвольно вытянувшегося перед ним Юрия Васильевича, прошел мимо, к своему кабинету.
     - Наш-то не в духе, - заметил вахтер. - Я все знаю... Тут, если послушать хочешь, в старое время кадетский корпус помещался.
     По коридору прошел уже знакомый Юрию Васильевичу человек валенках, тот самый, что накричал на Ворону.
     - Дед, - сказал он сипло, - чтоб был порядок! Ты у меня понял?
     - Как есть понял! - бодро ответил вахтер.
     Человек в валенках заметил Юрия Васильевича, внимательно на него посмотрел и спросил;
     - Студент? Какого курса?
     - Я не студент, - ответил Юрий Васильевич.
     - А что тут стоишь, женским полом интересуешься?
     - Я на кафедре физики работаю.
     - Та-та-та, - обрадовался вдруг человек в валенках. - На кафедре физики? Новый ассистент. Как тебя, Декека? Ну да, Декека! Знаю, знаю... - Мягко ступая, он пошел дальше.
     - Зайцев это, - доверительно сказал вахтер, - Аполлошка. Ба-альшой человек! Такой сукин сын, что не приведи господь и помилуй.
     Он поднял голову и, что-то прошептав про себя, включил звонок. Юрий Васильевич поспешил на второй этаж.
 
 
  ГЛАВА ШЕСТАЯ
 
     Зал был уже полон.
     - Юра! - позвал Дейнеку Захар, ассистент с соседней ка- федры, указывая на место рядом с собой. - Иди к нам... А че- го? - продолжал он, когда Юрий Васильевич пробрался к нему на последний ряд. - Нам видно, да нас не видно, можно и по- читать и словом перекинуться. Ты как, книжку захватил? Нет. Тогда твое дело табак, придется слушать.
     К трибуне просеменил человек небольшого роста и, почти исчезнув за ее краем - Юрию Васильевичу была видна только блестящая лысина рядом со сверкающим графином,- быстро-быст- ро заговорил, время от времени демонстрируя аудитории доку- мент за документом.
     - Мы все, товарищи, знаем Афанасия Петровича. Он, можно сказать, наше детище, воспитанник нашего института. Диссер- тант представил нам свою биографию, прямую, как стрела, то- варищи. Без всяких, так сказать, ответвлений. Родился он в простой крестьянской семье, в глухом таежном селе, которое даже, говорят, не нанесено на каргу. Пятнадцати лет был призван Рубежанским военкоматом, так как произвел впечатле- ние вполне сложившегося юноши. Трижды был ранен. Находясь в 311-м госпитале на излечении, обратил на себя внимание лю- бознательностью и готовностью помогать медперсоналу в его нелегком труде по уходу за ранеными. При непосредственной помощи профессоров нашего института Семенова и Пасхина сдал экстерном за среднюю школу и, я бы сказал, молниеносно за- кончил Рубежанский мединститут, сдав все положенные экзамены в два с половиной года.
     Те из нас, товарищи, кто видели Афанасия Петровича за микроскопом или препарированием, в химической лаборатории или у постели больного, хорошо знают его чрезвычайную, пора- зительную трудоспособность, его предупредительное, гуманное отношение к больному, его постоянное стремление знать все, что может помочь ему, будущему врачу, спасти человеческую жизнь. Признаться, многие из нас были разочарованы, когда Афанасий Петрович избрал для научной специализации кафедру нормальном физиологии. Его успехи в общей хирургии заставля- ли думать, что перед нами будущий хирург. Но представленная работа и отзывы оппонентов говорят о том, что Афанасий Пет- рович сделал ПРАВИЛЬНЫЙ выбор.
     Как секретарь ученого совета института могу подтвердить, чго документы полностью соответствуют известным положениям министерства, а личность диссертанта по своим деловым и по- литическим качествам вполне приемлема... - докладчик помол- чал и вдруг добавил совсем другим голосом: - Симпатичнейший человек Афанасий Петрович!
     Юрий Васильевич толкнул локтем зачитавшегося Захара и спросил:
     - Хвалит-то его как! Это что, правда?
     - Афоня - железный парень, - коротко отвечил Захар пере- листывая страницы.
     А защита между тем шла своим чередом. Раздвинулся занавес за столом президиума, и все увидели, что прямо на стене раз- вешены многочисленные графики м увеличенные микрофотографии. Диссертанту дали слово, и он, волнуясь и торопясь, заговорил на таком латинизированном языке, с таким обилием медицинских терминов, что Юрий Васильевич слушал, слушал, да и махнул рукам... Но зал, видимо, что-то понял, м все захлопали, ког- да Афанасий Петрович кончил говорить. После диссертанта выс- тупили оппоненты, каждый из них прочел по листочку-отзыву.
     - Все уже? - спросил Юрий Васильевич у Захара. - Идем по домам.
     - А голосование? - спросил Захар. - Да и Афоню поздравить нужно. Ты шутишь - степень получить!
 
 
  ГЛАВА СЕДЬМАЯ
 
     В общежитии научных работников, где Юрий Васильевич полу- чил комнату, было уже тихо. Титан еще шумел, и Юрий Василь- евич, попивая горячий чаек с кетой, мысленно вновь переживал очередной день в институте. Был этот день удивительно пест- рым. "Прожил, будто во сне, - подумал он. - Люди какие быва- ют разные. Ганюшкин и Горбунов, Зайцев и Ворона... А завтра воскресенье, как хорошо. Можно пойти на Адун покупаться, го- ворят, вода еще теплая.
     Юрий Васильевич допил чай. "Вымыть или не мыть?" - разду- мывал он, поворачивая стакан, как вдруг в дверь постучаяи.
     - Кто там? - спросил Юрий Васильевич, подойдя к двери.
     - Откройте, - отозвался чей-то знакомый голос. - Свой.
     Юрий Васильевич открыл дверь и увидел судебного эксперта, а рядом с ним пожилого милиционера в форме.
     - Не спишь? - спросил Федор Никанорович, проходя в комна- ту. - Это хорошо... Собирайся, пойдешь с нами.
     - А куда? Куда так поздно?
     - Беда времени не знает, - сказал Федор Никанорович. - Ты ведь сам хотел...
     - Что случилось? Я сейчас, сейчас. - Юрий Васильевич то- ропливо надел пиджак, поискал глазами кепку.
     - И случилось, и поможешь мне. Вы познакомьтесь, это мой старый друг. Пострепалов Александр Лазаревич. Товарищи, нуж- но спешить.
 
     Ночь была безлунная. Редкие фонари двумя гирляндами ухо- дили вдаль, к Адуну. Только третий этаж обкома был все еще освещен. Федор Никаморович, постукивая папочкой, шел впере- ди, будто указывая дорогу. Милиционер, шурша плащом, шел ря- дом с Юрием Васильевичем, время от времени затягиваясь папи- роской. Вот и вход в учебный корпус. Федор Никанорович пос- тучал палкой в дверь, и ее тотчас же распахнули, видимо, их ждали.
     - Федор Никанорович пожаловал, значит, будет полный поря- док, - радостно заговорил Зайцев, похлопывая неизменным тре- ухом по колену.
     В конце коридора, как раз напротив актового зала, где бы- ла защита диссертации, помещалась лаборатория нормальной фи- зиологии. Сквозь щель в двери пробивался свет. Дверь открыл высокий студент в сапогах и белом халате не по росту. Из-за его плеча выглядывал Ворона. В длинной и узкой комнате у ок- на стоял стол, а на нем лежал какой-то человек, удивительно большой, как показалось Юрию Васильевичу. Голова его была запрокинута, рубаха на груди расстегнута, ноги в стоптанных ботинках повернуты носками внутрь. Он, конечно, был мертв, этот человек... Федор Никанорович приподнял руку, и она со стуком опустилась на стол. Юрий Васильевич попятился к вход- ной двери.
     - Чем колол, Писаренко? - спросил у студента Федор Ника- норович.
     - Кофеин, камфору, но все бесполезно, - ответил Писарен- ко, собирая у стеклянного столика шприц.
     - А кто первым вошел? - спросил молчавший до сих пор ми- лиционер, медленно снимая плащ.
     - Это ему наш Ворона смерть констатировал, - сказал Зай- цев. Ворона молча кивнул головой.
     - Так как, Ворона, было дело? - спросил у него Пострепа- лов и достал планшетку.
     - Я тут гулял по коридору, - неуверенно начал Ворона. Но Зайцев его перебил:
     - Нюшке мешал зал убирать, Я на этот счет строг, а тут просмотрел.
     - Ну, я к двери подошел, - продолжал Ворона, - и слышу; "Ж-ж-ж-ж". Попробовал дверь, а она на запоре. Тут я запах учуял. К Зайцеву в кабинет, а у него как раз суббота, тогда - за комендантом. Открыл комнату, а он уже все. И подойти страшно, потому что крючок от тросика у него за воротник за- цеплен и искры сыплются, ж-ж-ж". Синенькие, маленькие. Тогда комендант свет вырубил, а я крючок снял и стал дыхание де- лать.
     - Товарищ Ворона, - спросил Федор Никанорович. - Какой тросик был снят?
     Ворона подбежал к аппарату и показал на укрепленную на- верху трубку. К ней через блоки подходили тросики, по кото- рым поступало высокое напряжение.
     - Высоко, - сказал Федор Никанорович.
     - А я стул взял и зацепил, - сказал Ворона.
     - А ну, снимите.
     Пострепалов, заполнявший листок дознания, поднял голову:
     - Напряжение тут какое было?
     - Тут до семидесяти тысяч вольт, - сказал Юрий Василь- евич.
     - Значит, он умер сразу же, - спросил Федор Никанорович.
     - Наверное. Это как молния.
     - Закопать его надо в землю! - горячо зашептал Вороне Зайцев.
     - Темный человек, - сказал ему Ворона.
     - Точно я говорю, в землю. А то в это... в как его?
     Юрий Васильевич прислушался к спору и вдруг узнал челове- ка на столе: то был Афанасий Петрович.
     - Это Горбунов? - пораженно спросил он и с хрипом втянул в себя воздух.
     - Да, - коротко ответил Федор Никанорович, - Горбунов.
     - Это он только что защищал, каких-нибудь несколько ча- сов?..
     - Он, он.
     Федор Никанорович подошел к столу и долго смотрел на зап- рокинутую голову. Потом взялся двумя руками за ворот рубахи и с треском разорвал ее до конца. Была в этом движении доса- да, что вот так непонятно, вдруг, ушел из жизни человек, а жест сам по себе был обидно обыденный: хозяйки так рвут на тряпки старое белье...
     - Пиши, - куда-то в пространство сказал Федор Никаноро- вич, и Пострепалов торопливо достал новый листок бумаги. - Пятого сентября сего года в помещении Рубежанского медицинс- кого института в три часа ночи, - медленно диктовал Федор Никанорович, - мной, главным судебным экспертом области, произведено судебно-медицинское исследование трупа граждани- на Горбунове Афанасия Петровича, двадцати четырех лет. Исс- ледование произведено в присутствии представителя горотдела милиции А. Л. Пострепалова и понятых... Запиши товарищей, потом подпишутся. Да оставь место для предварительных сведе- ний. Так. Теперь наружный осмотр. Исследование проводилось на месте происшествия, поэтому труп в одежде. Одежда целая, чистая. Ворот пиджака и рубаха со стороны затылка обожжены и прорваны. Окоченение ясно выражено во всех группах мышц. Ро- говицы глаз прозрачны... В правом кармане, в правом карма- не...
     Федор Никанорович достал сложенный вчетверо листок бума- ги, развернул его.
     - Это по твоей части, - сказал он Пострепалову.
     - Неужели записка? - спросил тот.
     - Да, "прошу в смерти моей никого не винить"...
     Федор Никанорович передал листок Пострепалову.
     - Текст машинописный, - сказал он с каким-то облегчением. И подпись на машинке.
     - А вскрывать мы его сейчас не будем, - неожиданно сказал Федор Никанорович. - Вечером... - и, обращаясь к одному Пострепалову: - Не могу...
     Все вышли из лаборатории и стояли молча, глядя, как Пост- репалов опечатывает дверь. Так же молча спустились вниз по лестнице. "Только не трупы... Только бы не трупы" - мысленно повторил Юрий Васильевич свою ежедневную мысль и понял, что сегодня он перешагнул какой-то рубеж.
     На улице Федор Никанорович повернул налево, к Адуну, Юрии Васильевич поплелся за ним следом. Уже занималось утро сле- дующего дня.
 
 
  ГЛАВА ВОСЬМАЯ
 
     Федор Никанорович и Юрий Васильевич пересекли площадь имени Волочаевских дней и уже подходили к лестнице, спускаю- щейся к Адуну, как вдруг показалась странная процессия. Это был взвод моряков-пограничников во главе с офицером, плотно окруживших скрюченного, тяжело ступающего человека, в кото- ром Юрий Васильевич сразу же узнал мастера Гамюшкина. Один из моряков тянул на тросе складную алюминиевую лодку. Когда процессия поравнялась с ними, Федор Никанорович спросил:
     - Что, с охоты, Прокофий Иванович?
     - Не с охоты, а на охоту. Ружья сзади несут, - ответил Ганюшкин.
     То, что произошло затем, оказалось совсем уж неожиданным. Офицер сделал быстрое движение рукой, будто пытался схватить кого-то невидимого за шею, и два моряка тут же оказались за спиной Юрия Васильевича и Федора Никаноровича.
     - Позвольте, - сказал судебный эксперт, - тут какая-то ошибка.
     - А-атставнть разговорчики, - приказал ему офицер и, об- ращаясь к сутуловатому старшине, коротко бросил: - Ашмарин, обыскать!
     Юрий Васильевич почувствовал, как чьи-то, даже через одежду шершавые ладони скользнули по его бокам, ногам, креп- ко постукали по груди. Потом та же операция была проведена с улыбающимся Федором Никаноровичем.
     - Вы ошиблись, товарищ лейтенант, - сказал Федор Никано- рович, но тут старшина извлек из заднего кармана eгo брюк небольшой черный пистолет и протянул его лейтенанту.
     - Ага! - сказал лейтенант, - отставить улыбочки!
     От подъезда старинного кирпичного здания отошла грузовая машина защитного цвета и, развернувшись, остановилась перед лейтенантом. В кузове машины стоял фанерный ящик, в каких обычно развозят хлеб.
     - А ну давай, ребята, поможем, - сказал лейтенант, и Юрий Васильевич вдруг почувствовал, что его заталкивают в узкую дверку головой вперед. За ним последовали Ганюшкин и Федор Никанорович. Три или четыре моряка уселись на лавочку против них, и машина тронулась.
     - Слушай, Ганюшкин, - начал было Федор Никанорович, но знакомый уже старшина строго сказал:
     - Разговорчики! - и шевельнул автоматом.
      - Нет, это просто смешно, запихали в какой-то ящик, - опять начал было Федор Никанорович, подпрыгнув на сиденье, так как машина пошла по булыжной мостовой.
     - Ты что, слов не понимаешь, - вновь оборвал старшина. Какие сами, такие и сани. Мало я вас перевозил.
     Грузовик остановился в совершенно незнакомом районе, где-то за городом.
     Юрий Васильевич оглянулся и увидел, что грузовик стоит против четырехэтажного дома, над одним из подъездов которого укреплена стеклянная доска с какой-то надписью, а сверху яс- но видна пятиконечная звезда.
     - Пошли, - сказал лейтенант, и вся группа вошла в подъезд дома. Они прошли по коридору, и Юрий Васильевич заметил таб- личку: "Красный уголок". Потом их ввели в просторную комна- ту, и сразу же захотелось выпить стакан холодной воды, хотя бы такой, какая была налита в графин перед дежурным офице- ром, сидевшим за перегородкой. Юрий Васильевич оглянулся на Федора Никаноровича и увидел, что его глаза под припухшими от бессонной ночи веками чему-то улыбаются. "Нашел время ра- доваться! - раздраженно подумал Дейнека. - Влипли в какую-то некрасивую историю". Он вновь с жадностью взглянул на то место, где стоял графин с водой, но его на месте не оказа- лось: Ганюшкин, протянув руку, схватил за горлышко, и вода, брызгаясь и булькая, исчезала в его глотке.
     - Нужно разрешение спрашивать, гражданин? - строго сказал дежурный офицер и схватил Ганюшкина за руку с графином. Но тот почему-то весь напрягся и насупился, а вода все булька- ла, пока не вылилась без остатка. Ганюшкин медленно поставил графин на место, а дежурный уважительно на него посмотрел:
     - Силен, - сказал он. - Но нужно спрашивать разрешение.
     - Кур-пур? - спросил его Ганюшкин. - На кой мур?
     Дежурный офицер вытаращил глаза. Юрий Васильевич улыбнул- ся: он хорошо знал, что первая встреча с Ганюшкиным хоть ко- го приведет в удивление.
     - Май пудл лайт, он дык-и-зол, - быстро произнес Ганюш- кин.
     - Вы что, иностранец? - спросил дежурный офицер.
     - Иез, сер,- сказал Ганюшкин.
     - Да, да, он иностранец. - Раздался из-за спины голос то- го лейтенанта, который их привез на грузовике. Лейтенант по- явился откуда-то из боковой двери, и тотчас же за ним послы- шались грузные шаги. Майор в форме погранвойск быстро подо- шел к дежурному, мельком взглянул на задержанных и расхохо- тался:
     - Ты опять штучки выкидываешь, Ганюшкин?
     - Вы его знаете? - спросил лейтенант. - Он же...
     - Докладывайте, докладывайте, что остановились? - сказал майор. - Батюшки, да никак вы и Чернышева задержали. Федор Никанорович, - развел руками майор, - ты уж прости нашего петушка...
     - Разрешите обратиться, товарищ майор, - настойчиво заго- ворил лейтенант. - Отобрано оружие. Иностранной марки. Да-да, вот у этого вашего знакомого.
     - Верни оружие, верни, - сказал с ленцой майор и, сев на стул, с которого при его появлении встал дежурный офицер, знаков показал, что нужно усадить задержанных. Стулья появи- лись тотчас же.
     - Нy, докладывай теперь, лейтенант. Где вы этого фокусни- ка отыскали?
     - Задержали у пятого быка северной стороны в ноль часов тридцать четыре минуты. Пристал прямо к быку, привязал к скобе линь и не отвечал на окрики патруля. Демонстративно удил рыбу. На ломаном русском языке заявил, что он гражданин Сан-Франциско и может ловить рыбу, где ему заблагорассудит- ся. Лодку взяли на буксир и доставили в порт.
     - Лодку отберем, - твердо сказал майор. - Дальше.
     - Во время конвоирования эти два гражданина что-то ему закричали, на что он ответил им какой-то путаной фразой. Я и решил задержать.
     - Дело серьезней, чем я предполагал, - строго сказал ма- йор. - Удить рыбу нахально у стратегического моста, да еще привязывать лодку к скобе быка запрещено. Вам это известно, гражданин из Сан-Франциско?.. Ну и как, клевало?
     - В лодке есть рыба, - сказал лейтенант.
     - Что молчишь? - спросил Ганюшкина майор.
     - Май пудл лайт, он дык-и-зол, - выпалил Ганюшкин свою "английскую" фразу. И вдруг жалобно добавил совсем другим тоном: - Ну, вы ж меня знаете, Александр Степанович. Ведь питания не та. Я ж после обеда только и думаю, где бы поша- мать по-человечески.
     - Ах, "питания" не та? - грозно спросил майор. - Товарищ дежурный, отведите его к оружейникам, пусть осмотрит. Ну, оружейники знают. И пока не закончит, не кормить. Я тут по- сижу с товарищами...
     - Эксплуататоры! - громко ворчал Ганюшкин, ковыляя к две- ри за дежурным. - Мало я на вас поработал, мало?
     - Понимаю, - сказал лейтенант. - Понимаю...- добавил он, хотя по его лицу было ясно, что он ничего не понимает,
 
