Остров Таусена. Часть 4

Ваша оценка: Нет Средняя: 3.3 (3 голосов)

– Не совсем, – возразил Таусен. – Робинзон долго был один, потом ему помогал только Пятница. А у меня, видите, четырнадцать верных друзей. Без них я пропал бы.

– Но вы добровольно не откажетесь сейчас от многих миллионов друзей, – продолжал Петров. – И потом все, что вы сделали, обнаруживает, конечно, ваш организаторский талант, а все это можно развернуть в таких масштабах!..

Он взглянул на Таусена, который молча потупился, и поспешил переменить разговор:

– А ведь это чудо, что до сих пор никто на вас не наткнулся. Доплыть сюда трудновато, но долететь – пустяк.

И он предложил Таусену, не откладывая, собираться в дорогу.

Какие могут быть сборы? И что ему брать с собой? Разве Отто? Иринин очень сдружился с гигантским псом и настаивал, чтобы его взяли. Петров не возражал.

Решили взять также карликов – оленя и тюленя. Тюленя поместили в банке с водой и закрыли ее плотной пробковой крышкой. У пробки крупные поры, воздух в банку будет проникать, тем более что полет будет недолгий.

Из вещей Таусена взяли несколько сделанных им чучел исполинской гагарки и с десяток ее законсервированных яиц. Таусен захватил с собой богатую коллекцию фотографий, которые он сделал на острове.

– А вы нам не говорили, что занимаетесь фотографией, – заметил Цветков.

– Я уже два года не занимаюсь этим, – ответил Таусен. – Вышли бумага и материалы, хотя я взял их много.

В небольшой ящик были уложены снимки с видами острова, фотографии ветряка и других сооружений, озера, источника, сада, огорода и поля, складов, бухты с разбитым судном, берега с норландботом и сараями. Но с особенной любовью Таусен уложил портреты своих друзей – саамов, снятых отдельно и группами.

Все было готово к отъезду.

Таусену одновременно было и радостно и тяжело.

"Осталось сесть в машину и в одну секунду расстаться с островом, – думал он, – остров, где прошло столько долгих и странных лет".

Но не в острове, конечно, дело, а в людях. В людях, с которыми он так сжился, столько перенес и вытерпел...

Вот они все: бесстрашный Эрик, рулевой и охотник, умелый и находчивый техник; всегда живой и веселый Арне, оленевод. Он очень любит животных, он постоянный помощник Таусена при научных экспериментах. Тяжело расставаться с милой Амалией, тихой и молчаливой, преданной старому ученому всей душой! Она такая исполнительная и точная!

А неутомимая, упорная в труде Марта! Как будет не хватать ее!

Вот Инга – белокурая дочка Эрика и Амалии. Когда отплыли из Норвегии, ей только что исполнилось три года. Теперь ей уже четырнадцать. Она очень способная, отлично учится, все на лету схватывает. Недавно Таусен начал заниматься с ней английским языком, и она сделала большие успехи. Кто ее теперь будет учить? Да, но теперь у нее будет все, чего она была лишена... по его вине: радио, газеты, книги.

Инга еще ребенок, но она уже в море ходит, на рыбную ловлю...

На год старше ее Кнуд.

Мальчик, любимец Таусена, как бы почувствовал, что в этот момент академик подумал о нем. Он встретил взгляд Таусена и подошел к нему.

– Господин Орнульф, – сказал он, – нам теперь, наверно, будет много лучше, чем было. Говорят, у нас будут удивительные вещи: радио и газета... Только я не знаю, что это такое, – наивно добавил он.

– Скоро узнаешь, – рассеянно сказал Таусен.

– Нам будет много лучше, – повторил Кнуд, – но...

Но тут с него разом слетела вся выдержка взрослого охотника. Он разрыдался и бросился на шею Таусену. Академик обнял его и поднял глаза на окружающих. Вот стоят старшие из молодого поколения – двое юношей и три девушки, уже вполне сложившиеся люди. Такие на континенте служат в армии, выходят замуж, женятся. В каком жестоком и эгоистическом ослеплении он был, когда намеревался заточить их на этом острове, лишить их нормальной человеческой жизни! И как снисходительно отнеслись саамы к его эгоизму!

Как взрыв от детонации рождает другие взрывы, так рыдание Кнуда вызвало бурную вспышку горя среди саамов.

Приезжие с волнением наблюдали эту картину. Таусен прерывисто говорил по-норвежски:

– Ну, друзья мои... Но мы не будем так оторваны... Я буду навещать вас...

Петров примиряюще сказал:

– Вот что, господин Таусен: по-моему, надо, чтобы кто-нибудь из саамов отправился с нами на Большую землю.

Таусен обернулся к нему.

– Надо же привезти газеты, радио, – продолжал Петров, – да еще многое, наверно, будет нужно.

– Конечно, нужно, – подхватил Таусен. – Нужны новые аккумуляторы для ветросиловой станции – кончится же когда-нибудь наш запас – электролампы, ружья, патроны, снасти... да мало ли... Конечно, все это нужно!.. Кому же полететь?

Он задумался на минутку:

– Пусть летит Кнуд.

Мальчик, услышан свое имя, вопросительно взглянул на Таусена. Академик сказал ему по-норвежски о своем намерении. Кнуд опять бросился ему на шею – на этот раз с криком восторга. Арне смотрел на сына и улыбался.

Марта, на лице которой еще не высохли слезы от предстоящей разлуки с Таусеном, снова заплакала.

– Разве ты не хочешь, чтобы Кнуд первым побывал на Большой земле, увидел людей и их жизнь? – спросил Таусен ее по-норвежски.

– Конечно, хочу! – ответила она, быстро вытирая слезы.


Уже наступил темный вечер, когда в гондоле ракетоплана Петров и Иринин заняли свои места управления у приборов, Таусен, Гущин, Цветков и Кнуд уселись в пассажирские кресла. Помещение гондолы, рассчитанное на гораздо большее число людей, казалось чересчур просторным.

Был очень высокий прилив, норландбот покачивался на воде.

Все население острова собралось на берегу бухты. В редких просветах густых облаков поблескивали звезды. Смутно белели гребни волн в открытом море.

