Остров Таусена. Часть 3

Ваша оценка: Нет Средняя: 3 (1 голос)

Но когда? Что надо делать?

Это было пока для обоих неясно.

Цветков перебирал все возможности и видел, что сейчас ни одна из них не реальна. Значит, нужно пока основательно ознакомиться с островом, с его поселением. Нужно завоевать доверие Таусена и саамов, а там видно будет.

Гущин строил другие планы: они с помощью Таусена и саамов ремонтируют судно.

"Ну, хорошо, пусть оно основательно разрушено, но ведь воля и труд могут все преодолеть!"

И вот уже они мчатся по морской синеве – туда, где их, наверно, считают погибшими.

Оба уснули поздно, только под утро.

А утром их разбудил бодрый голос Таусена:

– Пора, пора, молодые люди! Я без вас не хочу завтракать!

И вправду было уже поздно – заспались.

На завтрак подали сваренные всмятку очень крупные яйца.

– Это утиные или гусиные? – спросил Гущин.

– Такие яйца, – ответил Таусен, – вы могли бы взять как редчайший экспонат для любого биологического музея. Конечно, если сбудется ваша надежда и вы вернетесь на Большую землю.

– Наша надежда нас не обманет, – сказал Гущин. – Меня больше волнует вопрос: согласитесь ли вы вместе с нами отправиться в Советский Союз?

– Ну... может быть... – с трудом произнес Таусен. – Судьба нас связала...

– Не "может быть"! – настаивал Гущин. – Уверяю вас, вы уже не тот Таусен, что были вчера.

– Но у меня нет этой надежды, – уклончиво сказал Таусен. И, словно пытаясь избежать глубоко волнующей его темы, заговорил о другом: – Вы спрашивали о яйцах. Они вовсе не гусиные и не утиные.

– А какие же? – спросил Цветков.

– Есть такая птица – Plautus impennis, или исполинская гагарка. Это ее яйца.

– Да ведь она давно вымерла! – возразил Цветков. – А это была отличная птица, величиной с гуся, только почти совсем без крыльев.

– Вы ошибаетесь: здесь на острове этих птиц много, – сказал Таусен. – Когда-то на Севере они были так широко распространены, что в Исландии, в Гренландии их мясо ели в громадном количестве. Оно очень вкусно, – нам его подали вчера на ужин. Правда, считается, что эта птица вымерла. Еще в начале девятнадцатого века встречались отдельные, очень редкие экземпляры Plautus impennis. Последнее упоминание о них относится к 1884 году, когда были убиты два последних экземпляра... А теперь, – добавил Таусен, – я хочу показать вам кое-какие достопримечательности острова. Конечно, если вы согласны.

– Разумеется, согласны! – ответил за обоих Гущин,

– Эта куртка и брюки очень легки, – сказал, одеваясь, Цветков, – но, как я уже заметил, они чудесно греют.

– Неудивительно, – отозвался Таусен: – они на гагачьем пуху.

– Гага относится к породе уток? – спросил Гущин.

– Совершенно верно.

– Вы ее, верно, кормите щитовидной железой, чтоб она линяла?

– Вовсе нет. Пух, который берется непосредственно от птицы, даже убитой, более жирен и тяжел. Он называется "живым". Зачем он нам, когда мы можем набрать сколько нам нужно прямо из гнезда так называемого "мертвого" пуха? Он менее жирен, гораздо легче, а греет замечательно.

Они вышли на крыльцо, и Таусен повел их к ледяной постройке, к другому входу, в противоположном конце здания. Таусен открыл дверь. Они прошли через тамбур в большую светлую комнату. Вдоль стен стояли шкафы и висели маленькие проволочные клетки. Тут же в углу висел умывальник. На полу стояли громадные металлические банки. Посреди комнаты – очень длинный и широкий, на низких ножках, белый стол.

– Это моя лаборатория, – сказал Таусен. – Не правда ли, выглядит она очень скромно? – В тоне его прозвучало как бы смущение. – Да, на материке я бы не в таких условиях работал...

– Кто же виноват... – начал было Гущин и замолчал.

– А между тем, – продолжал вежливый хозяин, словно не заметив его реплики, – здесь производятся серьезные работы. Вот в этих шкафах – хирургические инструменты. В банках – законсервированные железы внутренней секреции. Они отлично сохраняются. Тут у меня, например, много щитовидных желез. Я ими пользуюсь, между прочим, для экспериментов над теми самыми утками, которым я обязан вашим присутствием.

– А чьи железы в банках? – спросил Гущин.

– Тюленьи и других морских зверей.

– Неужели железы млекопитающих годятся, например, для работы с птицами? – удивился Гущин.

– Вполне. Гормоны желез внутренней секреции не специфичны для определенного вида. Они годятся для любого. Даже больше: есть растительные гормоны, которые можно использовать в работе и с животными и с человеком. Только на беспозвоночных животных не действуют некоторые гормоны позвоночных – слишком уж далеки они друг от друга по своей организации. А сейчас, – с гордостью сказал Таусен, – я покажу вам кое-какие результаты своих экспериментов.

Он снял со стены клетку, в каких обычно держат в комнатах птиц, открыл дверцу, и небольшое животное доверчиво вылезло на подставленную им ладонь.

– Что это? Маленькая кошка? – спросил Гущин. – Я никогда не видал рогатых кошек.

Роскошные ветвистые рога украшали головку коричневого зверька.

– Вглядитесь внимательнее, – ответил Таусен, – это не кошка, а олень.

Он осторожно взял животное и посадил его обратно в проволочную квартирку. Потом взял другую клетку и, не раскрывая, показал ее гостям. В ней стоял тазик с водой.

Внезапно вода в тазике забурлила. В ней плескалось какое-то маленькое животное. Потом оно вылезло, взобралось на небольшую деревянную подставку, которая была укреплена на стенке тазика, и расположилось на ней, как бы отдыхая.

Оказалось, это был крошечный тюлень, желто-серого цвета, с буроватыми пятнами, с широкими ластами сзади и короткими ластами спереди – все как у большого тюленя.

– Знаете что, – сказал Гущин, – мне ваш тюлень напоминает японский садик. Я видел такой в Москве, в Ботаническом саду. Весь садик занимает несколько квадратных метров. В нем я видел карликовые деревья. Какой-нибудь яблоне десятки лет, а она растет в цветочном горшке, сама толщиной в палец и ростом в несколько сантиметров. Это по существу игра с природой, а не полезные растения.

В этот момент открылась дверь и вошла девочка-саамка, лет тринадцати. Она улыбнулась, поклонилась гостям и начала рассматривать их с откровенным детским любопытством. Потом подошла к клетке с оленем и приласкала крошечное животное нежным, осторожным прикосновением. Олень стоял доверчиво и смирно.

– Анна у нас ухаживает за экспериментальными животными, она очень любит их, – объяснил Таусен и обратился к девочке по-норвежски.

Она отвечала ему на том же языке.

– Вы знаете, что она говорит? – обратился он к своим гостям. – Саамы очень хотят побеседовать с вами, хотят узнать, что делается на Большой земле.

– Прекрасно! – обрадовался Гущин. – Вы будете переводчиком. Нам самим очень интересно побеседовать с ними. Уверяю вас, господин Таусен, они тоже согласятся отправиться с нами на Большую землю.

– Может быть, вы правы, – сказал Таусен. – Я и сам хочу увидеть мир, освобожденный от фашистского кошмара, и принять участие в его работе. Работать вместе с теми, кто избавил мир от ужасов фашизма. Но ведь нам не на чем отправиться, и мы не можем даже связаться с людьми, – печально добавил он.

– Господин Орнульф, – нетерпеливо воскликнул Гущин, – сходите все-таки с нами в бухту! Посмотрим судно!

– Пожалуйста, – пожав плечами, согласился Таусен. – Вы сами увидите, что нельзя рассчитывать на него.

Выйдя из лаборатории, они подошли к озеру. Над ним клубился легкий пар. Ветер рябил воду.

Таусен шел вдоль берега узкого озера. Цветков и Гущин следовали за ним. Ноги местами вязли в грязи. Не сильный на этот раз ветер дул в спину. Серые, дымчатые облака плыли низко над землей, а над ними нависли густые, плотные облачные массы. Казалось, вот-вот пойдет дождь. Идти стало легче: дорожка пошла по каменистой, твердой почве.

На озере плавало много крупных птиц. Они были очень оживлены – опускали головы в воду, хрипло перекликались.

Невысокий, но крутой, обрывистый холм возвышался метрах в ста от берега. Оттуда доносился шум падающей бурлящей воды и поднимался густой пар.

Таусен обогнул холм. Москвичи догнали его и увидели неожиданную картину: из расщелины в скале, примерно на высоте человеческого роста, с шипением и клокотанием вырывалась мощная горячая струя воды. Окутываясь облаком пара и брызг, источник растекался на несколько ручейков.

– Кипяток! – крикнул Гущин, подбежал и протянул руку.

– Не трогайте, – поспешил предупредить его Таусен. – Ошпаритесь!

– Ну и чудеса! – сказал Цветков. – Даровая горячая вода в Арктике!

– Ничего удивительного, – заметил Таусен, – это не такая редкость. Вспомните Исландию. Там и теперь двадцать шесть крупных действующих вулканов, среди них знаменитая Гекла, и множество всяких горячих источников и гейзеров. И землетрясения там очень часто бывают. В Антарктике, среди вечных льдов, также есть действующие вулканы.

– А здесь бывают землетрясения? – спросил Цветков.

– Нет.

– А вулканы есть?

– Тоже, к счастью, нет. Вообще здесь подземное тепло проявляется только в этом источнике. Судя по напору, с каким он вырывается, и по температуре воды, он, очевидно, бьет из большой глубины. Но ясно, что когда-то здесь действовали вулканические силы. Во многих местах почва состоит из базальта. Встречается и окаменевший вулканический пепел. А пресный, да еще горячий источник – в самом деле большое для нас благо. Воды от дождя и снега нам вряд ли хватило бы.

– Но у этого озера, кажется, нет стока к морю? – спросил Гущин.

– Да, – подтвердил Таусен.

– Почему же оно не переполняется?

– Очевидно, вода фильтруется в почву через дно или где-нибудь есть подземный сток. Как видите, источник не только создал озеро, но и согревает его, а это привлекает птиц.

– А рыба есть? – спросил Цветков.

– Есть.

– Вы ее ловите?

– Нет, здесь почти не ловим. Оставляем для птиц. Нас море в избытке снабжает рыбой. Но пройдемте сюда.

