Остров Таусена. Часть 1

Голосов пока нет

paley13.jpg (19860 bytes)

Раздался звонок. Цветков поднял от книги рыжеволосую голову. На экране видеофона он увидел своего друга Гущина.

– А, Сурок! Добрый день!

Еще в школе Гущина прозвали Сурком за небольшой рост, худощавое лицо и острые зубы.

– Привет, Юра! Послушай, какую заметку я нашел в газете "Ильинская звезда". Ты ведь специалист в этом деле. Может ли быть такой вздор? Послушай, я тебе прочту:

Поразительная игра природы

 

Охотник С.И. Якушев в нескольких километрах от города застрелил утку, почти совершенно лишенную перьев. Товарищ Якушев доставил удивительную утку в редакцию.

– Все?

– Ну, все! Вот уж подлинно газетная утка!

– Почему же ты думаешь, что это газетная утка?

– А по-твоему, бывают утки без перьев?

– Разумеется.

– Это где же?

– На блюде.

– Не дури, Юра! – рассердился Гущин. – Я говорю – в природе!

– В природе не бывают.

– Ясно! Я их разделаю в обзоре печати.

– Не торопись, Лева.

– А почему?

– Как бы ты не попал впросак.

– Да ведь ты говоришь...

– Я говорю – в природе уток без перьев не бывает. Но ведь в заметке сказано: "почти". А это существенная оговорка.

– И ты скажешь: без перьев они могут летать?

– Смотря, без каких, и смотря, как летать.

– Да откуда же она могла взяться?..

– Погоди, погоди! Какая, говоришь, газета? И где она выходит? На Севере? Завтра я тебе буду звонить.


– Насколько мне известно, – сказал Цветков, – в тех краях нет таких птицеводческих хозяйств, где производятся подобные работы с утками.

– Вы правы: нет таких хозяйств, – согласился академик Рашков.

Грудной низкий голос и спокойная скороговорка придавали оттенок убедительности его словам. В противоположность ему, молодой ассистент говорил размеренно, заметными паузами разделяя фразы. Но в его медлительности чувствовалось сдержанное волненье.

Разговор происходил в кабинете Рашкова. Академик, одетый по-домашнему, в пижаме, облегавшей его крупную фигуру и похожей цветом на его русые, с густой проседью волосы, сидел за огромным письменным столом, заваленным рукописями, книгами и уставленным антикварными безделушками.

Цветков сидел против хозяина. Свет массивной настольной лампы, смягченный оранжевым абажуром, освещал его энергичное, вдумчивое, с крупными чертами лицо, широко открытые глаза.

– Вы ведь знаете, – продолжал Рашков, – на Севере в тех краях у нас другие хозяйства, а птицеводческие далеко оттуда...

– Вот это-то меня и удивляет, – заметил Цветков. – Такая птица не могла туда залететь – а летают они, естественно, плохо.

– Вот именно, – подхватил Рашков. – И что ж из этого, по-вашему, следует?

– В том-то и дело, что я не знаю.

– Гм... – многозначительно произнес Рашков.

– А вы знаете, Николай Фомич?

– Нет, не знаю. – Рашков выдержал паузу. – Не знаю, но предполагаю.

– Что же именно?

– Я думаю, что где-то в тех краях работает какой-то талантливый ученый, чудак, о котором никто не знает.

Цветков изумленно взглянул на академика.

– Почему вы так думаете, Николай Фомич?

– Вам это непонятно, Юрий Михайлович? А загадка не из трудных.

– Нет, не могу понять, Николай Фомич! Если это ученый, зачем он занимается кустарщиной, повторяет то, что давно известно? Конечно, в таком случае он действительно чудак. Но почему вы считаете его талантливым? И кто же из талантливых ученых мог бы туда забраться? И зачем?

– Об этом надо его самого спросить, – возразил Рашков.

– Вы говорите так, словно уверены в его существовании...

– Не уверен, но допускаю.

– Да объясните же, наконец, Николай Фомич! – взмолился Цветков, но тут же спохватился: – Как я мог упустить из виду! Ведь он сделал то, чего мы так недавно добились и пока еще только в опытном порядке!

– Ну, то-то же, – добродушно усмехнулся Рашков. – А в наказание за вашу невнимательность я предложил бы вам самому все это выяснить.

– Каким образом? – удивился Цветков.

– Очень просто: вы поедете в командировку для розысков этого талантливого чудака.

Цветков благодарно взглянул на своего учителя:

– Ох, Николай Фомич, если бы вы знали, как я мечтал попутешествовать – ведь я уже год не расставался с лабораторией!

– Ну, вот и хорошо, хорошо... Если бы я не знал, не предлагал бы вам...


Рано утром Гущина разбудил телефонный звонок.

– Лева! У меня к тебе заманчивое предложение! – сказал Цветков. – Ты можешь взять командировку у себя в редакции?

– Куда?

– На Север. Мой академик очень заинтересовался твоей уткой и посылает меня на розыски.

– Постой, постой! Значит, академик считает дело стоящим! – воскликнул Гущин. – А что мы будем искать? Еще таких уток?

– Пожалуй. И ученого.

– Какого? – изумился Гущин.

– Неизвестного талантливого чудака.

– Ничего не понимаю! Да что это за ученый? В какой области науки он работает?

– В той же, что и я.

– Значит, эндокринолог. Ну, хорошо... А почему он неизвестен? Почему чудак? И зачем его надо искать?

– А вот послушай...

Цветкова и Гущина связывала крепкая дружба еще со школьных лет, хотя и характеры и профессии у них были различны.

Горячий, порывистый Гущин был журналистом. Он любил свою профессию, много и часто разъезжал и, как сам говорил о себе, три четверти сознательной жизни провел на колесах и под парусами. Цветков, начинающий ученый, уже несколько лет был ассистентом знаменитого Рашкова. В противоположность Гущину и несмотря на свою молодость, Юрий был нетороплив и часто слышал попреки от своего непоседливого друга за то, что не был легок на подъем. Но разве дружат только люди одинаковых профессий и характеров? Чаще бывает наоборот.

Гущина сразу захватило предложение Цветкова.

– Ехать вместе? Отлично! Конечно, газета охотно даст командировку. А если найдем неизвестного ученого, это будет такое замечательное событие, одинаково интересное и для читателей и для...

– И для нас с тобой. Значит, едем?

– Сам знаешь, меня долго уговаривать не надо. Едем безусловно. И как можно скорее!

– Но ты ведь еще не договорился о командировке?

– Я это сделаю в одну минуту!


Собственно говоря, Рашкову очень хотелось бы самому отправиться на поиски своего странного коллеги. Он имел серьезные основания предполагать его существование и был крайне всем заинтересован. Он даже сердился на Цветкова, который не обратил внимания на то, что прямо-таки бросалось в глаза.

"Но как мне ехать, когда я уже начал читать курс лекций студентам? А Цветкова можно освободить от работы на время", – думал Рашков.

У Гущина вопрос с поездкой разрешился легко. Он не ошибся: редакция охотно дала ему командировку.

– Едем завтра же! Нечего долго раздумывать! – торопил он Цветкова.

– Ты не очень увлекайся, Лева. Может оказаться и в самом деле утка, только газетная, – подтрунивал Цветков над его горячностью.

Но ироническое спокойствие приятеля еще больше возбуждало фантазию Гущина.

Он уже представлял себе сенсацию, которую произведут его сообщения, когда они найдут этого талантливого чудака.

Вдруг в глухой лесной избушке, среди топей и болот, они обнаруживают полусумасшедшего... или нет, просто талантливого самоучку, какого-нибудь обросшего седой бородой лесника или охотника, и он своим умом дошел до открытий, уже сделанных Рашковым!

– Конечно, мы этого чудака найдем! Я не сомневаюсь – Рашков прав: этот самоучка блестяще талантлив. Мы привозим его в Москву, он знакомится с достижениями науки и через год становится крупнейшим ученым, лауреатом! Открывает...

– Логарифмы!

– И изобретает...

– Громоотвод!

– Никакой не громоотвод! Ведь он не техник, а физиолог. Открывает, допустим, неизвестную еще вам железу внутренней секреции.

– Эх ты, горячка! Ты и в школе фантазировал, да еще как! Помнишь, на уроке географии ты так увлекательно рассказывал о саваннах, что Петр Петрович спросил тебя, не жил ли ты сам в саваннах? А ты, не моргнув глазом, выпалил: "Жил!" Помнишь, как все смеялись и дразнили тебя потом?

– Это я машинально тогда сказал, – улыбнулся Гущин.

– Ну конечно. И теперь увлекаешься. Этот твой лесник в избушке, наверно, не имеет никакой аппаратуры, нужной для сложных эндокринологических экспериментов.

– Почему не имеет? – запальчиво возразил Гущин.

– Да ты же сам говоришь: он самоучка, значит – оторван от научно-исследовательских учреждений.

Но Цветков только делал вид, что сомневается и не верит в успех поисков, – он сам не меньше Гущина был увлечен предстоящей поездкой. Расторопность, с которой он собрался в дорогу, изумила Гущина.