Кончилось прощание, задраили люк гондолы. Молча стояли саамы и неотрывно смотрели на раскрывающиеся во тьме очертания огромной машины. Несмотря на печаль расставания, их радовало предчувствие новой жизни.

Таусен и его спутники смотрели на них в окна, но уже плохо видели лица.

Вдруг какое-то движение возникло у горловины бухты. Оттуда неслось что-то темное, быстрое. Вот оно уже приблизилось.

Иринин включил прожектор. Яркий луч осветил движущееся тело.

– Гигантский морж! – вскрикнул Гущпн.

Свет не остановил моржа. Он несся, действуя передними ластами, как рыба плавниками. Из пасти торчали два острых, сходящихся книзу клыка, каждый длиной с человеческую руку. Не успели люди опомниться, бивни моржа вонзились в борт норландбота. Раздался страшный треск. Чудовище с усилием выдернуло клыки и вновь стало вонзать их в борт, с яростью терзая судно.

– Он разобьет нашу машину! – крикнул Петров.

Он схватил ружье и раскрыл окно.

– Стреляйте только в глаза! – громко сказал Таусен.

Попасть в глаз, да еще такому стрелку, как Петров, ничего не стоило: глаза чудовища были в ладонь величиной. После выстрела морж перевернулся брюхом кверху и пошел ко дну. Норландбот накренился, начал быстро заполняться водой и тоже скоро затонул.

– Бот можно бы вытащить за цепь, на которую он привязан, но он так разбит, что неизвестно, удастся ли его отремонтировать, – с грустью сказал Таусен. – Это – катастрофа для жителей острова. На чем они выйдут в море? Впрочем, – поправился он, – теперь уже не катастрофа: ведь есть связь с Большой землей, можно будет доставить новое судно.

– И с двигателем! – подтвердил Гущин.

– Вот видите, академик, – сказал Петров, – если бы вы были прежним Таусеном, я, пожалуй, упрекнул бы вас в том, что своей намеренной оторванностью от мира вы подвергаете и себя и все население острова случайностям, которые могут привести к катастрофам. Но так как вы уже новый Таусен, то и говорить вам об этом незачем.

Саамы тоже, очевидно, поняли, что теперь потеря бота уже не так страшна, – они не проявляли особого волнения.

– Ну, мы больше не можем задерживаться, – сказал Петров. – Нас ждут, и так много времени ушло.

Он закрыл последнее окно.

– Скажите, мне, – обратился Гущин к Таусену. – зачем вы велели стрелять животному в глаза?

– Моржи и обычных размеров очень живучи, – ответил академик, – и, чтобы их убить, надо обязательно попасть в мозг или в сердце.

Петров включил ракетный двигатель. Саамы отшатнулись. Пламя вылетело из дюз. Машина вздрогнула и с воем взлетела. Через мгновение она была уже высоко и далеко.

И вот уже ничего не слышно. Одинокая звезда быстро несется к югу, чертя огненный след в облаках. Еще секунда – и нет ни звезды, ни огненной черты.

Неуютная, ветреная, облачная ночь спустилась на остров.

Начал накрапывать дождик, а кучка людей все еще стояла в темноте на берегу маленького залива.

Глава 17
Опять у Миронова

В колхозе "Победа" уже знали из радиопередач, что Цветков и Гущин нашлись живыми и невредимыми на неведомом острове и летят к ним вместе с академиком Таусеном, который считался давно умершим. Шумная толпа собралась на берегу.

Ракетоплан сел в гавани, подрулил к самому берегу, ярко освещенному электрическими фонарями.

Первым вышел из машины Таусен, медленно, осторожно ступая по мягкому песку.

– Шагай смелее! – крикнул кто-то из толпы. – Сухая вода!

Таусен остановился.

– Не понимаю! – громко сказал он. – Как это сухая вода?

– Сухой водой у нас отлив называют, – объяснил кто-то.

– Товарищи, а ведь это и есть академик Таусен! – сказал другой голос.

Из толпы вышел невысокий человек. Он потряс руку Таусена и представился:

– Председатель колхоза Миронов.

Таусен молча ответил крепким пожатием.

К Миронову уже подходили Цветков и Гущин.

– Живые, живые! – говорил Миронов, обнимая их поочередно и целуя в щеки.

Москвичи почувствовали при этом объятия угловатость и твердость его искусственной левой руки.

– Живые, живые! – повторяли они, обнимая Миронова.

Вышли и два последних пассажира ракетоплана.

Вдруг толпа в ужасе шарахнулась: из машины большим прыжком выскочил Отто и остановился, рассматривая незнакомое общество.

И без того страшный по размерам, да еще без левого глаза, пес казался чудовищем.

– Ай, – завизжала какая-то женщина, – что же вы его не держите?

– Это медведь! – крикнул кто-то из мужчин.

Еще одна женщина взвизгнула.

– Тише! – сказал Миронов громким, хотя и дрогнувшим голосом. – Не бойтесь, он наверняка ручной, а то бы разве взяли его?

– Конечно! И притом это вовсе не медведь, а просто собака, – объяснил Таусен.

– Ну да, как бы не так! – возразил кто-то из колхозников.

Но Отто, словно подтверждая слова своего хозяина, залаял так оглушительно, что поморы сперва испугались, а потом весело расхохотались.

– И впрямь собака! – воскликнул тот же колхозник, который принял Отто за медведя.

Кнуд нес в руках клетку с крошечным оленем. Но всех так ошеломил Отто, что на клетку никто не обратил внимания, как и на банку с тюленем в руках Иринина.

Цветков с беспокойством оглядывался кругом: а где же Рашков?

В это время кто-то положил руку ему на плечо. Цветков обернулся и увидел своего учителя.

– Простите, Юрий Михайлович, я задержался у телефона – говорил с институтом...

Рокочущий басок звучал ласково, и Цветкову стало вдруг неловко, что всемирно известный ученый, пожилой человек, такой занятой, оставил институт, свою работу – пусть на неделю, – чтобы встретить его, что он, Юрий, причинил столько волнений и ему, и матери, и всем...