Таусен повел гостей вдоль ручейков. Москвичи увидели, что это не ручейки, а каналы. Они растекались в разные стороны и напоминали речную дельту. Два крайних охватывали большое пространство, а другие пересекали его в разных направлениях и вливались в озеро.

У самого источника вода бурлила, пенилась, а дальше текла спокойно.

В низовьях дельты работала заступом женщина. Подойдя ближе, Цветков и Гущин узнали ее.

– Здравствуйте, Амалия! – сказал Гущин.

Она поняла, что ее приветствуют, и дружелюбно поклонилась, но тут же отрицательно покачала головой и, ткнув себя пальцем в грудь, сказала:

– Марта!

Гущин вопросительно посмотрел на Таусена. Цветков уже заметил ошибку приятеля:

– А верно, ты ошибся, Лева. Это другая женщина.

Гущин всмотрелся. Марта была моложе Амалии, живее, немного выше ростом. Одета в такие же брюки и куртку, какие были на Таусене и его гостях. На голове у нее было что-то вроде шлема с загнутой назад верхушкой. Вид у женщины был утомленный. Она выпрямилась, опустила заступ и сказала несколько фраз Таусену. Он перевел:

– Она говорит, что рада видеть людей с Большой земли и что, наверное, наши люди вернутся сегодня поздно. Они будут рады поговорить с вами.

– А кто вернется и откуда? – спросил Гущин.

– Сегодня рано утром наша молодежь ушла в море на лов трески, – пояснил Таусен, – в это время года се здесь очень много.

Марта снова принялась энергично работать заступом.

– Чем же она занята? – спросил Цветков.

– Поправляет оросительные каналы. Ее обязанность – следить за ними, чтобы они не засорились.

– Как же они могут засориться, – удивился Цветков, – когда вода бьет тут же, прямо из скалы? Откуда с ней может быть ил?

– Ила в ней, конечно, нет, – сказал Таусен, – но в горячей воде источника – раствор кремнезема. Чем дальше от источника, тем температура воды ниже, и кремнезем осаждается. Он мог бы забить русла каналов, если бы их постоянно не очищали. Это работа трудная, но необходимая... А теперь я вам покажу орошенный участок. Обойдемте его кругом.

Каналы разделяли участок на три части. Одна из них была разбита на гряды.

– Да у вас тут огород! – улыбнулся Гущин.

– Да, – гордо сказал Таусен, – здесь мы выращиваем картофель, лук, репу, капусту, томаты и другие овощи. Как видите, гряды пустые. Сейчас осень, все убрано. Хранилища у нас хорошие. Овощей хватит на весь год. А вот тут – наше поле. Конечно, хлеб мы вручную и сеем, и убираем, и мелем. Амалия печет нам хлеб, иногда делает пироги.

– Да, поле невелико, – заметил Цветков.

– Правда, и нас мало. Впрочем, хлеба, как вы убедились, в обрез. Это в наших условиях самая трудоемкая культура, особенно, если принять во внимание обмолот зерна.

– Еще бы! – вставил Гущин и задумался.

Он вспомнил необозримые поля родной страны, по которым весной ходят многосильные тракторы, глубоко взрыхляя щедро удобренную землю, а в конце лета движутся неисчислимые мощные корабли степей – комбайны, убирая высокие колосистые хлеба...

– А вот здесь, – продолжал Таусен, подводя их к последнему участку, – наш стелющийся сад. (Еле поднимаясь над землей, тянулись длинные ветки, кое-где еще покрытые вялой листвой.) Еще недавно на этих ветвях вы могли бы видеть яблоки, груши и абрикосы, – объяснял Таусен. – Жаль, у нас фруктов мало: хватает только для детей, и то не на целый год. Здесь приходится культивировать такие деревья не только из-за холодов, но и потому, что постоянные ветры, часто очень сильные, сломали бы стволы молодых растений.

– Это ясно, – сказал Гущин, подумав о том, что Таусену приходится чуть не на каждом шагу с огромными усилиями добиваться уже достигнутого в широких масштабах в Советской стране. – А скажите, пожалуйста, – спросил он, – если сельскохозяйственные работы уже закончены, зачем прочищать каналы?

– Ну, это понятно, Лева, – сказал Цветков, – если их не прочищать, они до весны забьются кремнеземом и не будут годиться.

– Правильно, – подтвердил Таусен. – И потом цель этого орошения – вовсе не увлажнение почвы. У нас вполне достаточно осадков. Каналы проведены для согревания почвы, а многолетним растениям это нужно и зимой... Плохо то, – добавил он, – что все это приходится делать вручную. А рук у нас мало... И люди часто выбиваются из сил.

Короткий день сменился сумерками, когда гости закончили осмотр сельского хозяйства. Возвращаясь домой, они встретили Амалию. Видно, она была чем-то взволнована, когда заговорила с Таусеном.

– Она сказала, что люди уже вернулись с промысла, – перевел Таусен, – и очень просят вас побеседовать с ними сегодня же. Им хочется узнать все новости. А я думал, что они устали и, может быть, лучше встретимся с ними завтра. Но она уверяет, что они готовы слушать хоть сию минуту, если вы согласны.

Пока он говорил, Амалия посматривала на гостей и, улыбаясь, кивала головой.

– Конечно, согласны! – живо ответили москвичи.

Таусен что-то сказал Амалии: она быстро ушла.

– В моих комнатах будет тесно, – объяснил Таусен, – я предложил людям собраться в их доме.


Было совсем темно, когда Цветков, Гущин и Таусен подошли к большому дому. Все окна его были ярко освещены, и оттуда доносился оживленный гул голосов. В первый раз за время своего пребывания на острове Цветков и Гущин ощутили присутствие человеческого коллектива, и у них стало теплее на душе.

Таусен и его спутники пошли в довольно большую комнату, и сразу все окружили гостей. Таусен поздоровался по-норвежски. Цветков и Гущин поклонились. В ответ раздались веселые возгласы.

Из группы взрослых вышел мальчик. Он был очень невысок ростом; судя по его лицу, мужественному и в то же время детски-наивному, ему было лет четырнадцать. Таусен ласково потрепал его по плечу и сказал что-то. Москвичи поняли только, что мальчика зовут Кнуд.

Принесли табуреты. Голоса притихли, но не умолкали.

Мужчина, сидевший впереди, встал. Гущин узнал монтера Эрика, его открытое, приветливое лицо. Эрик обратился к нему и заговорил по-норвежски. Он запинался – очевидно, не потому, что недостаточно знал язык, а от непривычки говорить при посторонних. Его подбодряли возгласами.

Когда он кончил, Таусен сказал:

– Он просит передать вам: саамы очень рады, что люди с Большой земли живы и здоровы. Он напомнил, что он и Арне нашли вас на берегу у бухты. Я добавлю от себя, что они спасли вам жизнь. После сильнейшего шторма они отправились к берегу посмотреть, цел ли наш рыболовный бот. Вот тогда они и увидели вас. Вы лежали там без сознания. Эрик и Арне осмотрели вас, не нашли серьезных повреждений, но вы, Лев Петрович, все время стонали. Они уложили вас обоих в тележку – есть у нас такая ручная тележка, мы на ней привозим добычу из бухты – и осторожно, с большим трудом довезли вас сюда.

Гущин вскочил, подбежал к Эрику, схватил его жесткую руку и крепко пожал. Эрик смутился, встал с табурета и ответил таким пожатием, что у Гущина заложило руку. Рядом с Эриком сидел Арне. Он был еще ниже, полнее, шире в плечах и выглядел немного моложе. Арне, широко улыбаясь, протянул Гущину руку. Цветков тоже подошел к ним, пожал им руки и обратился к Таусену:

– Скажите им, пожалуйста, что мы счастливы быть их друзьями.

Гущин улыбкой и кивками головы подтвердил его слова. Таусен перевел. Потом гости рассказали о том, что произошло за это время на Большой земле. Саамы спрашивали – Таусен переводил. Радость саамов, когда они узнали о разгроме фашистов, была так велика, что переводить Таусену не пришлось.

Гущину не сиделось на месте; наконец он вскочил, схватил Кнуда, поднял его и завертелся с ним по комнате. Мальчик весело хохотал, болтал ногами и что-то выкрикивал. Саамы громко говорили, перебивая друг друга. Гостей вышли провожать всей толпой.


Поздно ночью гости вернулись домой. Гущин настойчиво просил Таусена завтра же утром отправиться к бухте.

Цветков поддержал его просьбу: он слишком хорошо знал своего друга. Несмотря на уверения, что судно непригодно, он не успокоится до тех пор, пока не убедится в этом своими глазами. Кроме того, неизвестно, сколько времени им придется оставаться здесь, и не мешает как следует ознакомиться с островом.

Таусен согласился на эту прогулку и предложил отправиться с рассветом, так как путь длинный, а теперь темнеет здесь рано.

Встали затемно, позавтракали при электричестве. Термометр за окном показывал четыре градуса тепла. Было сыро – по-видимому, ночью прошел дождь.

Только-только стало рассветать, когда Таусен и его гости вышли из дому и направились к бухте. У Таусена за плечами был довольно тяжелый рюкзак с провизией. Как любезный хозяин он хотел всю дорогу нести его сам, но гости уговорили его отдать рюкзак им.

Идти пришлось против ветра. Порой захватывало дыхание. От времени до времени путешественники останавливались и поворачивались спиной к ветру.

– Вы, кажется, сказали, что до бухты двенадцать километров? – спросил Цветков.

– Да, по прямой линии, – ответил Таусен, – но нам придется пройти около шестнадцати. Дело в том, что путь здесь неровный: то места каменистые, покрытые твердой лавой, а то мягкая почва. Сейчас сыро, и я проведу вас, по возможности, твердой дорогой.

Нетерпение гнало Гущина, и он уходил далеко вперед.

– Напрасно торопитесь, – сказал Таусен, – скоро устанете, и вам трудно будет двигаться дальше.

Гущин покорился – он понимал, что Таусен прав.

Они шли по направлению к холмистой гряде, которую гости увидели из окна в ту ночь, когда наблюдали полярное сияние. Гряда медленно росла перед ними и оказалась цепью довольно высоких холмов. Местами цепь прерывалась, и в разрывах синело море. Не поднимаясь на холмы, путники прошли через лощину. Наконец перед ними открылось море – ровное, с необъятным горизонтом. На темной синеве вспыхивали белые гребни. Тянуло сильным влажным теплым ветром. Низко ползли облака, а вдали белел туман.

– Здесь мы отдохнем и закусим, – сказал Таусен.

– Вполне уместное предложение, – отозвался Цветков.

– Да что вы! – воскликнул Гущин. – Нет уж, пожалуйста, сперва посмотрим на судно!