На следующее же утро поезд увозил их из Москвы.

А еще через день друзья сошли на маленькой станции, которая тонула в густом хвойном лесу.

День был исключительно теплый. Лес стоял тихий, торжественный, насквозь пронизанный солнечными лучами. Пахло смолой и разогретой прошлогодней хвоей.

Они уже знали, что до Ильинска от станции восемнадцать километров. На худой конец, с рюкзаками можно и пешком дойти, решили было они, но тут к ним подошел молодой веселый человек:

– Вы не в Ильинск? Хотите, довезу?

По дороге разговорились. Возница оказался колхозником из ближайшего села и ехал в Ильинск за покупками. Он был человеком живым, общительным, расспрашивал москвичей, зачем они приехали и что нового в Москве. Гущин спросил, не слышал ли товарищ об удивительной ощипанной утке, убитой не так давно недалеко от Ильинска.

К сожалению, Андрей Тихонов (так звали колхозника) ничего об этом не слыхал. О заметке в газете он не помнил. Быть может, и читал, да не обратил внимания.

Разговор на время смолк.

По обеим сторонам дороги стоял хвойный лес, и телега катилась, словно по узкому коридору, между двумя зелеными стенами.

Солнечный свет свободно проникал между высокими стволами сосен. По лошадиной спине пробегали причудливые тени ветвей.

Наконец они выехали из леса в поле. Вдали показались дома, заборы, и вскоре телегу стало слегка потряхивать по булыжной мостовой.

– Ну вот, и приехали, – сказал Тихонов.

Ряды одноэтажных бревенчатых домов с затейливыми резными деревянными украшениями и высокими крышами тянулись по обеим сторонам улицы; ближе к центру они чередовались с новыми кирпичными постройками в несколько этажей с нарядными фасадами и лепными орнаментами. Прохожих на улицах было немного.

– А вы знаете, где гостиница? – спросил Цветков возницу.

– Да мы уже к ней приехали, – ответил Тихонов.

Двухэтажное здание гостиницы, очевидно, было только что выстроено. Оно еще носило следы той холодноватой неуютности необжитого помещения, которая напоминает ощущение от нового костюма: в нем еще чувствуешь себя неловко, но он радует свежестью.

Друзья приняли душ, пообедали, и Гущин тут же заторопил:

– Ну, пошли!

– Что ты, Сурок! – возразил Цветков, усаживаясь на диване. – Дай немного отдохнуть с дороги.

Но отдыхать не пришлось. Не так-то легко было удержать Гущина, когда он был чем-нибудь увлечен!

Расспросив дежурного, как найти редакцию "Ильинской звезды", они вышли на улицу. День уже был на исходе.

– Кремлевская улица, – прочитал Цветков на эмалированной табличке. – Значит, недалеко. Дежурный сказал: угол Кремлевской и Ломоносовской. Нам налево, кажется?

В это время навстречу им из соседнего дома вышел необычайно грузный мужчина. Трудно было определить на взгляд его возраст; во всяком случае, он был немолод. Его голова имела почти шестиугольную форму. Белая кепка, сдвинутая на затылок, казалась детской. Нос, брови, уши, нижняя челюсть поражали своими размерами.

– Будьте любезны, гражданин, – обратился к нему Гущин, – не можете ли вы сказать, где находится редакция "Ильинской звезды"?

Человек ответил не сразу. Что-то вялое было во всех его словах и движениях.

– Р-р-ре-дакция, – с трудом выговорил он, – н-недалеко... з... за этим уг-г-глом.

– Благодарю вас! – в один голос ответили путешественники и поклонились.

В ответ прохожий сделал какой-то жест, словно хотел приподнять кепку, но, не донеся руки до головы, будто раздумал и опустил ее. Очевидно, трудно было поднять такую непомерно толстую руку.

Когда они немного отошли, Гущин сказал:

– Это, наверно, больной.

– Безусловно, – ответил Цветков. – У него акромегалия, или, как ее называют, слоновая болезнь. Ты заметил, с каким трудом он говорит? У него и язык чрезмерно разросся.

– А от чего эта болезнь?

– От чрезмерной работы передней доли гипофиза.

– Гипофиз – это одна из желез внутренней секреции?

– Да. Придаток головного мозга.

– О, значит, по твоей специальности! – воскликнул Гущин. – Какое совпадение!

– Тут ничего нет особенно удивительного. Эта болезнь не так редка. Ее сейчас успешно лечат. А совсем недавно слоновая болезнь считалась неизлечимой. Но с тех пор как...

– А вот мы и пришли! – сказал Гущин.

Над подъездом нового трехэтажного дома висела вывеска: "Редакция газеты "Ильинская звезда".

Друзьям повезло: в редакции они застали того самого сотрудника, который дал заметку о необыкновенной утке. Репортер Путятин, веснушчатый блондин лет тридцати, очень обрадовался москвичам. Он подтвердил достоверность заметки и сказал, что сам держал в руках странную птицу.

– Если хотите знать обо всем подробнее, я могу вам дать адрес охотника, который ее убил, – предложил репортер.

– Прекрасно! – сказал Гущин.

– А кто хотел разругать их в обзоре печати? – улыбнулся Цветков. – Выходит, что утка не газетная, а настоящая?

– Ты меня давно убедил, – отмахнулся Гущин. – Пойдем скорее к охотнику!

– Кого вы хотели ругать? За что? – насторожился Путятин.

Но москвичи успокоили его и вкратце объяснили, в чем дело.

– А я и не предполагал, что это так существенно, – задумчиво произнес Путятин. – Я бы пошел проводить вас к Якушеву, но мне сейчас сдавать материал в номер...

– Не беспокойтесь, мы и сами найдем его, – сказал Цветков.

Путятин подробно объяснил, как найти Якушева, и взял с них обещание рассказать ему обо всем, что узнают.

Глава 2
У охотника Якушева

Когда путешественники вышли из редакции, уже наступили бледные северные сумерки.

Через полчаса они были у дома Якушева. Дом находился на краю города и стоял среди обширного сада. Сразу было видно, что хозяин – знаток и любитель цветов. Пышными кустами разрослись золотые шары, рядом с ними темнели пурпурные георгины. Бледно-розовые флоксы перемежались на клумбах с синими гелиотропами и пестрыми астрами. Огоньки настурций, от бледно-желтых до почти алых, пылали среди поздней зелени. И тонкий, едва уловимый аромат растворялся в воздухе.

Двор был окружен невысоким забором. Гущин постучал в калитку. Никто не отозвался. Он стал стучать настойчивее.

– Погоди, не шуми так, – остановил его Цветков.

Он нащупал с внутренней стороны задвижку, отвел ее и легонько толкнул калитку. Она открылась. Цветков и Гущин пошли по тропинке к дому. Позади дома поднимался густой столб дыма, в нем мелькали искры.

Зайдя за угол, они увидели хозяина. Согнувшись над самоваром, он энергично раздувал его.

Рядом лежала кучка сосновых шишек.

– Добрый вечер, Сергей Иваныч! – громко сказал Гущин. (Имя и отчество Якушева сообщил Путятин.)

Якушев неторопливо выпрямился. Это был мужчина средних лет, высокий, плечистый, смуглый и черноволосый, как цыган.

– Добрый вечер, – медленно ответил он. – А что за люди? Откуда меня знаете?

– Да мы только сегодня приехали из Москвы, – сказал Цветков, – и главным образом, чтобы вас повидать, Сергей Иваныч.

– Вот как! – недоверчиво отозвался Якушев и внимательно посмотрел на гостей.

Они смущенно замолчали. Наконец охотник сказал:

– Ну что ж! Поговорим. Пойдемте в дом.

И громко произнес:

– Елена Михайловна! Пойди-ко сюда!

На крылечко вышла пожилая женщина, невысокая и полная. Увидев незнакомых, она сдержанно поздоровалась.

– Погляди-ко за самоваром, Елена Михайловна, – сказал Якушев.

И обратился к гостям:

– Прошу.

И с простотой человека, очевидно мало привыкшего бывать на людях, он первый вошел в дверь.

После нарядного цветника Якушева жилье его казалось особенно скромным.

Дощатые стены, стол и лавки по обеим сторонам, два стула, шкаф, комод – вот и вся мебель. На стенах несколько фотографий и два ружья. Только широкая кровать с пышной пирамидой подушек нарушала спартанский стиль комнаты.

– Прошу, садитесь к столу, – пригласил Якушев гостей; у него был северный окающий выговор.

– Мы к вам по делу, Сергей Иваныч, – начал Гущин.

– Понимаю, – сказал Якушев. – О деле и поговорим.

Гости представились. Но разговор вначале не ладился, Якушев держался настороженно.

Вскоре вошла хозяйка с кипящим самоваром.

Была неуловимая спорая быстрота в неторопливых на взгляд движениях этой женщины. Не успели москвичи оглянуться, как на столе появились кринка с топленым молоком, домашние сдобные булки, старинная резная деревянная сахарница, масленка.

Москвичи даже смутились: вышло, будто они напросились на угощение.