"Но он же не меня одного встречает", – думал, оправдываясь перед самим собой, Цветков.

К Рашкову подошел Таусен.

Они познакомились.

– Второй раз я в России, – глухо сказал Таусен. – И в этот раз после того, как она спасла мир... А у вас, господин Рашков, я должен просить извинения.

– Да за что же? – удивился Рашков.

– За то, что я плохо подумал о вас... Ну, хорошо, теперь все будет ясно, – засмеялся он.

Гущин и Цветков впервые услышали его смех; он был какой-то отрывистый, непривычный.

Прибывших засыпали расспросами, им пожимали руки, их обнимали.

Наконец Миронов скомандовал:

– Пошли к жилу! Это что за порядок – гостей у воды держать?

Рашков отыскал Гущина и крепко пожал ему руку.

Все направились к поселку.

По дороге Таусен обратился с просьбой к Миронову устроить привезенных животных.

– Это собаку?

– Не только.

Таусен подозвал Кнуда и Иринина и показал Миронову оленя в клетке и тюленя в банке. Председатель ахнул:

– Вот так чудо! Рогатая мышка! А лягушка к чему?

– Это не мышь и не лягушка, – сказал Таусен. – Я потом все объясню. Так обещаете устроить?

– Сейчас все будет в порядке, – ответил Миронов и, подозвав из толпы колхозников парнишку, что-то сказал ему, а потом обратился к Таусену: – Не беспокойтесь, всех устроим, как кому полагается.

Пока дошли, успели продрогнуть. В большой избе Миронова их встретило уютное тепло. Стол был уставлен закусками и вином. Высокая худощавая хозяйка, в платке, плотно закрывающем волосы, кланяясь, говорила нараспев:

– Добро пожаловать, гости дорогие, жданные, званые! Не порато богат ужин, порато рады вам!

– А я думал, я хорошо знаю русский язык, – растерянно сказал Таусен. – Что это за "порато"?

– Знаете, академик, – успокоил его Миронов, – иных наших поморских словечек и в России не знают. "Порато рады" значит "очень рады".

В избу вошли еще несколько колхозников. Все уселись за стол, стало шумно и весело. Цветкова и Гущина попросили рассказать подробно обо всем, что с ними произошло после их отъезда на катере.

Все слушали, затаив дыхание, лишь изредка тихо вскрикивали женщины.

Один Кнуд не понимал рассказа. Но он не чувствовал себя одиноким. Он сидел рядом с хозяйкой, она подкладывала ему на тарелку лучшие куски. Хозяйка вспомнила своего сына, убитого на войне; она с нежностью гладила Кнуда по коротко остриженным волосам, приговаривая:

– Ничего, ничего, зуек! Не скучай, хороший! Мамка далеко – ну, ничего.

Мальчику было хорошо, тепло. Голос Гущина звучал в его ушах уже нечленораздельно, лампа мигала, гасла... И Кнуд задремал, сидя за столом. Хозяйке пришлось увести его в соседнюю комнату и уложить спать.


На следующее утро около сарая, в котором по распоряжению Миронова поместили животных Таусена, толпилась кучка колхозников и колхозниц. Отто и олень мирно сидели, наслаждаясь нещедрым солнечным теплом погожего осеннего дня. Юный сторож, которому Миронов поручил уход за животными, исполненный чувства собственного достоинства, энергично отстранял любопытных ребятишек, когда они слишком близко лезли к чудным животным.

– Чистый медведь, – говорила пожилая женщина, недоверчиво поглядывая на Отто.

Девочка лет десяти, закутанная до пят в большую теплую шаль, смело вышла из толпы и положила перед собакой сайку. Отто лениво разинул гигантскую пасть – и сайка мигом исчезла. Пес облизнулся огромным красным языком, завилял хвостом.

В толпе засмеялись:

– Ему не сайку, целую булочную подавай!

Впрочем, Отто, по-видимому, не был голоден. Около него валялось немало разгрызенных крупных костей.

Олень-малютка, не обращая никакого внимания на любопытных, жевал ягель в своей клетке.

Крошечный тюлень опять был на приволье в открытом тазу: он быстрыми кругами носился в воде, потом выбрался на деревянную подставку и начал умильно раскрывать рот.

Парнишка-сторож, сохраняя невозмутимо важное выражение лица, стал кормить животное мелкими ломтиками свежей рыбы. Тюлень раскрывал рот и ловко подхватывал брошенный кусочек, а затем опять просительно уставлялся на парнишку.

– И зачем такую собаку вырастили? – сказал кто-то из колхозников. – Собака и так хороша, а как она с медведя, ее не прокормишь.

– А оленей и тюленей зачем уменьшать? К чему это? – заметил другой.

В это время к толпе любопытных подошли Миронов, Гущин и Цветков. Гущин вынул блокнот и начал что-то быстро записывать. Цветков с недоумением спросил приятеля:

– В чем дело, Сурок?

– Столько интересного, а я еще ничего не записал! Мне редактор голову оторвет, если не будет очерка!

– Какой там очерк! – возразил Цветков. – Ты же сам правильно сказал: материала хватит на целый роман.

Миронов поглядел на забавных зверей, на собравшихся вокруг зрителей и подумал: "Обязательно в рыболовецком городе зоопарк организуем".

Глава 18
Как оправдалась догадка Рашкова

В этот же день на железнодорожной станции неподалеку от колхоза с поезда сошли два человека и направились к колхозу. Один из них, сухощавый, крепкий мужчина лет пятидесяти, с черными живыми глазами, похожий на цыгана, помог выйти из вагона своему спутнику, тучному, со странной, шестиугольной формы головой и невероятно крупными чертами лица.

На улице они встретили Миронова. Вид у него был очень усталый: колхозные дела не останавливались, а встреча островитян вызвала немало дополнительных забот.

Но Миронова это не угнетало: кипучей его энергии хватило бы и на большее.

Увидев новых людей, он подошел к ним и отрекомендовался:

– Председатель колхоза Миронов. А вы к кому?

– А вот как раз к вам, – обрадовался чернявый и представился: – Охотник Якушев из Ильинска. Что, Цветков и Гущин еще у вас?