– Неужели ты не проголодался? – спросил Цветков.

– Ничуть!

Гущин говорил правду: когда он волновался, он мог не есть целыми днями. Что судно разрушено и не годится, он разумом понимал, но верить этому не хотел. Он не соглашался отдыхать. Ведь цель их прогулки уже почти достигнута.

Неширокий залив вдавался в сушу длинным изогнутым языком, а каменная гряда пересекала его у входа в открытое море.

– Видите эту бухту? – сказал Таусен. – Тут почти всегда спокойно. Сюда только в самый сильный шторм перекатываются волны. Вот здесь вас и нашли.

Цветков наклонился и вытащил из песка маленький расщепленный кусок крашеной доски.

– Это, пожалуй, от нашего катера, – сказал он.

– Совершенно верно! – воскликнул Гущин.

Друзья молча посмотрели друг на друга.

Вот где могла быть их могила!..

Они пошли дальше по берегу. Но, кроме ракушек и гальки, ничего больше не нашли. Таусен указал друзьям на длинные шесты, врытые в прибрежный песок.

– Здесь мы сушим снасти. А вот эта постройка с одним оконцем – сарай, в котором у нас хранятся всякие принадлежности для промысла и охоты.

В его словах звучала уже знакомая им несколько наивная гордость человека, сумевшего наладить жизнь на этом заброшенном клочке земли.

Был час полного отлива. Море далеко отступило, и вдали на берегу они увидели большую лодку. Она была прикреплена цепью к столбу.

– Это для морского промысла? – догадался Цветков.

– Да, – сказал Таусен. – Обратите внимание на ее конструкцию – она очень практична.

Лодка имела высоко поднятый нос и менее высокую, но все же значительно поднятую корму.

– Это старинный норвежский тип судна – норландбот. В Осло в музее хранится подлинный экземпляр корабля викингов. Норландбот близок к нему по типу. Высоко поднятый форштевень легко распекает волну. Такой бот хорошо ходит под парусами и на веслах. Глубокий киль дает устойчивость судну.

– А гребут, конечно, веслами, – сказал Цветков. – Как бы тут пригодился моторный бот!

Гущин слушал объяснения Таусена из вежливости. Ему не терпелось поскорее обследовать деревянный остов, который теперь, во время отлива, стоял почти на суше. И едва Таусен кончил, Гущин бегом направился туда.

– Это и есть то судно, о котором вы скучаете! – крикнул ему вдогонку Таусен.

Да, совсем не стоило бежать!

Это были убогие остатки. Почерневшие, изглоданные волной и штормами доски едва прикрывали борта и палубу. Гущин заглянул внутрь судна и увидел то, что когда-то было двигателем, а теперь обратилось в куски ржаво-красного изогнутого железа.

На остатках борта виднелись следы букв от названия судна. Две первые буквы можно было сравнительно легко разобрать: "MA...". С трудом можно было разобрать третью: "R", и по числу смутных следов легко было догадаться, что название состояло из пяти букв.

Гущин задумался. Короткое женское имя, начертанное Таусеном на судне, которое увезло его от мира, должно быть, принадлежало той единственной, чью память добровольный изгнанник навсегда сохранил в своем сердце. Теперь Гущину стало понятно, почему, упоминая о судне, хозяин не назвал его имени.

И Гущин вспомнил энергичное и доброе лицо на портрете в комнате Таусена.

– Ну, убедились? – с грустной усмешкой спросил Таусен.

Глава 12
Карлики и гиганты

Идти обратно было намного легче: ветер дул в спину. Только когда уклонялись от прямого пути, он набрасывался сбоку.

Гущин и сам не сознавал, как много надежд возлагал он на старое судно. Теперь, когда стало ясно, что судно невозможно восстановить, он помрачнел и шел молча. Лицо его разом похудело, заострилось.

Чтобы отвлечь его, Цветков спросил Таусена:

– Вы нам еще не сказали, господин Орнульф, каким образом вы сделали ваших карликов. Конечно, вы манипулировали с гипофизом...

– Разумеется, – ответил Таусен. – Скажу вам пока коротко – ведь это работа многих лет. Я уменьшал размеры гипофиза хирургическим путем и таким образом сокращал выработку гипофизарных гормонов, приостанавливал рост животных. Однако я действовал не только как эндокринолог, но и как селекционер. Выбрав самых маленьких оленей – самца и самку, я остановил их рост еще в детстве. Из их потомства опять отобрал самых маленьких и то же проделал с ними. И так на протяжения ряда поколений...

– Простите... – перебил Гущин. – Какова продолжительность жизни оленя?

– Лет пятнадцать-двадцать, – ответил за Таусена Цветков.

– Но как же вы смогли проделать опыты с рядом поколений? Ведь прошло всего десять лет!

– Прежде всего я не ждал, пока олень достигнет зрелого возраста, а делал операцию над молодым, еще растущим организмом. Затем, с уменьшением размеров животного, укорачивался его жизненный цикл, ускорялась размножаемость, повышалась скороспелость. Таким же образом я работал над тюленями.

– Теперь понятно, – сказал Гущин, – и результаты, надо сказать, поразительные.

– То ли вы еще увидите! – загадочно произнес Таусен.

Он и не подозревал, что скоро изумятся не только гости, но и он сам. Однако Цветков и Гущин, увлеченные темой разговора, не обратили внимания на его замечание.

– Результаты действительно замечательные, – сказал Цветков и замолк.

Он едва скрывал свое раздражение по поводу того, что Таусен так долго и упорно работал над вещами, никому не нужными. "Словно ветряк, – думал он, – у которого отключили передающие энергию провода и он работает вхолостую. Кому нужны такие карлики?!" – с досадой думал Цветков.

Таусен тоже не возобновлял разговора. Он обогнал москвичей и шагал впереди. Цветков взял Гущина под руку и шепнул ему на ухо:

– Эх, если б он работая не в одиночку, а с нашими селекционерами..

– Оно так и будет, я уверен! – так же шепотом ответил Гущин.

– А может быть, он будет огорчен, когда узнает, что его идеи давно у нас...

– Не думаю. Не такой, кажется, человек.

Домой пришли уже в темноте. Но Таусен вел уверенно, освещая путь электрическим фонариком.

За ужином Гущин долго молчал. Наконец спросил, обращаясь к Таусену:

– Скажите, пожалуйста, можно ли на вашем норландботе добраться до ледяных полей?

– Едва ли, – ответил Таусен. – Плыть надо долго, и это очень опасно: можно попасть и в шторм, и в густой туман, и в сильный мороз. А в какую сторону вы думаете плыть?

– К югу, юго-востоку или юго-западу – по направлению к советским берегам.

– Это очень далеко. Даже на вас двоих нужно взять столько продовольствия и воды, что лодка будет перегружена. А грести надо непрерывно.

– А парус?

– Парус есть. Но ведь им не всегда можно пользоваться. А зачем вам эти льды?

– По ним можно было бы добраться до Большой земли.

– Каким образом? – спросил Таусен.

– Ну... на оленях... на собаках...

– В боте, как я вам сказал, с трудом поместятся два человека и продовольствие для них. А в чем вы повезете сани, собак или оленей, пищу и воду для них и для себя на все время пути по льдам?

– А если пешком... – пробормотал Гущин.

– А провизию как тащить? – возразил Таусен. – И потом, ведь там есть торосы повыше пятиэтажных домов.

– Как ты думаешь, – спросил Гущин своего друга, когда они остались вдвоем в комнате, – ведь Таусен большой ученый?

– Безусловно, – подтвердил Цветков.

– Эти карлики – блестящий эксперимент.

– Разумеется.

– У нас не делали таких?

– Не совсем такие, но опыты в этом направлении производили.

– Рашков?

– И другие.

– Что же ты мне не рассказывал?

– Не приходилось к слову. Ведь это были только эксперименты. Для теории это важно, ну, а на практике – зачем нам уменьшать животных до игрушечных размеров? Вот другое дело...

Но тут Цветков заметил, что его собеседник спит.

Гущин так устал и переволновался, что недослушал и внезапно уснул, сидя на койке. Цветков потихоньку отвернул одеяло, простыни и, стараясь не разбудить друга, положил его обутые ноги на тюфяк.

Нечаянно он заглянул в окно – и поразился перемене. Пока они ужинали, выпал обильный снег. Все было бело. Прямо перед окном стояла ущербная, но очень светлая луна. Цветкову не хотелось спать, и он решил выйти на воздух, освежиться.

Он оделся. Мягко ступая в унтах, подошел к двери и осторожно отворил ее. В коридорчике было темно. Юрий вышел на крыльцо.

Ветра не было. Неуловимыми, таинственными зелено-алыми искорками поблескивал в лунном свете пушистый снег. Ни пятнышка на нем, ни следа. Только узкая длинная тень от мачты ветряка пересекала белое поле. Уродливо вытянулись искаженные тени двух гигантских лопастей.

Юрий поднял голову. Ветряк, запушенный снегом, отчетливо выделялся в лунном свете. Неподвижно застыли лопасти, как у пропеллера. Их всего две. Странно было видеть неподвижным то, что создано для стремительного движения.

Цветков почувствовал, что сейчас и он так же неподвижен. Вся его сознательная жизнь была сплошное движение. И вот тут, на этом острове, она остановилась, как с разбега, с того времени, как яростный шторм вышвырнул их в бессознательном состоянии на берег бухты.

Небо было обильно усеяно звездами. Никогда в Москве Юрий не видел таких крупных звезд. Никогда они не мерцали так торжественно. Или он их не замечал в городской сутолоке? Ему показалось, что все звезды Большой Медведицы вздрагивают в такт. А вот опрокинулась Малая. Стальным блеском мерцала Полярная звезда. Тускло тянулся, раздваиваясь, Млечный путь.

Да, внезапно прервалось их путешествие, начатое столь недавно – всего полторы недели назад. Как много с тех пор произошло! Он вспомнил мать. Она спокойно провожала его в недельную командировку. А теперь, наверно, считает, что он погиб во время шторма. Как дать ей знать, что он жив и здоров? Сколько он причинил ей тревоги и горя! А главное, попусту: ведь будь радио, все было бы по-другому. Но как ей догадаться, что шторм не погубил его, а занес в такую даль, на неведомый никому остров?!

Рашков... Он, наверно, мучается, что погиб его любимый ассистент в этой злосчастной командировке. Да нет же, Николай Фомич! Не расстраивайтесь, мы вернемся, мы целы, и мы выполнили ваше задание и нашли этого чудака. Вы оказались правы: он действительно чудак, и ученый, и талантливый...