 
  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
 
     Юрий Васильевич потом не мог припомнить, как очутился до- ма. Проснулся он на своей койке, когда за дверью было уже темно. С пыхтеньем прошел мимо окон общежития громадный красный автобус иностранной марки. По коридору мимо, двери его комнаты быстро протопали детские ножки, и звонко: "А я хочу гулять!".
     Да, но ведь завтра с утра будет лекция, и нужно подгото- вить целый ряд демонстрационных опытов!
     Здание института в этот поздний час выглядело довольно мрачно. Только подъезд был ярко освещен да на четвертом эта- жа светились окна в комнатах мужского общежития. По своему не давнему студенческому опыту Юрий Васильевич знал, что там сидят только дежурные из числа самых завзятых зубрил, а все остальные разбрелись по городу в поисках нехитрых развлече- ний. Вместо старика-вахтера у столика сидел одноногий инва- лид и смолил гигантскую самокрутку. Ключа Юрию Васильевичу он не дал, сказав:
     - А что, может быть, и ассистент, а не дам. Ступай к Аполлону Митрофановичу, - он сейчас на втором этаже, у Га- нюшкина.
     Юрий Васильевич не стал спорить и, быстро взбежав по лестнице на второй этаж, постучался в дверь с надписью "Мас- тер точной механики". За дверью послышался шум, звон стекла, потом знакомый голос спросил:
     - Кого это черти носют?
     - Аполлон Митрофанович. - громко заговорил Юрий Василь- евич. - Мне ключ не дают, говорят, пусть Зайцев разрешит, а мне нужно готовить демонстрации к завтрашней лекции.
     - Ну, чего тараторишь, ну чего? - прервал его Зайцев, и в комнате снова что-то звякнуло. - Тебя спрашивают, кто ты есть? И больше ничего от тебя не требуется.
     А кто-то, кажется, Ганюшкин, добавил: "Можно открывать, Митрофаныч".
     Дверь приоткрылась, и в коридор выглянул Зайцев. Редкие космы его прилипли к потному лбу, он что-то жевал, и губы его лоснились.
     - Де-ке-ке-ке! - воскликнул он, узнав Юрия Васильевича. - Вот не ждали, не гадали! Гость-то какой дорогой, батюшка мой! А у нас тут посиделки, воскресные посиделки, ког... пок... - Аполлон Митрофанович помолчал, весь изготовясь к какому-то важному слову, и вдруг выпалил: - "Коллоквиум"! - и быстро втащил Юрия Васильевича в комнату, в которой за большим дубовым столом сидели уже знакомые ему лица. Как только Юрий Васильевич вошел в комнату, стол немедленно стал покрываться тарелками со снедью и какими-то бутылочками с синей жидкостью, в которой Дейнека с содроганием опознал де- натурат.
     - Вот напугал, - сказал Юрию Васильевичу Ганюшкин, разли- вая синюю жидкость по стаканам. - А мы-то думали, директор.
     - Аполлон Митрофанович, поймите, мне ведь нужно пригото- вить демонстрации к завтрашней лекции, мне работать...
     - Ах, ему работать нужно? - закивал Аполлон Митрофанович. - А мне что? Нам завтра не вкалывать? Мы что, не рабочий класс? Прокофий Иванович, - обратился он к Ганюшкину. - По- кажи ему свою рабочую руку.
     Прокофий Иванович, сидевший до сих пор молча на потрепан- ном кожаном диване, запустил куда-то за валик руку и медлен- но вынес ее перед собой. На его руке, зацепившись за крючко- ватый мизинец, висела громадная гиря. Насладившись произве- денным впечатлением, Ганюшкин так же молча отправил гирю на место.
     - Два пуда, наверно? - спросил пораженный Юрий Василь- евич.
     - Нет, - сказал Ганюшкин, - больше... Сорок кило.
     - Работа! - опять воскликнул Зайцев. - Да мы твою работу в момент сделаем. А что? Отвалимся от стола, и все по мес- там! Последний парад наступает! Ты нами командуй, а мы тебе враз все сделаем в наилучшем виде. Как, Прокофий Иванович, поможем молодому товарищу?
     - Само собой, - ответил Ганюшкин простуженным голосом. - Вот только пусть покажет, что нас за людей считает...
     И Юрию Васильевичу пришлось выпить...
     - Ух, - выдохнул Юрий Васильевич.
     Общество было удовлетворено.
     - Закусывай, закусывай, - говорил Прокофий Иванович, подкладывая на тарелку куски розовой ароматной рыбы. - Сами ловили, сами готовили, никому не кланялись, денег не плати- ли. Если бы не помешали, то и икорки свеженькой насолили бы.
     - Вы знаете, товарищи, - неожиданно для самого себя ска- зал Юрий Васильевич, - у меня грандиозные планы. Человечес- кий мозг, несомненно, излучает инфрарадиоволны, и как это до сих пор никто не додумался? Вот я и решил сделать такой ап- парат...
     Юрий Васильевич некоторое время излагал суть обуревавших его идей, но, машинально отправив в рот изрядный кусок рыбы, смущенно замолк. За столом нашелся, однако, человек, прек- расно его понявший.
     Зайцев достал из внутреннего кармана пиджака какой-то бланк и положил его на стол.
     - Прочти, ассистент, - предложил он Юрию Васильевичу.
     - Электроэнцефалограф, - прочел Юрий Васильевич надпись, сделанную чернильным карандашом в черной рамочке бланка.
     За столом переглянулись.
     - Так для чего ж зверь такой? - с опаской, как показалось Юрию Васильевичу, спросил его Зайцев, но Ворона поспешил ще- гольнуть эрудицией.
     - Электро - это электро, энцефалон - мозг головной, а графо - пишу... О чем подумал, то мы электрическим способом и запишем. - Ворона нехорошо захохотал, а по выжидательной тишине за столом Юрий Васильевич понял, что разговоры об этом приборе велись в этой компании не раз.
     - Товарищ Ворона совершенно правильно объяснил, - сказал Юрий Васильевич. - Электроэнцефалограф - это прибор для за- писи токов мозга. Очень точный и дорогой прибор.
     - Еще бы не дорогой! - прервал Зайцев. - Семьдесят пять тысяч!
     - Но мыслей он не записывает. Это я могу вам сказать со- вершенно точно. Вернее, записывает, но...
     - Да ты не крути, - сказал Зайцев. - То записывает, то не записывает.
     - Он записывает, это верно, но прочесть эту запись нель- зя, Она в виде таких кривых, очень сложных...
     - Ну, так бы и сказал, - удовлетворенно выдохнул Зайцев. - А то: мысли записывает! Даже сердце петухом запело. Выхо- дит, и еще семьдесят пять тыщ фьють?
     - Нет, почему "фьють"? Это удивительно интересное дело. Я перед отъездом из Москвы видел в одном научном журнале ряд кривых, снятых с мозга человека. Вы представляете, человеку предложили задачу, ну, скажем, умножить двадцать пять на семьдесят восемь, и вот на кривой сразу же пошли пик
     - Заработала машина, значит, - подмигнул Зайцев,
     - Да, а потом музыканта попросили вспомнить музыку, и по графику пошли явно ритмические всплески, - Юрий Васильевич сделал волнообразное движение рукой в воздухе: - Вы понимае- те? Будто написано та-та-там, там-та-ра-там... А потом одна женщина вспомнила, по просьбе экспериментатора, обстоятель- ства гибели ее дочери во время пожара, и тут же - сплошной частокол, вот смотришь на такой график, и действительно - пожар и смерть.
     - Взволновалась старушка, стало быть, - заметил Ганюшкин.
     - Ну, еще бы, вы представляете, что в мозгу делается, когда человек вспоминает такое?
     - То-то и оно, - сказал Зайцев. - Тут-то вся и вред- ность... Человек хитер, Иной и не грамотен, а памятлив, пес. Будто ничего и не помнит, а как нажмут, так самого Мамая вспомнит и всю кротость его, не тем будь помянут. Это у ку- рицы памяти нет. Так у нее память курячая.
     - Это у кукушки памяти нет, - сказал вдруг старик-вахтер, о котором все за столом забыли. - Вот она, пестренькая, и летает весь век с дерева на дерево, детишков своих ищет. А курица все помнит, все помнит.
     - Да я не к тому, Карлыч, - с сердцем прервал его Аполлон Митрофанович. - Проснулся ты, брат, поздно. Мы тут про такое говорим...
     - Понимаю, понимаю, - вновь заговорил старик. - Я вашу братию всю понимаю. Всего видел. И не доешь и не доспишь, а завсегда перед начальством виноват. Это сейчас каждый с ува- жением, потому власть рабочая, а меня ведь и бивали. - Ста- рик замолчал, привычным движением щипнул прокуренный ус и веско добавил: "Кровью умывался".
     - Вон вам, - сказал Зайцев строго, поймав взгляд Юрия Ва- сильевича. - Мафусаилов век, можно сказать, старик наш про- жил, а помнит. Вот оно что страшно... Смекаешь? Приложат к его лбу аппарат электрический, а все наружу, всю можно ска- зать, подноготную...
     - Ах, вот вы чего боитесь, - рассмеялся Юрий Васильевич. - Ну, до этого еще далеко. Ученых совсем не это интересует.
     - А деньги им кто "дает? - строго продолжал Зайцев. - Во- на, семьдесят пять косых не пожалели. Значит, в корень смот- рят. Ждут. А лотом: пожалте, Аполлон Митрофанович, бриться, понимать надо! Это же у человека ничего своего не остается. Под черепушку заглядывают, а? - Аполлон Митрофэнович обвел присутствующих трезвым и серьезным взглядом. - А то, - про- должал он, понизив голос, - ясновидцы безо всякого аппарата работают. У нас тут, неподалеку, на Княжей Заводи, домик имеется, так дачник один туда приехал. Такой старичок при галстучке, удочкой баловался. На скамеечке перед окошком все сидел, на солнышко любовался. "Ах, какие у вас закаты! Ах, все розовое! Ах, все красное!" Морда хитрая. - Зайцев прищу- рил глаза, стараясь показать собравшимся, какой именно хит- рости была физиономия у дачника. - Приятель мой все мимо до- мика ходил по крестьянскому делу, то коровушку гнал с поля, то по воду, а он, этот-то, смотрит... Ты понимаешь, ассис- тент, смотрит! Ну, приятель-то мой и спрашивает: "Чего ты, дорогой товарищ, глаза-то пялишь?" - А он ему: "А я с вами и говорить не хочу".
     Ворона было хотел разъяснить по-своему ситуацию с дачни- ком, но Зайцев замахал на него рукой и значительно повторил:
     - И говорить не хочу!... А он, приятель-то мой, и спраши- вает: А почему вы со мной говорить не хотите?" А он: "Пото- му, что у вас нехорошие мысли!" И так голову опустил, а при- ятеля даже пот прошиб. Как, говорит, взглянул я на его голо- ву, а она... пуда на два! Тяжелая, тяжелая и вся как есть лысая. А потом приезжает за этим дачником, кто бы вы думали?
     - Змей Горыныч, - сделал предположение Ганюшкин.
     - Хуже! Чернышев собственной персоной. И увез. На машине. А мы-то знаем, кто такой Федор Никанорович. И еще говорят, что этот старичок в самой Москве прямо со сцены мысли угады- вает. Вот так посмотрит на людей, а их там тыщи, и сразу скажет, кто о чем думает.
     - Послушайте, я знаю, о ком вы говорите, - рассмеялся Юрий Васильевич. - Только не знал, что он у вас тут отдыхал. Это известный артист. У него повышенная чувствительность, но, конечно, не до таких же пределов... Тут все ясно, почти все, нам объясняли...
     - Вот оно, - торжествующе сказал Зайцев. - Почти все, почти. Вот она где, печать премудрости Соломоновой! А мы по простоте так думаем: недаром Федор Никанорович за ним на ма- шине приезжал, ох, недаром. Мы знаем, чем Федор Никанорович занимается, какими такими делами...
     - А ты, Аполлошка, Федора Никаноровича не замай, - прер- вал его вдруг старик-вахтер и даже постучал тихонько кулач- ком об стол. - Это мой крестник, Федор Никанорович.
     - Тоже родственничек объявился, - вскользь заметил Ганюш- кин. - Кто же его трогает, Карпыч? Знаем мы просто, что Фе- дору Никаноровичу человека поймать, чтo комару крови испить.
     - Не туда гнешь, Прокофий Иванович, - не унимался Карлыч. - Он убивцев разных разыскивает, душегубов. А рабочему чело- веку он всегда руку протягиват. Потому нашенский он, свой. Не замай Федора Никаноровича, Аполлоша. - И старик забараба- нил кулачком по стопу.
     - Пить тебе, Карлыч, уже кончать надо, - заметил Зайцев. - Возраст не тот, вот и забирает.
     - Да я еще тебя схороню! Видал я гусаров на своем вену. И царской службы и белой. Унтером был, перед самой японской лейб-гвардейского его величества...
     - Завел, завел...
     - А как по ранению сюда вернулся, так и в кашу попал, ну, каша была... Калныкова видал, вот как тебя, Аполлошка. Да японцев, да атаманов разных - не счесть! Закрою глаза, полки перед глазами так и идут, так и идут. Мериканцы были, англи- чане, вот в ту пору и Федора Никаноровича встрел. Ох, моло- дой он был - черт, ох и черт. Не вам, пьяницам, чета!
     - Ну, поехал Карпыч в Крым по капусту! - прервал старика Зайцев. - Мы и говорим, черт, чего тебе надо еще.
     - А когда его калныковцы расстреляли... Зверье проклятое. - Старик замолчал и стал торопливо скручивать папироску, но пальцы его не слушались. Юрий Васильевич раскрыл пачку папи- рос и протянул через стол.
     - Не надо! - резко отвел пачку Карпыч. - Благодарствуй- те... Утром ко мне заявился, - затянувшись махоркой, сказал старик. - Под самое утро. Я только корма задавать коням под- нялся. Под самое утро. Тихо так постучал. Ну, у меня сразу мороз по коже. Уноси кузовок, думаю, Карпыч, по твою душу... "Кто такой?" - спрашиваю, а сам трясусь. "Карпыч, - тихо так эа дверью, - один ты?" Ну, открыл. И узнаю, и не узнаю. Сто- ит человек в одном исподмем, с головы до ног в крови, боси- ком. А морозы уже и снежок был. "Кто такой?" - спрашиваю, а у самого язык не поворачивается. А он руки протянул и пошел к печке, а сам дрожит весь... Я - дверь на запор, обмыл его, а на том хоть бы царапина! Вся кровь чужая. "Чья ж, - гово- рю, - кровь?" "Девятнадцать нас калныковцы порешили, - объ- ясняет и опять дрожит весь. - Шаферов, да Кочетков Алексей, да Хабаров Андрей, Панкратов Пантелей да..."
     - Да Данилушка кривой, да Лазарь одноглазый, да Никита с желваком, - вполголоса сказал Ганюшкин, но Карпыч расслышал и сразу же замолчал, а потом как-то странно посмотрел в лицо Ганюшкину.
     - Ну, что уставился, будто мы энтих знаем? - прервал мол- чание Ганюшкин.
     - Закаляев Ильюха, Бородин Дмитрий, - перечислял Карпыч, не спуская глаз с Ганюшкина, и случилось странное: перестал Ганюшкин работать челюстями, так и сидел с полным ртом. - Как не знать? - продолжал старик. - Советскую впасть самые первые у нас ставили. А караульные кто, спрашиваю. Сказал и караульных. Ротмистр командовал, тоже из наших, из забай- кальских, да поручик Крестовоздвиженский. Ну, и из личной охраны самого, китайцы... Они же, кто из бедноты, в партиза- ны пошли, а кто из купцов да из золотишников побогаче, до Калныкова подались. Тоже зверье было...
     - А как же он-то спасся? - спросил Зайцев.
     - А ты у него спроси, у Федора Никаноровича, - сказал старик.
     - Ну, я за метлу, снег весь смел, чтобы следу не было, и к жене Шафарова, к коммисарше, значит. Так и так, говорю, ночью идите на кладбище, к Гамлету, там с вами один человек разговор будет иметь... Весь день проспал Федор Никанорович, а ночью и пошел, я ему весь мундир атаманский раздобыл. И пошел. Ох и черт был... - Старик задумался.
     - Выходит, ты, Карпыч, сам-то у Калныкова был? - спросил осторожно Ганюшкин, но старик ему не ответил.
     - Я тебя спрашиваю, ты-то сам... - начал было опять Га- нюшкин, но на этот раз старик перебил его.
     - Сам-то, сам-то, А ты сам-то? Не по своей воле, конечно. Мы справшяяись, какое такое мнение будет. Сказали идти, мы и пошли. А как же?
     - Значит, его благородие господин атаман приказал...
     - Да не его благородие, понимать надо, - вновь перебил Ганюшкина старик. - Комитет. Чтоб это самое, изнутри его, гада пощупать. Так-то, Прокофий Иваныч. Да ты и сам не ма- ленький в ту пору был, должен помнить...
     - Люди, какие люди! - воскликнул Ворона, обращаясь к Юрию Васильевичу. - Вы вдумайтесь, какие люди! Это же просто не- возможно, какие люди! Один, заметьте, Юрий Васильевич! прос- той вахтер, а за ним - жизнь! Ого-го, какая жизнь! Он вам поутру ключик вручает, и вы ему не всегда спасибо скажете, а ведь это он, он... Нет, не могу,... Это же - он! - и Ворона неожиданно пропел своим приятным тенорком: - И на Тихом оке- ане свой Закончили па-ход...
     - А ведь удивил старик, - заметил Аполлон Митрофанович. - Я, брат, тебя тютей считал. То-то с тобой наш директор язык почесать любит. Живая, можно сказать, история...
     - Какая там история. Трещите вы все, как эти, - Карпыч лукаво мигнул в сторону Вороны, - ну эти, сороки.
     Зайцев коротко хохотнул.
     - Это он тебя, Ворона, поддел.
     Ворона некоторое время размышлял, обидеться ему или нет, как вдруг в дверь сильно постучали и чей-то сильный голос звучно пропел:
     - Эй, вы, звери, отворите, караульщиков впустите!
     - Сломоухов никак! - обрадованно сказал Ганюшкин. - Ну, будет дело! Ты бы, Аполлон Митрофанович, за подкрепленьем сбегал.
 
 
  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
 
     Дверь торопливо отворили, и в комнату шумно вошел человек весьма примечательной наружности. Был он еще не стар, но с бородой поразительной величины, иссиня-черные волосы спле- лись в тугих кольцах. Ястребиный нос вошедшего оканчивался чем-то, напоминающим небольшую сливу, отчего на первый взгляд хищное выражение лица несколько смягчалось. Под гус- тыми бровями сверкали глаза, но это были не глаза, нет, это были раскаленные угли, даже не угли, а нечто феноменальное по своей выразительности. На ногах его были охотничьи сапоги внушительного размера, поэтому человек смахивал на кота в сапогах, как его рисуют в детских книжках. Могучую грудь об- тягивала видевшая виды кожаная куртка, от которой исходил самый неподдельный запах леса, запах хвои и костра, и еще чего-то совершенно уже таежного. На голове возвышалась фет- ровая шляпа, обвитая москитной сеткой наподобие чалмы поверх папахи, как во времена Шамиля было принято у его мюридов. В руках Сломоухов держал громадный рюкзак и большой мешок, а за плечами прикладами вверх торчали два великолепных ружья. Одно охотничье, двуствольное, а второе - невиданных ранее Юрием Васильевичем размеров - вертикалка.
     Вокруг Сломоухова образовался настоящий хоровод. Так встречают студенты своего товарища, который устроился на ра- боту в колбасный цех мясокомбината. Не было недостатка ни в восторгах, ни в знаках неподдельного радушия, ни в предвку- шении чего-то необычайного. Юрий Васильевич, все еще нес- колько более оживленный, чем ему хотелось бы, также был подхвачен этим хороводом и бесцельно забегал по мастерской.
     Сломоухова усадили на кожаный диван, и Прокофий Иванович собственноручно стянул с него сапоги: операция, доставившая гостю необыкновенное наслаждение. Аполлон Митрофанович снял с него ружья и куртку. Ворона сломя голову бросился с эмали- рованным тазом в коридор и тут же вернулся, расплескивая во- ду.
     Старик Карпыч без всякого стеснения рылся в рюкзаке, вре- мя от времени извлекая из него самые разнообразные вещи: компас, шило, кэкие-то ножички, бесчисленные коробки, узел с грязным бельем, бутылки и бутылочки, костяные вещички, пок- рытые тонкими рисунками, и опять бутылочки, и опять ножики. Зайцев передал Юрию Васильевичу тяжелый пояс-патронташ с пустыми патронами и oxoтничьим ножом.
     Это было невероятно, это были Майн Рид и Фенимор Купер, это были Хабаров и капитан Кук - и все в одном существе по имени Сломоухов. В данный момент существо это сидело на ди- ване и внимательно рассматривало грязную воду в тазу, изред- ка высовывая большие пальцы ног наружу и пошевеливая ими. Прокофий Иванович и Аполлон Митрофанович стояли над ним и тоже рассматривали его пальцы,
     - Ты такое видел? - спросил Зайцев, неизвестно к кому об- ращаясь.
     - Как научился ходить, босяк! - ответил Ганюшкин. - Неу- жели нигде не натер? С ума сойти! Верст пятьсот отмахал?
     - А тысячу не хочешь! - ответил Сломоухов. - Троих заго- нял, не считая женского персонала. Сидят и ждут, когда я за ними машину пришлю. Пусть подождут. Я ж часть материалов прямо с Севера направил, а потом отобрал кого повыносливей и петлей на Барею, а вы думали? Да с заходом на Старую фанзу, а потом... В мешочек-то заглянул, Прокофий Иванович? - спро- сил он и многообещающе улыбнулся. - Не забыл я старых дру- зей.
     Прокофий Иванович поставил мешок на стол и достал оттуда какой-то сверток. Взвесив его на руке, спросил:
     - От старого?
     - Годун, годун попался, - успокоил Сломоухов. - Напосле- док. Теперь спать мне не даст: "Отдай, Лександра Денисыч, папу отдай!" - последние слова Сломоухов произнес густым ба- сом в бороду, и Дейнека догадался, что в свертке была медве- жатина.
     - А это кто? - спросил вдруг удивленно Сломоухов и пока- зал на Юрия Васильевича. - Где-то я его видел, где-то ви- дел...
     - Я - Юра, - протянул руку Юрий Васильевич, - Юрий Ва- сильевич.
     - Ассистент наш новый, - с обидной небрежностью бросил Ганюшкин. - Вместо Спирина.
     - А откуда сами? - спросил Александр Денисович.
     - Из Москвы, - поднял брови Зайцев. - Из самой!
     - Я вас где-то видел... - Александр Денисович нахмурился, стараясь что-то вспомнить... - Определенно видел... Вы, простите, не были прошлый год в Риме? Так в мае, июне.
     - В Риме? - переспросил Юрий Васильевич. - Что вы?
     - Нет, нет, я хорошо помню, что во время нашего конгресса туда приехала группа физиков. И мне почему-то показалось, что я вас видел. Юрий Васильевич, не запирайтесь. Я этого не люблю. Понимаю - скромность, но есть же предел! Наливай, Прокофий Иванович, разгонную!
     Александр Денисович поднес к губам стакаы, мельком взгля- нув на Юрия Васильевича, слегка пригубил и эастыл в непод- вижности. Казалось, он не пил, но и Аполлон Митрофанович и Прокофий Иванович в восторге не спускали с него глаз, да и Юрий Васильевич с удивлением заметил, что синяя жидкость из стакана медленно, но верно исчезает в бороде Сломоухова.
     - Вы знаете, Александр Денисович, вы - наша звезда! - сказал Ворона, когда Сломоухов завершил операцию с синей жидкостью. - Куда, иной раз думаю, куда уйти, улететь, кто поймет меня? А тут вы приходите на ум. Ведь вы здесь, у нас выросли до всемирных масштабов, до Геркулесовых столпов уче- ности и славы! Из ничего, без ничего и вопреки всему!
     - А! Александр Денисович, ведь растет наш Ворона, просто на глазах растет, - восхитился Зайцев. - Верно он говорит. Ведь кто к нам приезжает? Может быть, он и голова, а билет уже в кармане на обратный путь. Чемоданники, перекати-поле, Одному нужно доцента, другому - профессора. Как звание в кармане, так и фьють! Мне один так прямо и сказал; лучше я, говорит, швейцаром буду, да в Москве. Что их там, Александр Денисович, медом кормят? Не могу понять?
     - А я могу... - сказал Александр Денисович, со вкусом расправляясь с огромным куском рыбы. - Могу... Я буду прям, прям, как мачтовая сосна. Вот перед нами сидит москвич, - Александр Денисович куском хлеба указал на Юрия Васильевича. - Вы где там жили, осмелюсь вас спросить?
     - Я жил в Тихвинском, это...
     - Великолепный район, не нужно никаких пояснений. Это не в самом центре, но это и не пригород. В нескольких шагах - широченный проспект, немного подальше Марьина роща с ее ста- ринными прудами, с фонтаном, впрочем, он, конечно, сейчас не работает, но и он мог бы рассказать миллион историй, одну изумительней другой. Желаете поразвлечься? К вашим услугам лучшие театры, десятки кинозалов, эстрада, консерватория, наконец. Вы любите старину - вот старина: Красная площадь, седой Кремль, золотые маковки прославленных соборов. Иди, человек, вдыхай красоту, историю, науку! И все покинуть? По- кинуть все, друзей, знакомых... И стены древние и дыхание, нового века. И уехать сюда, в глушь, по сравнению с которой Саратов - второй Вавилон! Зачем? Ведь мы живем только один раз... Я понимаю, отвергаю сердцем, понимаю вот здесь, ко- рой, только корой своего мозжа, но понимаю!
     - Послушал тебя, Александр Денисович, - задумчиво сказал Зайцев, - и самого разбирает: не скатать ли в белокаменную.
     - Но есть, есть и в нашей стороне свое обаяние, - продол- жал Сяомоухов. - И оно неотразимо для людей сильных. Там, в далекой Москве, все на местах, все полочки замяты и переза- няты. А у нас - нет, здесь простор дня молодых сил и для мужской зрелости, и тысячу раз будет счастлив тот, кто, не поддавшись минутному желанию уехать, вернуться назад к удобствам и комфорту, скажет себе: здесь Родос, здесь и пры- гай!
     - Понял, ассистент? - наставительно поддержал Сломоухова Зайцев. - Води ушами!
     Сломоухов одним движением руки отодвинул в сторону тарел- ки, вилки, стаканы и коротко приказал Прокофию Ивановичу:
     - Карту!
     Ганюшкин метнулся к верстаку, над которым в стене был ук- реплен токарный станок, пошарил в ящике и достал старенькую потрепанную карту, сложенную таким образом, будто ее годами таскали засунутой в голенище сапога. Прокофий Иванович рас- телил ее на столе и в ожидании уставился в лицо Сломоулова.
     - Адун, - указал Сломоухов, - Рубежанск... Так, так... Ах, до чего карта хороша, хоть и исчеркана, варварски исчер- пана!
     Юрий Васильевич присмотрелся и тоже увидел, что карта ис- полосовала синими м красными черточками м стрелами, вероят- но, следами давних экспедиций Прокофия Ивановича.
     Особенный интерес к карте проявил старик Карпыч. Остро вглядываясь то в один ее конец, то в другой, он что-то шеп- тал про себя, чему-то радовался,
     - Вот тут, - указал Сломоухов на какой-то пункт и вырази- тельно приложил палец к губам. - На ружейный выстрел от Еро- феева распадка поляна. Выхожу. Посредине старый кедр, весь сухой. А рядом другой, поменьше. Я еще в тумане, а верхушка дерева на виду, и было это сегодня утром...
     За столом переглянулись и еще теснее сгрудились вокруг Сломоухова, даже Карпыч перестал водить по карте ногтем.
     - Сидит, - продолжал Сломоухов. - Не на самой верхушке, а чуть пониже. Либо, думаю, Филимон Иваныч, либо Марья Иванов- на, Ничего, думаю, потом разберемся, а мне для чучела приго- дится, старый-то филин весь молью побит... Стыдно! Стыдно мне за такие мысли! - Сломоухов гневно потряс кулаками, но все только сильней наклонились над тем пунктам, на который он указал, - Подхожу ближе, еще ближе. Вертикалочку на трав- ку, а сам глаз не спускаю. Только это я приподнял свой шту- цер...
     - Промазал! - без голоса прошипел Прокофий Иванович.
     - Нет, не мог "промазать", - Сломоухов откинулся на сту- ла, будто и не собирался продолжать дальше. - К несчастью, не мог, у меня экспресс... Только это я вскинул к плечу, корпус находился в великолепном положении, приклад как раз, ноги циркулем - колоннада! И вдруг с дерева... - Сломоухов откашлялся и голосом старика Карпыча неожиданно тихо сказал: "Не стреляй, милок"... Спокойно так, но на внутреннем волне- нии необычайном! Я так в траву и сел. Дедуган какой-то на дерево забрался и ночует там. Ах, думаю, раздери тебя сов- сем, чуть до убийства не дошел. Секундочка бы, и поминай Сломоухова, как звали. Пули-то у меня меченые, да и совесть, совесть - вот где казнь египетская... Хорошо еще в фляжке коньячок был. Отвинтил я пробочку, отхлебнул, а ноги не дер- жат, хоть плачь. "Эй, старик, - кричу, - ты чего сидишь? А ну, спускайся вниз, потолкуем". А он молчит. Звал кричал - молчит. Ну, думаю, черт с тобой. Ружье на плечо и скорым ша- гом через опушку в лес. Вошел в ельничек и ожгло... Тебя, Прокофий Иванович, вспомнил...
     Ганюшкин медленно приподнялся на стуле.
     - Тебя, тебя вспомнил, - продолжал Сломоухов. - Да еще коечто и еще кое-что... Хорошо, ну, залез дедуган на дерево, ничего страшного, но солнышко-то уже взошло, туман редень- кий, почему не спуститься? Перекусить человек приглашает - не отвечает. Оно и понятно, по тайге разный люд ходит, но все же... Дай думаю, вернусь...
     - И вернулся? - трясущимися губами спросил Ганюшкин.
     - Слушай, слушай, Прокофий Иванович... Поворачиваюсь и, осторожно так - на опушку. Смотрю - никого нет. Чуть голову повернул - сидит, но где? На втором, на самой маковке. Да, не мог я ошибиться, не мог! Как же это он, старый человек, - по голосу-то старый, пока спустился бы, пока поднялся бы... А зачем? Не уйду! Не уйду с места, пока не прослежу. А сам, вот почему не знаю, штуцер в сторону и вертикалочку на изго- товку. Жду... Тишина кругом - птица и та молчит, вот что страчно было, она ж поутру чилилю-чилилю, а тут как кто уши заложил, такая тишина. Жду.
     - Птица молчит... - почему-то утвердительно повторил Га- нюшкин.
     - И вдруг "шурх". Глаза поднял, а на дерезе никого... Упал! Нет, не упал... А это что? А над речкой, над туманом будто большой орел, хлоп, хлоп крылом и... и пропал. Разря- дил я ружье в воздух,- а сам прямо на валежник повалился, бороду - в клочья, сердце - на части. Был же фотоаппарат, был же язык во рту, чувствовал же, что чудо, сердцем чувс- твовал, так вот тебе, вот тебе, - с этими словами Сломоухов несколько раз ударил себя по голове, приговаривая: - слюн- тяй, варрава, кретин...
     - Не убивайтесь так, Александр Денисович, - попытался ус- покоить Сломоухова Ворона. - Радуйтесь, радуйтесь, что в жи- вых остались. Быть может, эта говорящая птица обладала гро- мадным клювом и сверху на вас...
     - Какая птица? - недоумевая, спросил Сломоухов. - Что ты, Ворона, совсем с ума спятил... Человек это был, человек!
     - Ну ты, Александр Денисович, тоже не очень, - примири- тельно сказал Зайцев. - Обул Филю в чертовы лапти, а мы верь?
     - Не веришь? - пораженно спросил Сломоухов. - Мне не ве- ришь? Это как же понимать? Сломоухов - врет? Ну, скажи: "Сломоухов врет".
     - А мне как-то трудно определить, где сказка, а где прав- да, - сказал смущенно Юрий Васильевич. - Конечно, про этого старичка на дереве, вы, Александр Денисович, придумали, но я слушал с удовольствием. Охотничьи рассказы, - добавил он, ожидая взрыва со стороны Сломоухова. Взрыв не заставил себя ожидать.
     - Нет! Нет! Нет! И еще раз нет! - заговорил, постепенно распаляясь, Сломоухов. - Я вас не видел в Риме! Вы никогда не были в Риме! Вот единственная неправда, которую я себе позволил за все время. Но это извинительно, не так ли? И не мне вас уговаривать, не мне, человеку природы, по-детски на- ивному, по-детски чистому, убеждать жителя Тихвинского пере- упка, которому достаточно точно повернуть налево, чтобы вдохнуть в себя тлетворное дыхание Бутырской тюрьмы; челове- ку, ум которого изощрен в борьбе с мошенниками всякого рода; настолько изощрен, что он, скорее, склонен считать белое черным, чем черное - белым! Я, ожидал, что вы спросите: ког- да? Когда мы с вами, Александр Денисович, направимся на от- лов этого странного человека-зверя, а вместо этого? Что пришлось мне услышать? Нет, вы никогда не были в Риме! Ни- когда, никогда, никогда!
     - Но ведь и Аполлон Митрофанович... - попробовал было за- щищаться Юрий Васильевич.
     - Проверка! - после секунды едва уловимого колебания твердо сказал Сломоухов. - Вас проверяли. Да Митрофаныч не- медленно отправится со мной, как только поймет, что я вышел на правильный след. А, Прокофий Иванович? Рюкзак пуда на че- тыре да спилу и - вперед. Пойдешь, Прокофий Иванович?
     - Денька через три и пойдем, - серьезно сказал Ганюшкин. - Дельце одно продернуть надо, с долгами старыми рассчитать- ся, и в твоем полном распоряжении. А как же?
     Сломоухов дернул бородой в сторону Ганюшкина, как бы го- воря Юрию Васильевичу: "Учись, москвич!". Юрий Васильевич обиделся и встал из-за стола.
     - Я пойду, - сказал он, ни на кого не глядя. - Вы извини- те меня. Конечно, вы все здесь друг друга знаете, вы все свои, а я честно сказал, что думал...
     - Что же это мы, а? - спросил вдруг Сломоухов. - Человека обидели? Кто посмел? Я вас спрашиваю, кто посмел?
     - А пускай идет, - тихо сказал Зайцев, - Ему чего-то там начальству приготовить надо. Демонстрацию какую-то.
     Ворона еще что-то зашептал захмелевшему Сломоухову, но Юрий Васильевич уже был за дверью. Карпыч семенил перед ним, время от времени придерживаясь за стену.
 