Но хозяева были так деловито радушны, что неловкость гостей быстро сгладилась. Сергей Иванович намазывал ломти пушистой булки толстым слоем масла, Елена Михайловна разливала крепкий чай.

– Мы были в редакции газеты, видели Путятина, – говорил Гущин, – от него и адрес ваш узнали. Мы насчет необыкновенной утки, которую вы убили.

Наливая чай в блюдце, Якушев спросил:

– На что же вам эта утка?

– Знаете, – пояснил Цветков, – мы предполагаем, что с этой уткой кто-то опыт производил. Наши ученые добились искусственной линьки живых птиц, и теперь это широко применяют в птицеводстве. Но нам хотелось бы выяснить, откуда взялась такая птица в этих краях.

– Чего же от меня хотите?

– А мы хотели расспросить вас подробнее, как у нее с перьями, – сказал Цветков.

– И как она без перьев летала, – добавил Гущин.

– Без перьев птицы не летают, – сказал Якушев.

Он объяснил, что перья на утке были, но их было мало, а пуха почти вовсе не было. И летала утка плохо – неровно, будто слепая.

– А не заметили вы, – спросил Гущин, – с какой стороны она летела?

Подумав, Якушев ответил:

– Помню: с полуночи.

– Но вряд ли она издалека летела? – полувопросительно заметил Цветков.

– Да нет, не могла! – убежденно ответил Якушев.

Гущин даже вскочил со стула: выходит, разгадка где-то здесь, близко! И даже направление поисков ясно. Он готов был тотчас же отправиться дальше. Но прежде всего надо было выяснить, куда и как ехать. А кроме того, Якушев и его жена так заинтересовались линькой птиц, что уйти тут же от новых знакомых было неловко.


В этот вечер Цветкову пришлось рассказать о работах академика Рашкова и его учеников. Хозяева узнали о значении желез внутренней секреции для жизни и развития организма. Цветков рассказал и о гипофизе – маленькой железе, расположенной в нижней части головного мозга. Гипофиз и щитовидная железа – оба эти органа влияют на рост организма. Если деятельность их нарушается еще в раннем детстве, человек остается на всю жизнь карликом или, наоборот, превращается в великана – в зависимости от характера нарушения. Он объяснил, какое значение имеет поджелудочная железа: она регулирует обмен сахара в организме, и ее заболевание вызывает диабет, или сахарную болезнь. Для лечения этой болезни дают гормон поджелудочной железы, то есть выделяемое ею специфическое вещество.

Цветков и сам увлекся: он рассказал и о надпочечниках и об их гормоне – адреналине, который повышает кровяное давление.

– Секреция, то есть выделение адреналина, – говорил он, – увеличивается при боли, при сильном возбуждении – в момент боя, опасности, при спортивных или трудовых соревнованиях, при особо напряженной работе. Благодаря этому человек или животное проявляет невероятную для него в обычное время силу, неутомимость, Теперь даже впрыскивают адреналин в тех случаях, когда надо побороть утомление: например, вьючным или верховым животным при длительном переходе, если нельзя сделать привал.

И, словно читая лекцию, Цветков продолжал:

– Задумывались ли вы, друзья мои, вот над чем... На земном шаре примерно два миллиарда людей. Но своих знакомых я отличу везде, если только не совсем забыл их. По каким признакам мы узнаем людей?

– По чертам лица, по росту, – сказал Гущин.

– По голосу, – добавила Елена Михайловна.

– По цвету глаз, волос, – вставил охотник.

– Все это верно, – заметил Цветков. – Можно указать и другие индивидуальные отличия: сложение, походку. Поется же в песне: "Я милого узнала по походке..." И, знаете, все эти различия зависят от работы желез внутренней секреции. Вот я, например, рыжий, вы – черный. Это все зависит от работы щитовидной железы. Но дело не только в этом: щитовидная железа имеет огромное значение для здоровья. Например, если действие ее очень усилится, человек заболевает Базедовой болезнью – она назвала по имени врача Базедова, который впервые ее описал. Тяжелая это болезнь! Щитовидная железа опухает, дыхание учащается, сильно изменяется обмен веществ, глаза выпучены. Больной всегда возбужден.

– А лечат эту болезнь? – спросила Елена Михайловна.

– Лечат, конечно. А вот если слабо работает щитовидная железа, тогда, пожалуй, еще хуже: человек становится кретином, идиотом.

Затем Цветков рассказал о том, как академик Рашков добился искусственной линьки птиц тем, что кормил их щитовидной железой других животных. У птиц после линьки перья опять вырастают, им снова дают щитовидную железу, и перья опять выпадают, так что в течение года получается несколько "урожаев" пуха и пера.

– Вы представляете себе, – сказал Цветков, – что это значит для птицеводства нашей страны! Как это повышает сбор пуха и пера!

– Вполне понятно, – сказал Якушев. – Наука – самое великое дело.

Беседа затянулась далеко за полночь, и Якушевы настояли, чтобы гости остались у них ночевать.

– Незачем вам блуждать ночью по незнакомому городу, – сказал Сергей Иванович.

Елена Михайловна приготовила москвичам постели на тюфяках из свежего сена.

Лежа в постели, Гущин вдруг спохватился:

– Зря остались!

– А что? – спросил Цветков.

– Надо бы телеграмму послать в редакцию...

– Утром успеешь.

– Послушай, Юра, – помолчав минуты две, снова начал Гущин, – а могут найти новые, пока еще неизвестные железы внутренней секреции?

– Почему же нет?

– Ты знаешь, что самое привлекательное в науке? Что ей нет конца. Она – как в сказке волшебный кошелек: только вынешь из него монету, а в нем уже шевелится другая.

– Это не в сказке, а в басне Крылова.

– Пусть в басне. Подумай, как интересно: разрешили научную задачу, сейчас же из нее вытекает другая. Получается неисчерпаемое богатство, как с тем кошельком.

– Да будет тебе философствовать! Спи наконец! – начал сердиться Цветков. – Ведь хозяев разбудим!

Утром после обильного завтрака Якушевы проводили гостей до калитки. Цветы переливались на солнце всеми красками, и на них блестела еще не просохшая роса.

– Да вы художник, Сергей Иваныч! – сказал Гущин, любуясь садом.

– Есть немного, – серьезно ответил Якушев.

Как только друзья пришли в гостиницу, Гущин, не поднимаясь в номер, послал телеграмму в редакцию:

"Существование лысых уток подтвердилось. Продолжаем розыски".

Глава 3
В горле Белого моря

– Ну, что ж мы будем делать дальше? – спросил Гущин, как только они вошли к себе в номер.

– А ты как думаешь?

– Думаю, что надо ехать дальше на север. Ведь оттуда летят птицы.

– Пожалуй, ты прав. Но мне необходимо связаться с Рашковым. Предупредить его, что моя командировка может затянуться.

– Еще бы! Ведь здесь мы узнали только, куда направить поиски, а этого мало.

– Правда, не очень мало, но не все.

– Ну, и что ж ты думаешь делать? – повторил Гущин.

– Спрошу хозяина.

Цветков вызвал Рашкова по междугородному видеофону. На экране показалось широкое лицо академика, его доброжелательно-насмешливые глаза и густые русые волосы с сединой. Он с большим интересом выслушал Цветкова.

– Ну, конечно, – сказал он, – след найден, грешно было бы не идти по нему дальше. Командировку вашу придется продлить. А как ваш спутник?

– Его не нужно уговаривать. Он горит желанием, – ответил Цветков.

– Понятно – на то он и газетчик. Вот что, Юрий Михайлович... Помните, я вам говорил о Миронове?

– Это председатель рыболовецкого колхоза?

– Да. От него недалеко наши рыбные и тюленьи хозяйства. Я там бывал, и он хорошо меня знает. Уверен, что он охотно вам поможет. Поезжайте к нему. Севернее его колхоза уже ничего нет, он находится на самом берегу моря.

– Отлично, Николай Фомич, рад буду с ним познакомиться.

– Может быть, там вы найдете разгадку. Запомните: Миронова зовут Сергей Петрович. Ну, желаю вам... ни пуха ни пера!

– То есть уток без пуха и перьев? Спасибо, Николай Фомич.

Гущин обрадовался, когда узнал, что им предстоит побывать в рыболовецком колхозе; это было ново для него. Он сообщил в редакцию о том, что они продолжают поиски. Потом забежал к Путятину, но не застал его: репортер выехал в район по срочному заданию. Гущин оставил ему записку, в которой сообщал о беседе с Якушевым и о дальнейшем путешествии.

На следующее утро Цветков и Гущин вышли на маленькой станции железной дороги. Это была конечная станция на берегу моря. День был тихий и прозрачный. Над необъятным простором моря сияло голубое небо без единой тучки. Только похожий на клочок облачка, еле видный днем месяц затерялся вверху. Здесь было уже не так жарко, как в Ильинске.

Вплотную к морю подходила ровная зеленая гладь тундры; на востоке, у самого горизонта, темнела длинная цепь холмов.