Лаборатория, товарищи по работе... Вся эта милая и деятельная жизнь, откуда он выдернут, как растение из почвы. Вот Луна с ее пустыми сухими морями и блещущими горными вершинами. Когда-то думали, что на ней живут люди. Для него сейчас земной человеческий мир так же недостижим, как Луна, и тех людей, с которыми он разговаривал так недавно, он не может увидеть, как не увидел бы лунных жителей, если бы они существовали. Теперь все его человечество – полтора десятка людей, заключенных с ним на острове. Нет! Этого нельзя допустить ни за что! Надо искать выход!

Вдруг что-то большое появилось на снежной белизне. Миг – и чье-то огромное легкое тело мелькнуло в воздухе. Внизу пролетела его гигантская тень. Твердо стукнули когти. И не успел Юрий опомниться – большой гибкий зверь лег на крыльцо между ним и дверью и устремил на него расширенные горящие глаза.

Юрий не был трусом. Но внезапность и непонятность рождают страх.

Как в Арктике мог очутиться тигр? И почему Таусен до сих пор ни словом не обмолвился о том, что здесь водятся эти страшные хищники?

Расстояние между человеком и зверем было меньше двадцати шагов. Облитый лунным светом, тигр был виден отчетливо, до острых концов настороженных ушей. Юрий видел, как раздуваются розоватые ноздри животного. Время уплотнилось до предела. Что-то произойдет в следующую секунду?! Юрий инстинктивно отступил на шаг. Зверь неотступно следил за ним глазами, но не двигался. Юрий отступил еще на шаг – и почувствовал холод в груди.

Он осторожно оглянулся по сторонам. Никого. Ни звука, ни движения. Юрий вспомнил: нельзя спускать глаз со зверя.

Видно, как дышит тигр, как поднимаются и опускаются его бока, но он неподвижен.

Юрий сделал еще шаг назад. Пойти, пятясь, к дому? Постучать? Но саамы, конечно, спят. Если они не сразу услышат, а стук раздражит зверя? Какая у него странная расцветка! Его пушистый мех – белый, в черных пятнах. Мгновениями белый цвет неразличимо сливается со снегом, и черные пятна как будто существуют сами по себе.

И вдруг...

Зверь поднимается на пружинные лапы, слегка сгибает их. Как они чудовищно сильны!

Что делать? Нет никакого оружия, даже простого ножа. Голые руки!

Зверь медлит.

Отойти еще? Позвать на помощь?

Это бесполезно. Только взбудоражит зверя. Может быть, он не нападет? А если захочет напасть – никто не поможет: какие-то секунды... Но как не хочется умирать! Юрий сжимает кулаки, напружинивает мышцы. Он не погибнет без борьбы! Неужели гибель?..

И вдруг тигр издает резкий, отвратительный визг, чем-то напоминающий кошачий. Его упругое тело взвивается.

Юрий выпрямляется, подняв для удара крепко сжатый кулак.

Все это длилось какие-то секунды... Внезапно на прыжке зверь столкнулся с каким-то неизвестно откуда взявшимся вторым чудовищем, и оба зверя рухнули на землю. Раздались вопли яростной борьбы. Не зная, в чем дело, можно было подумать, что сцепились гигантская собака с огромной кошкой. Страшный визг и свирепый вой.

Что за животное так отчаянно бросилось на тигра? Судя по вою и рычанию, собака или волк. Но было достаточно светло, чтобы зрение могло обмануть Юрия. Величиной это животное с корову. Оно покрыто густой черной шерстью. Медведь? Но медведи не воют. Трудно было рассмотреть зверей, когда они сцепились в яростной схватке. Единственно, что понимал Юрий, – это то, что второй зверь спас его от неминуемой гибели. Он вцепился зубами тигру в шею и прижал его к земле.

Но у тигра оставались свободными лапы, и он железными когтями рвал морду своего противника. Что будет дальше? Юрий остолбенел.

Ловкостью и гибкостью тигр явно превосходил второго зверя. Похоже было, что он одолеет, хотя тот держал его шею мертвой хваткой. Тигр перевернулся, лежа под противником, и, верно, нанес ему тяжелую рану, потому что раздался мучительный вой. Зубы напавшего разжались, тигр вскочил, но тотчас же второй зверь схватил его зубами за голову, и тигр закричал так, как кричит от боли кошка, но гораздо громче. Кровь обоих врагов, смешиваясь, заливала снег. При свете луны она казалась черной.

Тигр вырвался из зубов противника. Юрий отбежал в сторону и остановился. Нет, он не может спокойно смотреть, как гибнет его спаситель. И, не думая о том, что он безоружен, Юрий бросился снова к зверям. И вдруг в следующее мгновение человек невысокого роста, как Эрик или Арне, очутился около свирепых зверей.

Тигр встал на задние лапы, чтобы нанести сокрушающий удар второму животному. Но тут блеснул нож, и человек всадил блестящее длинное лезвие прямо в сердце зверя. Тигр разом рухнул вперед, вниз мордой. Человек отскочил, но тигр еще успел ударить его мощной лапой по плечу. Человек упал рядом с тигром, и куртка его стала пропитываться кровью. Тигр дернулся несколько раз и застыл. Второй зверь в изнеможении остался лежать тут же, на снегу.

В эту минуту из дома стремительно выбежал Таусен. Он и Цветков подбежали к раненому человеку.

– Ганс! – встревоженно окликнул Таусен.

Ганс уперся в снег здоровой левой рукой и встал, шатаясь. Цветков обхватил его и осторожно повел к дому.

Раненое животное продолжало жалобно визжать. Цветков уже не сомневался – это была собака. Но какая! Он видел огромных сенбернаров и овчарок. Но собаку величиной с медведя видел в первый раз.

Морда ее была ужасно исцарапана, и вместо левого глаза зияла кровавая рана. Собака перестала визжать, высунула громадный язык и лизнула руку Таусена.

– Бедный пес, – сказал Юрий, переводя дыхание и чувствуя, что сам с трудом держится на ногах.

– Да, это хороший друг, – отозвался Таусен и, взглянув на Ганса, распорядился: – Ведите его в мою комнату!

Вероятно, начиная с прыжка тигра, все это продолжалось не более трех минут. Сбежались саамы. Мужчины, женщины и подростки бросились к месту происшествия. Все что-то наперебой говорили. Марта с воплями подбежала к Гансу.

"Очевидно, ее сын", – сообразил Цветков.

Таусен что-то сказал Марте, и она сразу успокоилась, пошла было за ним, но Таусен велел ей остаться. На ходу Таусен отдал какие-то распоряжения и направился к дому. За ним шел Ганс, поддерживаемый Цветковым, а сзади плелась собака, роняя капли крови и изредка болезненно рыча.

У крыльца Таусен обернулся и сказал:

– Юрий Михайлович, собака нуждается в срочной помощи. Отведите ее, пожалуйста, в лабораторию. Я помогу Гансу и сейчас же приду.

– А пойдет она со мной? – усомнился Цветков.

– Пойдет!

Таусен сказал что-то собаке, и она послушно повернула за Юрием, а сам он взял под руку Ганса и поднялся с ним на крыльцо.

Юрии направился к ледяной постройке. Он поминутно оборачивался, однако сомнения его были напрасны: собака покорно следовала за ним, тяжело ступая по рыхлому снегу. Юрию хотелось сказать ей что-нибудь ласковое, и он жалел, что не знал ее клички. У самой двери он дотянулся до ее головы и погладил, как Таусен. Животное ответило благодарным и жалобным повизгиванием. Юрии открыл дверь и повернул выключатель. Лабораторию залил свет сильной лампы. Юрий оглянулся. Собака остановилась перед открытой дверью тамбура. Снаружи несло холодом, морозный воздух охватывал ноги. Юрий нетерпеливо ждал, пока собака войдет, чтобы закрыть двери. Но животное стояло неподвижно.

– Ну, милый, иди же сюда, – ласково сказал Юрий.

Собака продолжала стоять у раскрытой двери.

Юрий вернулся к ней, тихонько прикоснулся к ее передней лапе и потянул к себе. Собака медленно вошла в комнату, сразу заполнив собой чуть не половину помещения.

Юрий закрыл двери.

Животное легло на пол у порога и стало лизать раны на лапах. Оно все время подергивало головой – видимо, рана на месте глаза мучила его.

Только теперь Юрий пришел в себя. "Откуда же взялся тигр, – недоумевал он, – и почему у него такая странная расцветка? Отчего Таусен не предупредил о возможной опасности? И что это за огромная собака? Почему Таусен до сих пор не показал ее и даже не упомянул о ней? Впрочем, он сказал вчера: "То ли вы еще увидите!"

Цветков уже начинал догадываться, в чем дело...

Снаружи заскрипел снег под быстрыми твердыми шагами. Отворилась дверь, вошел Таусен. Он казался смущенным.

– Что с Гансом? – торопливо спросил Цветков.

– С Гансом благополучно, – ответил Таусен.

Он подошел к продолговатой электропечи и вставил вилку шнура в штепсель.

– Я сейчас окажу помощь собаке, – сказал он, – и попрошу вас мне помочь.

Он подозвал собаку. Она неохотно поднялась на ноги, подошла ближе.

– У нее с этим помещением связаны некоторые неприятные воспоминания, – пояснил Таусен, подвигая под яркий свет лампы низенький белый стол.

– Операционный стол примитивный, – сказал он, – но я делал на нем довольно сложные операции, в частности вот этому животному.

Во взгляде собаки, устремленном на стол, было беспокойство. Однако она сидела неподвижно. А Таусен уже мыл руки под маленьким умывальником.

– Откройте-ка этот шкафчик, – говорил он Цветкову. – Там лежит чистая салфетка. Теперь подайте мне тот флакон с дезинфицирующей жидкостью. Налейте мне, пожалуйста, немного на ладонь. Сейчас я промою ему рану и перевяжу. Бедное животное лишилось глаза.

Таусен ласково подозвал собаку и ладонью похлопал по столу. Собака нехотя приблизилась, но все же поднялась на стол.

– Достаньте, пожалуйста, марлю, бинты и иод...

Таусен стал укладывать огромное животное на операционном столе. Это оказалось возможным только потому, что собака не сопротивлялась, повинуясь каждому его движению и приказу. Быстро и ловко Таусен прежде всего смазал йодом все царапины на морде и ляпах собаки. Она дергалась, но не мешала врачу.

– Какое умное животное! – сказал Цветков. – Откуда вы его достали?

– У меня есть несколько лабораторных собак, – ответил Таусен. – Это третье поколение от привезенных с Большой земли. Но этот пес – наш общий любимец. Он очень умен и предан.