– Да, – ответил Миронов и с гордостью добавил: – Гостей у нас много, еще и два академика – Таусен и Рашков... А у вас что же, дело к Цветкову и Гущину?

– Да как сказать... – ответил Якушев. – Мы к Цветкову за советом, хоть он и не доктор... Они вдвоем у меня в Ильинске были проездом. От меня и направились лысых уток разыскивать, – улыбнулся охотник.

– Ну, ладно, – сказал Миронов. – Что же мы будем на улице стоять, пойдемте-ка пока в правление.

И уже на ходу заметил:

– Они и тут насчет этих уток интересовались, и даже одна такая на них налетела.

– Молодцы, – обрадовался Якушев, – все же добились своего! Добрались и до Таусена. Люблю настойчивых! Я решил, узнав, что они у вас задержатся, съездить поздравить их. Не знал я, конечно, долго ли они тут останутся, ну, да риск невелик. И Таусена заодно повидать – очень, видно, любопытный человек. А вот этот товарищ, – Якушев кивнул на спутника, который с трудом поспевал за ними, хоть шли не быстро, – попросился со мной: "Хочу, говорит, использовать случай, что Рашков и Таусен тут. Попрошу их посмотреть на меня, – оба большие ученые, а Таусен еще и врач".

– Вы больной? – спросил Миронов, с участием глядя на неуклюжего человека.

– Сло... новая болезнь, – ответил тот.

– Болезнь внутренней секреции, – объяснил Якушев, – как сказали наши врачи. Жалко товарища! Хороший человек, ценный работник. Бухгалтер по специальности. Уже с полгода перешел на инвалидность. Михайлов его фамилия.

Миронов протянул руку новому знакомому, и тот слабо пожал ее, с трудом подняв свою.

– И что же, трудно излечивается? – сочувственно спросил Миронов, поднимаясь на крыльцо правления.

– Трудно, – сказал Якушев, – хоть врачи у нас хорошие...

Из-за угла вышли Гущин и Цветков – они возвращались с радиостанции. Гущин издали увидел ильинских знакомых.

– Вот так встреча! – закричал он. – Как вы сюда попали, Сергей Иваныч?

– Вас повидать, – сказал охотник. – По правде сказать, не ожидал.

– Чего не ожидали? – не понял Гущин.

– Всего. Что достигнете насчет уток. Что спасетесь, как в шторм попали. Что Таусена найдете. Да и сам не ожидал, что так захочу вас повидать – сюда приеду.

Для председателя колхоза Миронова этот день был самый беспокойный. Принять как следует такое количество гостей – не просто, а Миронов любил угостить, принять.

За исключением больного Михайлова – он после дороги чувствовал себя неважно, – все гости с интересом знакомились с работой колхозников-поморов. Особенно любопытно было все Таусену и Кнуду. Мальчик всюду ходил вместе с академиком, и тот неустанно переводил и объяснял ему.

Как раз в этот день в гавань колхоза вернулся с богатым уловом траулер.

Почти одновременно с ним прибыло несколько самолетов за рыбой для Москвы и Ленинграда. Таусен долго смотрел, как автоматические краны перегружали живую, бьющуюся рыбу в цистерны на самолетах. Груды блестящей чешуи на мгновение мелькали в воздухе и с плеском опускались в воду. Через час погрузка была закончена, и самолеты один за другим исчезли в облачном небе.

И Таусен вспомнил с грустью свой остров, тяжелый, часто опасный промысел, норландбот, которым недавно так гордился...

Он ходил по новым улицам поселка, осмотрел клуб с большой библиотекой и вместительным зрительным залом.

– Здесь можно дать любой спектакль, но кто же здесь играет? – удивился он.

– Приезжают артисты, часто из лучших театров столицы, – спокойно ответил Миронов.

Таусен бросил на него недоверчивый взгляд.

– Ничего, академик, – сказал Цветков, – скоро вы перестанете удивляться таким вещам.

А Миронов добавил:

– Только этим летом у нас были опера и балет Московского Большого театра.

Таусен побывал и на консервном заводе. Он видел, как свежая рыба, поданная на заводской конвейер, выходит в другом конце завода в банках, балыками и другими копчеными изделиями. Он видел, как электрический ток мгновенно сушит огромные партии рыбы, подготовляемой к отправке.

– У вас красиво распланированы улицы и площади, есть театр и завод, – говорил Таусен. – Так что же это – деревня или город?

– Это, – сказал Гущин, – ваш первый наглядный урок, ваше первое знакомство с нашей политикой: социализм уничтожает различие между городом и деревней.


Вечером все приезжие собрались снова в доме Миронова.

– Хотя бы вкратце пока скажите, товарищи ученые, – расспрашивал Гущин, – можете вы тут на месте помочь больному Михайлову и как?

– На месте помочь, конечно, нельзя, – ответил Рашков, – но вообще помощь будет довольно скорая и ощутительная. Мы с академиком Таусеном совещались и написали целое руководство для ильинских товарищей-врачей. Это для их практики вообще будет полезно. Коротко объяснить трудно, но попытаюсь. Лечить акромегалию быстро и эффективно мы уже научились. Случай с Михайловым довольно тяжелый, и лечить его придется комбинированно. Во-первых, мы рекомендуем оперативное вмешательство: у него будет удалена опухоль гипофиза. Затем, если спустя некоторое время его состояние не улучшится достаточно, то в его организм будут вводить тропные... Простите, тут присутствуют не специалисты... Ну, проще говоря, стимулирующие гормоны гипофиза. Эти гормоны усиливают действие других желез внутренней секреции и регулируют нормальный обмен веществ. Тут все дело в том, чтобы найти нужную комбинацию гормонов с некоторыми лекарственными веществами. Мы обследовали состояние Михайлова и, мне кажется, правильно определили для него лечение.

– И он выздоровеет? – спросил Гущин.

– Думаю, что да, – ответил Рашков.

– И неужели он будет иначе выглядеть?

– Ну, – сказал Рашков, – таким, как до болезни, он, конечно, не будет. Но несравнимо лучше, чем сейчас. А главное, развитие болезни остановится, и самочувствие, надеюсь, быстро улучшится.