 
  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
 
     - Ну, как? Видал Слономухова? - спросил Карпыч у Юрия Ва- сильевича. - Ему кличка дадена верная... Он и дело понимает, - неожиданно серьезно сказал старик. - Все ребрам, да жохом, а дела проворачивает - страсть! Как вьюн, шмыг на Барею, с чего бы это? Теперя, про тую птицу говорящую рассказывал, к чему бы? А ведь привезет он ее, как пить дать. Ловок, бес, как увидел, так поминай как звали. Ну, а поймает - не подс- тупись тогда. Вот он нынче на овчине спит, а брешет, как с соболей, так ежели что...
     - Позвольте, Карпыч, вы думаете?
     - А я его знаю, Слономухова-то. Он что-то видая, не ина- че. Да и Ганюшкин что-то заспешил, это тоже хруст. - старик вдруг остановился, будто ему только сейчас пришла в голову какая-то важная мысль: - Ты карту-то видал? - спросил он у Юрия Васильевича, заглядывая ему в лицо. - У Ганюшкина-то? Знаменитая карта... Расписана как, вкривь и вкось?..
     Они подошли к двери с табличкой "Кафедра нормальной физи- ологии", и Юрий Васильевич вздрогнул: за дверью горел свет. Первым движением его было - уйти, сразу же повернуть к лест- нице, но что-то удержало его. Он не сразу поднял, что имен- но... Ну, ясно, там, за дверью Федор Никанорович, кому же еще, теперь скорее вниз, за ключом и не думать, ни о чем не думать, кроме как о работе... Но на двери была ясно видна пластилиновая печать. Карпыч тоже насторожился и подошея к двери.
      - Ходят, - сказал он, прислушавшись. Теперь и Юрий Ва- сильевич разобрал звук тихих шагов за дверью.
      Застыв на месте, они оба прислушались.
      - Показалось, - облегчемно вздохнул Юрий Васильевич, но Карпыч покачал головой.
      - Ходил, ходил, - сказал он еле слышно. И вдруг резко крикнул, таким же молодцеватым фальцетом, каким рапортовал директору, что он, Карпыч, служит народному здравоохранению:
     - Отзовись! Отзовись, лешай!
     То, что произошло затем, заставило Юрия Васильевича в ужасе отпрянуть от двери. Там, в комнате, где лежал Афанасий Петрович, раздался явственный шум, будто кто-то пробежал че- рез всю комнату, затем звон разбиваемого стекла и все сразу же стихло.
     Карпыч преобразился. Он поправил ремешок на гимнастерке, медленно застегнул пиджачок, и приказал Юрию Васильевичу:
     - Стой тута?
     Юрий Васильевич машинально кивнул, а Карпыч быстро заша- гал по коридору. Вскоре он вернулся вместе со всей известной уже нам компанией. Впереди шел Карпыч, за ним Зайцев, осто- рожно вышагивая в своих гигантских валенках. Прячась за его спиной, ковылял Ганюшкин, сжимая в руке молоток. Рядом с ним - Ворона. Шествие замыкал Сломоухов. В руке он держал верти- калку и шел, пригнувшись, будто крался за зверем. Туфли на его босых ногах громко шлепали, Юрий Васильевич отошел в сторону, предоставив возможность остальным облепить дверь. Зайцев присел на корточки и заглянул в замочную скважину.
     - Лежит Афанасий, что ему сделается, - сказал наконец он. - Пить тебе, Карпыч, кончать надо. Не те годы.
     - Молчать Аполлошка! - ответил Карпыч. - Окно-то, окно, видать?
     - Окна не видать... заслоняет машина какая-то.
     Сломоухов поставил вертикалку к косяку и чиркнул спичкой. Потом он поднес ее к двери, и все увидели, что пламя потяну- ло внутрь комнаты.
     - Похоже, что окно открыто, - сказал он. - Может быть, форточка?
     - А может быть, - оживился Зайцев, выпрямляясь. - Вот на- пугал, старый. На грех ты мастер, как я погляжу.
     Зайцев погрозил Карпычу пальцем, но в этот момент из ком- наты донесся не то стон, не то скрип, и вся компания, раск- рыв рты, снова прильнула к двери.
     - Открывай, Митрофаныч, - сказал Ганюшкин, схватив ружье. - Открывай, говорю.
     Зайцев негнущимися пальцами сложил огромную фигу и поднес ее к самому носу Ганюшкина.
     - Видал? - сказал он. - Мне что, под суд за тебя идти? Директора надо звать, вот что... А ну, Ворона, давай вниз, звони Сергею Ивановичу.
     На электрических часах, висящих под сводами коридора, бы- ло двенадцать.
 
 
  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
 
     Появление Чернышева некоторое время оставалось незамечен- ным. Зайцев, Ганюшкин и Сломоухов в разных позах застыли у двери кафедры нормальной физиологии. Юрий Васильевич забрал- ся на три табуретки, поставленные друг на друга, и, став на цыпочки, пытался что-то разглядеть сквозь стекло над дверью. Карпыч одной рукой держал табуретки, а второй вцепился в штанину Юрия Васильевича.
     - Точно, - сказал Юрий Васильевич, - окно разбито...
     - А ну-ка, товарищи, отойдите от двери, - приказал Федор Никанорович. - Слазьте, товарищ, со своих вавилонов. - Он достал из кармана ключ и отпер дверь.
     Да, в комнате кто-то побывал. Большое стекло в окне было разбита. Лампы под потолком ярко горели. Афанасий Петрович лежвл на столе в той же позе, в какой его оставил Федор Ни- канорович прошлой ночью, и все прошли мимо него прямо к ок- ну.
     Федор Никанорович перегнулся через подоконник. Как раз против окна шумело высокое дерево, и листва его поблескивала а свете уличных фонарей.
     - Тут карниз, - донесся его голос. - И широкий карниз.
     В это время позади стоящих у окна людей раздался тихий стон.
     Его не слышал Федор Никанорович, так как по улице как раз проехал грузовик.
     И вновь раздался такой же стон.
     Теперь к столу повернулись все. Первым подошел Карпыч. Ои нагнулся к лицу Афанасия Петровича.
     - А Петрович-то живой, - раздался его дребезжащий голос. - Дышит.
     - Отпустило его, значит, - оборонил Зайцев. - А чего, ле- таргия. Обыкновенная.
     Сломоухов быстро подошел к столу, наклонился над Афанаси- ем Петровичем. Приложил голову к его груди.
     - Бьется, - сказал он. - И наполнение неплохое. Жив Афо- ня! Ну, а как же иначе? Чтобы меня, Слрмоухова, горем встре- чать? Эт-того безобразия не потерплю!
     Сломоухов потряс кулаками над головой и резко приказал:
     - Митрофаныч, вызывай неотложку... А ты, Зайцев, давай сюда мой мешок. Там в карманчике все есть, все, что надо. Шприц, камфора, нашатырь... Быстро! - И он захлопал в ладо- ши. - А вас, товарищи уважаемые, мы попросим пока не мешать.
     Федор Никанорович, будто очнувшись, тоже подошел к столу, осторожно взял кисть руки Горбунова, про себя стал считать пульс, не отрывая взгляда от ручных часов. Когда он поднял глаза, перед ним, по другую сторону стола стоял директор института и тоже считал пульс.
     - Аритмия, - сказал директор. - Ярко выраженная аритмия.
     - Пульс пятьдесят, - прошептал Федор Никанорович, не от- пуская руку.
     - Для мертвого не так уже плохо, - обронил директор. - А? Как находите, Чернышев?
     Директор осторожно положил руку Афанасия Петровича на край стола.
     - Поддержать сердце нужно, - уверенно и радостно, сказал он. - Элементарная электротравма. А вы, Федор Никанорович, панику тут такую развели. Черт знает что! И всех лишних нуж- но попросить из комнаты. Воздух нужен, воздух! Больше возду- ха.
     Директор одним движением придвинул стол с Афанасием Пет- ровичем вплотную к окну и быстро потер рука об руку.
     Из окна в комнату ворвался резкий плачущий звук. Все вздрогнули. Чернышев осторожно выглянул в окно, но звук больше не повторился, только по-прежнему шумела листва.
     Когда прибыл врач из неотложки, сломоухозский шприц уже кипятился на электрической плитке.
 
 
  ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
 
     Мы оставили Юрия Васильевича в пустом просмотровом зале наедине со своими воспоминаниями. Козлов встретился с мим назавтра и внимательно выслушал его рассказ.
     - Вы совершенно правы, Юрий Васильевич, - сказал он, по- молчав, - что не торопитесь с выводами. Главное - последова- тельность фактов, "выстроенности" фактов, если так можно сказать, вы меня понимаете?
     - Выстроенность, - повторил Юрий Васильевич. - Да, да, понимаю.
     - А причины и связи, - продолжал Козлов, - мы вам оть- юкать поможем, верьте моему слову.
     - Нет, - сказал Юрий Васильевич. - Не верю...
     Козлов удивленно поднял брови.
     - Не верю... Мне после просмотра вашего фильма показа- лось, что я смогу быстро, сразу же дать удовлетворительное объяснение, но чем дальше я уходил в прошлое, тем все стано- вилось более и более запутанным. Я рассказал вам о событиях, которые произошли на протяжении двух суток, и как бы ни было полно рассказанное мною, кое-что я мог упустить... Вы думае- те о причинах и связях и подразумеваете обычные причины и обычные связи. А они, товарищ Козлов, совсем необычны.
     - Ох, Юрий Васильевич, - Козлов погрозил пальцем. - Чего- то вы недоговариваете...
     - Я недоговариваю только то, чего сам не знаю, - ответил Юрий Васильевич. - Выслушайте меня внимательно... Вам, наде- юсь, приходилось завтракать крутыми яйцами?
     - Что за вопрос, Юрий Васильевич, - засмеялся Козлов.
     - И вы каждый раз обнаруживали белок и желток, не так ли? А когда-нибудь задумывались, где в яйце спрятан цыпленок? Где у него перышки и глазки, а клювик и ножки? Где они там, когда, облупив яичко, вы находите только желток и белок?
     - Яйцо развивается, это все постепенно.
     - Золотые слова. Постепенно, все постепенно. Тек вот, наш земной: шар, а это, поверьте, гигантское сооружение...
     - Охотно верю, - согласился Козлов.
     - Так вот, весь земной шар, со всеми морями и океанами, со всеми живыми существами: летающими, ныряющими и ползающи- ми по земле - это все только яйцо, рожденное в недрах Солн- ца. И нам пока дано иметь дело только с белком и желтком, находящимися в стадии бурного развития, но развития еще да- леко не законченного! Вы никогда не задумывались над тем, что нужно для жизни на Земле? Что нужно, чтобы на Земле рос- ли деревья, летали птицы, жили люди? Мы часто говорим: без воды нет жизни, без солнце нет жизни... Но жизни нет и без того элементарного состава, которым располагает наш земной шар. Что, если бы вместо кремния поверхность земного шара состояла из железа или золота, если бы наши моря были напол- нены расплавленным свинцом или ртутью? Я уж не говорю о сот- нях, тысячах сложнейших сочетаний элементов, нарушив кото- рые, мы никогда не смогли бы существовать. Солнце, создав земной шар, снабдило нас всем необходимым, снабдило щедро и точно...
     - Охотно допускаю, - сказал Козлов, - хотя для отчета Москве несколько не по теме... Но, Юрий Васильевич, даже ес- ли вы и правы, если все на Земле сделало для нас Солнце, то тогда сложи ручки и жди, когда все это созреет и разовьется? Вы меня, конечно, извините, но это все - философия, Юрий Ва- сильевич.
     - Вот тут-то вы и ошибаетесь, - улыбнулся Юрий Василь- евич. - Вы слышали об академике Ферсмане?
     - Геолог был такой, как же, слышал.
     - Так вот этот геолог, а более точно геохимик, как-то за- дался удивительно интересной задачей: построить таблицу эле- ментов, которые интересовали человека в различные периоды его истории. Некоторые элементы, как, например, углерод, бы- ли известны человеку всегда. Первый костер был и первым соз- нательным использованием способности углерода гореть, то есть соединяться с кислородом. Потом настал бронзовый веч, а значит, произошло знакомство с медью и оловом, В этот же пе- риод времени человечество знакомится с серебром и свинцом, золотом и цинком...
     Вот так, шаг за шагом осваивалась таблица Менделеева, и академик Ферсман развернул этот процесс в краткой диаграмме. Казалось бы, что такая диаграмма интересна и только. Но Ферсман обратил внимание, что элементы, которые становились главными в тот или другой период человеческой истории, выби- раются не случайно, что существует закономерность в выборе каждого следующего элемента, что эта закономерность связана со строением ядер этих элементов, И вот, в тридцатых годах он высказал предположение, что наиболее важными элементами ближайшего будущего станут титан и германий. Заметьте, в те годы никто не мог предвидеть бурного развития промышленности полупроводниковых приборов именно на германии и прежде всего германии. В то время не было и речи о гигантских ракетах, конструирование которых будет зависеть от наличия в стрзне титана, все это было в будущем, в далеком будущем.
     Представьте все выгоды этого метода, что еще нет необхо- димости в том или другом элементе, а геологические партии уже заранее выходят на разведку того, что непременно потре- буется через пять, десять или двадцать лет... Значит, и ва- ша, человеческая история теснейшим образом переплетена с ис- торией возникновения земного шара. И такой подход не просто "философия", а вполне реальный метод, за которым стоит авто- ритет заводов-гигантов и космической техники.
     - Значит, Солнце, - тихо сказал Козлов. - А не может ли Солнце непосредственно... вы понимаете?
     - Вмешиваться в нашу жизнь? - подхватил Юрий Васильевич. - Может быть, может быть... Мне даже кажется, что вы правы. Я вообще, товарищ Козлов, последние года два, все больше до- веряю своей интуиции. Мне иногда представляется какая-нибудь картина... То это чужой город, то далекий берег какого-ни- будь моря... Да мало ли что еще. И меня не покидает чувствр, что это все так и есть, что это не плод фантазии. Мне иногда кажется, что я могу привести в движение какие-то силы... Умоляю, не думайте, что это бред, я вполне нормальный чело- век. Вот даже сейчас, когда я говорил с вами, каким-то вто- рым зрением, параллельной линией образов... Да вы смеетесь надо мной...
     - Продолжайте, Юрий Васильевич, - поспешил, успокоить его Козлов.
     - Но, видите ли, я последнее время как-то неспокоен, мне все кажется, что, стыдно сказать, моя жизнь в опасности, вы понимаете... Нет! Я уверен, что это так! Я даже вижу челове- ка... Он в водолазном костюме.
     Юрий Васильевич замолчал и нахмурился, Козлов старался не проронить ни слова.
     - А он, он чем-то со мной связан, - сказал: Юрий Василь- евич. - Вооружен... А впрочем, все это чепуха...
     - Чем черт не шутит, - сказал Козлов, - попробуйте опи- сать подробнее, где именно находится этот человек. Попробуй- те, Юрий Васильевич.
     Козлов раскрыл блокнот и сжал карандаш в руке так, что побелели пальцы.
     - Он сейчас на палубе... Ага, это подводная лодка. Это, знаете где? - я, кажется, могу показать на карте.
 
     Два дня спустя в Москве сотрудник военно-научной экспер- тизы вошел в знакомый уже нам кабинет и попросил позволения воспользоваться графином с водой, стоящим на отдельном сто- ле. Он достал из портфеля прямоугольную ванночку из органи- ческого стекла и напил в нее воды. Стараясь не расплескать, он поставил ванночку на письменный стол и погрузил в воду белый прямоугольник накрахмаленной ткани. Через секунду, когда ткань намокла, на ней ясно проступили очертания лица. Это было то же лицо, что возникло на фоне горящих самолетов, только на этот раз улыбающееся и довольное. Раны на лбу не было.
     - Вот все данные, - сказал сотрудник военно-научной экс- пертизы и протянул запечатанный конверт. - Распишитесь в по- лучении. Можно прямо на конверте.
     Руководитель группы вскрыл конверт и пробежал глазами со- держание листа. В нем заключалось следующее:
     "Кусок ткани, изъятый из подкладки пиджака, принадлежав- шего нарушителю границы в районе Приморска. Личность наруши- теля неидентифицирована. Убит во время перестрелки. Легково- долазный костюм и остальное снаряжение обращают на себя вни- мание высоким качеством изготовления и продуманностью дета- лей. Фирменных знаков и клейм не обнаружено". На обороте бы- ла приписка рукой Козлова: "Нарушитель высадился в квадрате, указанном Д".
     Белый прямоугольник медленно вытащили из воды. Изображе- ние на ткани стало бледнеть и вскоре бесследно исчезло.
     Но вернемся вновь в прошлое. Ведь Юрий Васильевич должен был присутствовать на лекции первокурсников и помогать при физических демонстрациях...
 
 
  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
 
     - А теперь, товарищи будущие медики, - сказал заведующий кафедрой физики, обращаясь к аудитории в белых халатах, - наш ассистент докажет вам, что механическая работа способна перейти в тепло. Прошу вас, Юрий Васильевич.
     Юрий Васильевич вышел из-за доски и взялся за молоток. Под озорные выкрики аудитории он нанес кусочку свинца два десятка сильных ударов и положил сплющенный кусочек металла на донышко перевернутой колбы, соединенной с U-образным ма- нометром. Подкрашенная перекисью марганца жидкость тотчас же сместилась, показав тем самым увеличение давления в колбе. Софрон Григорьевич окинул аудиторию торжествующим взглядом. Лицо Юрия Васильевича тоже приняло выражение сосредоточенное и серьезное.
     - Встать! - раздался вдруг голос старосты курса, здоро- венного парня в клешах, выглядывавших из-под халата. Юрий Васильевич уже знал, что Фомин служил боцманом на Тихом оке- ане и был намечен в старосты курса еще до сдачи всех экзаме- нов. - Эй, на полубаке! - продолжал громогласно Фомин. - Ко- му сказано?
     В аудиторию вошел декан, правой рукой сделав знак, чтобы садились, а левой, ладонью вверх, к Софрону Григорьевичу - извинительно.
     Вымуштрованный Фоминым курс продолжал стоять.
     - Первый курс Рубежанского медицинского института в пол- ном составе присутствует на лекции по физике! - отрапортовал староста. - Больных нет. Отсутствует один Селезнев.
     - У меня несколько объявлемий,- сказал декан Софрону Гри- горьевичу. И - строго Фомину: - Так что же с Селезневым?
     - Сачкует, товарищ декан. Говорит, ему сперэа жениться нужно, в потом уж учиться.
     В аудитории засмеялись.
     - А тебе дело? - выкрикнул кто-то из заднего ряда. - Ун- тер Пришибеев.
     - Я те покажу унтера! - прорычал Фомин вполголоса. - А ну, выдь, выйди говорю!
     - Фомин, Фомин, успокойтесь, - сказал декан, поднявшись на помост. - Вы не на крейсере, здесь совсем другой том ну- жен, - и вдруг закричал сам каким-то чужим голосом: - Почему без шапочек! Сколько я буду напоминать! Куда смотрит старос- та курса? Безобразие!
     Аудитория завозилась, и на головах студентов сразу же оказались беленькие шапочки. Фомин восторженно глядел на де- кана. Сейчас он был снова в родной стихии.
     - Девушка из Новинска, встаньте, - нараспев сказал декан.
     Поднялись в разных концах аудитории две девушки.
     - Вы сядьте, - сказал одной из них декан. - Вы в Новинске школу окончили, но родились в Барнауле. А вот с этом товари- щем у меня будет серьезнейший разговор... Девушка из Новинс- ка, ваша фамилия Лапина?
     - Да, Лапина, - едва слышно сказала девушка.
     - Лапина, где ваш череп?
     Лапина опустила голову.
     - Разрешите, товарищ декан. - прервал молчание Фомин, - Ом у ней на голове, череп.
     Юрий Васильевич не выдержал и громко хмыкнул, за ним рас- хохоталась вся аудитория. А когда смех прекратился, Лапина тихо сказала:
     - У меня... у меня череп украли...
     Теперь уже засмеялся и декан. А девушка навзрыд расплака- лась.
     Фомин одним прыжком бросился к ней. Уголком шапочки смах- нул с девичьей щеки слезинку и, обернувшись к аудитории:
     - Говори, кто?
     В наступившей тишине яростно застучал звонок.
 
 
  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
 
     Афанасий Петрович попытался встать, но почувствовал, что не может приподнять голову. Будто кто-то сильный положил ему невидимую руку на лоб и осторожно, но непреклонно возвращает голову обратно на жесткую подушку.
     - Cecтpa... - позвал он и удивился слабости своего голо- са. - Есть кто-нибудь?
     Дверь тотчас же отворилась. В палату вошел доктор Пасхин. И это как бы подтвердило, что все остальное только привиде- лось Афанасию в каком-то сне. Но доктор Пасхин был совершен- но сед, а тогда - нет, тогда он не был седым.
     - Лежи, лежи, - сказал Пасхин и, повернувшись на пороге, сказал кому-то за дверью: - Заходите, товарищи.
     Первым за Пасхиным вошел Сергей Иванович, директор инсти- тута. За ним сразу же вошли еще человек семь. Шествие замы- кал Федор Никанорович Чернышев.
     - Здравствуйте, - сказал Афанасий Петрович и попытался привстать.
     - Ну, ну, без глупостей, - сказал Сергей Иванович.
     Пасхин присел на табуретку возле Афанасия и взял его ру- ку.
     - Семьдесят два, - сказал он через некоторое время, пряча в жилетный карман часы, и столпившиеся у кровати врачи пе- реглянулись.
     - Что со мной? - спросил Афанасий. - Почему я здесь?
     Директор наклонил голову.
     - Почему вы не отвечаете? Мне даже показалось, что это все мне снится. В этой самой палате я уже лежал и вдруг опять. Постойте, я вспомнил... Да, да, я все вспомнил... Я вошел к себе на кафедру. И меня что-то сильно ударило. Не пойму даже что... Вот сюда.
     Афанасий Петрович медленно поднял руку и показал куда-то за голову.
     - Вот сюда.
     - Правильно, правильно, кровоподтек есть, - сказал Пас- хин,
     - И это все, что вы помните? - быстро спросил Федор Ника- норович, выглянув на мгновение из-за чьего-то плеча.
     - Нет, - в раздумье продолжал Афанасий, - потом была боль. Один раз... и второй... и все...
     - А перед этим, перед тем, как вы потеряли сознание, - извините, но не могу не спросить, - вы ничего не писали? - Сергей Иванович наклонился над Афанасием. - Значит, нет...
     Пасхин медленно повернул Афанасия Петровича на бок, и над его спиной склонились все присутствующие. Кому принадлежали отдельные восклицания, Афанасий Петрович не всегда мог опре- делить.
     - Выход тока, - торжествующе сказал Сергей Иванович.
     - Не похоже, - (это, кажется, Пасхин).
     - Нет, нет, когда он...
     - Потом, потом, - (вновь Пасхин). - Пока только смотрите. Только смотрите.
     - Нет, это скорее вмешательство.
     - И второпях, я бы скааал, - (кажется, Федор Никанорович).
     - М-да...
     - Страшного для жизни я ничего не вижу...
     И тут случилось то, чего меньше всего могли ожидать соб- равшиеся. Рука Афанасия вдруг вынырнула где-то возле шеи, пальцы пробежали по обнаженной лопатке, и Афанасий Петрович весь как-то обмяк.
     - Он потерял сознание... - сказал Пасхин, нагнувшись над ним. - Ничего, ничего, приходит в себя.
     - Может быть, укол? - спросил Сергей Иванович,
     - Теперь мне конец, - глухо, в подушку сказал Афанасий Петрович. - Все...
     - Ничего, ничего, все позади, Афоня, - оказал Пасхин. - Сейчас мы дадим вам отличнейшего бульончику!
     Пасхин сделал знак собравшимся, чтобы они вышли из комна- ты.
     - Что за глупость, Афоня, - заговорил Пасхмн вполголоса. - Лет семь назад я предлагал вам от этого избавиться, и вы были почти согласны. Откуда такая мнительность? Без этого можно жить и совсем неплохо!
     - Он здесь, он здесь, понимаете, - шептал Афанасий Петро- вич, - вы понимаете?
     - Ах, вот что? Да, это возможно...
     - Здесь он, здесь, - почти выкрикнул Афанасий Петрович.
     - Но в госпитале вам ничто не угрожает, ничто... Лежите спокойно, ничего не бойтесь. Сейчас я пришлю сестру, вас по- кормят, и все будет в полном порядке. В самом полном поряд- ке...
     Сестра принесла бульон, и Пасхин не ушел, пока Афанасий Петрович не выпил полную чашку.
 
 
  ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
 
     - Нам нужно поговорить, - сказал Пасхин, поворачиваясь к Федору Никаноровичу и Сергею Ивановичу.
     - Мы так и поняли, - директор быстро прошелся по комнате и сел на диван рядом с Чернышевым.
     Пасхин прикрыл балконную дверь, и кабинет тотчас же на- полнился запахом госпиталя, не поддающимся, как известно, ни анализу, ни описанию.
     - Я расскажу вам все, что может пригодиться в дальнейшем, - начал Пасхин, усаживаясь на стуле перед диваном. - Многое вы уже знаете сами. Многого я и сам не понимаю, только так в общем. Скажу откровенно: жизнь Афанасия Петровича в опаснос- ти.
     - Да, но вы сами... - начал было директор.
     - Сам, сам... Речь идет не о состоянии его здоровья. Здесь мы сделаем все, что в наших силах, и дней через десять он будет играть в футбол, если пожелает. А вот что потом, после его выхода из госпиталя?
     Пасхин посмотрел на Сергея Ивановича, потом на Федора Ни- каноровича.
     - Я вижу, что вы до конца не понимаете всего случившего- ся. - Пасхин поднялся со стула и, протянув руку к письменно- му столу, взял с его края большой конверт.
     - Здесь я приготовил все, чем, собственно, располагал. Пасхин достал из конверта книжечку истории болезни и нес- колько листков, заполненных какими-то странными знаками. - "Ефрейтор Горбунов Афанасий Петрович, - прочел Пасхин по ис- тории болезни, - 22 февраля 1944 года получил сквозное оско- лочное ранение левой половины грудной клетки с открытым пневмотораксом и переломом шестого ребра и лопатки..." Кар- тина ясная? - спросил Пасхин своих слушателей, те согласно кивнули. - Так почему же я вам это читаю? Да потому, что ко- му, как не мне пришлось не один раз разглядывать эти самые лопатки Афанасия Петровича. Я обратил внимание, да и нельзя было не обратить, на два симметричных выроста у края лопа- ток. Выросты эти имели в длину сантиметра четыре, не боль- ше..!
     - А диаметр? - спросил директор больше для того, чтобы показать, что он внимательно слушает.
     - Диаметр? - переспросил Пасхин и тихо сказал: - Диаметра точно такого же, как те рубцующиеся ранки, что вы видели только что на спине Афанасия Петровича.
     - Так ему кто-то сделал операцию? - воскликнул директор.
     - Операцию? - усмехнулся Федор Никанорович. - Предваряе- мую ударом по голове вместо наркоза.
     - Это еще не все. - Пасхин достал листки, исписанные фио- летовыми завитками. - Вот это, - сказал о", показывая лист- ки, - мой дневник эа те дни. Времени было мало, ну я и сте- нографировал все, что, по-моему, могло в дальнейшем приго- диться. Сегодня с утра я перечитал их внимательнейшим обра- зам, и мне сразу стала ясна ценность вот этих заметок. Раз- решите, я вам их прочту. "17 мая 1944 года предложил выздо- равливающему Горбунову произвести удаление аномалий лопаточ- ных отростков, на что получил неожиданный отказ. Обратил внимание на то, что раненый Горбунов пришел от моего предло- жения в крайний ужас. Это тем более удивило меня, что не всех многочисленных поэтапных операциях и осмотрах он проя- вил абсолютную выдержку и терпемие. Вечером того же дня он сам подошел ко мене и сказал: "Не обижайся, доктор, хоть и не нужны они мне, а не надо". "Как хочешь, я просто думал, что женишься, зачем жене удивляться, будто ты не как все. А так, ранение, мол, было и ладно". "А я не как все", - отве- тил Горбунов, и мы разошлись".
     Так... Тут результат осмотра в палате легкораненых... Ах вот, вот еще. Эта запись относится к более позднему времени. Вы, конечно, знаете, что он, быстро оправившись от ранения, стал самым деятельным помощником персоналу госпиталя. Афоня сюда, Афоня, туда, Афоня, в перевязочную, Афоня, носилки! Это была не просто услужливость, нет... Но это к делу не от- носится.
     Вот следующая запись: "Горбунов рассказал мне любопытную историю. Будто в глубине тайги, откуда он родом, временами появлялись чужаки, охотящиеся за людьми с такими же выроста- ми на лопатках, как у него". "Я знаю, о пантах, - сказал я ему. - Но это у оленей. Тут ничего негуманного нет", "А вы видели, - спросил меня Афанасий, - как снимают панты?" "Ра- зумеется, - отвечаю. - Сколько раз. Тут у нас неподалеку оленеводческий совхоз". "Это не те панты, - говорит Афана- сий. - Вот когда спиливают рога вместе с частью оленьего че- репа - вот этим пантам цены нет..." "И что же они с ними де- лают, эти люди?" "Не знаю.... Продают куда-то на три сторо- ны. Я почему из тайги вышел? Вот за таким ловцом пошел. А тут меня в армию забрали, я ж и про войну не знал. Ничего не знал. Грамоте в армии выучился. Мне же теперь в деревне и появиться нельзя. Скажут: "Продал Афанасий крылышки-то свои... А мы же на тебя надежду имели". Вот, собственно, и все..."
     Пасхин сложил листки вместе и спрятал в конверт.
     - Чушь какая-то, - сказал Сергей Иванович. - Да неужели в наше время могут найтись люди... Хотя...
     - Да, в наше время разные люди бывают, - заметил Федор Никакорович, - и отваги бесконечной и жестокости хватает са- мой варварской. Но теперь проясняется главное. Налицо весьма определенное преступление. Похоже, что не Афанасий Петрович разыскал своего обидчика, а тот его...
     - Правильно! - вырвалось у Пасхлна. - Не хотел я начинать с этого. И это понял Афанасий Петрович. Понял. Он так и ска- зал мне сегодня: "Он здесь!" И добавлю от себя, судя по всем обстоятельствам, это сотрудник нашего института.
 