Колхоз оказался близко от станции. Это было большое селение с крепкими бревенчатыми домами. Затейливая резьба украшала наличники окон, на крышах скучали в неподвижности нарядные флюгера. Посредине улицы друзья усидели странное сооружение: гладкие столбы, соединенные перекладинами, а поперек перекладин длинные жерди. К ним были подвешены крупные рыбины, связанные попарно хвостами.

Около этого сооружения сидел на лавочке очень древний старик. Несмотря на теплый полдень, он был одет в меховые сапоги и тулуп. Старик задремал на солнышке, но при появлении незнакомцев сразу пробудился и стал смотреть на них с откровенным детским любопытством.

– Сторожишь рыбу, дедушка? – обратился к нему Цветков.

– А как же, – сказал старик, – треску сторожим. Вишь, елуй для рашкерки. На елунцах – палтухи, – старик указал на перекладины, а потом ткнул в длинную, метров в десять, жердь, – на палтухах решетины висят. Как бы собаки не сцапали... А вам кого? – вдруг спросил он.

– Нам председателя, – ответил Цветков. – Где бы его найти?

– А вот он сам, – сказал старик.

На крыльцо нового дома вышел человек небольшого роста. На его выцветшей гимнастерке виднелись одна желтая, две красные нашивки и две планки с цветными полосками орденских ленточек.

Приезжие подошли к крыльцу.

– Сергей Петрович Миронов? – обратился к нему Цветков.

– Точно. А вы кто будете и откуда? – спросил председатель.

У него был тот же окающий говор, что и у Якушева.

Цветков назвал себя, сославшись на Рашкова, затем познакомил председателя с Гущиным.

– Ученику славного Николая Фомича привет и почет! – обрадованно сказал Миронов, явно гордясь знакомством с академиком. – Как же, бывал он у нас. Вам, товарищ журналист, тоже интересно будет познакомиться с нашей работой.

– Еще бы!

– Вот что, Сергей Петрович, – сказал Цветков, – мы к вам по особому поручению Николая Фомича.

– Отлично! – ответил Миронов. – Чем надо – помогу.

Он пригласил их в дом. Тут помещалось правление колхоза. Пройдя через большую комнату, где несколько человек щелкали на счетах, гости вошли в светлую угловую комнатку. Там у стен стояли две аккуратно застланные койки, в одном углу – одностворчатый книжный шкаф, а в другом – знамя из темно-алого бархата с густой золотой бахромой. На столе лежало несколько брошюр.

– Это у вас красный уголок? – спросил Гущин.

– Нет, комната для приезжающих, – ответил Миронов. – У нас тут не красный уголок, а целый клуб есть. Сейчас вас будут кормить обедом, – добавил он без всякого перехода.

– Спасибо, Сергей Петрович, мы недавно в поезде основательно закусили, – возразил Цветков. – А не выслушаете ли вы нас сначала? Есть у вас сейчас время?

– Говорите, говорите!

Цветков рассказал, зачем они приехали.

– Вам такие утки не попадались? – спросил Гущин.

– Нет. Не встречались. Так вот вам охотник говорил, что эти птицы летят с полуночи. А сегодня как раз с нашей брюги пойдет в море дрифтер...

– Что с чего пойдет? – не понял Гущин.

Миронов засмеялся:

– С непривычки наших поморских слов не поймешь. Брюга – это пристань по-вашему. А дрифтер – тоже москвичам в новость. Судно, которое тянет плавные сети. Пойдет дрифтер на полночь. Если эти птицы вправду с той стороны летят, – кто знает, может, вам и повезет. А потом я думаю, что вам поплавать интересно будет.

– Конечно! – согласился Гущин.

– Ну да. Увидите, как работаем. Наш Север дает большую часть рыбы для Советского Союза, да еще на экспорт отправляем. И с каждым годом больше будем давать!

Он стал словно выше, прямее. Гости с удовольствием смотрели на него.

– Я тоже на дрифтере пойду с вами вместе, – продолжал Миронов и вдруг направился к двери. – Сейчас обед пришлю. Мы уже обедали, так что вам вдвоем придется.

– Да ведь я вам только что говорил, Сергей Петрович, – мы сыты! – крикнул ему вдогонку Цветков.

Но Миронов не слушал его.

– Отдохните, – сказал он, обернувшись, – а через полчасика поднимем якорь.

– Вот и материал для очерка! – обрадовался Гущин. – Председатель-то, видно, энтузиаст своего дела.

– Ну что же, – улыбнулся Цветков, – ни пера, ни чернил!

– Что такое? – удивился Гущин.

– А как же, – пояснил Цветков, – ведь охотнику говорят: ни пуха ни пера! Мне этого пожелал Рашков. А литератору надо говорить: ни пера, ни чернил!

Гущин рассмеялся:

– Уж ты скажешь!

Тихонько постучали в дверь.

– Войдите, – сказал Цветков.

Вошла высокая девушка с толстой русой косой. Она застенчиво поздоровалась с гостями, поставила на стол обед и, пожелав приятного аппетита, ушла.

Обед состоял из кетовой икры, лапши, вареной рыбы и овощей – салата, редиса и моркови.

– Отметь-ка, Сурок, в своем очерке, – сказал Цветков, – свежие овощи на Севере стали будничным явлением.

Не успели они кончить с обедом, пришел Миронов.

– Ну как, товарищи, вы очень устали с дороги? Дрифтер скоро поднимет якорь.

– Ничуть не устали, – возразил Гущин. – А разве колхоз имеет собственное судно?

– Нет, пока не имеет, – ответил Миронов, – но обязательно заведем. А дрифтер нам дает МРС.

– Ну, уж расшифровывайте сразу, – попросил Гущин.

– Моторно-рыболовецкая станция, – пояснил Миронов. – Эти станции для нас – то же, что МТС для земледельческих колхозов.

Они втроем вышли на залитую солнцем улицу. Ребятишки стайкой бежали из школы. Белые куры леггорны деловито рылись в земле. Давешняя девушка с косой сидела на крыльце.

– Сонюрка, убери в приезжей, – негромко сказал ей Миронов.

До гавани было не близко, и по дороге москвичи расспрашивали Миронова о колхозе.

Оказалось, что правление помещалось в старой части колхоза. За последние годы село сильно разрослось. Новая часть прилегала к морю и резко отличалась от старой.

Очень широкие и прямые, усаженные деревьями и кустарниками улицы пересекались под прямыми углами, разбивая поселок на правильные квадраты. На небольших площадях зеленели скверы. Сквозь поредевшие и пожелтевшие кусты были видны белые и зеленые скамьи, маленькие фонтаны и клумбы с яркими осенними цветами.

На усыпанных желтым песком площадках играли маленькие дети.

Возле самой пристани возвышались два новых больших кирпичных здания.

– Вот и наш клуб! – гордо сказал Миронов, указывая на дом с садом, где среди зелени и цветов белели статуи. – Жаль, что сейчас не успеете все осмотреть – дрифтер скоро отойдет... А это наша сушилка и консервный завод. Только-только ввели в эксплоатацию.

– Какая сушилка? – не понял Цветков.

– Электрическая, рыбу сушить, – ответил Миронов.

– А как же старик? – удивился Гущин.

– А вы с ним познакомились? – засмеялся Миронов. – Это музейная редкость. Старик заслуженный, о покое и слушать не хочет. Ну, мы и решили оставить ему такой... как бы островок прошлого. Пусть считает себя полезным для колхоза. Да оно и впрямь полезно: молодежь будет видеть, как раньше работали и чего теперь достигаем!

У пристани стояло небольшое судно с отклоненной назад трубой. У кормы и носовой части высились мачты, соединенные антенной. На корме белели крупные буквы: "Арктика". Море было так спокойно, что корабль казался вплавленным в синее стекло. Кто-то закричал с палубы:

– Катай якорь!

Когда гости и Миронов поднялись на палубу, завизжала лебедка, накручивая якорный трос. На палубе началось оживление. Немного спустя дрифтер стал чуть вздрагивать. Солнце едва заметно повернуло к западу.

– Вы очень заняты, Сергей Петрович? – спросил Гущин, привычным движением доставая блокнот и плохо очиненный карандаш: у него никогда не хватало терпения аккуратно очинить.

– Нет, не очень, – ответил Миронов. – Можете, если хотите, спрашивать. Тут в основном техник из МРС распоряжается.

– А скажете, почему вы так поздно выходите в море?

– Как "поздно"? – не понял Миронов.

– Ну, не ранним утром.

– А... сети долго будут выметывать. К ночи кончат... Так это и надо. Днем плавными сетями не ловят: рыба видит сеть... А за ночь ее много наберется. На восходе сети выбирают.

Миронов родился и вырос здесь, на побережье. Всю свою жизнь, кроме четырех лет, проведенных на войне, он занимался рыболовством; немудрено, что дело свое он знал и мог немало порассказать приезжим.

– Вот, например, сельдь, – говорил Миронов. – Она может край обогатить, а то вдруг исчезнет, и несколько лет подряд ее нет.

– А почему же исчезает сельдь, это известно? – спросил Гущин.

– Не совсем, – ответил Миронов. – Одно можно сказать: лов сельди неодинаковый. В разные годы вода в море бывает теплей или холодней. А от этого зависит питание сельди. Знаете, чем она питается?