– А что это за гигантская порода?

– Объясню потом.

Таусен прибинтовал лапы собаки к столу.

– Это, вероятно, излишняя предосторожность, – сказал он, – животное вряд ли будет сопротивляться.

Действительно, пес сидел смирно, пока Таусен промывал и перевязывал его ужасную рану.

– Мы зовем его человеческим именем – Отто, – сказал Таусен.

Услышав свою кличку, собака высунула язык и хотела лизнуть руку хозяина, но он вовремя отдернул ее.

– Нельзя, нельзя, милый, твой язык не стерильный.

Собака как бы поняла хозяина и успокоилась.

Кончив перевязывать, Таусен освободил лапы животного. Потом достал из шкафа флакон лекарства и вылил половину из него в чистую миску.

– Выпей, Отто!

Пес начал лакать огромным языком, по временам оглядываясь на хозяина и виляя хвостом.

– Все, все пей!

Когда все было выпито, Таусен открыл дверь и сказал:

– Иди домой, Отто!

И гигантская собака медленно вышла.

– Что же все-таки с Гансом? – спросил Цветков.

– Ничего серьезного, к счастью. Зверь, издыхая, вскользь задел его плечо лапой, но ватная куртка помогла. Я промыл рану, перевязал, дал ему лекарство. Полежит дня два и будет здоров.

– Что же это за лекарство?

– То самое, что вы и Лев Петрович пили, когда попали сюда. Отто тоже выпил его – как вы видели, в соответственной порции. Раны у него быстро зарубцуются, и боль скоро пройдет.

По лицу Таусена, по его голосу Цветков чувствовал, что он чем-то сильно взволнован.

Глава 13
Опасная охота

Когда Юрий вошёл в комнату, которую он оставил с час назад, ему на мгновение показалось, что ничего не произошло. Так же светила лампа с потолка. Одетый Гущин спал в той же самой позе. Видно было, что он не просыпался, даже не повернулся и, значит, не слышал воплей яростной борьбы и человеческих голосов.

Гущин умел крепко спать, с ним так бывало.

Обилие впечатлений и утомление действовали на него по-разному. Иной раз он от возбуждения вовсе не мог уснуть. А иногда, наоборот, засыпал внезапно и крепко и не просыпался, что бы ни происходило кругом. После такого сна он вставал освеженный и бодрый. Поэтому Цветков пожалел будить его. Раздевшись, он выключил лампу и лег. Сразу появился гигантский тигр. Но Отто, еще более огромный, вытеснил его и стал расти, расти...

"Куда же мне деваться, ведь он заполнит всю комнату?" – подумал, засыпая, Цветков, и все исчезло.

Его разбудил голос Таусена:

– Друзья мои, пора вставать! Сегодня предстоит много дела!

Гущин вскочил, как встрепанный. Он не мог сообразить, в чем дело: утро, светло, а он одет. Вид у него был такой растерянный, что Таусен и Цветков невольно рассмеялись.

– Ну и спишь же ты! – говорил Цветков. – А тут на живых людей тигры нападают!

– Что за чепуха! – воскликнул Гущин. – Какие тут могут быть тигры?

– И все-таки они есть! – ответил Таусен. – И, если захотите, можете принять участие в охоте на них.

– Нет, вы серьезно?

– Вполне серьезно. Сейчас мы собираемся на охоту.

– Вот это здорово! – крикнул Гущин.

– Но вы обещали рассказать... – начал Цветков.

– Теперь не успею, потом... – прервал его Таусен.

Завтракали на этот раз в комнате гостей, чтобы не потревожить раненого Ганса, который лежал в комнате Таусена.

– Как его здоровье? – спросил Цветков.

– Поправляется.

– Да что же тут произошло? – встревожился Гущин. – Значит, Юрий не шутит? Кто ранен? Что вы от меня скрываете?

Амалия, как всегда, прислуживала за столом. Вид у нее был взволнованный. Таусен ей что-то сказал, она кивнула и вышла.

Таусен и Цветков бегло рассказали Гущину о ночных событиях.

С изумлением слушал их молодой журналист.

– Как же я ничего не слышал? – поражался он.

Оказалось, что Таусен еще ночью отдал распоряжение о подготовке к охоте. На острове оставались еще два гигантских тигра, и саамы выследили их на рассвете.

– Это, правда, вовсе не тигры, – поправился Таусен, – но пока мы будем называть их так. Потом все объясню. Эти звери, оказывается, очень опасны.

– "Оказывается"! – усмехнулся Гущин. – А вы не знали?

– Не знал, – смущенно ответил Таусен. – Зверей необходимо уничтожить как можно скорее. Сегодня же!

Москвичи надели пуховые куртки и кожаные сапога; Таусен принес им винтовки.

На дворе потеплело, дул южный ветер, снег таял.

Четыре вооруженных саама ждали у крыльца. Здесь же толпилось все население острова. Труп зверя уже был убран. Только окровавленный снег на месте ночной борьбы напоминал о ней.

Марта и Амалия с тревогой глядели на вооруженных мужчин.

Таусен разделил охотников на две группы. В одной были он сам, Цветков и юноша саам. В другой – Эрик, Арне, Гущин и второй юноша.

Таусен со своим маленьким отрядом пошел на восток, а Эрик повел своих людей на юго-запад, по направлению к бухте.

Едва отряд Таусена отошел около сотни шагов, сзади раздался оглушительный лай. Разбрызгивая грязь и рыхлый снег, вприпрыжку догонял их Отто. Несмотря на перевязанный глаз, он выглядел совсем бодро. Собака остановилась, тяжело дыша. Саамы встретили ее ласковыми возгласами. Таусен потрепал пса по шее, что-то сказал ему, и Отто тихонько повернул обратно.

– Он нам не понадобится, – сказал Таусен. – Оружия у нас достаточно, а зверя мы легко нашем по следу.

В самом деле, охотники вскоре увидели следы тигра, которые отчетливо выделялись на грязном снегу.

Около часу шли по следу. Вдруг он исчез: в этом месте почва оказалась голой и твердой – это была застывшая лава. Снег сдуло ветром.

Люди остановились.

Внезапно раздался свирепый вой. Люди шарахнулись в стороны. Что-то мелькнуло в воздухе, и тигр прыгнул в самую середину едва успевших расступиться людей. Все это произошло так молниеносно, что никто не успел снять ружья.

"Откуда он взялся? – пронеслось в голове Цветкова. – Лежал, верно, где-то поблизости..."

Зверь очутился лицом к лицу с молодым саамом.

Тот инстинктивно попятился назад, но тотчас же сделал шаг вперед, наступая на тигра. Хищник от неожиданности, в свою очередь, попятился, но тут же поднял лапу. Места для прыжка не оставалось, но зверь замахнулся лапой, как человек – рукой. Чудовищная, несокрушимая сила чувствовалась в этой лапе. И высунулись когти, как стальные кинжалы. Доля секунды – и они вопьются в живое человеческое тело...

Цветков вскинул ружье и выстрелил. Зверь упал, дергаясь всем телом. Таусен поглядел на Цветкова и словно увидел его впервые: высокий, крепкий, с выбивающимися из-под шапки огненными волосами.

"А ведь он казался мне медлительным", – подумал Таусен и сказал:

– Прекрасно, Юрий Михайлович! А теперь скорее на помощь друзьям!

Едва они отошли несколько шагов, как один за другим раздались два выстрела, а через полминуты – еще два. Каждый выстрел был слышен слабее предыдущего: очевидно, стрелявшие удалялись.

– Э, да им, кажется, действительно нужна помощь! – крикнул Таусен, что-то добавил по-норвежски и бросился бежать.

Цветков и саам – за ним. Прозвучал еще один выстрел, и Юрия охватила тревога.

Им долго пришлось бежать в сторону выстрелов.

Наконец они увидели другой отряд охотников. Люди стремительно бежали по направлению к бухте. Таусен громко окликнул их. Эрик обернулся, вслушался и остановил товарищей.

– В чем дело? Где зверь? – спрашивал Таусен и, выслушав ответ Эрика, перевел его Цветкову.

Второго хищника обнаружили гораздо ближе к дому, чем первого. Люди увидели его издали. Он беспокойно ходил взад и вперед. Заметив людей, он бросился бежать. Однако это не устраивало охотников. Тигра нужно было уничтожить во что бы то ни стало. Нельзя оставлять опасного зверя бродить по острову.

Эрик выстрелил первый, но неудачно. Пуля легко ранила тигра в переднюю лапу. Зверь разъярился от боли, повернул назад и, прихрамывая, бросился к людям. Тут же выстрелил Арне, но в спешке тоже промахнулся.

Почему-то этот выстрел напугал тигра, и он опять побежал, хромая, но очень быстро. Люди бежали за ним, но, как ни гнались, отставали. Выстрелил Гущин, за ним юноша-саам, но попасть в тигра было очень трудно. Оба промахнулись. Гущин выстрелил еще раз, но тигр был уже далеко. Очевидно, и эта пуля не попала. Зверь скрылся.

Таусен нахмурился. Несколько минут он стоял молча. Потом сказал:

– Пойдемте в ту сторону, только не торопясь – ведь зверь все равно быстрее нас бегает.

Они шли с полчаса. Кровавые следы тигра вели почти по прямой линии к бухте. Местами трудно было двигаться из-за грязи.

Наконец впереди мелькнуло что-то. Еще миг – и огромный зверь стал ясно виден. Крупными скачками он приближался к людям. Вот он остановился, словно раздумывая, куда бежать, и опять кинулся вперед.

Цветков не успел опомниться, как очутился лицом к лицу со зверем. Он ощущал его горячее дыхание. Что же друзья не стреляют? Верно, боятся попасть в него. Он отскочил назад. Но тут же сообразил, что положение ухудшилось: зверь получил простор для прыжка. Тигр прильнул к земле, сжался в комок стальных упругих мышц. Мгновение...

Но в этот же миг кто-то, стремительный и ловкий, очутился между зверем и Юрием.

Это Лева!

Юрий с ужасом подумал, что зверь сейчас растерзает Гущина... Он сделал движение, чтобы его отстранить, но поздно: Гущин подался вперед, успел приставить ружье прямо к груди зверя.

Выстрел прогрохотал словно в мозгу Цветкова.

Тигр все-таки сделал прыжок, но, тяжело раненный, он не рассчитал движения и перескочил через Цветкова. Кровь лилась из груди зверя широкой струёй, но в нем было еще много сил, и ярость удесятеряла их. Он обернулся, и Юрий увидел его глаза – в них горела злоба. Цветков схватился за ружье, но Гущин скова опередил его и, задыхаясь от возбуждения, сделал еще два выстрела. Зверь свалился в судорогах, царапая лапами землю. Все это произошло так быстро, что никто не успел даже опомниться.