Лицо Таусена помрачнело.

– Да, – сказал он, – каждое научное открытие вы обращаете на пользу человека, а я... я увлекался созданием курьезов: выводил гигантских собак, миниатюрных оленей и тюленей...

И Таусен угрюмо замолчал.

Цветков постарался переменить тему разговора и обратился к Рашкову:

– Как видите, Николай Фомич, ваше предсказание оправдалось: на неизвестном острове мы действительно нашли очень талантливого человека.

Хитро прищурившись в сторону Цветкова, Рашков сказал:

– Вот что, дорогой Таусен: ваши экспериментальные утки иногда улетали к югу... Очевидно, их заносило ветром... Разрешите спросить: какими способами вы добились линьки уток?

Цветков взглянул на Рашкова:

– Как? И это спрашиваете вы – тот, кто первый предложил метод кормления птиц щитовидной железой для искусственной линьки?! – И вдруг спохватился: – Конечно, одинаковых результатов можно достичь разными путями. Ведь то, что у нас давно удавалось с гусями, до сих пор очень плохо получалось с утками. Значит...

– Значит, вы снова проявили непростительную рассеянность, – докончил за него Рашков.

– Действительно! – с досадой сказал Цветков.

– Итак, – любезно обратился Рашков к Таусену, – вы разрешили задачу, с которой мы еще до сих пор полностью не справились. Следовательно, я имел полное основание допустить, что речь идет о неизвестном, безусловно талантливом... (он чуть не сказал – чудаке), – и тут же перебил себя: – Что же все-таки вы делали с этими утками?

– То же, что вы делали с гусями, – ответил Таусен. – У меня утки также вначале не поддавались действию щитовидной железы. Уже на острове я применил добавочное воздействие витаминами и вытяжками из печени, и мне удалось разрешить эту теоретическую проблему.

– Напрасно вы считаете ее только теоретический, – возразил Рашков. – Ведь теперь мы не только с гусей, но и с уток сможем собирать перо и пух несколько раз в году. И не только с домашних уток. Мы заведем на полярных островах громадные хозяйства и по пять раз в году будем собирать с живых птиц драгоценный гагачий пух. Ведь гага тоже относится к породе уток, – заметил он Гущину.

– Но это живой пух, – сказал Гущин, – а он жирен и тяжел, как нам объяснил академик Таусен.

– Академик Таусен вам объяснил правильно, но так как мы будем собирать пух примерно каждые два месяца, то он не успеет пропитаться жиром и отяжелеть.

– Простите... – обратился Гущин к Таусену. – Если уж начали задавать вам вопросы... Что это за лекарство вы нам давали, которое почти моментально залечило все ушибы и ссадины? И как быстро зажили раны Ганса и Отто!

– Наверное, витамин Е плюс... – заметил Рашков.

– Ну да, – подтвердил Таусен, – плюс еще другие витамины и гормоны из печени трески.

– А почему, – спросил Гущин, – здесь печень играет такую важную роль?

– В печени, – объяснил Рашков, – резерв витаминов. В ней их накапливается громадное количество. Кроме того, она великий дезинфектор организма: она обезвреживает яды, разрушает их или переводит в эфирные соединения. Наконец, печень накапливает большие количества гормонов и других биологически активных веществ. Так что здоровая печень – весьма животворный орган, потому и вытяжка из нее обладает целительными свойствами.

Таусен задумался и замолчал. И все молчали, глядя на его серьезное, сухое, почти без морщин лицо, на живые синие теплые глаза под выцветшими бровями. О чем он думает? О своем сложном и трудном прошлом, о тех долгих годах, когда он был оторван от мира без намерения когда-нибудь вернуться? Или о том новом и необычайном, что ему еще предстоит узнать?

Глава 19
Бывший покойник

– Ну-ка, бывшая моя вдова, – обратился Миронов к своей жене, напряженно следившей за беседой, – ты слушать-то слушай, а потчевать не забывай!

Таусен поднял брови:

– Оказывается, я совсем плохо знаю русский язык. Я думал... или это опять какое-нибудь поморское выражение... Вдова – ведь это жена покойника?

– Совершенно верно, – сказал Миронов.

– А вы говорите: "бывшая моя вдова". Выходит, что вы бывший покойник?

– Выходит так, – подтвердил Миронов.

– Но ведь это невозможно! – сказал Таусен. – Или вы так странно шутите?

– Товарищ Миронов не шутит, – вмешался Рашков. – Он действительно умер в госпитале во время Великой Отечественной войны.

– Тысяча восемьсот двенадцатого года? – уже окончательно растерявшись, спросил Таусен.

– Вот что значит оторваться от жизни! – заметил Гущин. – Великой Отечественной войной у нас называется война тысяча девятьсот сорок первого – сорок пятого годов против немецких фашистов.

– Но как же наш уважаемый хозяин мог умереть, если он жив? – все более изумлялся Таусен.

– Пожалуй, правильнее будет, если вы спросите наоборот, – заметил Рашков, – как он мог остаться в живых, если он умер?

– Ну, пожалуй так, – согласился Таусен.

– В одном из боев, – сказал Рашков, – товарищ Миронов получил несколько тяжелых осколочных ранений. Тогда же он лишился левой руки... Да, да, – прибавил он, перехватив удивленный взгляд Таусена, – у нас теперь делают такие протезы, которыми и работать можно, и вообще, кто о них не знает, не различит... Да, бой был горячий! Сергея Петровича подобрали не сразу, он попал в госпиталь только через два часа после ранения – в очень тяжелом состоянии, без сознания. Во время операции потерял много крови. Врачи безуспешно боролись за его жизнь. Сердце остановилось, дыхание прекратилось. Рефлексов не было. Миронов умер. По заключению хирурга, смерть последовала от шока и большой потери крови. Произошло это...

– Могу сказать точно, – подхватил Миронов, – третьего марта тысяча девятьсот сорок четвертого года в девятнадцать часов сорок одну минуту.

Наступило молчание. Жена Миронова пристально посмотрела на мужа; худое лицо его было сосредоточенно, на него легла тень воспоминаний о тяжком времени.