– Какими-нибудь рыбешками... – замялся Гущин.

– Нет, – сказал Миронов. – Питается она планктоном. Это самые мелкие твари, их только в микроскоп видно. Море прямо кишит ими. Они для многих рыб главная пища. Думаем так: в какой год больше планктона – больше и сельди.

Карандаш Гущина летал по бумаге.

Внезапно Миронов встал.

– Пойдемте – посмотрите, как выметывают сети.

Дрифтер шел на небольшой скорости, и за кормой завивались круги небольших водоворотов. Цветков и Гущин только теперь увидели, что часть сетей уже спущена. А дрифтер безостановочно шел вперед, оставляя за собой все новые сети.

– Давай конец! – раздался низкий мужской голос, оглушительный среди безмятежного моря.

– Я помню, как удивился в детстве, когда узнал, что моряки называют концом канат, – шепнул Гущин Цветкову.

Миронов услышал. С улыбкой, которая казалась неожиданной на его худощавом лице, он сказал:

– Нет, так у нас зовут сети.

– А какие они огромные! – заметил Гущин, глядя на опускающиеся сети.

– Да, по двадцать пять – тридцать метров ширины, – ответил Миронов. – У них и грузил нету. Они грузнут от своего же веса. Видите, как натягивается вожак?

– Какой вожак? – спросил Гущин.

– А вон тот канат, к которому сеть прикрепляют. – Тут Миронов резко повернулся и указал куда-то в сторону: – Смотрите!

Над водой летало множество птиц. Они чертили темнеющее небо во всех направлениях. Солнце медленно уходило к западному краю горизонта.

Птицы слетались с разных сторон. В воздухе поднялся гортанный, резкий, оглушительный крик. Громадные, величиной с гуся, буревестники, чайки, чистики, маленькие поганки метались в воздухе, быстро спускались к самой поверхности воды и еще стремительнее взлетали вверх.

– Ловко охотятся! – весело воскликнул Гущин.

В воздухе порой сверкала серебряная чешуя рыбины, выхваченной птицей из воды. Птица тут же уносилась со своей добычей. Но иногда ее настигала другая, более крупная и с ловкостью профессионального грабителя вырывала у нее из клюва рыбину. Птичьи крики все усиливались.

– А посмотри вниз! – сказал Цветков.

В воде мелькали спины и плавники рыб. Чувствовалось движение густой, огромной живой массы.

– Сельдь идет! – взволнованно произнес Миронов.

– Но откуда вы знали, что она пойдет сегодня и именно здесь? – спросил Цветков. – Ведь совсем недавно ее не было.

– Мы не наугад шли, – ответил Миронов. – Вы знаете, что такое асдик либо дракон?

– Асдик... – повторил Цветков. – Это что-то военное.

– Да, вначале было военное. Его изобрели в последнюю войну. Подводные лодки им нащупывали. Тот же гидрофон, или эхолот. Посылают звуковую волну. Она отражается от всего, что встретит в воде. Это дело так усовершенствовали, что прямо на экране видно, где, скажем, эта лодка и как она выглядит. После войны эту штуку применили к разведке рыбы – и даже на далекое расстояние. Сидит работник в своем кабинете, а на экране видит, как рыбные косяки идут в море. Есть районы моря, где часто проходит рыба. Там стоят буйки. На буйках – асдики. И тут же маленькие автоматические радиостанции. Асдик нащупает косяк, радиостанция передаст – и за сотни километров на экране видно, какой косяк и где он. Так и насчет этого косяка нам сообщили вполне точно.

От солнца осталась на западе только узкая пылающая полоска. Через несколько секунд и она упала в море. Наступили сумерки. Луна проступила ярче, словно проявили пластинку, на которой она была снята. Судно шло очень медленно – очевидно, в самой гуще сельдяного косяка. "Вожак" тянулся за ним, и, насколько хватал глаз, один за другим позади судна виднелись "концы". В перспективе расстояния между сетями постепенно уменьшались, и самые дальние сети, казалось, сходились вплотную.

– Сколько же тут сетей?! – изумился Гущин.

– Побольше сотни, – ответил Миронов.

– Как же далеко они растянулись?

– Порядок – до трех километров, – ответил Миронов.

Влажной свежестью веяло от моря. Хотелось без конца стоять неподвижно и дышать. Воздух, море и небо еще потемнели, светло было только там, где от луны по спокойной воде тянулась широкая световая дорога. Мелькали и вскрикивали птицы, но их уже стало меньше и летели они тяжело. То ли ночь их успокаивала, то ли они уже пресытились.

Усевшись на ящики и подчиняясь царившей кругом глубокой тишине, Цветков, Гущин и Миронов беседовали вполголоса. Впрочем, говорил главным образом Миронов.

– Вы возраст спиленного дерева как узнаете? По годовым кольцам. Вот так же и возраст сельди можно узнать по кольцам на чешуе. Сосчитайте под микроскопом и поймете, сколько лет рыбе. И слои эти растут, как у дерева: в сытные годы они шире, в скудные – уже. По ним вроде как по книге прочитать можно, какие из прожитых лет были для рыбы богаче пищей, лучше по температуре.

– И долго живут сельди? – заинтересовался Гущин.

– Не особенно. Лет десять-двенадцать, до двадцати.

– И что ж, большая бывает двадцатилетняя селедка?

– Нет, – сказал Миронов, – величина ее от породы зависит. Есть породы крупные и мелкие... Простите, заболтался с вами: надо пойти узнать, как там дело идет... А вы на море полюбуйтесь...

– Смотри-ка, Юра! – воскликнул Гущин.

Море опять изменилось. Луна светила уже слабо. Но все море сияло бледно-зеленоватым светом – неярким и призрачным. Нос судна резал жидкое сияние, оно тихо переплеталось за кормой. Порой отливала этим сиянием рыбья спина.

Море было как расплавленный, но холодный металл. Цветков взглянул на Гущина: его лицо казалось мертвенно-зеленоватым от морского свечения.

– Ну, нравится? – тихо спросил опять незаметно подошедший Миронов.

Гости молчали под впечатлением беззвучной и недвижной сияющей дали.

– Краше моря ничего на свете нет, – еще тише, убежденно сказал Миронов. – И богаче моря ничего нет.


Кто-то настойчиво трогал Гущина за плечо. Он нехотя раскрыл глаза: Миронов.

– Пойдемте! Выбирают сети.

Гущин и Цветков быстро оделись и вышли на палубу. Солнце только что показалось из-за горизонта. Оно было алое и неяркое, как на погожем закате. Там, на востоке, нельзя было отличить, где кончается море и где начинается небо. Исчезла, растаяла линия небосклона. Даль отливала всеми оттенками янтаря – от молочно-матового до ярко-оранжевого. Солнце заметно на глазах наливалось жаром и блеском. И вот море отделилось от неба. Вода засверкала ярче солнца. Солнечный диск уже только касался поверхности нижним краем. Вода отняла блеск и алое сияние у неба, оно бледнело, переходя в синеву. Потом солнце уменьшилось, перестало быть огненно красным и совсем оторвалось от линии горизонта. Восход кончился, начался день.

– Вира! – кричали на палубе.

Моряки подымали сеть на тросе. Две или три сети уже опростали. Палуба сверкала скользкой перламутровой чешуей. Густая масса сельди шевелилась, медленно разливаясь по палубе. Подняли новую сеть, и хлынул новый поток рыбы.

Миронов напряженно следил, как моряки одну за другой поднимали тяжелые, наполненные бьющейся рыбой сети, как все гуще и шире заливал палубу поток живого серебра – быстрее, чем его успевали убирать. Миронов оживленно заговорил о том, как на месте нынешних колхозов и на пустынных пока берегах возникнут большие рыбопромышленные города. Траулеры будут пересекать море во всех направлениях, заваливая пристани грудами рыбы. Зоны парников окружат города, стеклянные крыши теплиц и оранжерей будут сверкать в лучах арктического лета. А в полярную ночь зарево электрических огней будет видно далеко с моря, с земли и с воздуха. По рекам и железным дорогам пойдут сюда широким потоком лес, фрукты, мясо, ткани, обувь, книги...

– ...топливо, – вставил Цветков.

– Никакого топлива! – обиделся Миронов. – У нас море. В нем энергии краю нет, а мы будем возить сюда уголь и дрова? Если хотите знать, то нашей электроэнергии хватит для всего архангельского и мурманского побережья, а пожалуй, что и для Ленинграда.

– Но из чего вы будете вырабатывать энергию? – спросил Цветков.

– Я же говорю вам, вот оно, – Миронов сделал широкий жест, – море! В Архангельске инженеры уже работают над проектом приливно-силовой станции. А сколько таких станций можно настроить! Без конца по всему побережью! Это ведь почти даровое электричество!