Таусен подошел к Гущину, который все еще тяжело дышал, и, положив ему на плечи руки (как не похож он был при этом на прежнего Таусена), долго смотрел в глаза юноши с восхищением и уважением.


Только за обедом Гущину удалось, наконец, расспросить Таусена.

– Скажите нам, откуда же здесь эти звери?

– Это, конечно, не тигры... – начал Таусен.

– А кто же?

– Просто кошки.

– Так вот почему у них такая расцветка кошачья! – сказал Гущин. – И кричал тот зверь по-кошачьи. А величина...

– А величина, – сказал Цветков, – это опять эксперименты нашего уважаемого хозяина.

– Как нетрудно было догадаться, – заключил Таусен.

– Но почему же вы не упоминали о них? – спросил Цветков.

– И зачем вы... ведь уже давно... – начал было Гущин, но Цветков остановил его взглядом.

– Я не предвидел, что так получится, – сознался Таусен. – Помните, я вам сказал: "Не то еще увидите". Работу по созданию гигантов я закончил только недавно и не все учел. Отто как был преданным псом, так им и остался, а в кошках после резкого увеличения размеров сразу проснулись инстинкты хищников. Ведь кошки менее привязчивы, чем собаки. Они не стали сидеть дома – разбежались по острову. Их стал мучить голод. А на кого они могли здесь охотиться? Разве на леммингов? Когда они были обыкновенными кошками, это их удовлетворяло. А что значит мышь для такого зверя? Или даже песец?

– Вы кормили их гипофизами? Или впрыскивали гормон гипофиза? – осведомился Гущин.

– Как вам сказать... В основном ваше предположение недалеко от истины, но это вовсе не так просто. Я работал над этим десять лет. Конечно, я имею дело с гипофизами. Мне удалось выяснить, что гормоны гипофизов некоторых морских млекопитающих отличаются исключительной активностью. Я воспользовался и другими эндокринными железами – в общем, применял сочетания разных желез. Но я не кормил ими животных и не впрыскивал им гормонов. Это дает сравнительно слабый результат, так как гипофизарный гормон роста разрушается в организме пищеварительными соками. И потому я делал иначе. В одних случаях я прибегал к трансплантации... то есть пересадке желез. Я нашел такую комбинацию гипофиза с другими железами внутренней секреции, которая дает наибольший эффект.

– Вы этих кошек с собой привезли? – продолжал спрашивать Гущин.

– Ну, что вы! Они уже были бы дряхлыми. Это третье поколение, как и Отто. Но опыты я начал еще с их родителями и, как видите, кое-чего добился!

Москвичи невольно переглянулись. Таусен заметил это, насторожился. Тогда Цветков резко переменил разговор.

– А какой умный пес Отто! – заметил он. И шутливо прибавил: – Он даже русский язык понимает. Вы к нему обращались по-русски в лаборатории, и он вас великолепно понял.

Таусен рассмеялся:

– Он интонации прекрасно чувствует и понимает. Еще маленьким щенком он проявил большие способности и привязанность ко мне. Я с ним был жесток: оперировал его для экспериментов – правда, под наркозом, но все же у него сохранились неприятные воспоминания об операционном столе и инструментах. Но он был уж очень подходящим экземпляром для опытов... И они дали, как видите, значительный результат...

Глава 14
Таинственные выстрелы

После обеда, когда за окном сгустились сумерки и в комнате зажгли свет, Таусен признался, что очень устал от ночных событий и сегодняшней охоты.

– Да и вам, мои молодые друзья, не мешает отдохнуть.

– Послушай-ка, – сказал Гущин Цветкову, как только они остались одни, – зачем ты дал мне знак молчать?

– Когда это? – не сразу понял Цветков.

– Когда я чуть не сказал о наших гигантах.

– А зачем? Сам увидит. Тогда это будет убедительнее. Ведь ему кажется, что он неслыханную вещь сотворил. И вдруг так его разочаровать! Нельзя же без подготовки – десять лет он был оторван от мира...

– Ты, пожалуй, прав.

– Ну вот. А тогда это будет нагляднее, и, главное, огорчение смягчится радостью, что он опять в широкой человеческой среде, что сможет работать вместе с большими учеными.

– Ты убежден, Юра, что мы скоро будем там и что он отправится с нами?

– Безусловно. А ты?

– И я тоже убежден.

Внезапно Цветков схватил Гущина за руку, глаза его потемнели.

– Что ты, Юра! – удивился Гущин.

Цветков приложил палец к губам, делая знак молчать.

И тогда они услышали слабый, отдаленный звук выстрела.

– Это второй, – шепнул Юрий. – Скорей на крыльцо!

Они выбежали из дома. Морозный ветер слегка пощипывал лицо.

И вдруг в тишине со стороны бухты раздалось еще несколько смягченных расстоянием выстрелов.

– Кто может там стрелять? Ведь наши все дома, – удивился Гущин.

Он бросился в дом, схватил ружье, вернулся и выстрелил подряд три раза. И снова, словно в ответ, со стороны бухты донеслись три негромких выстрела.

– Да ведь это люди с Большой земли! Люди, Юрка! – закричал Гущин.

Он обхватил приятеля и закружил его. Выбежал на крыльцо Таусен. В большом доме вспыхнул свет. Оттуда бежали саамы.

– Что случилось? – встревоженно спросил Таусен.

– Люди, люди с Большой земли! – громко повторил Гущин.

– Да, это, очевидно, так, – сказал Таусен, когда ему объяснили, в чем дело.

И новым для него, взволнованным и резким тоном добавил:

– Мы сейчас отправимся им навстречу. Может быть, они дают сигнал и им нужна помощь?

Гущин с трудом сдерживал дрожь. Ему показалось, что у него под меховой шапкой зашевелились волосы.

Возбужденно переговариваясь, выбежали саамы.

Таусен отдал им распоряжения и скрылся в доме.

Через несколько минут Таусен, Гущин и Цветков были готовы. У крыльца их ждала группа вооруженных саамов.

Не успели они отойти от дома, как их нагнал еще один человек. Таусен осветил его фонариком. Москвичи с удивлением узнали Ганса. Правда, Таусен накануне сказал им, что рана Ганса не тяжела, и все же они не ожидали так скоро увидеть его на ногах.

Между Гансом и Таусеном произошел короткий разговор. Речь Ганса была так выразительна, что Цветков и Гущин поняли ее без труда: он настаивал, чтобы его взяли с собой, и при этом энергично двигал правой рукой, показывая, что она не болит. Но Таусен не согласился. Ганс, опечаленный, повернул к дому, а маленький отряд быстро направился к бухте.

– Да неужели они не двигаются? – возмущался Гущин. – В чем дело, не пойму!

Долго шли они молча, шагая в ногу, вглядываясь в даль.

Наконец между холмами засинело мере. На беспредельной синеве ритмично вспыхивали белые барашки.

Люди прошли между холмами и вышли к бухте. Теперь вода стояла высоко – был прилив. Печальная развалина судна "Мария" чуть колыхалась на прибрежных волках. А неподалеку от нее, вплотную к суше...

– Да это ракетоплан! – крикнул Гущин сдавленным голосом.

От машины поднялся человек и пустился бегом к ним навстречу с криком "ура".

Гущин первый бросился обнимать незнакомца и, не рассчитав своих движений, повалился вместе с ним на землю.

Незнакомец быстро встал и помог подняться Гущину. Он был очень молод – вряд ли старше двадцати лет. Вздернутая верхняя губа придавала ему мальчишеский вид. Он был строен и крепок. Приветливым и в то же время недоумевающим взглядом смотрел он на островитян.

Гущин обернулся к Таусену; он видел впервые, как оживилось его лицо, засверкали глаза. Цветков молча взял руку Таусена, сжал ее, ощутил ее дрожь.

Саамы тоже с волнением смотрели на пришельца.

Юноша почувствовал неловкость от загнувшегося молчания.

– Кто вы такие, товарищи? – спросил он.

Дорогой нетерпеливый Гущин несколько раз уходил далеко вперед, но каждый раз Таусен сердито кричал ему вдогонку, чтобы он не отрывался от группы.

"Где они? Ждут у самой бухты или идут навстречу? – думал Гущин. – Может быть, они уже совсем близко – в темноте не видно, и через несколько минут или даже секунд мы с ними встретимся!"

Подойдя к Таусену, он поделился с ним своими соображениями.

– Повторите сигналы! – сказал Таусен.

Гущин на ходу вскинул винтовку и трижды выстрелил. Ветер, ровный, настойчивый, дул в сторону бухты. Через несколько секунд оттуда раздались три отчетливых выстрела – они звучали слабо, издалека.

– Видно, они и не думают двигаться к нам! Что их там держит? – с досадой говорил Гущин.

– Придем – увидим, – лаконически возразил Таусен.

Гущину хотелось броситься бегом, но он решил не сердить больше Таусена и с трудом сдерживал себя. Цветков почувствовал его состояние.

– Потерпи, Сурок, – шепнул он ему, – немного осталось.

Небо на востоке стало сереть. Начиналось утро. Медленно заалел на пасмурном небе восход невидимого за облаками солнца.

Рассвело. Перед ними расстилалась пустынная равнина. Вдали виднелись холмы.

– Повторить сигналы еще раз? – спросил Гущин.

– Не помешает, – согласился Таусен. – Пусть слышат, что мы приближаемся.

Гущин снова выстрелил три раза. Тотчас же раздались ответные выстрелы.

– Они приближаются! – радостно воскликнул он.

– Это мы приближаемся к ним, – возразил Таусен.

– Мы русские! – закричал Гущин.

От ракетоплана отделился и приблизился к ним еще один человек. Гущин сразу узнал его. Правда он впервые видел знаменитого полярного летчика, но хорошо знал его по портретам. Острые глаза, вертикальная морщинка на лбу над переносицей, молодое дерзкое лицо. Оно хорошо давалось художникам, фотографам и кинооператорам.

– Здравствуйте, товарищ Петров! – крикнул Гущин и схватил летчика за руку.

– О, смотрите-ка, это, видно, знакомые! – заметил юный спутник Петрова.

– А кто хоть заочно не знаком с Петровым? – восхищенно говорил Гущин, все еще пожимая обеими руками маленькую крепкую руку Петрова.

Таусен схватил вторую руку Петрова и крепко сжал ее.