 
  ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
 
     Карпыч обогнул скалу и медленно стал подниматься по два приметной тропке, вьющейся между камней. Наверху он отдышал- ся и неожиданно быстро зашагал к глухому забору, окружавшему старинный трехэтажный особняк. Здесь, стоя у забора, Карпыч осторожно оглянулся и, нащупав щеколду, проскользнул внутрь заднего дворика, за которым возвышались хозяйственные прист- ройки особняка. Сбоку Карпыч разглядел стайку мальчишек, штурмовавших крепостные орудия времен Севастопольской войны. Когда-то эти орудия отстояли Пвтропавловск-на-Камчатке и бы- ли привезены сюда как воинская реликвия тех славных лет. Все еще величественные, отшлифованные до блеска животами поколе- ний ребятишек, они возвышались на чугунных многотонных лафе- тах, грозя неведомому противнику. Рядом стояли трофейные французские и английские скорострельные пушки с железными сиденьями для наводчиков.
     Карпыч бочком приблизился к одной из пушек и вдруг, мздовчась, схватил одного из воителей за рукав и потащил сопротивпяющегося изо всех сил мальчишку к парадной двери с табличкой: "Рубежанский краеведческий музей".
     - Дяденька, пусти! - просил мальчишка, но Карпыч со сло- вами "Не ломай реликвию!" втащил его все-таки внутрь здания.
     - Директора мне, - строго сказал Карпыч, не выпуская ру- кав присмиревшего мальчишки. - Слышишь, старая?
     Пожилая уборщица, вытиравшая пыль с громадного Мамонтова бивня, живо восприняла это приказание Карпына.
     - А ты молодой! Кто ты такой, чтоб мальчишков таскать?
     - Говорю, зови директора, - настойчиво сказал Карпыч, и уборщица, тяжело топая, пошла вверх по широкой каменной лесгнице, украшенной скульптурами доисторических людей и схемами, на которых, будто яблоки среди ветвей, виднелись изображения странных чудовищ.
     - Кто это? - доверительно спросил мальчуган Карпыча, по- казывая на скелет мамонта.
     - Это? - Карпыч нахмурился.- Это мамонт. Слон древний.
     По лестнице, не слышно ступая, спускалась высокая худая женщина.
     - Там той старик, - донесся сверху голос уборщицы. - И мальчишка с им. Слышь меня, Ирина Ильинична?
     - Слышу, слышу, - ответила высокая женщина и тряхнула ко- ротко подстриженными седыми волосами.
     - Вы ко мне? - спросила она, строго глядя на Карпыча.
     - Доброго здоровья вам, товарищ директор, - сказал Кар- пыч, кланяясь. - Прохожу это я мимо вашего заведения, а вот этот сорванец в орудию вашу как вцепится и давай ручки кру- тить. Ну, куда смотришь, куда? - дернул он за рукав приве- денного им мальчишку.
     - А там кто? - спросил громко мальчишка и даже всплеснул руками. - Рыба какая большая...
     - Ты никогда не был в нашем музее, - удивилась Ирина Иль- инична, наклоняясь к мальчику. Тот замотал головой. - А у нас много есть интересного. Ты каких животных больше всего любишь?
     - Хищных, - чуть подумав, ответил мальчишка.
     - Так у нас есть тигры! - воскликнула Ирина Ильинична.
     - Живые?
     - Они не живые, но как живые... Вот, ступай по лестнице вверх, а с площадки уже виден один, самый страшный.
     Мальчишка осторожно стал подниматься по лестнице, то и дело поглядывая вверх. Последние ступеньки он преодолел с величайшей осторожностью, после чего раздался его восхищен- ный голос:
     - У-У| какой!
     Карпыч и Ирина Ильинична переглянулись.
     - Ну, конспиратор, не можешь без фокусов? - сказала Ирина Ильинична.
 
     - Как живешь, Илларион Карпыч? - спросила она, усаживаясь за письменный стол. Что это тебя давно не было видно?
     - Худые вы стали, - сказал Карпыч, - кожа да кости,
     - Спасибо тебе, Карпыч, очень приятное замечание.
     - Кушать нужно, Ильинична. Себя переломи, а лопай.
     - Не всегда хочется. А иногда и забываю. Наработаешься, промерзнешь. Тут же все лето сырость. Жду не дождусь, когда можно будет топить. А приду домой - ничего делать не хочет- ся. Когда еще дочка была здесь, так веселей как-то было. Так с чем пришел, Карпыч?
     - Ты не обижайся, Ильинична. Боюсь я...
     - Боишься? - рассмеялась Ирина Ильинична так заразитель- но, что Карпыч невольно улыбнулся.
     - За тебя боюсь, Ильинична, - сказал он серьезно. - Ты и так худая, как загнанная лошадь, а то и вовсе...
     - Да что ты крутишь, говори прямо.
     - Прямо, прямо. У самого сумления имеются... Ты-то пом- нишь дело с картой? Это когда Павла твоего расстреляли.
     - Хотела бы забыть, да, видно, не смогу.
     - Так я, - Карпыч наклонился к самому столу и еле слышно сказал: - ту карту видел...
     - Какую карту? - побелевшими губами спросила Ирина Иль- инична. - Ту самую?
     - Ее.
     - Но я же помню, мы ее искали!
     - А нашли?
     - Нет.
     - То-то... Увез ее Калныков, увез.
     - Конечно, конечно, нам она была еще так нужна. Постой, Илларион Карпыч, да ведь он же ее в броневике увез, мы же потом выяснили.
     Карпыч оживился.
     - Вот она, память-то молодая. Правильно, в броневике, а как же! Калныковские китайцы как жахнут вдоль по Синей реч- ке. Митрофанова тогда как раз отряд стоял, и по закраине и... Так как же я-то мог забыть? А карта та самая, даже уго- лок оторван, это когда Калмыков в сердцах по ей нагайкой хлестнул. Примета верная...
     - А где ты ее видел?
     - Так, один человек показал... - нахмурился Карпыч. - Че- ловек так себе... Да будто я его где видал...
     - А какой он из себя? - после некоторого молчания спроси- ла Ирина Ильинична.
     - Такой... Урода он, вот какой. Верно, встречала его, он вот так ходит... - Карпыч вышел из своего уголка и, припадая на левую ногу и передвигая всем туловищем, показал, как хо- дит этот человек.
     - А лицо, лицо? - спросила возбужденно Ирина Ильинична.
     - Подряпано лицо... Медведь, говорит.
     - Вы сказали "подряпано"?
     - Ну, рубцы, шрамы по всей морда.
     - Я его знаю, - твердо сказала Ирина Ильинична. - Я его много раз встречала и никакого внимания не обращала. Очень часто я видела его с лодкой, такой белой.
     - Люминиевая, люминиевая у него лодка, - поддакнул Кар- пыч.
     - А однажды, было это лет пять или шесть тому, он прода- вал на рынке, возле речного вокзала, тушки енотовые.
     - А отчего ж, он может. Что ты, Ильинична, зверя он знает всякого.
     - Да, да, - я подошла к нему и спросила, не найдется ли у него шкурки енотовидной собаки. "Нет, - говорит он мне, - матушка, шкурки все сдал", и тут он мне будто знакомым пока- зался. В глазах что-то... Я ему тогда: "Вы меня извините, но я вас где-то видела". "А это очень даже возможно, матушка". Да как закричит на весь рынок: "Кому сала енотового? Кому лечиться? Кому жениться? Налетай, туберкулезные, налетай, болезные!.."
     - Он, он самый, - сказал Карпыч, - он кабы мастером не был, так прямо кловун, шут балаганный.
     - Ой, Карпыч, может, это все только твои страхи? - спох- ватилась Ирина Ильинична. - Карта могла быть и потеряна, и продана, да мало ли что, может, ты ошибся, хотя нет, нет, не сердись только. Я тебе верю.
     - Оперативная карта была, Ильинична, чтоб ее кто продал? Слышь, Ильинична, у тебя фотографии не сохранилось, той, помнишь, что сняли с мертвого?
     - Кажется, есть...
     - Там же весь штаб калныковский, может, кого знакомого стретим?
     - Тогда посиди тут, Карпыч. Я сейчас приду.
     Ирина Ильинична быстро вышла из кабинета и вскоре верну- лась с большой синей папкой,
     - Вот тут калныковцы, здесь не одна фотография.
     Ирина Ильинична развязала тесемочки и раскрыла папку. Среди десятков фотографий сожженных деревень, виселиц с по- черневшими телами повешенных, железнодорожных станций - на перронах кучками полураздетые трупы - отыскалась и фотогра- фия, найденная в свое время среди бумаг застреленного парти- занами калныковского офицера. Был на ней запечатлен весь штаб атамана. Каждый сидевший в двух первых рядах был поме- чен аккуратным номерком тушью, а на обороте карточки, против нсмерка, тонким "писарским" почерком значилось его звание и фамилия.
     Ирина Ильинична достала из стола очки и вместе с Иплдрмо- ном Карпычем принялась изучать фотографию. Водя сложенным ногтем по ряду усатых физиономий, Карпыч время от времени приговаривал: "Ловись, рыбка, большая и маленькая".
     - Стеклышка-увеличилки у тебя нет, Ильинична? - спросил он.
     Ирина Ильинична протянула ему лупу в черной оправе, и Ил- ларион Карпыч перешел к следующему ряду.
     - Вот он, - сказал он спокойно и подчеркнул ногтем чье-то лицо.
     Ирина Ильинична рассмеялась,
     - Ну, что ты, Карпыч, это же красавец, такой видный, хо- леный. Это штабс-капитан Мезенцев...
     - Он, он, - настойчиво повторил Карпыч, только морда под- ряпана, да ногу волочит.
     - Да что ты, уж кого-кого, а Мезенцева я отлично знаю. Он же меня лично допрашивал, вон недавно, когда было столетие города, товарищи из партархива зачитывали на собрании прото- колы допросов, среди них был и мой. Это зверь, я была бы до- вольна, если бы это был он, но нет... - И Ирина Ильинична покачала головой.
     - Что это ты раскудахталась, Ильинична? - сердито спросил Карпыч. - Ты возьми увеличилку и смотри сама.
     Ирина Ильинична осторожно взяла из рук Карпыча фотогра- фию, из рукава достала платочек и пцатедьно проторяв лупу. Потом внимательно взглянула на отчеркнутое ногтем лицо и мертвенно побледнела.
     - Глаза. - сказала она, - никаких сомнений. Мезенцев. - Она быстро перевернула фотографию, пробежала глазами мписок членов калныковского штаба.
     - Здесь его нет, - сказала она.
     - А понятно, - заметил Карпыч, - он же на контрразведке.
     - Никаких сомнений, - вновь повторила Ирина Ильимичмв, перевернув фотографию. - Эти глаза трудно забыть... А я все вспоминала, где это я такие шрамы на лице видела? Но как же Федор Никанорович его не узнал?
     - Разжирел Федька, - сказал Карпыч. - Ну, ничего, я как ему шепну, так живо оживеет. У него, верно, тоже с ним счеты имеются, как думаешь, Ильинична?
     - Такой зверь, такой зверь, - покачала головой Ильинична. - Ты-то сам, смотри, кому не проговорись.
     - Чуть было не дал маху, - дознался Карпыч.- Это когда карту-то увидел. Всего, понимаешь, Ильинична, так и затряс- ло.
     Ирина Ильинична набрала номер на диске новенького телефо- на, и когда на другом конце провода подняли трубку, спросила Федора Никаноровича.
     - Он на совещании, - сказала она, положив трубку. - Поз- воним позже.
     - Не нужно звонить... - сказал Карпыч. - Я сам вечерком пойду к Федору Никаноровичу домой.
     - Будь осторожен, Карпыч, будь осторожен...
     Илларион Карпыч вышел из музея и, обогнув здание, выбрал- ся через калитку в парк.
 
 
  ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
 
     Вечером того же дня в кабинете Шафаровой зазвонил теле- фон. Говорившего было плохо слышно, голос как-то странно ши- пел. Собеседник сказал:
     - Не называйте меня по имени, Ирина Ильинична... Мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь случайно узнал об этом звонке. Поверьте, я сейчас в невероятно трудном положении. Нам нужно встретиться... Зайти к вам я не могу. Вы помните нашу встре- чу после того печального случая, который постиг вашего мужа и отчасти меня? Помните? Так вот, на том же месте, часов в одиннадцать, - говоривший помолчал и веско добавил, снимая последние сомнения. - Илларион Карпыч мне все рассказал. Де- ло серьезное.
     Говоривший повесил трубку. Ирина Ильинична задумалась. Все вместе взятое встревожило ее чрезвычайно. Да, странный звонок, странный... Неужели дело зашло так далеко, что ей нужно идти бог знает куда, чтобы поговорить с Чернышевым? Хотя штабс-капитан Мезенцев - одна из самых зловещих фигур времен атаманщины... Ирина Ильинична вспомнила, как недавно, отбирая материалы для экспозиции, посвященной гражданской войне в этих краях, долго не могла найти подходящей фотогра- фии: одна страшнее другой... То, что на них было изображено, была правда, но нужно щадить нервы посетителей музея...
     Ирина Ильинична вышла из кабинета и долго ходила по опус- гевшим залам. Неожиданно ее внимание привлек стенд, под стеклом которого находились старинные японские клинки. В кармане вязаной кофточки услужливо звякнула связка ключей, и она, как-то не отдавая до конца отчета в том, что делает, открыла стеклянную дверку. Ирина Ильинична выбрала небольшой кинжал с длинной рукояткой и чуть изогнутым лезвием. Судя по времени изготовления и отметинам на клинке, оружие это не раз применялось в качества "последнего судии", Ирина Иль- инична сжала рукоять, резко взмахнула кинжалом и сразу же успокоилась. "Экспонат находится у заведующей", - написала она на картонном квадратике, положила его под стекло и акку- ратно заперла стенд.
     Вниз по лестнице спускалась уже не усталая и расстроенная женщина. Теперь Ирина Ильинична была готова к любым неожи- данностям. Больше того, ей вдруг сразу же нестерпимо захоте- лось чего-нибудь съесть. Впервые со вчерашнего вечера. Тако- ва странная власть острой блестящей полоски металла над чувствами встревоженного человека.
 
 
  ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
 
     Ходил во время оно по Адуну кораблик. Возил ссыльнока- торжных, возил соль и рыбу, переселенцев и крупный рогатый скот. Возил, пока в весеннее половодье не наскочил на ка- мень. Сняли с кораблика все, что только можно было снять, а остальное долго вялилось на солнце и мокло под дождем. Потом от борта была оторвана первая доска. Просто так. Потом ис- чезла мачта. Может быть, и растаскали бы кораблик по одной доске, но некий оборотистый мужичок нанял возчиков и в две недели перевез деревянную обшивку подальше от родной стихии. И выстроил презабавный домик. Был он очень похож на кораблик с обрубленным носом и кормой: доски и через десятки лет сох- ранили корабельную выпуклость.
     Среди жильцов, населявших в то время это сооружение, мы встретим и наших знакомых. Спардек занимал Илларион Карпыч Харламов, длительное одиночество которого было теперь счаст- ливо окончено с прибытием его внучатной племянницы из Но- винска. Да, та самая девушка из Новинска, которая была обви- нена в небрежном хранении институтского черепа. Был и еще один жилец, занимавший бывший камбуз дома-корабля. Им был не кто иной, как тот расторопный старшина первой статьи, кото- рый участвовал в задержании Ганюшкина. Сегодня он рано вер- нулся с базы и вот ужа с полчаса поджидал девушку из Новинс- ка, сидя на скамеечке перед домом.
     Никаких особенных дел к внучатной племяннице Карпыча он не имел. Но когда девушка возвращалась из института, он всегда говорил ей: "Здравствуй, Валентина!" и снимал мичман- ку за козырек. Сегодня исполнялся небольшой юбилей: "Здравс- твуй, Валентина!" должно было прозвучать в тридцатый раз. Пора уже приглашать в кино. Но вот и она.
     Наш старшина не позерил своим глазам. Рядом с Валентиной вышагивал здоровенный моряк в форменном синем кителе без по- гон. Старшина взглянул на него мельком и, сдвинув мичманку на лоб, опустил голову. Вот они, женщины!
     Валентина между тем приблизилась, беседуя во своим спут- ником. Подойдя к дому-кораблю, она остановилась на пороге и сказала:
     - Вот тут я и живу. Спасибо, большое спасибо.
     - Прямо корабль! - Восхищенно сказал Фомин, оглядывая жи- лище. - Покрасить бы его. Продраить, а потом покрасить.
     Валентина не стала выслушивать дальнейшие боцманские пла- ны и ушла в дом. Третий участник этой сцены решил, что его час настал.
     - Гражданин, - сказал старшина, не поднимая головы, - ты бы отсюда топал...
     - Что? - спросил Фомин, и его голос приобрел один из тех семисот семидесяти двух оттенков этого местоимения, который невозможно передать на бумаге.
     - К сведению некоторых штатских, - продолжая старшина, - тут стоянке запрещена. Подветрено.
     - Вот что, друг, - вежливо сказал Фомин, - хочешь верь, хочешь нет. Я в игре не участвую. Переживания сегодня у ней, вот я и проводил, как начальник. По-человечеству.
     - Ладно, чтобы я тебя не видел больше... - возможно, наш бравый старшина хотел еще что-нибудь добавить, но Фомин быстро подскочил к нему и надвинул мичманку на нос.
     - Пусти, - выдавня из себя старшине, силясь оторвать под- бородок от пуговицы на кителе, которая в него вдавилась. - Пусти, Фомин! - вдруг выкрикнул он.
     - Постой, - сказал Фомин, сдергивая мичманку со старшины, - Это ты, Ашмарин? Ну да, Ашмарин, чертушка...
     Далее пошли похлопывания по плечам, дружеские толчки под бок и прочие скупые проявления мужского чувства.
     - Я же тебя сразу не признал, - сказал Ашмарин. - А как ты меня за кумпол зацепил клешней, аж дыхать не дал, так я и сразу: Фомина штучки-дрючки. Ну, браток, давай петушка!
     Дальнейший разговор протекал уже под крышей камбуза дома- корабля. Кипел в кастрюльке кофе по-морскому. Фомин сидел на койке, Ашмарин рылся в сундучке в поисках фотографий.
     - Подаю, понимаешь, документы, - рассказывал Фомин, ста- раясь не пропустить ни одной подробности. - Это же все Вик- тор Степанович, он с меня шкуру снимал. Учись да учись! А я ни в какую, отупел от своего боцманства, ну, никуда! И так помалу, помалу на аттестат в Приморске сдал. Ну, сразу в мо- реходку. А что, дело привычное. Не приняли.
     - Это ж через почему?
     - Не приняли... Долго со мной там калякая одим.
     - Ну, как же? А может, что по кадрам?
     - Да нет, я ж один на свете.
     - Чудно...
     - И не чудно. Правы, кругом правы. У вас, говорит, това- рищ моряк, окостенение мозгов, вроде. Вы, говорит, душа-то морская, а вот математики высшей не осилить. Поздновато пришли к нам. Раньше надо было...
     - Раньше, - усмехнулся Ашмарин.
     - Да, раньше. А я семь лет до войны, да всю войну, да на сверхсрочной - посчитай. Ну, говорю, спасибо. Служи, Фомин, воюй, Фомин. Геть! Молодца, Фомин! А тут окостенение моз- гов...
     - Кранты, - вздохнул Ашмарин.
     - Вот-вот. А потом я так раскинул, что если я на врача выучусь, а потом опять на флот подамся? Ведь возьмут?
     - Это ты здорово придумал.
     - Вот и окостенение. Я как пришел в мединститут, подаю документы, так на меня декан только глянул, и я ему вроде понравился, "Кем, спрашивает, вы служили? Выправка у вас мо- лодецкая. Боцманом? Это, говорит, очень интересно, я, гово- рит, читал про боцманов. Это они дудками дудят?" Потеха! "Так точно, говорю, свистят". "И ругаются еще?" "Никак нет, говорю, у нас с этим строго. Как заматюкаешься, так такого фитиля дадут, будь здоров". "Фитиля? - спрашивает. - Это ин- тересно..." И пошел.
     - Он, он кто, декан этот?
     - Ну, вроде как старморнач.
     - Фигура...
     - А ты думал. Сдаю экзамены. Сочинение написал на четвер- ку. Вот не встать мне с этого места! Содержание, говорят, у вас подкачало, но вы абсолютно грамотны, удивительно. А я ж шифровальщиком два года промотался. Мне что рукой писать, что ногой, головой выстукаю, что ты! Физику проскочил сам не знаю как. Малость залил товарищу педагогу. "Вы фельдшер, ко- нечно?" "Точно, - говорю, - морской фельдшер". "Я так и ду- мал. Физика пока не для вас". И - троечку!
     Как сдал, вызывает декан и говорит: "Есть тут мнение, чтобы вас назначить старостой курса. Будет у вас триста, студентов, как думаете, справитесь?" "А чего ж, отвечаю, де- ло привычное". Вот пока и везу. А ты что ж, в речники по- шел?..
     - Брось шутить. Адунская флотилия это тебе будь здоров служба.
     - Пресняк.
     Друзья схватились за руки и некоторое время возились то на полу, то на койке. Когда койка треснула, хозяин камбуза и гость некоторое время хватали ртом воздух, пока не отдыша- лись.
     - Ну ладно, Фомин, ты мне вот что скажи... Ты что к Ва- лентине имеешь?
     - К Лапиной? Да ты что? Я ж от души. Плакала она сегодня, так прямо всего выворачивало.
     - Да ну?
     - Декан к ней за череп пристал. Украли, понимаешь ли, у нее черепушку. Это нам для изучения дают. Понимаешь?
     - Кто ж украл?
     - Да разве найдешь. Я ж еще народ не знаю, а народ раз- ный, городские больше. И вот, думаю, дай провожу женщину, все веселей будет.
     - Нагорит ей?
     - У нас строго. Такие кости, берцовую там или локтевую - ничего, не считаются, а вот насчет черепов строго, под номе- рами они.
     Друзья помолчали.
     - Есть тут место одно, - сказал Ашмарин, - я мимо как-то проезжал, видел.
     - Давай, давай, - заинтересованно сказал Фомин.
     - Далековато будет. Но часа за два обернемся. Кладбище старое.
     - Ага.
     - А там ложбинка, овражек такой, дождем промытый. Глубо- кий. И те могилки, что на край попали, вода как ножом среза- ла.
     - Зарубили, - твердо сказал Фомин. - Мы это дело провер- нем и прямо к декану: так и так, помощь от флотских нашей медицине.
 