Таусен выпрямился:

– Я читал в свое время о подобных вещах, но чтобы дело дошло до оживления умерших...

– Дошло! – подтвердил Рашков. – Через три с половиной минуты после смерти Миронова ему начали делать искусственное дыхание и артериовенозное нагнетание крови. Когда человек умирает, а тем более, когда он умер, ему бесполезно вливать кровь в вену – она не дойдет до сердца. Врачи пришли к выводу, что в таких случаях надо вводить кровь в артерию по направлению к сердцу... Через минуту сердце начало биться, а через три минуты восстановилось дыхание. Еще через час появились первые признаки сознания. Но состояние оставалось тяжелым. Постепенно, однако, дело наладилось. Мало того: у Сергея Петровича скоро началось воспаление легких, но его организм и с этим справился!

– А чем объясняется такая последовательность? – спросил Гущин. – Сперва сердце начало биться, потом появилось дыхание, а сознание – в последнюю очередь и только через час?

– Дельный вопрос, – сказал Таусен.

– И даже принципиальный, – подтвердил Рашков. – Сейчас объясню: дело в том, что не все органы нашего тела, если можно так выразиться, "живучи" в одинаковой мере. Менее всего живуч головной мозг, особенно его кора, которая и служит органом сознания. Поэтому при умирании сознание исчезает раньше всего. Потом умирают те мозговые центры, которые управляют дыханием. А сердце может жить значительно дольше. Еще две тысячи лет назад древнегреческие ученые вырезали сердце у живой черепахи, и оно билось в течение многих часов. Довольно давно делали такие опыты с сердцем лягушек. В прошлом столетии уже производили эксперименты с сердцами теплокровных животных – для этого нужно было пропускать через них кровь, нагретую до тридцати восьми – тридцати девяти градусов и снабженную кислородом. Позже ученые с успехом заменили кровь физиологическим – проще говоря, солевым – раствором. А когда стали прибавлять к этому раствору немного сахара, сердце билось сильнее и дольше.

Такие же опыты делали и с вырезанной кишкой кролика.

Кусок кишки помещали в физиологический раствор, и он жил, извивался, как в живом теле. Изолированный желудок, печень, если через них пропускать физиологический раствор, выполняли ту же сложную работу, которую они делают в живом организме.

Ленинградский профессор Кравков лучше всех разработал методику опытов с изолированным ухом кролика. Оно удобно потому, что почти лишено мяса и, значит, живет вне тела уже не часы, а многие дни, если же его высушить и потом осторожно отмочить, то и несколько месяцев.

– Так почему же, – спросил Гущин, – можно оживлять умерших только через несколько минут после смерти, а позже нельзя?

– Давайте условимся, – возразил Рашков, – выражаться с научной точностью. Умершего человека, то есть такого, в организме которого уже наступили посмертные необратимые изменения, никакая наука не воскресит. Речь идет только о так называемой клинической смерти, то есть такой, когда еще можно вернуть к жизни центральную нервную систему. Без нее невозможно ни дыхание, ни сердцебиение в живом организме, никакая другая его жизнедеятельность.

А центральную нервную систему, как правило, можно оживить лишь через пять-шесть минут. Такие опыты давно уже делались, например, с отрезанными собачьими головами. Впервые опубликовал сообщение о таком опыте еще лет шестьдесят назад один французский ученый – Броун-Секар. Он писал, что пропустил свежую кровь через сосуды отрезанной головы собаки, потом громко произнес кличку, которую собака носила при жизни, и голова отозвалась, как умела – повернула глаза. Этому факту не поверили многие ученые – настолько это казалось неправдоподобным. А позже не раз повторяли этот опыт. Через отрезанную голову собаки пропускали ее собственную кровь, и голова жила несколько часов: двигала глазами, отделяла слюну, когда в рот вводили сухари или кислоту. Особенно удались эти опыты нашим соотечественникам – докторам Брюханенко и Чечулину и бельгийскому ученому Геймансу. Все это доказывает, что когда внешние признаки смерти уже наступили, организм в течение нескольких минут еще не мертв, в нем только происходит процесс умирания, и если нет непоправимых разрушений, его можно оживить или, выражаясь научным языком, восстановить его жизненные функции.

Для многих присутствующих объяснения Рашкова были новостью, и неудивительно, что все с таким вниманием и интересом слушали.

Странно было, что столь же напряженно слушает его Таусен, которому все эти факты из истории физиологии были давно известны.

Когда Рашков кончил объяснения, он обратил к Таусену извиняющийся взгляд. Но тот понял его и поспешил возразить:

– Нет, нет, Николай Фомич, я слушал вас даже с увлечением, и я сожалею о тех годах, которые так бесполезно провел в добровольном заточении, а мог провести у вас, среди советских людей. Вы так радушно меня приняли!


В эту вторую ночь в колхозе "Победа" Таусену плохо спалось: он лежал с открытыми глазами и думал, думал. Он был один в комнате. За окном стояла беззвездная осенняя ночь. Какое-то едва уловимое поскрипывание по временам возникало неизвестно где, и, властно перекрывая его, звучал сверчок, равномерно, как тиканье часов. Его однотонная домовитая музыка не мешала думать.

Перед Таусеном проходила его жизнь.

Уютное беззаботное детство. Тихая Христиания. Годы научной работы. Мария – его друг и помощник, ее доброе энергичное лицо... Сын... Кто знает, как сложилась бы его жизнь, если б он не потерял их? И – буря, налетевшая на мир, буря, от которой он ушел, спрятался на острове...

"Мария, – думал Таусен, – если бы это было теперь... Она могла бы жить... Надо узнать, как они победили рак..."

И вдруг эти два молодых человека появилась на острове, и за какую-нибудь неделю все переменилось, вся жизнь сместилась, и вот он здесь, среди людей. И он уже не тот, каким был в течение десятилетия... И совсем новая, большая жизнь раскрывается перед ним. Новая жизнь? Но ведь ему семьдесят лет. Ну так что же! Он меньше всего хочет теперь думать о смерти. В этой стране, куда он вступил вчера вечером, смерть побеждают так, как еще нигде и никогда не побеждали.