– Спасибо за теплый прием! – сказал Петров. – Мы с Ирининым, – он кивнул на своего юного спутника, – страшно рады вам. Во-первых, потому, что нашли русских людей там, где не ждали...

– Мы не все русские, – перебил Таусен.

Петров посмотрел на него и саамов, во все глаза глядевших на новых людей.

– А как вы здорово говорите по-русски! – поразился Петров. – А вы? – обратился он к саамам.

– Нет, они, к сожалению, не говорят по-русски, – сказал Таусен. – Но какая счастливая случайность...

– Что случайность? – удивился Петров.

– То, что вы сюда залетели.

– Да что же это все-таки за остров? – спросил Иринин. – Его ни на одной карте нет.

Но Петров не дал ответить на вопрос Иринина и обратился к Таусену:

– Это вовсе не случайность... Впрочем, об этом после. А то мы никогда не договоримся. Давайте сначала познакомимся. Мою фамилию вы уже знаете. А товарищ Иринин – техник-радист, мой верный товарищ в полетах и приключениях.

Он вопросительно посмотрел на Таусена.

Тот церемонно поклонился:

– Академик Орнульф Таусен.

Имя Таусена было незнакомо Петрову, но звание академика внушило расположение.

– Я очень рад, – сказал он. – У меня такое впечатление, что все вы давно не видели людей с Большой земли.

– Это не совсем так, – возразил Таусен. – Вот эти два молодых человека прибыли сюда только неделю назад, а я и все остальные действительно живем здесь десять лет.

– Ого! – удивился Петров. – Как же вы сюда попали? И зачем? И что вы здесь делаете? А на чем прибыли эти два товарища?

– Ну, – сказал Цветков, – на ваши вопросы отвечать очень долго. Скажите лучше, что значит ваш ответ, что вы не случайно попали сюда? И почему вы ночью стреляли?

– Боюсь, – ответил Петров, – что на ваши вопросы так же долго придется отвечать, как на мои.

Таусен как радушный хозяин вмешался в разговор и пригласил всех отправиться к дому.

– По дороге обо всем побеседуем. Должны же вы отдохнуть с пути! А затем я вас познакомлю и с островом и со всеми его обитателями.

– А много здесь населения? – спросил Петров.

– Семнадцать человек, включая недавно прибывших, – ответил Таусен.

– А итти к вам далеко?

– Часа два с половиной.

– Конечно, – сказал Петров, – мы охотно и с благодарностью готовы воспользоваться вашим приглашением. Да ведь нам вдвоем уходить нельзя, а остаться одному из нас – обидно. Тут невозможно оставить машину без присмотра. На нас уж какие-то чудовища напали ночью. Мы в темноте хорошенько не разглядели.

– Это вы в них и стреляли? – спросил Цветков.

– Ну да!

– Кто же это мог быть? – удивился Таусен.

– Вы же сами, академик, сказали, что лучше побеседовать по дороге. А то мы до вечера друг друга будем засыпать вопросами. Тебе, Дима, – ничего не поделаешь, – придется подежурить в машине.

– Досадно, но ничего не поделаешь! – сказал Иринин.

– Может, ты боишься остаться один?

– Чего и когда я боялся? – обиделся Иринин. – Вам по дороге все расскажут. А когда я узнаю?

– Узнаешь. Не бросать же машину на произвол судьбы! Кстати, – обратился он к островитянам, – куда это вы направлялись целым отрядом?

– К вам на помощь, – ответил Таусен.

– Я так и думал. Спасибо... Так видишь, Димочка, мне все-таки необходимо как командиру машины раньше всего ознакомиться с неизвестным доселе островом, связаться с населением и потом, не медля, подробно обо всем доложить. При первой возможности вернусь или пришлю тебе смену. А ты пока радируй в Москву о ночных происшествиях, о том, что обнаружили остров... Будьте добры, академик, сказать координаты.

Таусен сказал.

– Ну вот, сообщи...

– Позвольте, товарищ Петров... – вдруг сказал Гущин, тяжело дыша от волнения. – Да... как ваше имя-отчество?

– Александр Филимонович.

– Позвольте, Александр Филимонович, – ведь нам надо раньше всего связаться с Большой землей. Нас, наверно, считают там погибшими.

– Э! – воскликнул Петров. – Да вы, начерно, те самые, кого я ищу!

– А кого вы ищете? – спросил Цветков.

– Гущина и Цветкова.

Едва Петров произнес эти слова, как Гущин кинулся к нему.

Петров отступил на шаг, крепко уперся, и только потому дружественный натиск Гущина не сбил его с ног, как Иринина.

Иринин засмеялся:

– Это здесь род приветствия, на острове: вновь прибывших обязательно сбивают с ног.

– Но не со всеми это удается, – отшутился Петров.

– Александр Филимонович! – воскликнул Гущин. – Дайте же нам связаться с нашими близкими! И с газетой!

– Ну, конечно, связывайтесь, друзья! – сказал Петров. – Разумеется, это раньше всего, а потом уж познакомимся с островом. Но как ни велико ваше нетерпение, сначала мне придется доложить о выполнении данного мне поручения.

Глава 15
Наконец-то разговор с Большой землей!

Петров старался по возможности сократить свой доклад: он понимал, с каким нетерпением около кабины ждали своей очереди его новые знакомые. Гущин не мог стоять на месте – прохаживался взад и вперед, словно из угла в угол воображаемой комнаты, и ни с кем не разговаривал.

А Цветков стоял спокойно у борта ракетоплана и беседовал с Ирининым. Гущин бросал на него быстрые взгляды и завидовал его выдержке, которую всегда хотел и никогда не умел в себе выработать. Таусен что-то объяснял саамам, и они с сочувствием поглядывали на Гущина и Цветкова.

– Ну, – крикнул наконец Петров, распахнув дверь кабины, – прошу, друзья! Кто первый?

Гущин стремглав бросился к нему, но тут же остановился, словно его схватила чья-то невидимая рука, и сказал:

– Цветков первый!

– Да иди ты! Я вижу, тебе неймется, – возразил Цветков.

Но Гущин заупрямился. Цветков хорошо знал нрав своего друга – его уж теперь никакими силами не сдвинешь. Юрий улыбнулся, махнул рукой и вошел в кабину.

– Вы, случайно, не знаете, где может быть академик Рашков? – спросил он на ходу Петрова.

– Еще бы! Знаю, конечно. Он в рыболовецком колхозе "Победа". Как только узнал, что вы попали в шторм, прибыл туда тотчас же. Он следит за поисками. Я вас сейчас свяжу с ним.

– Нет, раньше всего с матерью, пожалуйста, – слегка смущенно сказал Юрий.

И вот через минуту он услышал ее знакомый родной голос. Но что-то новое появилось в нем. Нотка усталости? Он видит на экране телевизора еще молодое лицо матери: прямой, худощавой и высокой, как он, с такими же огненно-рыжими, но уже чуть выцветающими волосами, с таким же прямым крупным носом, – и он замечает незнакомые морщинки в углах рта. "Это я отнял часть ее молодости – ведь она, наверно, прощалась со мной навсегда!"

После нескольких коротких нежных слов Юрий спохватился:

– А теперь, мама, я позвоню Рашкову.

– Ну конечно, – ответила она. – Теперь только часы остались до нашей встречи!

На экране видеофона появилось полное лицо Рашкова, его белокурые седеющие, зачесанные назад волосы, голубые смеющиеся глаза.

– Ну-ну, – скороговоркой произносит Рашков, – я не хочу говорить о моей радости – ведь вас считали уже погибшими...

– А искали все-таки? – улыбнулся Цветков.

– Как же не искать! Люди-то наши! – смеется Рашков.

– Вы знаете, Николай Фомич...

– Все знаю, – перебивает Рашков, – и про Таусена, и про остров, и про чудовищ...

Цветков изумился, но потом сообразил, что донесение Петрова, очевидно, сейчас же транслировалось. Ну что ж, тем лучше – не надо повторять...

– Скоро увидимся, и все расскажете подробно, – говорит Рашков.

– А где увидимся? – спрашивает Цветков.

– Я вас буду ждать здесь, если, конечно, хозяин вашей машины не возражает и поднимет вас за облака.

– Хозяин машины не возражает, – вмешался в разговор Петров. – Только это будет еще не сегодня – мне надо познакомиться с островом: здесь, оказывается, целая колония.

Но тут терпение Гущина подошло к концу, и он встал в дверях кабины. Цветков и Петров посторонились и спустили его. Гущин прежде всего соединился с редакцией. Но, к его большой радости, там тоже новости уже знали.

– А подробно обо всем по приезде, – сказал заведующий отделом. – У вас, наверно; материала на целый ряд очерков.

– Даже на роман! – уверил Гущин.

Теперь можно поговорить с близкими. Но родных у Гущина нет, его близкие – это его товарищи и друзья.

Отец его погиб на фронте во время Отечественной войны, а мать и сестра умерли от голода в Ленинграде во время блокады. Самый близкий и дорогой его друг – Лена. Она работает в Мичуринске. Скоро он увидел ее на экране – она стояла в оранжерее, у ветки, усыпанной гигантскими плодами. Лена подняла голову, и вдруг такая волна света залила ее круглое, курносое лицо, что Гущин сощурился, как от солнца.

– Лева, – сказала она тихо, с глубоким вздохом облегчения, – жив, ты жив!

– А ты думала, что мы погибли? – спросил Гущин.

– Ни минуты не думала, – упрямо ответила Лена, сдвигая брови.

– Почему? – удивился Гущин.

– А я знаю: вы не такие, чтобы погибнуть! – почти сердито ответила она.


– Неужели, если бы не звери, мы могли бы еще долго не знать, что вы находитесь на острове? – спросил Гущин Петрова, когда все они направились к жилью.

– Что значит долго? На рассвете мы бы дали сигнал.

– Да, но до рассвета мы бы еще часа четыре не знали о вашем присутствии. Будь я на вашем месте, я бы, как приземлился, тут же дал залпов десять сигнальных!

– Я не уверен был, что вы так чутко спите, и мы могли бы даром патроны истратить, – отшучивался Петров. – И к тому же, что такое четыре часа? Мы вас неделю ищем.

– Но в кого же вы все-таки стреляли у бухты?

– Сам еще не знаю, но во что-то крупное, – ответил летчик. – Радиолокационный аппарат показал нам неизвестный остров, и мы решили обследовать его. Нам понравилась бухта... Мы сели у самого берега и включили прожектор. Вдруг на нас напали какие-то водяные чудовища. Мне показалось, что они величиной со слонов. Их было несколько. Их, кажется, привлек и разъярил свет прожектора. Мы погасили его. Но звери не унимались.