 
  ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
 
     Когда-то старое кладбище считалось местом, далеким от центра города. Теперь же город охватил его кольцом. Здесь давно уже не хоронили, и служило оно не то небольшим парком, не то местом для игр городских мальчишек. Памятников на нем и раньше было немного, сейчас же они сохранились только воз- ле кирпичных столбов, ранее поддерживавших ворота. Побитая камнями во время многочисленных мальчишеских сражений, стоя- ла одиноко статуя, сжимающая в мраморной руке мраморный чэ- реп. На ее подножии была выбита надпись на немецком языке, сообщавшая, что череп в руке Гамлета молчит.
     Фомин и Ашмарин, встреченные у входа принцем Гамлетом, долго стояли перед ним, силясь разобрать надпись. Это уда- лось Фомину не без труда и настроило друзей несколько фило- софически.
     - Вот так и наши черепушки когда-нибудь отроют, - сказал Ашмарин.
     - Может быть, - задумчиво подхватил Фомин. - И знает ведь парень-то этот, что череп, а спрашивает.
     - Интересуется... Оно, может, и череп, а все же глаза глядели, носом нюхал, человеком был.
     - А парень видный, - одобрительно заметил Фомин, киануа на принца датского. - И на кого он похож?
     - На Митьку Калабушкина, вот на кого, - тотчас же ответил Ашмарин, и вскочив на пьедестал, нахлобучил на голову Гамле- та свою мичманку.
     - Ну, точно Митька! - обрадовался Фомин. - Знаешь чего, мы тут в воскресенье сфотографируемся! А чего? Нашим пошлем в дивизион. Ты понимаешь, что там будет? Да если наши ребята сейчас нас с тобой увидели бы, во бы рты пораскрывали!
     Ашмарин и Фомин пришли в восторженное состояние духа, жи- во представив себе, как их фотография с каменным чудаком по- середине, как две капли воды похожим на Митьку Калабушкина, пойдет в кубрике по рукам.
     - А Петро скажет, - предположил Ашмарин, - ну, дывы?
     - А точно, он так и скажет!
     И вдруг позади них раздался негромкий женский голос:
     - Я не сомневаюсь, что ваш Петро так именно и скажет, а сейчас снимите, пожалуйста, ваш голозной убор со статуи.
     Ашмарин и Фомин медленно повернулись. На каменной скаме- ечке сидела седая женщина, держа на коленях потрепанную чер- ную сумочку.
     - Учительша, - шепнул Ашмарин Фомину и сдернул с головы статуи мичманку.
     - А он кто? - вежливо осведомился Фомин, показав на ста- тую. - Родственник вам?
     - И мне тоже, - тихо сказала женщина, и в ее черных рас- косых глазах мелькнул маленький чертик.
     - Всем, значит, родственник, - пояснил Фомину Ашмарин. - Вроде Адама, значит?
     - Боже мой, но ведь это же принц Гамлет!
     - Принц? - подозрительно переспросил Ашмарин. - Ах, принц, - протянул он. Будто понял что-то сомнительное, каса- ющееся женщины на скамейке. - И каким царством-государством он заправлял, этот ваш принц?
     - Датским государством, - охотно ответила женщина.
     - А чего, датчане ничего ребята, - одобрительно отозвался о подданных Гамлета Фомин.
     - Видали мы и датчан и прочих разных шведов, - заметил Ашмерин. - Пришлось мне одному в Макао на пальцах кое-что разъяснять, - Ашмарин сжал кулак и потряс им перед носом у Фомина.
     - Ну, это ты зря так, Ашмарин. Гитлер, вроде, тоже эту самую Данию захватывал, так я говорю? - спросил Фомин у "учительши".
     - Послушайте, молодые люди, - сказала женщина. - Что вы мелете? Неужели вы никогда не слышали о драме "Гамлет", о Шекспире?
     - Слышали, - живо отозвался Фомин. - Шекспир, Шекспир... Ах, так он у нас в учебнике мелким шрифтом был напечатан.
     - Ну и что из того, что мелким? - "учительша" пожала пле- чами. - Это величайший поэт, величайший драматург.
     - А нам, кто в плавсоставе, мелкий шрифт простили, - по- яснил Фомин. - Вот стишок там был, так его я выучил, это он тек начинался: "Быть... Быть..." Забыл...
     - Быть или не быть, таков вопрос, - подхватила "учитель- ша". - Что благородней духом - покоряться пращам и стрелам яростной судьбы, иль, ополчась на море смут, сразить их про- тивоборством? Умереть, уснуть - и только; и сказать, что сном кончаешь тоску и тысячу природных мук... Как такой раз- вязки не жаждать? Умереть, уснуть. Уснуть? И видеть сны, быть может?
     - Здорово складено, - восхитился Ашмарин. - Mы тут с дру- гом тоже, как посмотрели на принца, так тоже про это же го- ворили. Правда, Фомин?
     - Оно жаль, конечно, да по науке так выходит, что как умер, так и конец, - ответил Фомин в раздумье. - Вот вы, до- пустим, женщина, так вам трудней понять. А вог мне приходи- лось воевать. Посмотришь иной раз на побитых, а я их видал штабелями сложенными, так в голову и ударит: а почему это я жив? Чудно даже сделается. Вчера, можно оказать, из одного котелка вот с этим заправлялись, а сегодня он лежит, будто и не он. А каша, небось, в животе еще не остыла. Что он, у бо- га теля съел? Такой же парень, как и я, даже лучше, краси- вее, образованнее.
     - Смелого пуля боится, смелого штык не берет, - высказал свою точку зрения Ашмарин.
     - По-моему, это все мысли вредные. Живи, выполняй предпи- сания, и лады. А начнешь думать, так никакого топку. Я вот тоже, как увижу, бывало, что задумался кто, так погоняю кре- пенько, смотришь, вроде, повеселел парень.
     - Ты это умел, - сказал Ашмарин. - Не зря тебя на флоте Погонялой называли.
     - Да, видно, вам Шекспир не нужен, - оказала женщина.
     - Это почему же? - строго спросил Фомин. - Время придет, и до Шекспира доберемся.
     - Я совсем в другом смысле. В обратном смысле. В том са- мом "стишке", который вы учили, ведь там есть слова: "Так трусами нас делает раздумье и так решимости природный цвет хиреет под налетом мысли бледной..."
     - Так трусами нас делает... раздумье, - порвженно повто- рил Фомин. - Вот уж верно так верно. А я что говорил?
     - Ладно, пошли, - тронул Ашмарин Фомина за плечо. - А то еще раздумаешь.
     - А вы что, кладоискательством занимаетесь? - спросила женщина, заметив ручку лопаты, выглядывающую из мешка. - Тогда вам спешить нечего.
     Фомин и Ашмарин удивленно уставились на нее.
     - Это через почему? - спросил Ашмарим.
     - Клады в полночь открываются, - серьезно сказала женщи- на.
     - Ну, наш клад от нас не уйдет, - махнул рукой Ашмарин и, увлекая за совой Фомина, скрылся за памятником, теперь уже ярко освещенным уличным фонарем.
     "Учительша" оглянулась. Вокруг никого не было. Одичавшая сирень позади скамейки отбрасывала густую тень. Ярко осве- щенный. будто свет шел изнутри, выглядывал из кустов принц датский и его рука с черепом. И вдруг, прямо над ухом "учи- тельши" раздался сипловатый мужской голос:
     - Ту би, ор нот ту би... Вот в чем вопрос?
     Ирина Ильинична резко обернулась. За ее спиной, вынырнув откуда-то из кустов сирени, стоял скрюченный человек. Лицо его было в тени, но худшие подозрения Ирины Ильиничны подт- вердились. Это был тот самый человек со знакомыми ей глаза- ми.
     - Не позволите ли присесть рядышком? - спросил он, цепко взяв женщину за локоть. - ...Ведь мы знакомы, и давно знако- мы, сударыня.
     Ирина Ильинична крепко сжала в руках сумочку. "Бежать, бежать, это все, это конец!" - пронеслось в голове.
     - Да не извольте беспокоиться, - продолжал Ганюшкин. - Я вас не обижу. Это вы меня обижаете. И не смотрите так удив- ленно. Явиться на свидание к мужчине вооруженной, да за кого вы меня принимаете! А кинжальчик-то музейный, государствен- ная собственность, - продолжал он медленно, вынимая из судо- рожно сжатых рук Ирины Ильиничны сумочку. Хоть и расписочку оставили, а нехорошо, не ожидал.
     Ганюшкин коротко рванул сумочку из рук Ирины Ильиничны и нарочито медленно положил ее рядом с собой на скамейку.
     - Мы ведь с вами, Ирина Ильинична, не просто знакомы, не просто. С супругом вашим, Василием Алексеевичем, не один день говорили. Незабываемые часы, могу сказать, провел. Хва- лить не буду, видывал я и покрепче, но слаб человек пред ис- пытаниями судьбы, слаб. Вот и я здесь с вами по той же при- чине.
     - Отпустите меня, - сказала Ирина Ильинична. Ужас, ско- вавший ее в первое мгновение, постепенно ослабевал. Теперь он только был где-то в кончиках пальцев, все еще сжатых в кулаки.
     - Отпустить? - серьезно спросил Ганюшкин. - Отпущу. Толь- ко дайте поговорить. Впервые за много-много лет. Ведь я все в дурачка играл. Кому пистолетик, кому аппаратик, кому бол- тик выточить - все ко мне. Перед друзьями ближайшими молчал. Годы молчал. Да и какие они мне друзья? Мне? Ах, Прокофий Иванович, да как это ты объективчик выточил, да как это ты пистолетик починил, преотлично! А я стажировался у Виккерса, у Круппа, мне сам Захаров руку жал! В Лондоне я слушал вели- чайших артистов, и "быть или не быть" для меня звучит в ушах на языке Шекспира. Да лучше казнь, казнь, чем годы молчания, сплошного актерства, когда проснешься и думаешь: Кто ты? Че- ловек, рожденный для радости своим ближним, или презренный раб вчерашних рабов и хамов? Еще вчера от одного моего взгляда зависела жизнь многих, а сегодня - таись, молчи, иг- рай свою треклятую роль...
     - Но живи, - вдруг сказала Ирина Ильинична.
     - Да, живи! Живи, человек, пока живется. Я ведь и сейчас, Ирина Ильинична, могу расправиться с половинкой кабанчика, есть здоровье, есть. А сколько моих недругов там, - Ганюшкин указал рукой на подножье статуи. - Вот и сейчас... как мне хотелось поговорить с вами! Вы интеллигентная женщина, в другое время при других порядках я бы вам ручку целовал, сколько слов, сколько мыслей, а привык к другой шкуре. При- вык... Не мои это руки, не мои... - Тут Ганюшкин потряс сво- ими руками перед лицом Ирины Ильиничны, и она, воспользовав- шись секундой свободы, вскочила на ноги. Ганюшкин с необык- новенным проворством вновь поймал ее за локоть и вернул на скамью.
     - Ах, Ирина Ильинична, ну зачем вы стремитесь меня поки- нуть? Зачем? Да, я сейчас смешон, неприятен, но завтра, быть может, я приду сюда совсем другим.
     - На белом коне въедете, ваше благородие?
     - Может быть, а почему бы и нет? Вот у вас все страдальцы перед глазами, карточки перебирали с неким унтером, я ведь знаю, я все знаю... Есть у меня одна вещица, драгоценнейшая вещица, Ирина Ильинична. Чудо-зеркальце русской сказки - за- бавушка, не больше... Так мои страдания не на карточке, они здесь, внутри. Сколько нужно было мне перенести, выболеть, выстрадать, чтобы дождаться красного дня. Разумеется, крас- ного в противоположном смысле, чем вы употребляете это сло- во.
     Ирина Ильинична заинтересованно повернула голову.
     - О, теперь вы никуда не уйдете, теперь вы меня не поки- нете! Заинтересовались... Что ж, любопытство погубило вашу прародительницу, и вам оно впрок не пойдет, Ирина Ильинична. Но вы молодец! Вы и такие, как вы. Уважаю, приятно это вам слышать или нет, уважаю.
     - Приятно, - с вызовом сказала Ирина Ильинична.
     - Если бы те, кто именовал себя священным воинством, опо- рой отечества, патриотами России, если бы они были хоть в тысячную долю так серьезны, так преданы делу, как ваши друзья!
     - Вы и сейчас серьезный противник, - заметила Ирина Иль- инична.
     - Благодарю. Но я - один. А где все те, кто в трудную ми- нуту спасал свои сундуки, кто пьянствовал без просыпу, кто рылся в барахле расстрелянных, кто променял первородство и честь спасителя отечества на чечевичную похлебку из больше- вистского котпа? Я был всегда другим. Да, был другим. Меня поразили когда-то слова: "Я злюсь, как идол металлический среди фарфоровых игрушек". Это было верно, это была истина, истина моя и горстки таких, как я. Ваши друзья расстреляли автора этих строк, но, вспоминая те кисельные души, из-за которых все погибло, я и сегодня злюсь, я и сегодня тот са- мый металлический идол, идол кованый; мятый, битый, катаный, но живой и с живой надеждой. Послушайте, Ирина Ильинична, я сообщу вам благую весть... Быть может, вас коробит мой вы- чурный тон, но поверьте, если немой впервые в жизни загово- рит, то и его речь не будет звучать естественно. Я могу вам рассказать сегодня все, всю жизнь, ваша скромность для меня вне всяких сомнений, как всех, кто обитает здесь, под зем- лей...
     Мы расстались с вами давно. Я бежал в Зарбин в том же броневике, в котором был сам атаман, это ничтожество, вооб- разившее, что когда в руке плетка, то ума не надо. Не буду говорить, что встретило меня там, на чужбине. Кто успел на- воровать, живо указали нам, заслуженному офицерству, что су- ществует такая неприятная вещь, как бедность. Я опустится. Мне не хотелось идти ни телохранителем к какому-нибудь мест- ному генералу, ни в услужение к японцам, хотя, поверьте, в выгоднейших предложениях не было недостатка.
     И вот как-то ко мне явился монах, грязный и вонючий лама или что-то вроде, ободранный, нищий. У него была на голозе странная шапка, черная и высокая, как цилиндр. Он был заба- вен, этот монах... Но я почувствовал; вот она, удача. И не колеблясь, согласился на все, как пошел бы править службу огнем и мечом его императорскому величеству или его сыну, если бы ваши большевики сохранили августейшую семью. Он предложил мне вэрнуться. Вернуться, чтобы отыскать в глубине лесов нечто драгоценное. Я получил аванс. Но не подумайте, что я продался. О нет, другое, другое привлекло меня.
     То, зачем я шел сюда, было несравненно важнее любых дра- гоценностей... Я пошел, я дошел туда, куда, казалось бы, никто не был в состоянии дойти, но волей обстоятельств из охотника я превратился в дичь и был пойман, и пудовой цепью прикован к железной болванке. Этакой дуре на десять пудов. И потекли годы, годы рабства.
     - Как, здесь, у нас? - не выдержала Ирина Ильинична.
     - Да, да, здесь... То, за чем я пошел, было рядом, но я сеял рожь, перетаскивая за собой эту трижды проклятую бол- ванку, копал картофель, рубил дрова. Вот у меня на ноге, - Ганюшкин задрал левой рукой штанину и, вывернув руку Ирины Ильиничны, заставил ее посмотреть на темный след над краем башмака.
     Как ни была увлечена рассказом Ирина Ильинична, но именно в этот момент она поняла до конца: истекают последние секун- ды. Выбросив вперед руку, она закричала:
     - Спасите, на помощь! Спасите!
     Но Ганюшкин молниеносным движением схватил ее за лицо, вобрав его в пропахшую машинным маслом ладонь, и заставил замолчать.
     - Зачем вы поспешили, Ирина Ильинична? Прервать такой рассказ и в таком интересном месте? Да кто придет? Кто? Пат- руль тут не проезжает, случайный прохожий обойдет это место за квартал. Успокойтесь, не ускоряйте событий, и вы услышите о таких вещах, после которых будет легко умирать. Ваше дело проиграно...
     Но здесь Ирина Ильинична услышала чей-то другой голос.
     - У, гад! - сказал этот голос. И Ирина Ильинична, теряя сознание, поняла; это подоспели те самые моряки, которых она приняла за кладоискателей.
     Фомин со всего размаху хватил Ганюшкина по голове. Ашма- рин, бежавший позади, перепрыгнул через надгробную плиту и в растерянности так хлестнул матросской пряжкой по спине Фоми- на, что у того дух захватило. А вокруг была ночь и тихо шу- мела листва. Фонарь светил ярко, чуть покачиваясь на ветру, над головой принца всходила полная луна. Ирине Ильиничне да- же показалось, что и луна чуть-чуть покачивается от ветра. Это было последнее мгновение растерянности. Обогнув каменную скамейку, Ирина Ильинична схватила свою сумочку и попыталась хладнокровно разобраться в ситуации. Вот Ганюшкин как-то по-собачьи тявкнул, саданул носком башмака в голень Ашмари- на, и гот запрыгал на одной ноге, зажмурившись от боли. Вот уже и Фомин схватился за лицо: приземистый противник, вспрыгнув на скамейку, обрушил на его нос страшный удар. Время шло, и наши моряки поняли, что перед ними не просто хулиган, напугать которого не составит труда, а враг опас- ный. Значит, живыми им не уйти с этого старого кладбища, ес- ли немедленно не раэвернуть более серьезных действий. Но и противник не дремал. Изловив Ашмарина левой рукой за ворот, он, отбиваясь остальными тремя конечностями, методически постукивал лбом несчастного парня о каменную скамью, приго- варивая:
      - Это тебе, ангел мой! Это тебе, ангел мой!
      Вот уже он, оставив Ашмарина, схватился с Фоминым один на один и, приподняв его за пояс, двинулся вместе с ним к статуе, и Фомину пришлось бы совсем плохо, если бы вдруг Ирина Ильинична не атаковала Ганюшкина сзади. Став на цыпоч- ки, Ирина Ильинична хлопнула Ганюшкина своей сумочкой. Су- мочка тотчас же раскрылась, сверкнув холодной молнией в све- те фонаря, из нее выпая кинжал и воткнулся в песок прямо под черепом, который держал в своей руке Гамлет.
     Ганюшкин круто обернулся, оставив на мгновение Фомина: ему, видимо, показалось, что нападение с тыла произвел его второй противник, но этого было достаточно, Фомин нанес ему ногой такой удар чуть пониже пояса, что Ганюшкин, оторвав- шись от земли и пролетев некоторое расстояние по воздуху, шмякнулся на скамью. К сожалению, удар был значительно смяг- чен наличием на скамье Ашмарина, и бой вновь закипел с преж- ней силой. Но вот Ганюшяин заприметил воткнувшийся в землю японский ккинок и метнулся к нему, чиркнув рукой по земле. Еще секунда, и в его распоряжении оказалось бы опасное ору- жие, но Фомин в один прыжок был рядом, мгновение - и его но- га прижала кисть Ганюшкина к земле, кисть, из которой уже выглядывала рукоятка кинжала, И тут раздался чей-то задорный голос:
     - Что за шум, в драки нет?
     Драки действительно уже не было. Ашмарин, стоя на коленях и положив голову на скамью, казалось, спал. Ирина Ильинична сидела рядом в спокойной позе. Ганюшкин лежал на земле ка- ким-то странным свертком, напоминающим не то плохо упакован- ную коровью тушу, не то вывороченный старый пень. А между столбами, когда-то поддерживавшими кладбищенские ворота, на светлорыжих кобылах сидели два молодых парня в зеленых фу- ражках. Это был случайно проезжавший мимо патруль.
     Теперь события должны были пойти в давно ожидаемом нап- равлении, но Ганюшкин пришел в себя первым. Клубком свернув- шись вокруг ноги Фомина, он с такой яростью впился в нее зу- бами, что Фомин заорал не своим голосом и попытался освобо- дить ногу, В следующее мгновение Ганюшкин ринулся через кус- ты напролом и сразу же исчез из виду. Некоторое время можно было различить его хрипящее дыхание да шум и треск веток.
     Фомин бросился следом, но пограничник ослабил повод и ум- ница-лошадка преградила ему дорогу.
     - Документики, браток, - сказал пограничник, придерживая Фомина за плечо. - Документики...
     Пограничник привстал на стременах и вежливо улыбнулся. Лошадь тоже потянулась мордой к Фомину и задрала верхнюю гу- бу.
     - Ловить его надо, ловить, - заговорил Фомин. - Вон он женщину как! А мы его давай тут песочить...
     - Не знаю, как вы его, а что он вас песочил, это мы виде- ли. Еще раз попрошу документики.
     В это время второй из пограничников спешился и подошел к скамье, держа лошадь на поводу.
     - Эге, а это наш! - воскликнул он, приподняв голову Ашма- рима за волосы. - Ашмарин, вроде? Ну да, из флотилии.
     - Ашмарин? - заинтересованно переспросил пограничник на лошади. - А ну, давай в круговую!
     Пограничники ускакали, надеясь перехватить беглеца у края кладбища. Фомин подошел к Ашмарину, тот уже пришел в себя и сейчас сидел на скамьа, делая такое движение головой, будто хотел что-то с нее стряхнуть. Ирина Ильинична отошла в сто- рону, откуда доносилось шипенье просачивающейся воды. Молча вернулась, протянула Ашмарину мокрый платок,
     - Вытрите лицо... И руки.
     Даже сейчас было видно, что на левый глаз Ашмарина начала заплывать опухоль.
     - Берите платок,- сказала Ирина Ильинична Фомину. - Там есть вода, приведите себя в порядок.
     - Есть, - охотно ответил Фомин и, шатаясь, поплелся к во- допроводной трубе в кустах. Вернулся он посвежевшим, даже причесенным. Смущенно скомкал платок, протянул Ирине Иль- иничне.
     - В крови он только, вы уж простите...
     - Простить? Да если бы не вы, так меня уже на свете не было бы, - сказала Ирина Ильинична.
     - А он кто, муж вам будет? - осторожно спросил Фомин, присаживаясь рядом.
     - Муж? - удивилась Ирина Ильинична. - Почему это вы поду- мали?
     - А чего же это он так? Я думал, возревновал вас к кому.
     Ирина Ильинична рассмеялась каким-то кашляющим смехом.
     - Старая я дура, - сказала она неожиданно. - Почувствова- ла неладное, а все равно пошла. Если бы не вы, если бы не вы...
     - А мы тоже сплоховали, виновато сказал Фомин. - И кто его знал, что он такой зверюга. А будто знакомый, будто ви- дал я его где...
     - Вы молодцы, ребята. Я так за вас боялась, так боялась. Он же вас мог тут... А что я одна?
     - Нет, вы тоже, тоже... Как это вы его сумочкой, геройс- кая вы женщина.
     - Вот так мы друг друга хвалим, а ведь он убежал.
     - Поймают.
     - Надеюсь, но бед он еще натворит.
     Через несколько минут вернулись пограничники.
     - Ушел, - сказал один из них, спрыгивая с коня. - На лод- ке ушел...
     - На какой лодке? - Фомин даже рот раскрыл от удивления.
     - А тут как раз под бугром Черемшанки, он сразу в лодоч- ку, мотор завел и трата-та-та и ушел.
     - Все подготовил, - тихо сказала Ирина Ильинична.
     - Ну, вот что, граждане хорошие, - сказал пограничник. - Давайте собирайтесь и потихонечку, полегонечку проедем с на- ми. Все и расскажете. Да, а мешочек чей же? - спросил он, подняв мешок, брошенный во время драки.
     - Мой, - сказал Ашмарин.
     - Чего это в нем стукотит, - заинтересованно спросил пог- раничник и перевернул мешок. С деревянным звуком выкатились на песок человеческие черепа. Пограничник строго сказал:
     - Ага! Собирайтесь, граждане хорошие.
     Но на этот раз "граждане хорошие" прозвучало совсем по-другому.
     Они шли прямо посредине вымощенной булыжником улицы, спускавшейся круто вниз. Фомин шел прихрамывая, держа под локоть понуро шагавшего Ашмарина. За ними семенила Ирина Ильинична, держа в руках мешои с черепами. Почему-то именно ей была доверена эта функция. Один из пограничников шел ря- дом, держа лошадь на поводу. Второй то заезжал вперед, то возвращался назад, осуществляя полную разведку местности. Шли молча. Уличные фонари уже окончились, но успевшая под- даться луна ярко освещала эту странную группу.
 
 
  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
 
     Ирину Ильиничну и наших флотских товарищей доставили а то же самое отделение погранслужбы, в котором мы уже побывали воскресным утром. Старший из пограничников выложил на стол дежурного японский кинжал и два черепа, обнаружив при этом прирожденное чувство композиции. Знакомый уже нам майор Ста- ростин даже руками развел.
     - Не улики, а прямо задачник по криминалистике! - воск- ликнул он.
     - Разрешите доложить по порядку? - обратился к нему сер- жант-пограничник. - В двадцать один ноль ноль мы с Григорь- евым возвращались из дежурного патрулирования, по городу.
     - Рано возвращались! - воскликнул майор.
     - Дежурные мы сегодня по конюшне, - пояснил сержант. - Проезжаем мимо старого кладбища, а оттуда - крик. Никак, го- ворю, женщина кричит. А Григорьев говорит: "Точно". Ну, мы наметом и подъехали. Видим, бой идет, товарищ майор. По всей форме бой. Фонарь с улицы яркий, все видать. Вот этот това- рищ, гражданский моряк, сцепился с таким... не понять с кем сцепился, товарищ майор. Сам низенький, руки до полу, прыга- ет бочком, - сержант очень похоже показал, как прыгал Ганюш- кин, уходя от Фомина. - Обезьяна не обезьяна. Мы было за ним. А тут, смотрим, на скамейке еще один моряк лежит, сов- сем без чувств, а рядом женщина сидит, чуть жива. Непонятно, товарищ майор, что делать... Тут глянь - кинжал на песке. "Чей, спрашиваю, кинжал? - А вот эта гражданка говорит: "Мой". А тут Григорьев мешок тряхнул, а в нем черепов види- мо-невидимо. Эге...
     - Э-ге-ге, - поправил его серьезно Старостин.
     - Ну да, э-ге-ге, я и говорю. И все ж-так.и мы хотели то- го поймать, второго, обезьяну. Доскакали до речи Черемшанки, а он уже на моторке набортает. Ну, тогда мы этих и приведи.
     - Ирина Ильинична, - обратился Старостин к Шафаровой. - Мы обо всем побеседуем завтра. Не удивляйтесь, что я вас знаю, я ваши лекции слушал в партийной школе.
     - Старостин?
     - Совершенно точно. Старостин. А тут Федор Никаноровмч поднял на ногя весь город. К нему старик этот пришел, как его...
     - Илларион Карпыч?
     - Правильно, Карпыч, все рассказал, у нас тут полный был переполох, но куда вы пошли, никто не знал. Завтра обо всем потолкуем. - Старостин помолчал и, глядя исподлобья, спро- сил: - Это Ганюшкин был.
     - Вы удивлены, что я жива?
     - Признаться, да.
     - Это они, - Ирина Ильинична показала на Фомина с Ашмари- ным. Если б не они... И на мое счастье, ему захотелось на прощанье пофилософствовать.
     - Да, да, это похоже на штабс-капитана. Он, говорят, с философией и на тот свет отправлял. Федор Никанорович именно так его характеризовал.
     Старостин встал и поблагодарил пограничников за службу.
     - Поймать бы этого типа следовало, - добавил он.
     - Виноваты, товарищ майор, - ответил сержант. - Да уж больно быстрый.
     - А виноваты, так проводите женщину домой в пешем поряд- ке.
     Когда Ирина Ильинична и сопровождающие ее пограничники вышли, майор подошел к Фомину и Ашмарину и сказал:
     - Так вот, дружки, благодарность благодарностью, а объяс- ните-ка мне, пожалуйста, - майор взял один из черепов, - что сей сон значит?
     - Медицине мы помощь оказать хотели, так сказать, от флотских товарищей.
     - Это дело нехорошо пахнет, - сказал Старостин, - кладби- ще, конечно, скоро снесут совсем, так что пока я не вижу ни- чего по служебной линии, а не окажись вы на месте, пожалуй, Ирине Ильиничне несдобровать... Как думаете?
     - Где уж там, - сказал Фомин и, поставив ногу на табурет- ку, приподнял штанину. Нога была залита кровью, а прямо на голени кровь запеклась подковкой.
     - Чем это? - с интересом спросил Старостин.
     - Зубами, товарищ майор.
     Старостин покачал головой. Он понял, что Фомин показывает рану вовсе не для того, чтобы вызвать сочувствие.
 