В соседней комнате тоже не спал Гущин. Он крепко уснул с вечера, но потом внезапно проснулся. Он слышал ровное дыхание спавших с ним в одной комнате Цветкова и Кнуда и старался не шевелиться, чтобы не разбудить их. В его памяти теснилось пережитое за последние две недели: поездка на Север, необычайная прелесть ночи на дрифтере, неожиданный свирепый, бешеный шторм, внезапное пробуждение на острове – в этом странном, неправдоподобном мирке, с талантливым ученым-чудаком. (А ведь Рашков верно предсказал!) И эти саамы! Невероятная судьба Таусена, его нелепое отшельничество. Как-то воспримет он новую жизнь?!

Пожалуй, Юрий был вчера прав: материала хватит на целый роман. Разве это не благодарнейшая тема для романа – душевный перелом, который назревает в Таусене при его столкновении с новым для него миром?! Почему бы Гущину не написать и в самом деле этот роман? Ему необходимо ближе приглядеться к Таусену.

Напрасно боится Гущин пошевелиться – его друг Юрий тоже не спит, а Кнуд после всех впечатлений за день так крепко уснул, что вряд ли даже гром его разбудит.

Цветков вспоминает, как ужасно было на острове чувствовать полную оторванность от жизни. А потом – внезапный вихрь событий: борьба гигантских зверей, охота на тигров, неожиданное появление Петрова, и вот они на Большой земле... Сегодня или завтра он увидит мать и товарищей по лаборатории и вернется к работе.

Длинны на Севере осенние ночи! Еще и рассвет как следует не наступил, а часовая стрелка уже отметила начало утра. Заскрипели двери, кто-то двинул громко стулом, послышался энергичный, деловой голос Миронова. А за закрытым окном раздалось мычание коровьего стада. Много лет не слышал Таусен коровьего мычания, и в это утро он наслаждался этими негармоничными звуками, как отрадной музыкой.

На острове Таусен привык вести размеренную жизнь и вставать рано. Но события последних дней совсем выбили его из колеи. Он взглянул на свои старые карманные часы, лежавшие на тумбочке у кровати. Давно уж он не вставал так поздно!

– Ну, дорогой Таусен, сегодня мы с вами прощаемся, – сказал Рашков за завтраком.

– Как? – насторожился Таусен.

– Сейчас после завтрака я улетаю.

– А я так привязался к вам! – вдруг с какой-то странной для него самого горячностью воскликнул Таусен.

– Мы и не расстанемся надолго, коллега, – ответил своим густым, веселым баском Рашков. – Но сегодня вы, пожалуй, сами не согласитесь со мной улететь. Я слышал, вам собираются показать здесь много интересного. На побережье, и очень близко, есть кое-какие предприятия, связанные с моей работой. Я поручил моему другу, Юрию Михайловичу (Цветков весь вспыхнул: это впервые Рашков назвал его своим другом), проследить там кое-какие результаты...

Он еще ничего не поручал Цветкову, сама эта фраза была поручением, и Цветков безмолвно принял его с гордой радостью – ему хорошо были известны размах и смелость работ, которыми руководил Рашков.

Четким, военным шагом вошел Миронов, одетый по-дорожному.

– Я готов!

Таусен, Гущин, Цветков и Кнуд быстро оделись. Миронов открыл дверь, пропустил всех на крыльцо и вышел последним. Порыв резкого ветра заставил всех поежиться.

Тучи плыли низко, в воздухе на ветру заплясали очень редкие мелкие снежинки; совсем не такая была погода, как в тот недавний день, когда москвичи впервые прибыли сюда.

Ребятишки с портфеликами и сумками бежали в школу, но, увидев гостей, как по команде остановились у крыльца. С веселым любопытством разглядывали они незнакомых людей. Колхозники выходили из домов и направлялись все в одну сторону – к морю. За домами простиралась бесконечная даль тундры.

– Так что же это все-таки за предприятия, с которыми вы хотите меня познакомить и какую там проводит мой коллега Рашков работу? – обратился Таусен к Цветкову.

Но не успел тот ответить, как к крыльцу бесшумно подкатила оригинальная машина. Это был изящный лимузин обтекаемой формы на легком гусеничном ходу. Дверца машины открылась, и оттуда выглянуло румяное девичье лицо шофера.

Кнуд шагнул по направлению к машине и, слегка запинаясь, произнес:

– Здрав-ствуй-те, то-варищ.

Помолчал и добавил:

– По-едем?

Девушка сдвинула брови, внимательно взглянула на приземистого скуластого подростка и протянула ему руку:

– Здравствуй, товарищ. Поедем!

Таусен изумленно смотрел на Кнуда: когда и как он успел выучить русские слова?


Гости мягко покачивались на упругих кожаных подушках в просторном и удобном кузове машины. В окно Таусен видел мелькавшие колхозные дома, и скоро машина вынеслась на простор тундры.

Но где же шоссе?

Нет, машина неслась прямо по бугристому пространству. Похрустывал взламываемый ледок, взлетали брызги воды и грязи.

Таусен инстинктивно ухватился за поручень, но быстрый ход машины был все так же плавен, пружинили подушки сиденья, и, отвернувшись от окна, можно было подумать, что едешь по автостраде.

Вдруг машина, до того мчавшаяся по прямой, стала обходить невидимое препятствие. Таусен увидел ограждение: на низких колышках нескончаемо тянулась над землей проволока, а за ней по земле стлалась какая-то зелень.

– Что же это такое? Зачем проволока?

Вместо ответа Миронов обратился к шоферу:

– Клава, давай медленнее.

Машина резко сбавила ход.

– Да это же стелющиеся яблони! – воскликнул Таусен, разглядывая их глазами знатока. – Тут растения получше моих! О, я вижу труды селекционеров!

А машина уже опять шла полным ходом, и Таусен безуспешно силился понять, сколько же насаждений в этом необъятном саду.

Он подумал: "А я еще с такой гордостью показывал молодым людям мой сад!"

Но вот опять ход машины замедлился.