– Как же вы стреляли в темноте? – спросил Таусен.

– Мы ведь перед этим только что их видели, а они так велики, что по ним трудно было промахнуться. Во всяком случае, после наших выстрелов они исчезли – или пошли ко дну, или удрали. А я боялся, как бы они не повредили машину: у них громадные острые бивни.

Объяснения Петрова внезапно были прерваны раздавшимся сверху мощным шумом, оглушительным хлопаньем. Все подняли головы. Очень низко над ними, не быстро и тяжело, летела какая-то необыкновенная птица огромных размеров – пожалуй, не меньше страуса.

Петров выхватил из кобуры револьвер и выстрелил. Но шум чудовищных крыльев заглушил выстрел. Птица пролетела еще немного и тяжело грохнулась на землю.

Когда люди подошли к ней, она лежала на боку, с подвернувшимся крылом. Пуля Петрова попала прямо в сердце.

– Да это гусь! – воскликнул Петров. – Только увеличенный в десятки раз. Скажите, пожалуйста, – обратился он к Таусену, – эти чудовища водятся на вашем острове?

– Нет, они здесь не водятся, – ответил Таусен, – но происходят они отсюда.

– Ну, тогда я ровно ничего не понимаю! – растерянно сказал Петров.

– Они здесь не водятся, – повторил Таусен, – это я обыкновенных гусей превращаю в таких.

– Хоть убей, не понимаю! – еще раз повторил Петров.

– А нам вы ничего не сказали об этих птицах, – упрекнул Таусена Цветков.

– Я вам сказал, – ответил академик, – не то еще увидите. Разве мало вы увидели за неделю? Я не задумывался о смысле своих экспериментов, – продолжал он, – а теперь начинаю разбираться: громадные тигры нам принесли только ненужные хлопоты, а вот гуси – это, пожалуй, полезно...

– Какие здесь могут быть тигры? – удивился Петров.

– Ну, мы вам еще о них расскажем, – ответил Цветков.

– Э, значит, тут и впрямь нужна осторожность! Но тогда жаль бросать такую отличную гусятину – ее тигры съедят.

– Тигров уже больше нет, – успокоил Таусен, – но мясо, конечно, съедят песцы или лемминги. Правда, мы в мясной пище не испытываем недостатка...

– Но это уж очень лакомое блюдо, – заметил Петров, который, как страстный охотник, не любил бросать добычу. – Впрочем, оно, видно, не пропадет...

В самом деле, юноши-саамы уже сложили из винтовок нечто вроде носилок и взвалили на них убитую птицу. Отряд двинулся дальше. Дорогой Петрову успели о многом сообщить: о судьбе Таусена, о том, кто такие саамы, что это за остров и как попали сюда Гущин и Цветков.

– Так, может, водяные чудовища – тоже дело ваших рук? – спросил Гущин Таусена.

– Думаю, что вы не ошибаетесь, – сказал ученый. – Это, очевидно, моржи.

– Вот уж верно, – шепнул Юрию Гущин, – изобрел громоотвод и открыл таблицу умножения!

Но Цветков сделал своему другу страшные глаза и, чтобы Таусен не обиделся на шепот, обратился к нему с вопросом:

– Каким же образом вы увеличили моржей?

Таусен ответил:

– Здесь я действовал так же, как и с другими животными, из которых вырастил гигантов, – путем трансплантации.

Через Таусена как переводчика саамы расспрашивали Петрова о том, как летают на ракетоплане.

Жители острова до сих пор никогда не видели такой машины.

Петров обещал им завтра же показать ее и объяснить устройство.

Таусен выразил твердое желание вернуться на Большую землю и прежде всего отправиться в Советский Союз, познакомиться с Рашковым и другими советскими учеными.

Утром, как ни хотелось Петрову осмотреть остров, прежде всего ему нужно было направиться к бухте – сменить Иринина и лично по радио обо всем доложить.

Когда он стал собираться в путь, оказалось, что с ним хочет идти почти все население острова. Гущину и Цветкову тоже не сиделось на месте. Присоединился к ним и Таусен. Арне вызвался сменить Иринина на вахте у ракетоплана. И всем остальным саамам тоже не терпелось ознакомиться с устройством этой удивительной машины.

Дома остались только Эрик, чтобы следить за силовым хозяйством, и двое самых маленьких ребят, которых Марта и Амалия поручили его заботам.

Отправились, когда еще было совсем темно.

Рассвет застал их на полдороге. На острове начинался редкий для поздней осени безоблачный день.

Петров предложил островитянам осмотреть машину внутри. Она была очень велика, и все могли поместиться в ней. Летчик прочел своих гостей по всем помещениям. Он показал им места для пассажиров, для груза, радарную установку, кислородные приборы, ознакомил с основными принципами управления.

Для Гущина и Цветкова все это было уже не в новинку. Но Таусен был очень заинтересован. Он сказал:

– Да, человечество шло вперед, а я засел на острове. Были дикари, которые жили на отдаленных островах. Культура развивалась, а они оставались почти на уровне каменного века. И я сам себя поставил с положение такого дикаря.

Цветков невольно рассмеялся:

– Ну, это уж вы переборщили, господин Таусен! Какой же вы дикарь? Но вы правы в том, что от жизни нельзя отрываться: она уходит вперед и оставляет вас позади.

– И как хорошо, что вы это поняли! Значит, решено: вы летите с нами! – подтвердил Гущин.

Таусен молча кивнул.

Он был задумчив, хотя это не мешало ему внимательно слушать и переводить саамам объяснения Петрова. Арне, Марта, Амалия, двое юношей, три девушки, Кнуд и девочка-подросток с интересом следили за объяснениями. Да, с этого дня в их жизни наступал резкий перелом: они переставали быть горсточкой людей, оторванных от всего человечества. По их радостному возбуждению можно было понять, что этот перелом их глубоко волнует.

Петров кончил объяснения и предложил совершить небольшой полет. Предложение было с радостью принято.

Москвичи, Таусен и саамы вошли и разместились в кабине. Яростное пламя вылетело из дюз, как из жерл стреляющих орудий. Машина вздрогнула и взмыла вверх, издавая протяжный вой.

Раздались испуганные выкрики: сила ускорения непреодолимой тяжестью прижала пассажиров к сиденьям и спинкам кресел.

Но неприятное ощущение прекратилось так же внезапно, как и началось.

Таусен посмотрел в окно. Небо было необычайное – очень темной синевы. На нем, невысоко над линией горизонта, пылало ослепительное солнце. Посмотрел вниз: глубоко-глубоко смутная синева – и ничего больше.

– Наверно, мы очень высоко поднялись, – догадался он.

– Двадцать километров, – сказал Петров, поглядев на альтиметр. – Здесь очень разреженная атмосфера, очень малое сопротивление воздуха. Поэтому можно развить такую скорость без большой затраты горючего. Дальние полеты мы совершаем на еще больших высотах.

Полет продолжался не больше четверти часа. Петров сделал огромный круг над морем и вернулся к бухте.

Возбужденные и довольные, все направились знакомить новых гостей с островом.

Дежурить в машине остался Арне.


Словно не дни, а годы прошли с тех пор, как Таусен один, а в последнюю неделю – в обществе своих гостей, завтракал, обедал и ужинал в своей комнате. Все его привычки нарушились. В тот день в самой просторной комнате большого дома был накрыт общий стол для всех островитян и гостей.

Амалия была расстроена. Она не успела, как ей хотелось, приготовить этот торжественный обед. Путешествие к бухте отняло почти весь день. Однако семга, копченая птица, яйца, овощи вполне заменили вареные блюда. Впрочем, гигантского гуся все же успели поджарить. Ради такого необыкновенного случая подали вдоволь хлеба.

Общая беседа затянулась до поздней ночи. Таусен был неустанным переводчиком.

– Как хорошо, – сказал Гущин, – что в ракетоплане может поместиться все население острова!

Но тут выяснилось, что саамы вовсе не собираются переселяться на Большую землю. Они привыкли жить здесь, здесь им нравится. Они даже звали сюда жить хороших людей с Большой земли. "И здесь будет город!" – уверяли они.

– Здесь можно устроить туристскую базу! – сказал Гущин.

– И прекрасный курорт, – вставил Цветков.

– Аэродром и метеостанцию, – добавил Петров.

Все это очень радовало саамов, но больше всего им хотелось продолжать привычный образ жизни – охоту, промысел, оленеводство.

Они были довольны, что теперь они будут связаны с людьми Большой земли, что будет радио, будут – хоть, может, и не часто – приходить почтовые ракетопланы, что можно будет когда-нибудь побывать и самим на Большой земле. Но жить и трудиться они хотели здесь.

Саамы обращались к Таусену с такой теплотой и благодарностью, что он не раз в течение этого вечера подумал о том, как тяжело ему будет расставаться с друзьями. Но его ждет работа, он должен наверстать то, чего не сделал за десять лет, заполненных только бытовым устройством, общением с горсточкой людей и бессистемными – он это теперь чувствовал – экспериментами.

– Я одного не понимаю, – внезапно сказал Петров, – здесь выросли юноши и девушки, вообще подрастает смена. Неужели они думают замкнуться на этом острове?

Вопрос Петрова озадачил Таусена. Он ни разу об этом не думал, но сейчас принял эти слова, как упрек в эгоизме. Он перевел саамам вопрос Петрова.

Встал Эрик и заговорил – сначала запинаясь, а потом более свободно. Таусен смотрел на него и слушал сперва с удивлением, а затем с величайшим смущением. На лицах саамов, обращенных к нему, были лукавые и ласковые усмешки.

– Что он говорит? – заинтересовался Петров.

Таусен начал переводить, смущенно запинаясь:

– Он говорит, что они и не думали навсегда оторваться от людей... Даже когда решили отправиться сюда со мной. Они так и считали, что рано или поздно люди придут на этот остров... А что касается молодежи... Они с самого начала так думали, что ребята в свое время вырастут, у них будут свои семьи. Только, говорят, юношам и девушкам очень нравится этот остров... Жен и мужей они возьмут с Большой земли. Правда, в свое время они мне ничего об этом не говорили... Видели, в каком состоянии я был, когда мы отправлялись сюда... Говорят... они полюбили меня... Не хотели со мной спорить...

Он запутался и замолк.

Петров посмотрел на него и, улыбаясь, сказал:

– Ну, что же, академик! Выходит, что они куда дальше вас видели. Интересно, что вы думаете сейчас по этому поводу?

– Что думаю? – сказал Таусен, вздохнул и поглядел ему в глаза. – Вот что: они были глубоко правы, а я не прав.