 
  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
 
     Федор Никанорович вошел в музей и сразу же увидал Ирину Ильиничну, занятую разговором с высоким юношей в буром сви- тере, с большой папкой. Судя по художественному беспоряку, царившему в прическе парня, это был представитель мира ис- кусств.
     - Вы ко мне, Федор Никанорэзич? - спросила Ирина Ильинич- на.
     - Да, к вам... Не проводите ли вы меня туда, где у вас выставлены старинные ружья?
     Перед дубовой стойкой со старинными кремневыми ружьями Федор Никанорович стоял долго, внимательно их рассматривая.
     - Это все солдатские ружья... А меня интересуют охотничьи.
     - У нас есть одно, вон, в руках у охотника.
     За стеклом диарамы на ватном снегу, усыпанном блестками, лежал человек в меховой одежде. Он старательно целился в чу- чело оленя из какого-то длинного ружья на косо срезанных сошниках. "Так охотились в старину" - гласила подпись под диарамой. На потемневшем от времени ложэ ружья белел жетон- чик инвентарного номера.
     - Если к вам поступает какая-нибудь вещь, какая-нибудь находка, вы записываете, при каких обстоятельствах она обна- ружена? Вот, к примеру, откуда у вас это ружье?
     В своем кабинете Ирина Ильинична быстро разыскала нужную запись.
     - Вот, можете прочесть. Семнадцатого ноября сорок первого года получены от военкома Шабунина ружье старинное, тульской работы, ориентировочно изготовлено в конце XVII столетия, сошник самодельный кованый и паспорт, смотреть описание ру- кописей за номером...
     Ирина Ильинична достала другую книгу, и, найдя в ней что-то, сказала:
     - Да, и паспорт есть.
     Ирина Ильинична вышла и долго не возвращалась, а Федор Никанорович старательно списал в записную книжку то место из инвентарной описи.
     - Вот паспорт,- сказала Ирина Ильинична, протягивая ка- кой-то старинный документ, свернутый трубкой.
     Федор Никанорович осторожно развернул его. Яркими, ничуть не поблекшими чернилами по рыхлой ворсистой поверхности тем- но-коричневой бумаги было написано:
     "ПАЧПОРТ". Дан сей пачпорт из града Вышнего, из полиции Сионской, из квартала Голгофского отроку Афанасию сыну Пет- рову. И дан сей пачпорт на один век, а явлен сей пачпорт в части святых и в книгу животну под номером будущего века за- писан".
     - Разобрали?
     - Разобрал, но ничего не понял,- Федор Никанорович еща раз перечел текст: "пачпорт". С виду ерунда, а чувствуется, что писалось всерьез...
     - Это бегунский паспорт,- сказала Ирина Ильинична, береж- но вынув трубочку документа из рук Федора Никаноровича. Бе- гунский,- повторила она.- Большая редкость.
     - Как так? - не понял Федор Никанорович.- Афанасий сын Петров... Да, так и есть, Афанасий Петрович.
     - Вы его знаете? - удивилась, в свою очередь, Ирина Иль- инична.
     - Знаю, это совсем еще молодой человек. И вдруг - полиция Сионская, квартал Голгофский...
     - Ну, что ж, паспорт сочинен в начале прошлого века, а выдан недавно, - Ирина Ильинична будто рассуждала сама с со- бой. - И ценность этого документа только возрастает. Вы, ве- роятно, слышали, Федор Никанорович, что крестьяне, став кре- постными, долго не могли свыкнуться со своим новым положени- ем, что они...
     - Восставали, разумеется,- поспешил закончить мысль Федор Никанорович, но Ирина Ильинична покачала головой.
     - Восстание крестьян - это, так сказать, коллективная форма выражения недовольства. Была и индивидуальная. Они убегали от помещика. Становились беглыми. Их ловили, наказы- вали, а они снова убегали. Но ловили не всех. Вот в то время и зародилась тайная организация, бегунская, как ее позже назвали. Сильная, прочная, жизнеспособная. Состояла она из пристанодержателей и проводников. Попадет беглый крестьянин в бегунскую пристань, и поймать его становится почти невоз- можным делом.
     - Я не совсем понимаю, что представляла собой "пристань", она что, на реке какой-нибудь была?
     - Нет, не обязательно. Это просто дом вдали от широких дорог, где беглый мог надеяться на помощь. Там и покормят, там и переоденут, и проводника дадут, и расскажут, как идти, с кем идти, а главное - куда.
     - Так за таким домом не трудно...
     - Установить наблюдение? - улыбнулась Ирина Ильинична, разгадав профессиональное возражение, сразу же возникшее в голове собеседница. - Можно... Но оно ничего не дало бы. Ни один беглый через порог дома не переступал. Как правило, пристань была связана с ближайшими лесами сетью подземных ходов, и при малейшей опасности в доме оказывались только хозяева пристани. Все остальные уходили по тем же ходам на волю.
     - Но это все, конечно, была капля в море. Вряд ли таких пристаней было много.
     - Немного, но были. В Ярославской губернии - свыше пяти- сот. И это только по данным полиции. В самой Москве было об- наружено около дюжины пристаней. И шли они цепью до Урала и до Астрахани... И некоторые пути вели в Сибирь.
     - Значит, этот паспорт...
     - Бегунский паспорт. Его писали в издевку над официальным царским паспортом. Но для бегунских пристанодержателей он был вполне достаточным удостоверением личности.
     - Прямо настоящие подпольщики,- восхищенно сказал Федор Никанорович,- Тут тебе и явочные квартиры и трамспортмые пу- ти.
     - А вы как думали, Федор Нижанорович? Вы что, думали, что только угнетение имеет традиции? Сопротивление раба, сопро- тивление угнетенного своему угнетателю насчитывает ровно столько же тысячелетий, сколько существует классовое общест- во. Не на пустом месте рождалась система конспирации, очень хорошо вам знакомая.
     - Да и вам, Ирина Ильинична, - заметил Федор Никаноро- вич.- Но меня сейчас интересует другое. От всего, что вы рассказали, отдает запахом столетий. Как же мог наш паренек рождения так двадцать пятого, двадцать шестого года явиться в военкомат с бегунским паспортом?
     - Да, это серьезное возражение. Но мы ведь знаем, что в тайге почти каждый год открываются поселки, о которых никто не знал. Да и жители этих поселков десятилетиями не общались с внешним миром. Ведь так? Почему же не предположить, что ваш, как его, Афанасий сын Петров, не вышел из такого вот села, вооруженный музейным ружьем и снабженный бегунским паспортом. Вообще, если бы удалось побывать в таком месте, какая это была бы находка для историка! Сколько интересного и в быту и в общем укладе жизни! А песни, вы представляете, Федор Никанорович, какие там поются песни?
     - Нет, но я представляю другое. Может быть, в таком заб- рошейном селе властвует чья-нибудь жестокая воля, ничего об- щего не имеющая с сегодняшним днем. И тогда, попади вы или кто другой в такое село, вряд ли его выпустят оттуда? Думаю, что не выпустили бы...
     - Да, - тихо сказала Ирина Ильинична.
     - Если не убьют, так на цепь посадят,- обронил Федор Нмканорович.
     - Теперь я поняла.- Ирина Ильинична поднялась со стула и сжала руки.- Поняла... Ганюшкин, он был там, был у них. Он мне говорил про какую-то болванку, которую он таскал за со- бой, показывая рубец на ноге. Это была цепь. Он был там.
     - Да, был,- подтвердил Федор Никанэровнч.- Был. Но где? Где эта святая обитель?
     - А ваш Афанасий сын Петров, как он значится в этом пас- порте, он же жив? Почему он не расскажет?
     - Афанасий Петрович жив, это верно. Но ему пришлось пере- жить такое, что выпадает на долю немногим. И вот день за днем, месяц за месяцем его здоровье стало ухудшаться. Он продолжает работать, но через силу. Говорить с ним трудно... У меня возникла мысль, Ирина Ильинична, что, если мы покажем Афанасию Петровичу его ружье, этот его паспорт? Вы понимае- те? Если пойти от вещи, от чего-то очень осязаемого? Может быть, к нему вернется хотя бы желание вспомнить?
     - Да, разумеется. Как только будет вам нужно, я сейчас же передам вам все. Но, Федор Никанорович, если не секрет, эти переживания Афанасия Петровича, о которых вы говорите, в чем заключались?
     - Ганюшкин,- коротко сказал Федор Никанороэич и встал из-за стола, собираясь уходить.
 
 
  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
 
     На след Ганюшкина напали совершенно неожиданно. Как-то в выходной день Чернышев решил показать Юрию Васильевичу изо- билующее рыбой место. День был весенний, но прохладный, и по дороге встречались пятна еще не стаявшего снега. На обратном пути, проезжая через Княжью Заводь, они вдруг увидели невда- леке от разрушенной церковки машину, нагруженную самолетными крыльями, грубо обрубленными топором. На сложенных горкой черных от весенней влаги бревнах сидели солдаты и лениво по- куривали самокрутки.
     Федор Никанорович велел остановиться.
     - Спроси, не нужно ли чего, - попросил он шофера.
     - Мотор барахлит? - спросил шофер, приоткрыв дверь.
     - Нет, - коротко ответил солдат.
     - Наш дядя Зайцев молодайку подцепил, - пояснил другой.
     И тут из домика рядом с церковью вышел Зайцев в сопровож- дении какого-то существа, завернутого в белую шаль.
     - Два крыла сгружай! - скомандовал Зайцев и слегка пошат- нулся.- По сотенной на брата бабка дает. Давай, давай, ребя- та!
     - И куда ей столько? - спросил молоденький солдат с ру- мянцем во всю щеку.- Что она, самолет строить будет?
     - А тебе какое дело? - накинулся на солдата Зайцев.- Что, утильщик больше даст?
     Шофер хотел тронуть машину с места, но Федор Никанорович удержал:
     - Погоди, Костя.
     Розовощекий солдат встал на колесо грузовика и перемахнул через борт.
     - Принимай, бабка! - крикнул он, поднимая крыло.- Будешь к сердечному дружку на аэроплане летать.
     - Вот сказал, вот сказал! - тоненько рассмеялась стару- ха.- Сарай я ими покрою. Два крыла как раз хватит.
     - Ты, бабка, свистишь чего-то,- продолжай балагурить сол- дат.- Небось, каждую ночь на помеле летаешь? Ты уже лучше признайся.
     - А ты осторожней с крылышком-то,- по-хозяйски прикрикну- ла бабка.- Поцарапаешь еще...
     - Трогай,- сказал Федор Никанорович, и машина, плеснув грязью на ноги Зайцеву, тронулась с места. Зайцев испуганно отшатнулся и чуть не упал, но, не выдали черные валенки, ус- тоял на ногах.
     - Любопытная бабка,- сказал Юрий Васильевич.
     - Еще бы,- откликнулся шофер.- Петровна это... Я к ней всех теток своих перевозил. Лечит она от всех болезней и на картах гадает. И здорово гадает, чертовка!
     - А тебе что нагадала? - спросил Федор Ннканорович.
     - Дальнюю дорогу и печаль через удовольствие,- ответил Костя, смеясь, и прибавил скорость.
     "Лодку Ганюшкин делает, подумал Юрий Васильевич.- Алюми- ниевую лодку. Там он, там у бабки этой..."
     Федор Никанорович повернулся к Юрию Васильевичу и спро- сил:
     - Как думаешь, меня Зайцев не заметил?
     - Зайцев-то? - рассмеялся Коегя.- Да ему, видно, ужа баб- ка поднесла...
     - Нет, вряд ли заметил,- сказал Юрий Васильевич.
     Но Зайцев заметил. Назавтра он разыскал Федора Никаноро- вича и слезно просил никому не говорить о его проделках с самолетными крыльями.
     - Человеку-то надо заработать? Скажи, Федор Никанорозяч, по совести скажи...
     - Кто тебя надоумил, Аполлон Митрофачович, за крыльями поехать?
     - Так кто ж ту кормушку не знает! Я уж с год балуюсь. Еще когда трофейные самолеты японские были там навалены. Но ска- жу тебе, Федор Никанорович, выгода с тех самолетов просто никакая. Одно дерево, право дело, одно дерево.
     - А бабку Петровну где ты разыскал?
     - А это как мы ехали мимо Княжьей Заводи, так она прямо на дороге стояла. "Вы, говорит, по самолетики?" - "По само- летики, бабка".- "Так мне крылышков не привезете сарай пок- рыть?" - "Чего же не привезти? Привезем..." А что, Федор Ни- канорович, дело какое?
     - Нет, пустое...
     - Ну да, у тебя да и пустое? Расскажи кому-нибудь друго- му.- И Зайцев побрел к выходу.
     - Что вы делаете, Федор Никанорович? - воскликнул случай- но присутствовавший при разговоре Юрий Васильевич.- А может быть, Зайцев знает, что Ганюшкин у Петровны скрывается? Даже наверняка знает.
     - Нет,- спокойно возразил Федор Никанорович.- Ганюшкин Зайцезу не доверится. Да и я ждать не намерен. Думаю, что товарищи меня поддержат. Через час мы будем на месте.
     Четыре машины уже мчались по шоссе к Княжьей Заводи. Им оставалось проехать километра три, как вдруг Федор Никаноро- вич, сидевший рядом с шофером, наклонился к стеклу и сказал негромко:
     - Опоздали...
     Над Княжьей Заводью поднимался густой столб дыма. Когда въехали в деревушку, дом бабки Петровны был уже объят пламе- нем.
     Только к утру удалось погасить то, что было когда-то жи- лищем. Федор Никанорович долго бродил по обугленным бревнам, на которых все еще шипела и пузырилась вода. Дом покинут и подожжен - таково было первое впечатление. Начальник вызван- ной из города пожарной команды старательно осматривал остав- шиеся балки, все время к чему-то принюхивался.
     - Керосин? - опросил его Федор Никанорович.
     - Пожалуй, нет,- ответил пожарник.- Больше на авиационный бензин похоже...- И вдруг, выбросив руки, бесшумно скатился кудд-то вниз. Сбежавшиеся пожарники выломали пол.
     - Товарищ Чернышев, - позвал один из них. - Идите сюда.
     Федор Никанорович спустился в подвал. Свет проникал сквозь щели в громадных валунах, на которые опирался венец дома. Свет был странно матовый: крыло самолета было почти целиком втащено в глубь дома, наружу торчал только его край. По крылу-то и съехал в подвал пожарник. Здесь была мастерс- кая. Вокруг валялись инструменты, разный металлический хлам. На специальной стойке - автомобильный мотор; на оси уже ук- реплен бронзовый винт, лопасти которого были грубо обрублены и носили следы ручной обработки напильником. Тут же лежало и второе крыло, уже размеченное и частично распиленное. Конту- ры распила говорили о том, что сооружаемая в подвале лодка должна была иметь значительные размеры. В стороне стояли бачки, снятые с самолетов, возвышалась горка промасленных банок с консервами. Все подтверждало, что Ганюшкин готовился к серьезной экспедиции.
     Федор Никанорович отодвинул разрезанное крыло от стены. За нмм лежал комок какого-то тряпья.
     - Ну-ка, посвети,- попросил он пожарника.
     Пожарник равнодушно поднес электрический фонарик, луч дрогнул и заплясал над тряпьем; там, за крылом лежало все, что осталось от бабки Петровны.
     Была в доме и еще одна находка. В груде лопнувших от огня пузырьков Федор Никанорович обнаружил один целый. Почему его пощадил огонь, было трудно понять. Федор Никанорович встрях- нул пузырек и посмотрел на свет. Сквозь синеватое стекло в пузырьке метмулась и пропала чья-то тень.
     "Отдам Пасхину,- решил Чернышев,- пусть покопается... Мо- жет быть, мне показалось..."
 
 
  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
 
     Домашний кабинет Памфила Орестовича Пасхина помещался в комнатке столь узкой и темной, что иначе как каморкой его нельзя было назвать. Единственная "роскошь" - настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром в латунном кольце. Юрий Васильевич ожидал, что Пасхина, профессора, заведующего кафедрой госпитальной хирургии, эрудиция которого была широ- ко известие, окружают книги, но книг не было. Пока Пасхин, оставив Юрия Василевича в кабинете, ушел хлопотать, чтобы им дали чаю, Юрий Васильевич небрежно развернул томик, лежавший на столе, но прочесть ни слова не смог. Строки была заполне- ны непонятыми буквами, похожими на распустивших усы жу- ков-древоточцев, нанизанных не длинные нити.
     - Это на бенгали, - сказал Пасхин, возвратившийся в каби- нет.
     Сквозь открытую дверь донеслось:
     - Муза, папка просит вскипятить чайник? Ты слышишь? У не- го какой-то тип сидит.
     Пасхин покраснел и торопливо закрыл дверь.
     - Дочери, - сказал профессор, потирая озябшие руки, - та- кой народ. Но они, безусловно, вскипятят, и целый чайник, вы не сомневайтесь.
     В голосе Пасхина Юрий Васильевич не уловил особой уверен- ности. Однако не прошло и сорока минут, как дверь отворилась и на пороге кабинета появилась девушка.
     - Идите пить чай,- сказала она строго.
     Пасхин и Юрий Васильевич покорно последовали за ней длин- ным полутемным коридором. В большой и светлой столовой за столом сидели еще две девушки. Девушка, которая привела их в столовую, первой протянула руку и сказала:
     - Муза.
     - Юрий Васильевич, - смущенно промямлил Дейнека и цере- монно поклонился.
     - Мы не называем наших имен, так как не считаем, что они у нас есть,- серьезно заметила старшая, подавая гостю розет- ку с голубичным вареньем,- Наш милый папочка решил быть ори- гинальным за чужой счет, к сожалению, за наш счет. Видите ли, Егор Семенович, наш палочка увлекался музыкой...
     - Нашего гостя зовут Юрий Васильевич,- перебила ее Муза.
     - А ты помалкивай! - вмешалась третья девица, уминавшая бутерброд завидных размеров.- Гамма сама знает, кого как зо- вут.
     - Да, так Сигизмунд Феофанович должен знать, что наш па- почка увлекался музыкой и под впечатлением некоей сонаты на- рек свою среднюю дочь Музой. Ей повезло, я считаю, не так ли Пересвет Челубеевич? Поразительно повезло!
     - Что же,- не без вызова ответил Юрий Васильевич,- Муза - отличное имя, и вообще дело разве в имени?
     - Я им то же самое говорю,- сказал Памфил Орестович,- но они и слушать не хотят, совсем вышли из повиновения. Так и хочется иной раз взять ложку и - прямо по лбу...
     Памфил Орестович довольно энергично взмахнул чайной ло- жечкой, будто намеревался тут же привести свою угрозу в ис- полнение.
     - Вы правильно заметили, что Муза - отличное имя,- про- должала Гамма,- но что касается моего имени, то это совсем другой разговор.
     - Но "гамма" это тоже что-то музыкальное? - расхрабрив- шись, спросил Юрий Васильевич.
     - Если бы, если бы, Аристарх Хрисанфович, музыкальное... Но нет, это результат еще одного увлечения нашего милого па- почки, на этот раз математикой. Это такая греческая буква, Стратилат Петрович, и я удивляюсь, почему наш папочка не заглянул подальше в алфавит, почему я не "Фи", почему я не "Лямбда", почему я не "Пси", наконец? Что вы на это все ска- жете, Леопольд Драгомирович? И почему мою сестру зовут не "Ижица", наконец? Но нет, Мустафа Тутанхамонович, наш папоч- ка изучает японский язык и нарекает свою меньшую дочь назва- нием японского острова. Вот так, взял и назвал - Кюсю. Как вам это нравится?
     - Но какое это может иметь значение?
     - Вам это, безусловно, безразлично, уважаемый Тихон Лу- кич, безусловно. Кроме всего прочего, вы мужчина. А нам ка- ково? Только мы познакомимся с молодым человеком, только он кому-нибудь из нас сделает предложение, как родители этого барбоса начнут рвать на себе волосы и умоляют его не делать глупости. Они не представляют себе в качестве невестки осо- бу, названную в честь японского острова. Вот такие ограни- ченные люди, Эдвин Баядерович.
     - Но меня зовут Юра,- взмолился Юрий Васильевич, которому начало казаться, что за столом действительно сидят все эти Пересветы Челубеевичи и Аристархи Хрмсанфовичи.- Просто Юра... Это когда я начал преподавать, так меня стали назы- вать по имени отчеству, и я уже привык.
     - Ах, вы уже привыкли! - воскликнула Муза.- Быстро, быст- ро. Скажите, Юра, вы женаты?
     Юрий Васильевич пропустил мимо ушей этот прямой вопрос, уши, впрочем, у него запылали.
     - Никакого внимания,- наставительно произнес Пасхин и, продолжая разговор, начатый в кабинете, сказал:- так вы те- перь понимаете, Юрий Васильевич, как передаются индивидуаль- ные различия?
     - Да, ваша теория чрезвычайно интересна... Я тоже ду- мал...
     Юрий Васильевич, несомненно, сообщил бы Пасхину, о чем именно он думал, но Муза перебила его.
     - Какие вы все ученые, даже противно,- сказала она.- А мы совсем темные и глупые, и с нами даже говорить неинтересно. Да знаете ли вы, кто мы такие? Сказать им, девы, или пусть умрут учеными дураками?
     Девы в один голос заявили, что сказать обязательно нужно.
     - Мы - парки, да, да, в наших руках все нити человеческих судеб. Вы мне не верите, Юрий Васильевич?
     - Верю, верю,- с излишней поспешностью ответил Юрий Ва- сильевич,- но вы даже представить не можете, к каким удиви- тельным выводам мы только что пришли с Памфилом Орестовичем. Это настоящее открытие! Но вот что я хочу вам сказать, Пам- фил Орестович...
     - Подумаешь, открытие! - воскликнула Муза.- Ну, Кюсю, принеси наше открытие. Нужно сбить спесь с этих ученых.
     - Опять какие-нибудь неприличные выдумки,- вздохнул Пас- хин.- Я, Юрий Васильевич, уже давно отказался от своих вос- питательских обязанностей. А вот и безобразницы... Что это за бутылка? Вы что, это же мне прислал доцент Чернышев! Му- за! Гамма, как вам не стыдно!
     Восклицания Пасхина были оставлены без внимания. Кюсю поставила перед Юрием Васильевичем круглый аптечный пузырек, и девицы в один голос произнесли заклинание, весьма смахи- вавшее на "ехал грека через реку..." Юрий Васильевич заметил на пузырьке полуобгоревшую наклейку с непонятной надписью.
     - Это досталось мне в наследство от бабки Петровны,- эа- метил Пасхин.
     - Вы знали Петровну? - удивился Юрий Васильевич.
     - Папка ее знал,- сказала Гамма.
     - Папка беседовал с ней целых три часа.- Муза погрозила Памфилу Орестовичу пальцем.- Мы все про тебя знаем, старый греховодник.
     - Понимаете ли, Юрий Васильевич, эта бутылочка может явиться предметом весьма любопытных изысканий. Я бы очень хотел, чтобы вы занялись этим вопросом. Временами там, внут- ри, появляются смутные образы, какой-то удивительный опти- ческий эффект... Я думаю, что если соединить фотоэлемент с самым примитивным осциллографом, то открылась бы возможность объективного...
     - Возможность! Объективность! - насмешливо повторила Гам- ма.- Даже слова у вас нечеловеческие. Тут что написано, на бутылочке? Что тут написано, я вас спрашиваю? "Приворотное зелье" - вот что это такое. Мы не отдадим нашу бутылочку ни за что!
     - Ой, мне почему-то хочется, чтобы сюда сейчас пришел Александр Денисович. Я хочу его видеть немедленно! - Гамма даже застучала туфельками под столом. Ну же, девы, колдуйте!
     - Александр Денисович,- сказала, наклонившись над буты- лочкой, Муза, - мы вас ждем... Смотрите, сестрицы, вот он.
     Юрий Васильевич тоже наклонился над столом и ясно увидел маленькую фигурку, на несколько мгновений показавшуюся внут- ри пузырька.
     Гамма взяла пузырек и сильно взболтнула содержимое, а когда жидкость внутри пузырька успокоилась, удовлетворенно кивнула головой:
     - Уже бежит,- сказала она, и Юрий Васильевич увидел, что фигура Сломоухова задвигалась, поднимаясь по какой-то неви- димой лестнице.
     - Не волнуйтесь, он сейчас будет здесь,- заверила Гамма.- Александр Денисович живет в нашем же доме, только в другом подъезде. Вот он поднимается на второй этаж... Девы, через две ступеньки шагает! Вот он у нашей двери... Александр Да- нисович, мы вас ждем.
     У входной двери раздался сильный звонок.
     - Вот и он,- спокойно сказала Гамма и направилась к две- ри. Из коридора послышался голос Сломоухова.
 
 
  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
 
     - Заворожила, заворожила, негодница! - говорил Сломоухов, входя в комнату. - С утра, чем ни займусь, все думаю, все стремлюсь. Меня, такого бродягу, такого непоседу заворожила. День добрый, Памфил Орестович, и Дейнека здесь. Очень прият- но, Юрий Васильевич, очень приятно. Но условие, условие! Же- лезное, сверхкрепчайшее условие!
     Сломоухов подал всем сидящим за столом руку и, наклонив- шись к уху Юрия Васильевича, объявил на всю комнату:
     - Влюблен в Гамму Памфиловну, понятно? Чтоб сверчок знал свой шесток, а иначе...
     - Что иначе? - хладнокровно спросил Юрий Васильевич.
     - Иначе, конец всему! Вас, вас, Памфил Орестович, призы- ваю в свидетели. Он еще спрашивает, что иначе? О, иначе, ха- ос, иначе замыслы мои коварные неистово помчатся и будут все нестись неудержимо, пока не поглотятся диким воплем! Моего соперника воплем, разумеется.
     - По-моему,- неожиданно сказал Пасхин, отрываясь от ка- кихто своих мыслей,- по-моему, тут прежде всего раздастся вопль несчастного отца этих трех безобразниц, этих негодниц. Я принимаю к сведению ваши сердечные излияния, Александр Де- нисович, но должен вас предупредить - ваша избранница прояв- ляет удивительную черствость, поразительное пренебрежение к задачам науки. Думаю, что вам это небезразлично.
     - Не верю! - запальчиво воскликнул Сломоухов.- Я не верю! Наука, черт возьми, наука - это все для меня. Непрерывное, ежечасное горение, месяцы раздумья и торжествующий взлет че- ловеческой мысли! Да кто это раз испытал, тот...
     - Погодите,- остановил его Пасхин и твердо приказал доче- рям: - Ну-ка, бутылочку на стол!
     Кюсю поставила бутылочку на стол, и Сломоухов нахмурился.
     - Дело серьезное, - сказал он. - Тут пахнет Ганюшкиным.
     Кюсю наклонилась к бутылочке и нараспев сказала:
     - Афанасий Петрович... Мы вас ждем...
     - Да, дело серьезное,- повторил Сломоухоз, когда фигурка Афанасия Петровича появилась внутри пузырька.- Так вот поче- му я так стремился! Вот почему я не шел, а летел...
     Сломоухов протянул руку к пузырьку, но Гамма со словами: "Александр Денисович, спокойко!" - встряхнула содержимое бу- тылочки. Сломоухов отшатнулся и зажмурился.
     - Коварная, - сказал он.
     Гамма высокомерно подняла бровь.
     - Человеку, сидящему в аптечном пузырьке, не подобает прибегать к резким выражениям,- оказал она.- Просите проще- ния!
     - Сдаюсь, сдаюсь, но, Гаммочка, это потрясающе! Вы пони- маете, что можно сделать вот с этим? - Сломоухов показал на пузырек.
     - Понимаем,- сказала Гамма.- Вы это намерены изучить, на- писать об этом научную работу и, конечно, прославиться. Не выйдет! Не вы, а мы будем вас изучать. И при малейшем непо- виновении - вот так... Гамма сделала такой жест, будто встряхивает бутылочку, и Сломоухов вновь зажмурился.
     - Вы взрослая женщина. Гамма Памфиловна,- сказал он, по- молчав.- И вы даже не представляете, что попало в ваши руки. За этим - кровь! - выкрикнул Сломоухов.- Понимаете? Да, да, именно об этом мне рассказывал Ганюшкин. Именно об этом...
     - Да о чем же? - нетерпеливо спросил Юрий Васильевич.
     - Ну, знаете, это долгий разговор, Юрий Васильевич. Как-чибудь а другой раз.
     - Сейчас же рассказывайте,- приказала Гамма,- сейчас же!
     - О, нет. Сломоухову никто не может приказать... Никто, кроме вас, дорогая Гамма Памфиловна, вам я повинуюсь.
     Началось это в тридцатых годах. Я тогда был мальчишкой у старателей. Родителей я своих не помню, слышал только, что они были из ссыльных аристократов; догадываюсь, что дело заключалось в каком-то дворцовом перевороте на самом высоком уровне. Затем ссылка в глушь. Не приспособленные к полудико- му образу жизни мои родители умирают, а я остаюсь один как перст в каком-то якутском чуме, где меня подбирают старате- ли. По-видимому, я произвел на них впечатление прирожденной смышленостью.
     Идет время, и постепенно я начинаю кое-что понимать в старательском ремесле. Золото-то в этих местах кочковатое, жильное - редкость. Промышленная разработка только-только начиналась, тут и простор смекалке, простор интуиции, я бы сказал, интеллекту. И стал я приносить нашей ватажке удачу, да какую! Говорят старики: идем на Вилюй, а я ни а какую, я говорю: "Вот сюда, да повыше, и будет, черт возьми". И раз, и два угадал, да что угадал! С этого часа - беспрекословный авторитет, в рог смотрят. Пошучу - с ног падают со смеху, бровь изломаю - в ножки кланяются. Да что там говорить, с четырнадцати лет Денисычем, величали, вот как! Народ, пони- мать надо...
     Сломоухов разделил бороду на два кудрявых рожка и вновь задумался.
     - И вот,- продолжал он,- и вот, попадаю я к некоей мамке, Редозубова по фамилии. Вы знаете, что такое старательская мамка? Нет, этого понять нельзя, невозможно! Это не женщина, это тигрица, да, тигрица, но с сердцем нежной лани. Вы пони- маете? В артели старательской десять, двадцать парней, кру- гом на тысячи верст - никого, и - одна женщина. Она и бель- ишко починит, и постирает, мне, пардон, сопли утрет, а кому постарше - выволочку сделает, если там напьется не ко време- ни или что скроет. Совесть и честь старательская, мать род- ная, единственный лучик гуманности в черной яме нашей жизни бродячей, вот что такое мамка! А сама? Ест, пока кашу пробу- ет, спит бог знает где, кто с удачи обновку купит, тому и спасибо, в общем, как говорили наши предки, вся нага и от- верста...
     А кругом народ разный. Знали бы вы. Гамма Памфиловна, знали бы вы, очаровательные девицы, и вы, столичный юноша, в каком аду рождался и закалился этот характер...- Сломоухов постучал себе в грудь. - Но нет, вам не дано даже предста- вить эту удивительную атмосферу непрестанного подвига и неп- рерывного человеческого падения... Нет, не дано... Но мемку тронуть? Этого никому не было позволено.
     И вот, бреду я как-то по краю болота, присматриваюсь: во- да есть, хоть залейся, а где вода, там держи ухо востро, старатель. И вдруг стон, тихий такой стон. Подхожу ближе и за кустом можжевельника вижу сапог. Обыкновенный сапог, ист- репанный в клочья и чуть так шевелится. Я еще ближе... Мать честная - человек! Весь в крови, и голова и руки, да кровь засохла корой, не разобрать лица. Я назад. Подбегаю к наше- му, с позволения сказать, биваку, а там одна Редозубиха. "Мамка! - кричу,- мамка! Человека нашел". Притащили мы вмес- те с ней этого человека, а он и в память не приходит. Вот собрались к вечеру наши молодцы. Кто такой, спрашивают, а мы и не знаем. Долго он у нас лежал, очень долго, не мамка, по- гиб бы. Вот так я и нашел Ганюшкина. Стали его расспраши- вать, как да что, потому что видели - человек этот не наше- го, не старательского звания. Что бродяга, видно, но не ста- ратель. А он помалкивает. "Медведь, говорит, порвал и все".
     Сломоухов быстрым движением взял кусок сахара и со слова- ми: "Удивительно укрепляет сердечную мышцу, не так ли, Пам- фил Орестович?" захрустел им на всю комнату.
     - Вот тогда,- продолжал Сломоухов, расправляясь с саха- ром,- и рассказал он мне удивительную историю. Было это году в тридцать втором. Да, не раньше. Нарвались мы на Коробейни- кова. Памфил Орестович, вероятно, помнит эту фамилию? Граби- тель, негодяй, и - никакой романтики. Он как раз с Алдана улепетывал и старателей обирал, да и вообще всех, кто под руку попадется. Ну мы и попались. Зайцев Аполлон до сих пор под стол ныряет, если кто крикнет "Коробейников идет!" Что с нами делали, рассказ не для ушей цивилизованного человека.
     Однако в живых остался: потому что спешил атаман, спешил- Сидим мы это у костра, греемся. На душе противно-противно. Труд, можно сказать, целого лета впустую. Да и так, кто без тулупа, а кто и вовсе, но это опять-таки не для цивилизован- ных ушей... И говорит мне Ганюшкин: "Ты, Шуренок, того, суб- тильного, приметил в бекеше, что меня обезьяной назвал?" "Приметил, говорю, а что?" "Знавал я его. Видно, медведь ме- ня так умял, что и не узнал он меня, да оно и к лучшему. Дурной человек, хоть и звания благородного..." Ну, я его уговаривать, расскажи, мол, что да как. Бог ты мой, ну слов- но сейчас костер перед глазами... Вот точно так, как вы от меня. Гамма Памфиловна, сидел Ганюшкин, пардон, неглиже. А Зайцев все зубами стучал, которые ему Коробейников по добро- те душевной оставил.
     - А у вас и дверь нараспашку? - раздался вдруг с порога голос Афанасия Петровича.- Стоял он в пальто, держа шапкуу- шанку в покрасневших на морозе руках.
     Кюсю испуганно взглянула на бутылочку и первой бросилась к Афанасию Петровичу. Все задвигали стульями, освобождая место для нового гостя.
 