Он говорил о городе, который возникнет на месте его колхоза. Электричество согреет и осветит этот город, даст энергию множеству предприятий, растопит льды, и круглый год сюда, в порт, будут идти суда. Смотря по времени года, они будут везти сельдь, треску, семгу, пикшу, зубатку, окуня, морского зверя. Громадный рыбокомбинат будет безостановочно выпускать миллионы банок консервов, икры, бочки с соленой и копченой рыбой, витаминизированным рыбьим жиром, техническими жирами, выделанные шкуры тюленя, моржа, акулы, зубатки, рыбью муку, клей. В городе построят верфи, судоремонтные заводы, заводы для выработки сетей и тары, театры, клубы, институты для подготовки специалистов рыбного хозяйства, гостиницы для приезжих...

– Вы, небось, думаете, – перебил он сам себя, – чудак Миронов! Смотрит со своей колокольни и преувеличивает, мол, значение рыбного дела. Ну, хорошо, я вам скажу только две-три цифры. Знаете, сколько рыбы выловлено в Советском Союзе в этом году? Около трех миллионов тонн! В полтора раза больше, чем заготовлено мяса. А знаете...

В этот момент что-то мягко шлепнулось о палубу. Собеседники обернулись. Цветков быстро нагнулся.

– Лысая утка... – растерянно сказал он.

Глава 4
Маленькая прогулка и что из нее вышло

Гущин подбежал к товарищу. Цветков держал в руках птицу. Она была не совсем оголена, но все же бросался в глаза недостаток перьев и особенно пуха. Несмотря на ясный теплый день, ее покрытая пупырышками кожа посинела от холода. Утка беспомощно трепыхалась в руках Цветкова.

– Вот и исполнилось пожелание Рашкова, – весело сказал Цветков, – ни пуха ни пера!

– Оно только наполовину исполнилось, – живо возразил Гущин. – Утку мы нашли, но не знаем, откуда она.

Миронов с интересом рассматривал необыкновенную утку.

– Надо, надо узнать, – медленно сказал он. – Да как это сделать?

Больше всего была оголена спина птицы – здесь совсем не было перьев и очень мало пуха. Немного пуха и больше перьев сохранилось на груди. На шее покров почти не был тронут. Маховые и рулевые перья на месте.

– А ты не видел, как она летела? – спросил Гущин.

– Нет. Я только услышал, как она упала...

– Такая птица не может хорошо летать. Наверно, сопротивление воздуха иное, и зябнет она и вообще должна чувствовать себя в полете неважно. Так?

– Конечно, так, – ответил Цветков.

– Значит, искать нужно поблизости... Может быть, недалеко есть остров... Есть? – обратился Гущин к Миронову.

Тот медленно ответил:

– Тут в разных местах есть острова, и на всех наши поморы побывали, но не слышал, чтобы они где видели таких птиц.

– А дрифтер пойдет дальше к северу? – спросил Цветков.

– Нет. Надо итти назад с грузом.

– Неужели теперь так и бросить поиски? – воскликнул Гущин. – Теперь, когда мы держим утку в руках!

Взгляд его упал на небольшой катер, укрепленный на борту дрифтера.

– Сергей Петрович, – воскликнул он, – нельзя ли нам воспользоваться этим катером?

– Зачем?

– Пока дрифтер выбирает сети, мы бы сделали маленькую прогулку к каким-нибудь ближайшим островам...

– Да ведь Сергей Петрович говорит, что поблизости не видели таких птиц, – возразил Цветков.

– А может быть, они только недавно появились...

– Откуда же?

– Да ведь это-то нам и надо выяснить!

– Здесь есть, пожалуй, логика, – согласился Цветков и вопросительно взглянул на Миронова, как бы без слов поддерживая просьбу друга.

– Вот капитан, – сказал Миронов, – он здесь хозяин – спросите его.

К ним подошел высокий худощавый человек в форме капитана гражданского флота.

Миронов представил ему москвичей и изложил их просьбу.

Капитан помолчал.

– А вы умеете обращаться с катером?

– Я член Московского водномоторного клуба! – с гордостью ответил Гущин.

Капитан одобрительно кивнул, но опять задал вопрос, теперь уже Миронову:

– Вы барометр видели, Сергей Петрович?

– Видел. Хорош.

– Разрешить им?

– Разрешите, товарищ Платов, – сказал Миронов.

– Ну, вот что, – произнес капитан, – катер вам спустят. Идите на полунощник, – он показал рукой на северо-восток, – по прямой, никуда не сворачивайте, чтоб не сбиться, – в этой стороне ни мелей, ни камней нет...

– А острова есть? – спросил Гущин.

– Есть группа маленьких островов. За полчаса быстрого хода вы до них дойдете. Там не задерживайтесь больше получаса, сейчас же обратно – дрифтер ждать не может. А главное, запомните: чуть погода начнет портиться – здесь это может случиться неожиданно, – тут же поворачивайте назад.

По команде капитана матросы стали спускать катер.

– Аварийный запас там? – крикнул капитан.

– Сейчас кладем, – отозвался матрос.

– Впрочем, незачем. Самое большее, через полтора часа они будут обратно.

Эти слова капитана прозвучали, как категорическое приказание.

– Чудно прокатимся, Юрка! – воскликнул Гущин, усаживаясь в катере.

Он сел на корму, Цветков – на скамью, у приподнятого над водой носа. Гущин дал газ и, отведя немного катер от дрифтера, стал, сверившись с компасом, поворачивать на северо-восток. Гулко затрещал мотор, катер вспенил воду. Расходясь под острым углом, волны побежали от кормы.

Гущин помахал рукой стоявшим на корме Миронову, Платову и матросам. Платов высоко поднял руку с часами, указывая на них пальцем.

Солнце еще поднималось. Оно дробилось в воде ослепительным отражением. Катер шел в противоположную сторону. Гущин не оборачивался, стараясь не нарушать направления. Ему хотелось мчаться без конца по гладкой морской шири. Быть может, там, впереди, и очень близко, их ждет разрешение загадки! Вдруг сейчас покажется остров, и на нем они увидят... Что? Обиталище бесперых уток? Человека, который повинен в их появлении? Что-нибудь да увидят! Как же может быть иначе?

Цветков, щурясь от солнечного блеска, смотрел назад, на волны, разбегающиеся от стремительно уходящей кормы. Они расходились все шире и шире, пенясь и будоража безмятежную гладь моря.

Гущин ускорил ход. Легкий рывок – и суденышко понеслось еще быстрее. Мельчайшие брызги по временам били в лицо. Цветков поднял глаза. Дрифтер вдали стал почти неразличим.

– Лева! – крикнул Цветков, напрягая голос, чтобы перекрыть треск мотора. – Следишь за компасом?

Гущин кивнул, улыбнулся – зубы его сверкнули на солнце. Он поглядел на компас, вделанный в приборную доску катера. На два-три румба катер уклонился к западу. "Успею выправить", – подумал он. Впереди ровный простор – до безукоризненно правильной линии горизонта ни пятнышка. Гущин оглянулся назад: дрифтер скрылся.

Цветков посмотрел на ручные часы.

– Двадцать минут прошло! – громко сказал он, но по выражению лица Гущина увидел, что тот не расслышал.

Цветков поднял обе руки, растопырил пальцы, сжал в кулаки и опять растопырил.

Гущин кивнул в знак того, что понял, и огорчился: "Неужели уже двадцать минут?"

Гущин дал максимальную скорость. Опять вздрогнул катер, еще ниже опустилась корма, еще выше поднялась над водой носовая часть. Это была великолепная лодка – полуглиссер, очень легкая и быстрая, спокойная на ходу и послушная. Она шла плавно, и только по силе встречного ветра чувствовалась огромная быстрота.

Там вдали, на северо-востоке, куда они неслись, показалась точка.

"Остров! Или это группа островов, о которых говорил Платов..."

Гущин уже почти видел, как через несколько минут они пристанут к тому берегу, и там...

– Юра! – крикнул он так громко, что Цветков услышал и оглянулся.

Он показал Цветкову рукой вперед. Тот всмотрелся, потом стал делать знаки: поверни, мол, обратно.

С удивлением взглянул на него Гущин: зачем же поворачивать, если остров уже на виду?

Он вгляделся: остров ли это? Похоже и на тучку вблизи горизонта. А впрочем, трудно разобрать... Надо подойти ближе...

Но почему Цветков не успокаивается? Он делает резкие сердитые движения – это даже не похоже на него. Почему он злится?

Напрягая голос, перекрывая шум мотора, Юрий кричит:

– Туча! Туча!

Ну да, теперь Гущин и сам видит, что это, может быть, и не остров, а тучка. Впрочем, неизвестно. Надо бы еще приблизиться хоть немного. И потом, если и тучка, то небольшая. Что же Юра нервничает?

А Цветков уже поднялся со скамейки и хочет пробираться к нему.

– Да не надо! Поворачиваю...

Он делает поворот широким плавным полукругом, не уменьшая скорости.

Вдруг ветер с силой бросил им брызги в лицо.

Это ветер от движения, но ведь до сих пор он был спокойнее...

Лодка уже шла обратно.

– Погляди, Лева! – крикнул Цветков.

Гущин обернулся назад и увидел, что облако сильно выросло. Вот-вот око закроет солнце.