 
  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
 
     - А мы тут Сломоухова слушаем,- сказала Кюсю, когда Афа- насий Петрович уселся за столом. - Он нам такие интересные вещи рассказывает!..
     - Врет все, небось,- равнодушно обронил Афанасий Петро- вич.- Известно, слономуховщина, на бобах разведенная.
     - Не успел отогреться, а уже заокал тут, Афоня-великому- ченик, - добродушно отшутился Сломоухов. - На бобах, на бо- бах. - передразнил он произношение Афанасия Петровича, и все засмеялись.- Где тут пузырек? А ну-ка, взболтни его разок, Кюсю, чтобы змея, невежа, как вести себя в присутствии дам.
     Кюсю накрыла пузырек салфеткой и, замотав головой, нетер- пеливо приказала:
     - Да рассказывайте ж, Александр Денисович, мы слушаем.
     - Так, говорит мне Ганюшкин, вот этот в бекеше - из белых офицеров, и в больших чинах был, подлец. Но однажды предло- жили ему возглавить секретную экспедицию самого странного свойства. Будто бы где-то в тайге имеется селение, забытое богом и людьми. И есть в этом селении человек, дажа не реша- юсь вот так просто сказать,- с крыльями человек. Да, да с большими мохнатыми крыльями. И живет давно, лет сто или больше, так что все население этой деревушки его потомки. С крыльями никто больше не рождался, но с этакими реликтовыми наростами попадались. И будто посулили тому офицеру золотые горы. Ну, что душа пожелает, то и требуй. Секта какая-то бо- гатейшая, ламы не ламы, но узкая-то ниточка в один из Ти- бетский монастырей вела. И задание было такое: либо самого летающего человека поймать, либо кого из его потомства, а не выйдет, так срезать эти самые наросты, законсервировать осо- бым образом и доставить в тот самый монастырь.
     Подобрал офицер из беглых белогвардейцев и забайкальских казаков отряд человек в семь, пошел... Шли звериными тропа- ми, зимой, потому что селение это окружено было непроходимы- ми болотами и нужно было успеть все сделать до зимы, пока солнце не растопило ледяную корку над болотами.
     Верст за сто от деревни на тропе нашли они первый саморо- док прямо на снегу, потом - второй. Потом такой, что одному и унести невозможно, с телячью голову. И тут отряд взбунто- вался. Сумма-то выходила больше обещанной им, а настоящая награда ждала только того офицера в бекеше. Он их и так и сяк уговаривать - ни в какую. Требуют, чтобы назад их вел, оружием грозят, народишко тоже отпетый. А тут стал появлять- ся летающий человек. Идут, идут, и вдруг на ветках... си- дит... Но на выстрел не подпускал. Закричит по-звериному, с дерева снимется - и дальше. А на снегу опять самородок.
     - Охота, как назло, стада из рук вон плоха. "Веришь.- го- ворит он мне,- Шуренок, зайца днями не видали, не говоря уже об олене или сохагом. Как будто кто отводил дичь от этих мест". И вдруг прибегает на стоянку этот, что в бекеше, и кричит; "Сохатого убил! Вот тут неподалеку!". Ну, двое, кто покрепче, пошли с ним. И не вернулись. Опять приходит офи- цер, говорит, помочь нести нужно, люди, мол. ослабли, И опять никто не возвращается.
     И вот те, что на стоянке осталась, расслышали выстрелы, будто пистолетные. Прошли сторонкой и видят: лежит на снегу сохатый, рядом все четверо, а начальник в бекеше пистолет осматривает, видно, заело в нем что-то, когда тех, вторых кончил. Ну, эти трое потихоньку - назад, да в разные сторо- ны. Тут уж не яо самородков. Думали, что и тот, в бекеше, погиб, в он, вот он, к Коробейникову пристал.
     - Александр Денисович,- не выдержал Юрий Васильевич. - Вы же сами встречались в тайге с летающим человеком! Вы расска- зывали.
     - Запомнил,- удовлетворенно сказал Сломоухов.- Да, было депо...
     - Расскажите, расскажите, Александр Денисович,- раздалось со всех сторон, но Сломоухов отрицательно покачал головой.
     - Нет ничего интересного, милые девицы. А вот когда я доставлю этого летягу в город, тогда другое дело, тогда Сло- моухов к вашим услугам. Все секреты - долой, но пока молчок. Я человек дела, прежде всего дела. Вот только подобрать смельчаков и - в тайгу.
     - Простите,- сказал Пасхин,- а ваши академические обязан- ности позволят вам отлучиться среди года?
     - Игра стоит свеч, Памфил Орестович. Вот боюсь, с деньга- ми будет трудновато... Нужно будет нам-то уговорить началь- ство, злмнтересоватъ. Если бы только иметь хоть малейшее свидетельство какого-нибудь биолога или путешественника, тогда - другое дело.
     - А вы искали? - спросил Памфил Орестович и встал из-за стола.
     - Папа, ты в кладовку? - строго спросила Гамма.- Но пом- ни, не больше одной книги!
     - Искали! - воскликнул Сломоухов.- Да разве можно искать то, чего заведомо нет и быть не может.
     - Мне кажется, вы слишком регламентируете вашего отца...- начал было Юрий Васильевич.
     - Наши действия не обсуждаются в этих стенах! - отрезала Кюсю.
     - Простите, но ведь Памфил Орестович пока наш милый па- почка, наш! И мы никому не позволим обсуждать наши воспита- тельные мероприятия,- заявила Гамма.
     - Забываетесь, Юрий Васильевич,- строго сказала Муза.- Ой, встряхну пузырек, ой, встряхну!
     - Нет, Юрий Васильевич, вы уж не сердите дам,- сказал Сломоухов.- Это небезопасно, смею вас уверить. Вот вы лучше скажите мне, мог бы я надеяться затащить вас в тайгу? Вы представляете, конечно, какое обилие приключений нас ожидает там?
     - А меня как-то не привлекает ваша цель, Александр Дени- сович,- сказал Юрий Васильевич.- Поймать удивительного зве- ря, это интересно, но зверь, судя по всему,- человек.
     - Ну, и что же? - ответил Сломоухов.- Ну и что же? А если удачный отлов этого существа - праздник для науки, если это удар по всем нашим представлениям? Черт возьми, поставить эволюционное учение с головы на ноги!.. Но я вижу, что не убедил вас. А вот Афанасий Петрович, вероятно, другого мне- ния,- вкрадчиво сказал Сломоухов, и Юрий Васильевич понял, что разговор с ним был затеян не столько ради него самого, сколько ради Афанасия Петровича.- Вы местный житель, бога- тырь, как вы можете сидеть в городе...
     Сломоухов не договорил, в столовую вошел Памфил Орестович с маленькой зеленой книжкой в руке.
     - Вот, я разыскал вам один материал,- сказал Памфил Орес- тович. - Послушайте...
     Памфил Орестович перевернул несколько страниц и медленно начал читать, время от времени поглядывая на Сломоухова: "Дождь перестал совсем, температура воздуха понизилась, и от воды стал подниматься туман. В это время на тропе я увидел след, весьма похожий на человеческий. Альла ощетинилась и заворчала, и вслед за тем кто-то стремительно бросился в сторону, ломая кусты. Однако зверь не убежал, он остановился вблизи и замер. Так простояли мы несколько минут... Тогда я нагнулся, поднял камень и бросил его в сторону, где стоял неведомый зверь. В это время случилось то, чего я вовсе не ожидал. Я услышал хлопанье крыльев. Из тумана выплыла ка- кая-то большая темная масса и полетела над рекой. Через мгновение она скрылась в густых испарениях, которые все выше поднимались от земли. Собака выражала явный страх и все вре- мя жалась к моим ногам. Меня окружала таинственная обстанов- ка, какое-то странное сочетание тишины, неумолчного шума во- ды в реке, всплесков испуганных рыб, шороха травы, колебле- мой ветром. В это время с другой стороны послышались крики, похожие на вопли женщины. Так кричит сова в раздраженном состоянии.
     Вечером, после ужина я рассказал удэгейцам о виденном в тайге. Они принялись очень оживленно говорить о том, что в зцешних местах живет человек, который может летать по возду- ху. Охотники часто видят его следы, которые вдруг неожиданно появляются на земле и так же неожиданно исчезают, что воз- можно только при условии, если человек опускается сверху на землю и опять поднимается в воздух. Удэхейцы пробовали его выследить, но он каждый раз пугал людей шумом и криками, та- кими же точно, какие я слышал сегодня..."
     Памфил Орестович закрыл книжку и задумчиво добавил:
     - Такие же летающие люди встречались и в Китае...
 
 
  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
 
     - Батюшки, вот удача! Ну что за золотой человек! -воск- ликнул Сломоухов.- Судя по имени собаки, это Арсеньеа! Это его собаку звали Альпа, да и поэтичность описания выдает ав- тора *. Ведь сколько раз я слышал и этот плеск испуганных рыб, и шорох трав, и тишину таежной ночи, но чтобы вот так изобразить все вместе и на одном дыхании - никогда. Теперь я кум королю и сват министру. Есть свидетельство, есть! Слово за вами, Афанасий Петрович! Слово за вами! По рукам, что ли!
     - Велика честь, Александр Денисович,- сказал Афанасий Петрович и зажмурился. - Где уж нам за вами угнаться.
     - Ну, ну, не нужно, Афанасий Петрович. Скромность здесь неуместна. Задачи науки...
     - Да какие тут задачи науки? Поймать человека и в клетку посадить, что тут за задачи науки? Зверство одно. Брось, Александр Денисович, пусть его летает...
  ----------
      * Пасхин действительно цитировал В. К. Арсеньева. См. "В горах Сихотэ-Алиня". Примиздат, Владивосток, 1947, стр. 52-53.
  ----------
      - Да как вы можете так говорить! - возмутился Сломоухов. Чтобы я отступил? Плохо же вы меня знаете, Афанасий Петро- вич. Ведь я же его видел, видел! Между прочим, в тот самый день, когда с вами... - Сломоухов на секунду замялся, но ос- тановиться был уже не в состоянии, - когда с вами произошло несчастье.
     Афанасий Петрович заметно оживился.
     - В тот самый день? - удивленно переспросил он.- А где?
     - Ну знаете ли, это не в городе происходило, где бы я мог назвать улицу и номер дома.
     - Так где же, где? - настойчиво повторил вопрос Афанасий Петрович.
     - Ну, у Ерофеева распадка, если вам это что-нибудь гово- рит.
     - Знаю распадок тот. Там старый кедр стоять должен.
     - Правильно, правильно, и он как раз на нем сидел,- с удивлением сказал Сломоухов. - Ну, брат, ты здорово тайгу знаешь.
     - А чего же не знать, чай, родился в ней, матушке,- Афа- насий Петрович задумчиво улыбнулся и как-то по-особенному тепло сказал: - Дедушка, дедка.
     - Кто? Какой дедушка? - не понял Сломоухов.
     И вдруг Юрий Васильевич вспомнил: тогда, в тот памятный вечер, когда он вошел в комнату, где на столе лежал Афанасий Петрович, было нечто необыкновенное. Был звук, похожий не то на плач, не то на смех, в когда Федор Никанорович подошел к разбитому окну, снаружи тоже донесся этот же всхлипывающий звук.
     - А чей же, как не мой,- помолчав, сказал Афанасий Петро- вич.- Мой дедка...
     - Доказательство! - резко сказал Сломоухов.- Черт возьми, Афанасий, не могу тебя понять. То шуточки, то какая-то разд- ражительная пассивность, и нате! Величайшая загадка науки - и вдруг его дедушка!
     - Он правду сказал,- заметил Памфил Орестович.- Правду. И вы, Александр Денисович, тоже сообщили нам очень много инте- ресного и важного, не так ли, Афанасий Петрович?
     - Да, подтвердил Афанасий Петрович.- Конечно. Вот только врал вам Ганюшкин. Не так оно было...
     - Что было не так? - поразился Сломоухов.- Все было так, именно так. Вы просто не слышали начала.
     - А не так,- упрямо повторил Афанасий Петрович.- Про ка- кую-то бекешу там говорили. Не верно это. Сам Ганюшкин при- шел к нам, в деревню нашу, Горбуновку, завлек его дедушка. Про бекешу Ганюшкин говорил для отводу. О себе говорил, змей подколодный. Ну, мы его на цепь посадили... Пока не убег. Дядю моего, Григория, убил и убег. А что своих он побил, так я кости сам видал. Правда это. И выбрось, Денисыч, глупые мысли из головы. Дедушку поймать! Да и за что? Он тебе вред какой сделал! Шишку кедровую опалит, да орешков пощелкает, тем и сыт, зверя не обидит, не то что человека, а ты его ло- вить... Да и я не дам, нет, не позволю...
     Сломоухов наклонил голову и едва слышно спросил:
     - А что ты сделаешь?
     - А ничего,- оказал Афанасий Петрович и будто в шутку по- ложил свою короткопалую руку на плечо Сломоухова. - Только не нужно!
     - Ваш намек понял, уважаемый Афанасий Петрович,- сказал Сломоухов, освобождаясь от прикосновения могучей длани Афа- насия Петровича.- Понял, но не согласен! Разве можно забыть, что мировая науке способна изменить свой ход, свое течение при соприкосновении с новым удивительным фактом?
     - Пойдемте за мной. - Пасхин взял со стола пузырек и ска- зал Сломоухову: - Это будет для вас очень полезно.
     Пасхин вышел первым из комнаты, за ним двинулись гости. Видимо, бутылочка с таинственной жидкостью вздрагивала при каждом шаге Пасхина, так как Юрий Васильевич чувствовал неп- рестанное головокружение, а посмотрев на Сломоухова, убедил- ся, что тот испытывает нечто подобное.
     Юрий Васильевич даже закрыл глаза, прислонившись к двер- ному косяку, когда Пасхин выливая содержимое в кухонную ра- ковину. Сломоухов попытался ему помешать, нэ Пасхин встрях- нул бутылочку, и Александр Денисович едва устоял на ногах.
     Через минуту все было кончено.
     Каково же было удивление Юрия Васильевича, когда, придя домой, он обнаружил в кармане пальто пузырек с обгоревшей наклейкой. Пузырек был опорожнен... на две трети, но того, что осталось, было достаточно для исследования. Юрий Василь- евич вспомнил, что Пасхин, прощаясь, хитро подмигнул ему.
     Юрий Васильевич внимательно рассмотрел пузырек. Снял нак- лейку, вынул пробку... Медленно наклонив пузырек, слал в граненый стакан содержимое - вода как вода, ничего особенно- го. Но только теперь Юрий Васильевич заметил, что сквозь темное стекло пузырька проглядывает какая-то сложная и тон- кая конструкция, прикрепленная к его донышку.
     Утром, в лаборатории, Юрий Васильевич раскалил изогнутый пруток и аккуратно отрезал верхнюю часть пузырька. Когда раздался характерный треск лопающегося стекла, Юрий Василь- евич поднял за горлышко пузырек и остолбенел от изумления: перед ним на четырех ножках, скрепленных с донышком пузырь- ка, стояла металлическая "луковица" с неплотно прижатыми ле- песткемистворками. Все было искусно выточено из кости и ме- талла.
     Далекий день промелькнул в памяти. Еще школьником Юрий Васильевич видел нечто подобное. В то время как его класс изнывал на контрольной по химии, Юра Дейнека решил не риско- вать понапрасну и провести часок-другой под гостеприимной сенью старинного собора. В соборе был размещен антирелигиоз- ный музей, и на стенде перед алтарем среди надписей с цита- тами из Вольтера и Омара Хайяма Юра заметил большую бутыль, внутри которой находилась модель деревянного храма. Сквозь узкое горлышко бутыли эта модель никак не могла пройти.
     Юра спросил у скучавшего за столиком экскурсовода: "А как в эту бутылку попала модель?", и экскурсовод, обрадовавшись вопросу, подробно рассказал, что весь "храм" вначале соби- рался вне бутылки из маленьких деталек, а потом, с помощью щипчиков, каждая такая деталька, смазанная предварительно клеем, отправлялась на свое место. Экскурсовод даже показал Юрию Васильевичу - тогда просто Юре - сохранившиеся на неко- торых детальках номерки и добавил, что модель эту одиннад- цать лет собирал из кипарисового дерева один монах, давший перед какой-то там иконой обет, что трудом рук своих просла- вит монастырь.
     Несомненно, и Ганюшкин, а в том, что эту луковицу мог из- готовить только Ганюшкин, Юрий Васильевич не сомневался, так же, как тот монах, собирал эту конструкцию по частям. Юрий Васильевич вооружился лупой и действительно обнаружил на от- дельных деталях сооружения выгравированные резцом номерки и обозначения. И вот тогда, повинуясь инстинкту эксперимента- тора, Юрий Васильевич капнул несколькими каплями дистиллиро- ванной воды на верхушку "луковицы". И тотчас же вся конс- трукция пришла в движение: створки откинулись, и в центре показалось полупрозрачное, похожее на каплю застывшей смолы тело, Юрий Васильевич осторожно дотронулся до него и почувс- твовал, что предмет этот упруг, но не тверд... Скорее всего он был похож на кусочек хряща.
     А когда взошло солнце, Юрий Васильевич вдруг заметил, что над лепестками "луковицы" заклубился парок... Дотронулся до одного из лепестков - горячий. Юрий Васильевич достал высо- кий химический стакан, с помощью ниток опустил на дно стака- на всю конструкцию, затем достал из шкафа прибор Дюбуа - Реймона, дававший довольно сильные импульсы высокой часто- ты...
     Но оставим Юрия Васильевича за этим занятием,
     Пройдут годы, десятки лет... И какими бы успехами ни соп- ровождались плановые исследования Юрия Васильевича, его всегда влекла к себе странная "луковица" Ганюшкина.
     Все вновь и вновь он возвращался к ней, пока многое не стало для него понятным.
     Многое, но не все...
 