Он озабоченно посмотрел на компас. Ему было неясно, куда брать направление: ведь от курса на северо-восток он уклонился... Ну, ничего, если они и пройдут мимо дрифтера, – его далеко видно, можно будет опять повернуть. Только бы и вправду не испортилась погода... Да и это облако, как оно быстро ширится...

Вдруг резкий порыв ветра ударил в катер. Он ударил, как камень, пущенный из пращи, и трудно было понять, с какой стороны он налетел. Но Гущин недаром был одним из лучших рулевых Московского водномоторного клуба. Он твердо держал направление.

Но сейчас же налетел второй порыв. И третий и четвертый. И все они с размаху били в крошечный катер, эту пылинку, затерянную в необозримом море. Туча закрыла солнце, потом все небо. Уже нет ни клочка голубизны. И нет ровной водной глади. Она вся измялась волнами – еще невысокими, но уже с белыми гребешками. Ветер гудел. Начался шторм.

Внезапно посыпались крупные хлопья. Снег с силой летел в лицо, залеплял глаза. Его несло огромными слипшимися комьями. И сразу стало холодно.

Гущин резко сбавил ход. Волны быстро увеличивались, и когда катер перескакивал с одной волны на другую, они сильно ударяли в него. Эти удары могли бы разбить судно, но в умелых руках Гущина катер делал такие ловкие маневры, за которые его похвалил бы любой инструктор водного клуба.

Наступила темнота, насыщенная воем, ревом, водяными горами, белыми гребнями, хлопьями тяжелого, мокрого снега, бьющего в лицо и засыпающего лодку. Видно было на несколько метров впереди, и то смутно. И Гущин понял, что при такой видимости он не заметит дрифтера, даже если пройдет совсем рядом с ним. А яростный ветер бросает суденышко в разные стороны. Теперь только держать его, чтоб не разбилось, не перевернулось, – где уж тут направлять его по курсу!

Гущин держал руль, и руки его коченели от напряжения и холода.

Темнота и сокрушающие удары волн и ветра... Оглушительный рев, вой и грохот, словно живые чудовища моря сбежались со всех концов, чтобы поглотить это ничтожное суденышко.

Вода хлещет через борта. Снег засыпает лодку, белеют скамьи, дно, борта.

Чудес не бывает. Но если случится чудо и лодку не перевернет, если она не затонет от тяжести воды и снега, сколько времени смогут они носиться по такой стуже легко одетые? Холодный ветер обжигает лица, хватает за уши.

И если они не замерзнут – у них нет ни крошки пищи, ни капли пресной воды.

Цветков едва различал Гущина. Но ему ясно было, что товарищ борется из последних сил. Юрий нашарил под скамьей большой черпак и стал вычерпывать из лодки воду и тяжелый, мокрый снег. Руки замерзли и устали, болели мышцы. Он менял руки, стараясь работать равномерно.

Ветер поминутно сбивал катер с направления. И куда держать? Только наперерез волнам. Хватит ли горючего?

Да, пожалуй, оно еще останется после того, как...

Гущин продолжал править катером и удивлялся, откуда берутся у него силы. Сколько раз приходилось ему читать и слышать, что в предсмертные минуты прожитая жизнь вспыхивает в памяти яркими картинами! Но не прошлое, а будущее мелькало перед ним – то будущее, которое погибло: жизнь, работа, может быть подвиги; неведомые страны, которых он не увидит, – пальмы и ласковые моря тропиков; города будущего – в густой зелени, цветах, кружевном камне и сверкающем стекле; арктический город Миронова, ослепительно сияющий среди полярной ночи; друзья и близкие... Лена... Ее такое милое и такое обыкновенное лицо с немного вздернутым носом, короткими светлыми бровями, ее улыбка...

И среди этих образов в снежной мгле он уже смутно различает Цветкова, который согнулся и ритмично и беспрестанно двигает рукой.

"О чем думает Юра? Что он чувствует? Это я, я привел его к гибели! Я затеял эту прогулку. Я вообразил, что найду остров... Если б я вовремя повернул..."

И он сжимает руки, он крепко держит руль. Бешеные водяные холмы мчат лодку на своих хребтах – куда?

"Бедный Лева! – думает Цветков. – У него, верно, руки окоченели. И сколько в человеке силы, если он может так долго держать руль наперекор всей неисчерпаемой силе океана!"

Но сменить друга он не может: за те мгновения, пока он проберется к нему, океан обрушит в лодку новые водопады. Каждый из них может стать последним. Да и все равно: работа по вычерпыванию не легче, ее нельзя прекратить ни на секунду.

И поразительно, что он сам может работать не переставая, как неутомимая машина.

Гул урагана страшен – такой мощный и непрерывный, что, кажется, способен заглушить все звуки в мире. Но нет, слышны голоса! Откуда они? Они похожи на голоса чудовищных зверей или каких-то несуществующих людей – разве у людей бывают металлические глотки? Или все это обман, игра измученного слуха и изнуренного воображения?

Словно чья-то злая воля хочет уничтожить их и играет с ними, прежде чем убить. И еще какой-то странный голос...

Это голос сирены!

Дрифтер близко! Он сигналит. Вот он, в этом направлении!

Изо всей силы борясь с ветром, чтобы править на звук сирены, Гущин вглядывается в равномерно двигающуюся расплывчатую фигуру Цветкова. Слышит ли он? Понял ли?

Гущин кричит:

– Юра! Сирена! Дрифтер!

И еще громче, срывая голос, до боли в горле, стараясь пересилить все ураганные звуки, он кричит что-то нечленораздельное, чтобы услышали на судне.

Надо править туда. Но куда? Звук сирены, кажется, слышен с другой стороны. Нет... Он доносится разом со всех сторон. Он слит с голосами шторма и почти неотличим от них.

А может быть, это просто один из голосов урагана?

Гущин напрягает слух.

Гудят и ревут вода и воздух, воют по-волчьи, вопят человеческими голосами, в них гул, и рокот, и звук сирены – звуки множества сирен с разных сторон... Руки совсем закоченели. Он дышит на них, но дыхание не греет. Он машет руками, сгибает и разгибает пальцы, но двигать ими трудно, страшно трудно! И все же он держит руль. "Если я уж ничего не сделаю, если нам придется умереть, пусть Юра не знает, что сирена только почудилась... Может быть, он не понял этого? И умереть легче с надеждой..."

Он не знает, что думает в этот момент Юрий. Но поражается, как может Юрий работать. Кажется, перешли уже все пределы выносливости...

"Словно ему адреналин впрыснули! Или воля к жизни, ответственность за жизнь друга сильнее всяких впрыскиваний и сами повышают отделение адреналина в организме, если нужно? Конечно, так. Он ведь говорил: отделение адреналина увеличивается в моменты боя, опасности, состязаний..."

А лодку несет – она взлетает на головокружительную высоту и падает и бездну.

Гущин сидит, как на гигантских качелях. Вверх-вниз. Еще. Напротив мелькает, поднимаясь и опускаясь, фигура Цветкова...

Пустота, полная тьма, тишина. Потом опять явь. Гул, рев, тьма, взлет и падение. И руки все-таки держат руль, правят машинально.

И опять провал.

Вот уже не так страшно ревет ураган. Мягче, плавнее качают качели. Становится теплее. Да, ласковая теплота... Неодолимый сон... И качка не мешает. И зачем бороться со сном?

И вот полное небытие...

Глава 5
В неизвестном месте

Гущин застонал от боли.

Он лежал с закрытыми глазами и прислушивался, где болит. Но это нелегко было определить. Нестерпимо саднило все тело. Кажется, сильнее всего болели спина, руки и ноги.

Он осторожно дышал. Когда лежишь совсем неподвижно, сдерживая дыхание, не открывая глаз, как будто боль легче.

Но как спокойно! Лодку уже не качает. Неужели кончился шторм?

Полная тишина. И как тепло!

Он чуть-чуть приоткрыл глава. Дрожащая радужная сетка ресниц мешает смотреть. Неужели он увидит опять синеву моря и блеск солнца?

Нет. Вообще нельзя сразу понять, что он видит.

Дневной свет. Комната. Обыкновенное прямоугольное окно, нисколько не похожее на иллюминатор. Грубо сколоченный деревянный стол... Стулья... Нет, табуретки.

...Так, значит, их все-таки спасли... Надо сейчас же связаться с редакцией!

Он широко раскрывает глаза. Оштукатуренные, не очень светлые стены. Разве на судах бывают такие?

Он слегка поворачивается. И вскрикивает от пронизывающей боли.

Открывается дверь. Входит капитан Платов и говорит:

– Ну, очнулись? Очень больно?

– Да, – со стоном отвечает Гущин и видит, что это вовсе не Платов. Это даже ничем, кроме роста, не похожий на него человек.

С виду он пожилой, сухой и крепкий, синие глаза неподвижны, а голос напряжен, негибок, как у научившегося говорить глухонемого. Одет он в черный, наглухо застегнутый сюртук.

Человек подходит к Гущину улыбаясь, но улыбка у него какая-то неподвижная.

– Где мой товарищ? – тревожно спрашивает Гущин.

– Недалеко, – отвечает вошедший, – в соседней комнате. Он отделался легче, чем вы. Вы когда-нибудь выигрывали крупно в лотерею?

– При чем здесь лотерея? – удивляется Гущин.

– При том, что вам невероятно повезло, – говорит незнакомец. – Вы выиграли жизнь, тогда как был один шанс из миллиона.

У него заметный иностранный акцент, но говорит он по-русски довольно правильно.

– У меня сильные боли, – пожаловался Гущин.

– Пустяки, – отвечает собеседник. – У вас только все тело покрыто ссадинами, ушибами. Но ни вывиха, ни перелома, никакого серьезного повреждения, Я сделал вам перевязку. Вот примите-ка вторую порцию лекарства – это будет и последняя.

Он берет со стола склянку и наливает из нее в столовую ложку бесцветную жидкость. Гущин проглатывает безвкусное лекарство. При этом ему приходится высоко поднять голову – опять очень больно, он с трудом подавляет стон.

– Вы судовой врач? – догадывается Гущин.

– Почему судовой? – удивляется собеседник. – Я никогда с судами дела не имел.

– Как не имели? Ведь вы и сейчас на судне?

– На каком судне? – изумляется собеседник. – Я говорю: с судами дел не имел, где судятся.

– Да не судебный, а судовой!.. О, как больно!

– Потерпите, скоро пройдет.

– А где Миронов? И куда мы идем?

– Никуда не идем. Вы лежите...

Превозмогая боль, Гущин сел на койке.

– ...теперь вы сидите, а я стою. И никакого Миронова здесь нет. Вашего товарища зовут Юрий Михайлович Цветков.

– Совершенно верно! Он жив?

– Вполне. Здоровье удовлетворительное. Даже лучше вашего.

– Я могу его видеть?

– Обязательно. Сейчас будем обедать. Вы ведь еще ничего не ели.

– О да!

Несмотря на боль, Гущин почувствовал сильный голод.

– Но мы не на дрифтере? – осторожно спросил он, уже догадываясь, что тут что-то не так.

– На каком дрифтере? Вы у меня в доме.

– В доме?

Гущин огляделся. Как же он раньше не сообразил! Действительно, ничего похожего на судно.

...Гудел и бесновался шторм, была морозная мгла, бешеные валы, смерть летела в лицо. Потом – провал, пустота. И пробуждение здесь... Но где же?

Хозяин как-то странно улыбнулся и пристально посмотрел на него неподвижными глазами.

– Вы мой гость, – ровным голосом произнес он, – а я еще не слышал от вас вашего имени.

Гущин смутился.

– Ничего, – сказал хозяин, – я уже знаю от Юрия Михайловича, что вас зовут Лев Петрович Гущин. А меня... Пойдемте обедать! – перебил он себя, открывая дверь в соседнюю комнату.

Боль как будто и вправду стала легче. Во всяком случае, Гущин забыл о ней, когда увидел Цветкова, живого и невредимого, если не считать большого сизого подтека под заплывшим левым глазом и крупной шишки с той же стороны. Минуту они смотрели один на другого, потом бросились друг другу в объятия. Может ли быть большая радость, чем увидеть живым друга, с кем уже простился навсегда?! Резкое движение вызвало сильную боль, но Гущин не обращал на нее внимания и смотрел, смотрел на Цветкова, в его светлые внимательные и ласковые глаза.

Руки Цветкова, покрытые веснушками и рыжеватыми волосками, были в нескольких местах перевязаны, рукава были высоко засучены.

– Тебе очень больно, Юра?

– Нет, не очень. Тебе, как видно, хуже.

Цветков сочувственно смотрел на резко похудевшее, заострившееся лицо товарища, его померкшие глаза.

– Нет, как будто начинает проходить.

Хозяин смотрел на них неподвижным взглядом и улыбался.

– Ну, сядем, – сказал он. – Сейчас нам подадут обед... А пока вам, видно, не терпится узнать, где вы.

Цветков и Гущин напряженно вглядывались в лицо хозяина.

Где же они, в самом деле?

Комната не больше десяти квадратных метров. Деревянная кровать, аккуратно застланная, небольшой круглый столик, за которым они не очень просторно поместились втроем; видимо, самодельный, некрашеный шкаф. Стол накрыт чистой, но вылинявшей светлой клеенкой. На стене – выцветший от времени портрет. Это женщина, пожилая, но моложавая, с добрым и в то же время энергичным лицом, с густыми, в разлет бровями.

– Вы находитесь на острове, – сказал хозяин.

– На каком? – удивился Гущин.

– Как мы здесь очутились? – спросил Цветков.

– Очутились вы здесь очень просто и вместе с тем весьма необыкновенно: вас выбросило на берег волной вместе с вашим катером. От него остались только щепки.

– Но что же это за остров? Где он находится? Как называется? – расспрашивал Гущин.

– Где он, это я вам как-нибудь покажу на карте, – ответил хозяин, – хотя он на ней и не обозначен. И названия он до сих пор никакого не имеет.

– Вот так приключение, Юра! – воскликнул Гущин. – Попали на никому неизвестный остров!

– Никому не известный, кроме нашего любезного хозяина и, очевидно, спасителя, имени которого мы пока не знаем, – добавил Цветков.

Но хозяин не торопился отвечать на дипломатический полувопрос. К тому же в этот момент постучали в дверь. Вошла низенькая женщина с лицом монгольского типа. Она поздоровалась с гостями и молча, осторожно ступая на коротких, словно подпиленных ногах, подошла к столу. В руках у нее был железный поднос, а на нем – помятые алюминиевые тарелки. Женщина поставила перед каждым тарелку с рыбой и положила вилки – старые, немного погнутые.

Гости поблагодарили кивками. Хозяин произнес несколько непонятных слов, и женщина вышла, тихо притворив за собой дверь.

– Ну, прошу кушать без стеснения, – сказал хозяин, принимаясь за еду.

Голодные гости тут же последовали его примеру.

На каждой тарелке лежал сбоку маленький ломтик хлеба.

– Хлеба у нас мало, – сказал хозяин, – извините, а вот рыбы сколько угодно.

"Итак, он здесь не один, – подумал про себя Цветков. – Да кто же он, наконец?"

Слова хозяина о том, что хлеба на острове мало, смутили Гущина. Но есть хотелось сильно, и он отложил свои сомнения до другого раза. Очевидно, Цветкову тоже стало неловко.

Не совсем искренним движением он, не прекращая еды, немного отодвинул от себя тарелку. Хозяин это заметил.

– Да вы не стесняйтесь, – сказал он. – Проголодались вы, конечно, сильно, а пищи у нас вполне достаточно. Вот потом посмотрите мое хозяйство и убедитесь. Если захотите, и сами примете в нем участие.

Гущин вспыхнул. "Что, ему кажется – мы тут жить останемся?" – подумал он, но промолчал.

Хозяин, не вставая с места, выдвинул ящик стола, вынул из него стеклянную трубочку, заткнутую пробкой, и высыпал на стол шесть маленьких пилюль.

– Комбинация витаминов, – пояснил он. – Фруктов у нас почти нет, овощей не так уж много, – это очень хороший набор. Я в течение десяти лет испытываю его на себе, своих сотрудниках и детях. Суточная порция – две штуки.

– Десять лет! – воскликнул Гущин. – Да в чем же тут, наконец, дело?

Женщина вошла снова. На этот раз в тарелках аппетитно дымилось вареное мясо, тут же лежал гарнир: алые помидоры и мелко нарезанный зеленый лук.

"Неплохо, – подумал Гущин. – Какой-то необитаемый остров в Арктике, а подают говядину и свежие овощи".

– Нравится мясо? – спросил хозяин.

– Очень! – ответил Цветков. – Но это, кажется, не говядина...

– Вы правы, – подтвердил хозяин, – это мясо белого медведя.

Короткий северный день уходил, сгустились сумерки. Хозяин встал и подошел к двери. Щелкнул выключатель, вспыхнула под потолком яркая лампочка.

– А я думал, вы здесь освещаетесь какими-нибудь коптилками из ворвани! – воскликнул Гущин. – Откуда вы получаете энергию?

– Вот что, – сказал хозяин, – это утомительно для вас будет, если я вам буду рассказывать. Сегодня еще отдохните, а завтра сделаем экскурсию по острову, я вам покажу все хозяйство. Так и начнете свое знакомство с новым местожительством.

– Но мы не собираемся оставаться здесь надолго, – вежливо сказал Цветков. – Мы вам бесконечно благодарны за гостеприимство, не говоря уже о том, что, по-видимому, обязаны вам жизнью, – и все же нам нужно возвращаться.

– Или продолжать путешествие, – добавил Гущин.

– Куда возвращаться? Какое путешествие? – спросил хозяин.

– Какое путешествие – этого в двух словах не объяснишь, – сказал Цветков, – а возвращаться домой, в Москву.

– Зачем? – спросил хозяин, и в голосе его прозвучала недружелюбная нотка.

Гости опешили.

– То есть, как "зачем"? – воскликнул Гущин. – Зачем люди стремятся на родину?

– Разная бывает родина! – резко сказал хозяин.

Лицо его стало жестким и словно покрылось тенью. Он махнул рукой и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.