 
  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
 
     Свежевыкрашенный катер скользил по Адуну. За рулам сидел старшина Ашмарим, рядом с ним - Федор Никанорович. На заднем сиденье катера расположились Афанасий Петрович и Юрий Ва- сильевич.
     - Пригрела бабка сердечного дружка? - сказал Ашмарин, разворачивая катер к далекому мосту.- А сам-то ушел.
     - Да, ушел,- подтвердил Федор Никанорович, не отрывая глаз от секундомера, который он держал в руках.- Не надо увеличивать скорость, с такой и иди.
     Катер прошел под мостом, и Федор Никанорович остановил секундомер.
     - Что ж, сорок пять минут,- сказал он,- Дело ясное.
     - Теперь-то куда? - спросил Ашмарин, сбавляя скорость.
     - А вон к тому островку,- оказал Федор Никанорович.- Где будка собачьего поста *.
     Ашмарин выключил мотор, и лодка бесшумно ткнулась в бе- рег.
     - Зачем это вы время засекли, Федор Никанорович? - спро- сил старшина, когда все пассажиры расположились на горячем песке.
     - Зачем? - переспросил Федор Никанорович.- Дело серьез- ное...
     - Я ж хотел набавить скорость, а вы не разрешили,- про- должал недоумевать Ашмарин.
     - Ты помнишь, Ашмарин, то утро, когда ваши задержали меня на площади? Юрий Васильевич еще был со мной.
     - Это когда мы Ганюшкина с лодкой взяли? Так лейтенант же приказал, мне что...
     - Вот я все время думал, для чего Ганюшкин к мосту под- плывал, к быку привязывался и дурака разыгрывал, что он гражданин из Сан-Франциско и прочее? "Вот сейчас я выяснил, в ноль часов тридцать пять минут он был у быка.
  ----------
      * На некоторых островках Адуна жили сторожевые собаки. Пограничники на катерах объезжали эти "собачьи посты" и подкармливали собак.
  ----------
     - Это точно,- подтвердил Ашмарин. - А в одиннадцать он еще находился совсем в другом месте.
     - Да, - сказал Афанасий Петрович, - в одиннадцать мы были в одной комнате...
     - Значит, он не случайно поехал к мосту, все, все наме- ренно, - воскликнул Юрий Васильевич. - Свидетели ему были нужны, что он ловил рыбу.
     - А у него в лодке рыбы было порядком,- заметил Ашмарин. - Часа на два лова, если на удочку.
     - Рыбы он наловил заранее, - уверенно сказал Федор Ника- норович. - Все продумал... Даже записочку на моей машинке отстукал, когда она у него в починке была.
     - Вот ведь карась! - сказал Ашмврин и, вскочив на ноги, тревожно огляделся, но Адун был в этот час пустынен, в на островке спокойно шумел лозняк да волновался прошлогодний кажыш, стеной поднимавшийся за островом над узкой протокой.
     - Эк, попался бы мне, я бы ему припомнил, как тогда нас с Фоминым на кладбище трепал,
     Афанасий Петрович повесил свою одежду на колючий куст, под которым Ашмарин аккуратно разливал "Витамин С" по поход- ным стаканчикам. Когда дошла очередь до рубахи, Афанасий Петрович с секунду колебался, но снял и рубаху.
     - Что это у вас? - спросил Юрий Васильевич.
     Афанасий Петрович резко обернулся к нему. Теперь его об- наженная спина была видна Федору Никаноровичу.
     - Неужели отросли? - воскликнул Федор Никаноровнч.
     Афанасий Петрович угрюмо кивнул.
     - Kак рога у сохатого, - сказал он. - Хоть фабрику строй.
     Отростки на спине Афанасия Петровича крайне заинтересова- ли и Ашмарина. Он поднялся на ноги и осторожно притронулся к ним,
     - Крепкие, - вздохнул он удивленно.- Ну, точно крылышки у качки.
     - У какой такой качки? - спросил Афанасий Петрович.
     - Ну, у этой утки, - пояснил Ашмарин. - Он молча опять протянул руку к отросткам на спине Афанасия Петровича, не тот неожиданно выкрикнул:
     - Гам! - и лязгнул зубами.
     Ашмарин от неожиданности отпрянул и сел на колючий куст. Афанасий Петрович хлопнул его по плечу и бросился к берегу. Ашмарин побежал за ним, но Афанасий Петрович с разгону вбе- жал в воду и поплыл, широко выбрасывая руки.
     - Вот она, молодость,- удовлетворенно сказала Федор Ника- норович.- Только что был полон предчувствий, говорил о смер- ти, а через минуту - вон он... Афанасий Петрович! - закричал он.- Не заплывай далеко! Слышишь?!
     Время на острове текло незаметно. Все было съедено и вы- пито. Солнце клонилось к синеющим вдали сопкам и ветер все сильнее шумел в лозняке. Афанасий Петрович только что закон- чил очередную схватку с Ашмариным и, тяжело дыша, нежился на песка.
     - Афанасий Петрович, - решился Юрий Васильевич,- а почему вы не такой, как все?
     - Как не такой? - удивился Афанасий Петрович.- Вот вопро- сик.
     - Ну, не как все. И эти крылышки у вас на спине, и вооб- ще...
     - И вообще... повторил Афанасий Петрович.- Откуда мне знать?.. Иногда я и сам думаю; есть что-то, но зачем это мне?
     - А знаешь, Афанасий Петрович,- неожиданно сказал Федор Никанорович,- я ведь тебя мертвым видел. Тогда.
     - Знаю, - тихо ответил Афанасий Петрович. - Это он меня спас, дедка... Он может. Его как встретил Сломоухов у Ерофе- ева распадка, так с тех пор он и не садился: летел, спе- шил... Чувствовал старик, что со мной плохо. Он всегда так.
     - А кто он? - шепотом спросил Юрий Васильевич.- Дедушка ваш?
     - Нет, не дедушка... Он всем нам дедушка, всем, кто из Горбуновки. Но меня он отличал. Я его увидел еще мальцом. Встал как-то утром, а небо чистое. И солнце уже высоко. Что такое, думаю, почему? И сам не могу понять. Гляжу, дядька Григорий идет с поля и весь будто светится радостью.- "Слу- шай, сынок,- говорит он мне,- птички-то не поют!" Вот оно что, думаю, вот почему я удивился. Тишина такая, будто и не лес вокруг. "Будет, сегодня, будет", - говорит дядька Григо- рий и бегом от меня в деревню. Ну, а я за ним.
     Афанасий Петрович вскочил на ноги и наяинул на голые пле- чи пиджак.
     - Побежал и я, - продолжал он. - Мужиков у нас в селе че- ловек семь, а никого не видно.. Женщины носятся из избы в избу. Кто с пирогами, кто с брагой. Вижу, собираются а избе у дядьки Григория. Ну, и я туда же, вместе с другими маль- чишкамк... Захожу в избу, а там все прибрано, на столе ска- терть белая, хрустит как сахар. - Афанасий Петрович сделал руками такое движение, будто сжал что-то хрупкое в руке. - Скатерть ту еще сто лет назад выменяли, когда на краю болота один из нашей деревни попа ссыльного повстречал. А на столе и караваи, и мед, и медвежатина, чего только нет.
     Тут дядька Смурыгин - как сейчас помню, бородатый такой, по самые глаза борода - поднял чашку расписную с пивом, дэ как заорет: "Ай, кто пиво варил? Ай, кто затирал?" Тут все в один голос: "Варил пивушко сам бог, затирал святой дух, свя- ты ангелы носили, херувимы разносили, серафимы поднрсили..." А Смурыгин опять: "А где ж тая птица? Тая птица, что летит, да в ту сторону глядит, да где трубушка трубит, где сам бог говорит?" И тут подскочила тетка Авдотья к холстине набелен- ной, что в углу висела, и холстинку-то эту в сторону отдер- нула... Гляжу, а там он, дедушка...
     - А какой он? - едва слышно спросил Юрий Васильевич.
     - Какой? Так Сломоухов вам уже расписал. Только и другой он... Поднес ему чашу пенного дядька Смурыгин, в он взял ее из рук и до дна выпил. Как ручки выпростал, так я удивился: с чего это на нем армяк надет мехом наружу? Стали к нему мальчиков подводить, а он каждому гостинец в руки, по голове потреплет и имя повторит, будто про себя, чтоб запомнить. Подошел и я. Шепнул тут ему дядька Смурыгин что-то, а дедуш- ка головой закивал - ушки я увидел его тогда, сморщенные и черные, как грибки, морозом побитые,- и сразу меня за спину. Нащупал крылышки и весь задрожал. А_ дядька Смурыгин ему: "Василисин сынок, говорит, той, что семь лет как померла".- "Помню, помню",- отвечает дедушка и так на меня ласково пог- лядел, что я сам не свой стал: не могу понять, радость то была или тоска какая? "Какой же тебе гостинчик подарить? - спрашивает, а сам на груди своей мохнатой роется: сумочка у него там висела из лыка. "Вот, погляди, говорит, что я тебе в лесах да на горах подобрал". И достает гильзу медную, вся блестит, как солнышко; видно, начистил ее дедушка песком. Я только к ней руку протянул, а он мне другой гостинец показы- вает, камень прозрачный, будто водой синей налитый, так и сверкает камень. Я тогда к камешку, а тут он достает зверька махонького, весь мохнатенький, на задних лапочках стоит и на меня черными глазками смотрит, и вдруг, как засвистит зве- рек, да так громко, что я даже испугался. Только это я руку протянул, зверек меня как за палец хватит, так две кровавые капельки показались. А все ж схватил я хомячка и побежал с ним к себе... С того раза стал ко мне дедушка часто приле- тать...
     Слушавший с величайшим вниманием Ашмарин вдруг громко рассмеялся и сказал;
     - Ну и здоров ты, Петрович, заливать! Чисто сказка какая!
     - А как же он летать-то мог? - серьезно спросил Федор Ни- канорович, и Ашмарин посмотрел на него недоверчиво.- Не могу понять, крылья у твоего дедушки какие были?
     - А летал он на мизинцах,- сказал Афанасий.- Мизинцы у него были не как у всех людей, а длинные-длинные. Вот,- Афа- насий протянул свою руку ладонью вверх, и все с удивлением увидели, что на его руке мизинец был длинней указательного пальца на целую фалангу.- Только у дедушки он вот такой был. А перепонка тоже от лопатки росла... Как и у меня.
     Ашмарин приоткрыл рот, да так и забыл его закрыть.
     - Вот пойду я в лес по грибы, по ягоды,- продолжал Афана- сий Петрович, а дедушка тут как тут. В село не зайдет, в ко мне прилетит. "Дедушка,- говорю,- а что, за лесом тоже люди живут? Вон, дядька Смурыгин намедни врал, лодки будто есть такие большущие, что на них лесу больше, чем на все наше се- ло идет. Правда ли?" - "Правда,- говорит дедушка,- я их сам видел. И трубы, из которых дым идет, когда ихние стряпухи прямо на воде щи варят. Да что, внучек, дома я видел такие большущие, что дом на доме стоит, а труба на всех одна, да топят так жарко, что зимой подлетишь к трубе такой, как раз и обогрелся".- "А не та ли это трубушка, про которую дядька Смурыгин тебя спрашивал?" - "На которой господь бог играет? - засмеялся дедушка.- Бог с тобой, внучек. Это дядька Смуры- гин старую песню вспомнил, что до меня еще сложена. Сколько я над землей летаю, каких чудес ни видел, а бога не встре- тил... И на горах высоких, где облака так и дымятся, и над лесами дремучими летал, что зимы-осени не знают, а вечнозе- леные, друг на друга карабкаюгся и друг на друге растут и умирают. Зверей видал, что на человека похожи, да только хвосты имеют в полтора аршина и как устанут с дерева на де- рево сигать, так на хвостах тех и повиснут...
     Эх, внучек, были бы у тебя крылышки, куда мы только ни слетали бы. По-над облаками, где солнышко всегда сияет, все показал бы тебе, всему бы научил..." И заплакал. "И как,- говорит,- из мертвого живое сделать, и как видеть, что спря- тано, потому что хоть и не дано нам с тобой знания челове- ческого, да зато видеть дано многое, что и от глаз и от ушей скрыто..."
 
 
  ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
 
     - Да, было что-то и во мне,- сказал Афанасий Петрович. - Было... И тогда в госпитале, когда больные все меня к себе требовали, и потом, когда я проходил клиническую практику... Но хуже всего, когда приходилось точные науки изучать. Физи- ку там, химию... Особенно физику. Учу, учу, а у самого как второе зрение: нет, нет, не так, нет, не то.
     - Вы были не согласны с учебниками? - спросил Юрий Ва- сильевич, прыгая на одной ноге, второй ногой он пытался по- пасть в непокорную штанину.
     - И опять не так... - быстро ответил Афанасий Петрович, - Просто мне все по-другому представляется... Вот в вашей фи- зике про поле толкуется, про электрические и магнитные, а я знаю, что их нет. И все.
     - Ну опсуда же вы это можете знать? - Юрий Васильевич на- конец, справился с непослушной штаниной, и голос его приоб- рел должную уверенность.- Электрическим полем называется пространство, в котором проявляют свое действие электричес- кие силы. Достаточно внести в это поле пробный заряд, как на него немедленно начнет действовать некоторая сила...
     - А если не вносить этого заряда? - спросил Афанасий Пет- рович. - Тогда как?
     - Мы предполагаем, что и тогда это поле есть, а как же иначе?
     - Нет его там...- вздохнул Афанасий Петрович.
     - Но тогда и магнитного поля не существует! - горячо воскликнул Юрий Васильевич.- И нет электромагнитного излуче- ния, нет ни радиоволн, ни света! Света тоже нет, ведь свет...
     - Есть, есть,- испуганно замахал руками Афанасий Петро- вич.- Что вы? Как не быть, а вот нет этого, да и не скажешь сразу, распространения нет... И опять не то я хотел сказать, вот всегда так...
     - Зарапортовался, Петрович,- рассмеялся Ашмармн. Он сидел в трусах и тельняшке на борту катера, опустив ступни в бурую воду Адуна.
     - Нет, погодите, Афанасий Петрович,- настаивал Юрий Ва- сильевич.- По-вашему выходит, что нет фотона?
     - Да ничего не выходит, - перебил его Афанасий Петрович. - Просто все... От Солнца ушел, к нам пришел, а лететь не летел...
     - Вы полагаете, что фотон, световая частичка, не переме- щается в пространстве, а энергия непосредственно, так ска- зать, появляется у приемника, не пересекая пространства?
     - Да,- удовлетворенно сказал Афанасий Петрович,- так мне почему-то представляется.
     - Но тогда где же НАХОДИТСЯ эта энергия, пока частица ле- тит к нам? Если от Солнца, так целых восемь минут с секунда- ми.
     - Это по каким часам считать?
     - По земным, по солнечным, какая разница?
     - А если по часам на самой частице?
     - Вот вы как повернули? Да, тогда другое дело...
     - Часы на фотоне не идут, стоят? Так, кажется, учит тео- рия относительности?.. Вот, Юрий Васильевич, почему мы ни- когда не видели и не увидим луча света в пустом пространс- тве. Все, что мы знаем о свете, это результат его действия на атомы, на молекулы, на твердые тела, все эти интерферен- ции и дифракции мы наблюдаем только на экранах. А скажу вам больше, Юрий Васильевич, сама скорость света - фикция, ев не существует. Это просто отношение между пространством и вре- менем. А постоянство его и есть закон природы... Мы можем и должны измерять пространство только светом, другого способа нет...
     - Астрономы давно уже ввели такую единицу, как световой год!
     - И правильно сделали.
     - Но и вообще ваше предложение не вносит никаких измене- ний а картину мира... Просто вы...
     - Вносит, вносит, Юрий Васильевич, это вы напрасно... Нет для природы тогда дальних и ближних пространств. Фотону нет дела до пространства, он не теряет своей энергии ни грана, а мы - мы становимся ближе к Солнцу... Что вы думаете, Юрий Васильевич, что Солнце освещает машу матушку Землю, и на этом вое кончается? А Земля? Разве она не освещает Солнце? И на Солнце есть полная картина всей жизни на Земле, и можете не сомневаться, что каждый отраженный фотон находит свое место, каждый. Все видит Солнце, все знает. Ну, а если заво- дится объект, который сам излучает энергию, то на Солнце происходит целая буря. "Как так,- думает Солнце,- откуда? Почему?" Вас смущает, что там, на Солнце, огненные бури, шквалы огня, что там неразбериха всплесков и взрывов? А там порядок, беспорядочный порядок, строгий, как парад, и буй- ный, как мятеж...
     Афанасий Петрович неожиданно остановился и вдруг спросил Ашмарина:
     - Как думаешь, там, на Солнце, порядок?
     - Как на флоте! - ответил Ашмарин. - Завожу мотор...
     И в этот момент над островом пронесся тревожно и жалобно странный крик, и крик еще не замолк, как со стороны протоки гулко прозвучал одиночный выстрел. Афанасий Петрович дернул- ся всем телом и упал на песок.
     - Вот он, пес его дери! - выкрикнул Ашмарин и, схватив автомат, как был, в трусах и тельняшке, ринулся в кусты. Фе- дор Никанорович подбежал к Афанасию Петровичу. Пуля попала Афанасию в голову, и темная струя крови толчком выбрасыва- лась на песок.
     - Ложись! - крикнул Чернышев Юрию Васильевичу. - Он нас, как куропаток, перестреляет...
     Со стороны протоки донеслись короткие автоматные очереди; Ашмарин наугад стрелял по камышу, стараясь вызвать Ганюшкина на открытый бой. Юрий Васильевич, охваченный нервной дрожью, присел на песке, тупо оглядываясь по сторонам. Он не чувс- твовал в себе ни достаточно сил, чтобы подняться и убежать, ни способности прийти кому-то на помощь. Мимо него прополз Федор Никанорович, сжимая в руке черный пистолет.
     И вдруг Юрий Васильевич услышал странный свист над голо- вой, какая-то тень пронеслась над ним. Нужно было поднять голову, но он не мог шевельнуться. Еще мгновение, и прямо перед ним на песок упал большой мохнатый зверь. Ковыляя на коротких ногах - навсегда запомнилось светлое пятнышко на мохнатой ступне - он подошел к лежащему Афанасию Петровичу и всем телом приник к нему, застыв в какой-то томительной не- подвижности. Потом этот зверь медленно поднялся на ноги и вдруг распахнул огромные темные крылья, легко оторвался от земли и на мгновение повис в воздухе, как огромная ночная бабочка.
     Тут новый звук привлек внимание Юрия Васильевича: там, где протока впадала в Адун, затарахтел лодочный мотор, и знакомая Юрию Васильевичу дюралевая лодка вынырнула из-за кустов. Юрий Василеьвич ясно видел и самого Ганюшкина. Опер- шись на руль, он держал в руке короткоствольное ружье. Потом быстро прицелился и выстрелил дважды. И дважды ухнул корпус стоящей у берега лодки Ашмарина. И дважды щепа и песок брыз- нули в черную воду. Юрий Васильевич медленно, словно во сне, поднял голову и увидел, что летающее существо стремительно скользит к Ганюшкину, а тот, не отрывая от него взгляда, то- ропливо перезаряжает ружье.
     - Держи, гад! - раздался выкрик Ашмарина. Он поднялся во весь рост и повел яростно содрогающимся автоматом перед со- бой. Фонтанчики брызг прочертили дорожку перед лодкой Ганюш- кина. Тот не обратил на Ашмарина ни малейшего внимания. Вот Ганюшкин вскинул ружье и выстрелил, не целясь, вверх, но ле- тающее существо скользнуло над самой водой, ударило Ганюшки- на в грудь, накрыв всю лодку конвульсивно содрогающейся пе- леной крыльев. Ашмарин, издав какой-то звериный крик, подбе- жал к своей лодке, одним движением столкнул ее на воду.
     Ганюшкин, все еще в ворохе вздрагивающего меха, медленно высвободил руку и, сжимая ложе ружья одной рукой, прицелился в Ашмарина. И автоматная очередь и выстрел Ганюшкина разда- лись одновременно. Ашмарин схватился за голову и навзничь упал в лодку. Ганюшкин тоже был ранен, голова его скрылась за бортом, и лодка пошла круто поперек течения. Федор Ника- норович вошел по колено в воду и, положив дуло своего писто- лета на согнутую в локте левую руку, выстрел за выстрелом опорожнил обойму.
     В наступившей тишине был слышен только стук удаляющейся лодки Ганюшкина.
     И смутно темнея на воде, плыл на восток распластанный причудливый силуэт.
     Федор Никанорович прошел вдоль берега и наклонился над полузатопленной лодкой, в которой лежал Ашмарин.
     - Юра, помогите, - сказал он, не поднимая головы.
     Ашмарина уложил на песок рядом с Афанасием Петровичем. Звук моторной лодки стал едва слышен, потом затих совсем.
 
 
  ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ
 
     Было в рассказе Юрия Васильевича нечто такое, после чего Козлов не мог уснуть целую ночь. Конечно, его не могли тро- нуть ни трагичность ситуации, ни таинственный туман, окру- жавший действия. За свою долгую жизнь Козлов по роду службы сталкивался со многими трагедиями, а таинственность почти всегда оказывалась кажущейся. Видимо, в рассказе Юрия Ва- сильевича был какой-то другой фокус: все рассказанное им ви- делось Козловым со странной яркостью. Что-то было в Юрии Ва- сильевиче, в самом Юрии Васильевиче. Вот почему Козлов, едва пробудившись ото сна, поспешил в институт.
     Юрий Васильевич, казалось, ждал его. В комнате с прозрач- ным потолком был теперь установлен лабораторный стол на ко- лесиках, весь уставленный какими-то приборами. Прямо посре- дине стола под стеклянным колпаком-колоколом стояла страмяая конструкция из металла и пластмассы.
     - Доброе утро, - сказал Козлов. - Я, пэнижзеге ли, не вы- держал...
     Юрий Васильевич посмотрел на часы.
     - Да, да,- сказал он.- Тут выдержать мудрено. Это свали- лось на меня, как гора...
     - Не падайте духом, Юрий Васильевич! А вы, кажется, хоте- ли что-то проверить? Это ваша аппаратура? - Козлов показал ж лабораторный стол.
     - Да, но не вся...- медленно проговорил Юрий Васильевич.
     Козлов недоверчиво посмотрел на него.
     - Я ожидал,- сказал он,- увидеть хотя бы небольшую элект- ронно-счетную машину, антенну...
     - Вы не ошиблись, все есть... Одну минуточку, товарищ Козлов, сейчас все будет ясно.
     Взошло солнце, и поперек стола лег радужной полосой сол- нечный спектр.
     Юрий Васильевич внимательно посмотрел на прибор с большой круглой шкалой. Раздался легкий щелчок, стрелка прибора отк- лонилась до конца шкалы, мотнулась раз, другой и упала. Над прибором появился и растаял серый дымок. Юрий Васильевич взглянул на часы и удовлетворенно кивнул.
     - Все верно,- оказал он.
     Козлов осторожно подошел к столу, прикоснулся к круглому прибору и отдернул руку.
     - Горячий, - оказал он.
     - Вы только осторожней, -сказал Юрий Васильевич.- Пока я в полосе спектра, осторожней!
     - С чем осторожней? Вот с этим? - спросил Козлов, указы- вая на прибор.
     - Нет, со мной,- тихо вкавал Юрий Васильевич, и Козлов увиден, что полоса спектра пересекает лицо и руки Юрия Ва- сильевича.
     - Я понимаю, - сказал Козлов.- Вы проверяли, способны ли вы вызвать, даже страшно сказать...
     - Дальше, дальше, продолжайте, пожалуйста...
     - Вы хотели узнать, способны ли вызвать вспышку солнечной энергии в этой комнате. Так, Юрий Васильевич?
     Дейнека кивнул.
     - И это, я вижу, удалось вам?
     - Да, в каких-то пределах... Разве увеличительное стекло, скажем, двояковыпуклая линза, не осуществляет изменение в концентрации солнечной энергии? Ласковый неяркий осенний или даже зимний солнечный луч, собираясь в фокусе линзы, жжет способен не только расплавить, но и испарить металл.
     - Но там же все просто?
     - Когда познаны законы оптики, просто...
     - Но почему именно вам удается сделать большее?
     Юрий Васильевич не ответил.
     - Может быть,- продолжал Козлов,- может быть, Афанасий Петрович был потомком каких-то пришельцев из далеких миров и передал вам такую способность?..
     - Я не сочиняю фантастических романов,- ответил Юрий Ва- сильевич. - Мне выпал случай прикоснуться к необычной ситуа- ции, к серии новых фактов, к феномену, или, лучше сказать, к новому эффекту. Но я не допускаю мысли, что разгадка этой истории связана с внеземными пришельцами. И на нашей земле, товарищ Козлов, существовали тупиковые ветви. Видимо, "де- душка" Афанасия Петровича и принадлежал вот к такой ветви человеческого рода.
     - Но почему мог появиться такой человек? Откуда?
     - Взял да и родился человек с крыльями, и все.
     - Но, насколько я знаю, существует эволюция, все посте- пенно.
     - Не все постепенно,- сказал Юрий Васильевич.- Иначе мож- но было бы предположить, что птицы были вначале нелетающими, потом у них появились выросты, и эти-то выросты постепенно стали крыльями? Так выходит, но это было не так. Крыло было своего рода скачком, и первая же птица полетела.
     - Но крыло тоже совершенствовалось?
     - Да, но потом. И сейчас в этой картине дорисовывается весьма существенная черточка. Возникновение новых видов до сих пор окружено загадкой. Ламарк говорил о таком процессе не иначе, как о чуде - чуде, производимом природой.
     - А чем же природа производит это чудо? - спросия Коэдов, и по его лмцу было видно, что он мучительно стремится помять Юрия Васильевича.- Должны быть какие-то, какие-то... как там Ламарк полегал насчет этого?
     - Ламарк объяснял все действием воды, тепла, света и тон- ких "флюидов", таких всепроникающих веществ. Кстати, в это уже любопытное совпадение, Ламарк был уверен, что именно солнечный свет, именно Солнце поддерживает и преобразует эти флюиды. Солнечный свет. Вот она, ваша "выстроенность", кото- рой вы так хотели. Сперва человечество все больше и больше убеждалось в том, что только Солнце снабжает все живое на Земле энергией. теперь мы вплотную подошли к тому, что Солн- це вмешивается в ход эволюции жизни на Земле.
     Вот вы ожидали увидеть в этой комнате электронно-вычисли- тельную машину, не так ли? И она есть, только не вздумайте искать eе здесь, в этой комнате или в этом здании. Я ждал поутру ее восхода, ждал, может быть, чуть с большим волнени- ем, чем все остальные существа на Земле. Солнце - вот моя вычислительная машина, но это и нечто значительно более сложное и чудесное. Все, что на Земле медленно или статично - рост дерева или жизнь человека, все это отражается на Солнце в бешеной динамике вихрей и протуберанцев, в безумной пляске атомов и ядер. И все находит свой учет: и блеск росы, и плач ребенка, каждая мысль и каждое чувство...
     - Это ваша догадка?
     - О, нет... Нет, дорогой товарищ Козлов, не просто догад- ка. Что, разве природа плохо поработала на нашей Земле? Вон через окно видны ели, разве это не чудо? А птица... А чело- век? Человек! Разве может совершиться мало-мальски сложное действие, если нет, как говорят физики, обратной связи? Свя- зи между исполнительным органом и управляющим, связи между рукой и мозгом; теперь мы можем оказать: между Солнцем и жизнью на Земле. До сих пор ученые были в удивлении, почему Солнце горит так ровно, что жизнь на Земле стала возможной. И ответ теперь ясен: Солнце сдерживается, стабилизируется жизнью на Земле. Давно уже замечено, что бури на Солнце от- ражаются у нас полосами войн, эпидемий или самоубийств. Нет, эти бури - результат активной реакции Солнца на наши земные дела и обязательно с обратной отдачей на Землю. Многое те- перь следует понимать в прямо противоположном смысле...
     - Но почему вы, Юрий Васильевич, получили возможность в какой-то степени управлять Солнцем?
     - Вы уже задавали этот вопрос,- сказал Юрий Васильевич.- И прежде всего я не согласен в данном случае со словом "уп- равлять". Я не управляю Солнцем, нет... В силу обстоятельств моя нервная система оказалась включенной в естественный про- цесс обмена информацией между Землей и Солнцем... Если ка- кой-нибудь жучок-паучок проникнет в корпус мощной вычисли- тельной машины и будет своими лапками замыкать и размыкать слаботочные цепи, воздействовать на емкость отдельных эле- ментов и тем самым вызовет появление новых результатов, то можно ли сказать, что он управляет машиной? Вот я и есть та- кой "жучек-паучок", товарищ Козлов. И не больше... С другой стороны, почему вообще такое могло случиться? Это вопрос бо- лее сложный... Человек, с его мыслями, его мозгом - это про- дукт окружающей его природы, природы, в которой Солнце игра- ет главную, первенствующую роль. Нет ничего удивительного, что продукты человеческого мозга, в исключительной обстанов- ке могут соответствовать природным связям вот в такой острой форме, напоминающей мне как физику своеобразный резонанс...
     - И все-таки, Юрий Васильевич, почему именно вы, не чело- век вообще, а вот - вы?
     - Тут многое сыграло роль... А больше всего то направле- ние в науке, которое я выбрал под влиянием Афанасия Петрови- ча и всех тех давних происшествий, о которых вы уже знаете, В этой комнате я урывками занимался той странной конструкци- ей, которую мне передал ныне покойный профессор Пасхин. Ис- кал, разочаровывался и снова искал...- Юрий Васильевич заду- мался. - Так, так, так... Я знаю, когда это происходило! - неожиданно громко выкрикнул он.- Днем в этой комнате я всег- да просматриваю газеты. Прибор находился в спектре... Кое-что из прочитанного вызывало во мне острую реакцию, и в такие секунды перед моим сознанием со странной навязчивостью возникало лицо Афанасия Петровича, там, на острове, когда я в ужасе увидел, что он убит... Меня охватывало волнение, и в небе далекой страны вспыхивали самолеты. А может быть, не только самолеты?! У вас нет ли свежей газеты? - спросил рез- ко Юрий Васильевич.
     - Есть, уходя из гостиницы, я взял сегодняшнюю.
     Юрий Васильевич торопливо развернул еще пахнущий типог- рафской краской газетный лист и строго сказал:
     - Так, они перегнали семнадцатый флот к берегам Тасмании? Хорошо же...
     Юрий Васильевич заметно побледнел и резко взмахнул рукой. Козлов попытался остановить его:
     - Я не стал бы этого делать... Кстати, Юрий Васильевич, вы никогда не задумывались над тем, куда делся этот Ганюш- кин?
     - Нет, - быстро ответил Юрий Васильевич. - В этой комнате нет... Хотя... Постойте! А он жив! - Юрий Васильевич закрыл глаза. - Он, знаете ли, спасся... Я вижу какой-то полигон и его, Ганюшкина. Он все еще бодр... Его окружают люди в воен- ной форме. Я никогда не видел такой формы. Разве только в кино... Да, это он... Хорошо же...
     Юрий Васильевич сделал такой же жест рукой, как и тогда, когда прочел о перебазировке семнадцатого флота.
     - Вы... убили его? - осторожно спросил Козлов.
     - Вполне возможно,- медленно ответил Юрий Васильевич.- Сейчас я его не вижу.
     - Понимаю,- быстро сказал Козлов. - Но вот что, Юрий Ва- сильевич... У вас ключ от лаборатории?
     - Да, вот он.
     Козлов осторожно сжал пальцами фигурную бородку ключа и потянул его к себе, но Юрий Васильевич только сильнее сжал кольцо ключа.
     Оставим Юрия Васильевича и Козлова за этим занятием. У нас есть полная уверенность, что Юрий Васильевич расстанется с ключом от своей лаборатории. Да и как иначе? Юрий Василь- евич, конечно, на ты с самим Солнцем, но...
     И это правильно.
     Нам предстоит сообщить, что в этот же день Козлов отпра- вил в Москву подробную телеграмму, начинающуюся словами:
     "Проверьте существование семнадцатого атомного флота. В случае, если этот флот по неизвестным причинам окажется уничтоженным двадцать второго февраля в одиннадцать часов пятнадцать минут, то прошу принять во внимание, что ..."
     И так далее, всего 3563 слова.
     Еще мы должны добавить, что, по неофициальным данным, спустя два дня после описанных выше событий на Кладбище бе- зымянных героев в Диаманттауне состоялись похороны весьма важной персоны. Приданный штабу глобальной разведки взвод воздушной пехоты пронес на своих плечах гроб странной формы. Он был шире на целых десять дюймов обычного казенного образ- ца "Арми-Коффин-37/21", утвержденного после сокрушительного поражения этого государства в одной из колониальных войн прошлого столетия, и завернут в трехцветный флаг. Гроб с те- лом сопровождала большая группа военных.
     - Какой нелепый гроб! - негромко воскликнул один из них.
     - Вы, вероятно, не знали покойного при жизни7 Он был нег- луп и решителен, педантичен и не без размаха, несколько из- лишне жесток, но в наш век кто не жесток?
     - Он умер7
     - Вполне возможно. Определенно ничего сказать нельзя. Что можно предполагать во времена, когда само Солнце сошло с ума?
     - Солнце сошло с ума... - повторил про себя его спутник. - Ах, вот что означают разговоры об эффекте бешеного Солнца!
     Его собеседник почувствовал, что проговорился, и обиженно поджал губы.

НФ: Альманах научной фантастики:
Вып. 8 - М.: Знание, 1970, С. 13 - 122.