– Взгляните-ко на наши груши, – сказал Миронов.

– Где же они?

Не было ничего похожего на древесные стволы. Таусен видел только высокие зеленые стебли, напоминавшие подсолнечник.

– А вы приглядитесь-ко получше, – предложил Миронов.

Машина остановилась.

– Действительно, груши! – воскликнул Таусен.

Груши были еще незрелы ("Очевидно, уж не успеют дозреть!"), но они вполне сформировались. Таусен сорвал одну, надкусил: твердая, кислая, но с грушевым запахом и знакомым привкусом.

– Неужели же вы об этом не знали? – спросил он Гущина.

– Ну, как не знали!

– А вы меня ввели в заблуждение, когда я думал поразить вас своими успехами в садоводстве.

Гущин улыбнулся, а Цветков пояснил:

– Мы не хотели вас разочаровывать. Мы тогда не были уверены, что вы так скоро сможете наглядно убедиться в достижениях наших селекционеров.

– Я ценю вашу деликатность, молодые люди, – сказал Таусен. – Это замечательный экземпляр однолетней груши. А какое это имеет практическое значение?

– Нам это очень нужно, – объяснял Миронов, обращаясь одновременно к Таусену и Кнуду, который слушал с таким напряжением, словно пытался понять незнакомый язык, – стелющиеся деревья еще жди, пока вырастут, а тут в первый же год плоды получаются.

Таусен хотел еще раз вернуться, пройтись по саду, но Миронов уговорил ехать дальше: "А то до вечера не успеем всего осмотреть".

Машина тронулась и помчалась. Впереди блеснула водная гладь.

Рев и мычание доносились оттуда.

Таусену сначала показалось, что это море. Но это было не море, а озеро. Правда, море было рядом и соединялось с озером недлинным узким каналом. Опять выглянуло солнце, тучи начали рассеиваться. На поверхности озера показались огромные животные.

Когда подъехали ближе, стало ясно, что это тюлени. Но какие!

Чувствуя солнечное тепло, животные стали выбираться на берег. Они поднимались на передних лапах и подтягивались вперед всем туловищем, потом ложились на грудь, горбили спину. В их движениях была своеобразная, тяжеловатая грация. Выбрав местечко на белом, сверкавшем на солнце песке, тюлень блаженно успокаивался, растянувшись, как человек, который собирается загорать.

Животных было так много, что озеро буквально кишело ими. Они ничуть не испугались приближения машины. Те, которые вылезли на берег, как по команде повернули головы и смотрели то на машину, то на людей.

Таусен выскочил первым, когда девушка-шофер еще тормозила. Он легко спрыгнул с подножки и с большим волнением устремился к животным.

Они были действительно огромны и превосходили по величине даже тех, которых он вывел там, на острове.

– Ведь вы видели моих гигантов, – упавшим голосом сказал Таусен, обращаясь к Цветкову и Гущину, – почему же вы ни одним словом не обмолвились? Впрочем, вы уже ответили мне на такой вопрос... Какую деликатность вы проявили! Как вы щадили мою самонадеянность! Но как... как это достигнуто? Можно ли в таком огромном количестве делать операции с пересадкой тканей?

– У нас это делается проще, – сказал Цветков.

Ему было неловко, что приходится говорить с таким крупным ученым языком учителя, объясняющего ученику. Но нельзя же было не ответить на вопрос Таусена!

– Рашков разработал совсем другой способ воздействия на гипофиз, – продолжал он. – Железа облучается пучком ультрафиолетовых лучей...

– Позвольте! – перебил его Таусен. – Так, значит, у вас нашли способ давать узкий, направленный пучок – то, чего еще никто не умел... по крайней мере, насколько я знаю, десять лет назад...

– Да, – кивнул Цветков, – это достигнуто у нас.

– А правда, академик, – сказал Миронов, – большое дело сделали наши ученые со зверем? Кожа-то величиной со слона! Ведь еще до войны сколько зверя истребили! Техника-то лова улучшается. Гренландского кита почти вовсе выбили! А теперь, может, и кита будут увеличивать. Моржа в море мало, только в далеких местах сохранился. Морской коровы совсем нет. Морскую выдру только в заповеднике найдешь. Я читал: до войны по всем странам зверя били больше миллиона в год. А теперь, наверно, и того больше. Туша тюленя весит сколько? Ну, сто килограммов. А эти – тонн по девять! Одного такого убьешь – все равно, что сотню простых уложишь. И у нас скоро будет много таких питомников.

Заметив огорченный вид Таусена, Цветков тронул его за рукав:

– Да вы не расстраивайтесь! Работы на ваш век хватит! Еще столько надо сделать!..


– Куда же мы теперь? – спросил Таусен.

– Я ведь должен выполнить поручение Рашкова, – уклончиво ответил Цветков. – Отсюда это совсем уже недалеко.

Гущин незаметно наблюдал за Таусеном и старался разгадать, что с ним происходит. Ученый сидел прямой, строгий. Его лицо было задумчиво.

Да, судьба Таусена действительно могла быть темой для поучительного романа. Интерес к душевному перелому, который переживал Таусен, и удерживал здесь Гущина, как ни хотелось ему скорее повидаться с Леной.

– Приехали! – раздался из шоферской кабины голос Миронова.

Машина остановилась. Перед ними невдалеке от берега протянулось длинное одноэтажное кирпичное здание.

– Это рыбозавод, – сказал Цветков.

Таусен рассеянно кивнул головой.

В директорском кабинете их встретила немолодая высокая женщина с черными глазами и гладко зачесанными седыми волосами. Она поднялась из-за письменного стола и протянула руку прежде всех Таусену.

– Ну, я рада вас видеть у нас... – Она замялась, не найдя сразу обращения, и добавила: – Таусен.

– Откуда вы знаете? – с недоумением спросил академик.

– Что же тут удивительного? – улыбнулся Цветков. – Мы ведь предупредили о нашем приезде. Позвольте вам представить Софью Ефимовну Липкину, старшего научного сотрудника завода.

– А сейчас я за директора, – пожаловалась Софья Ефимовна. – Иван Федотыч в командировке, и я вот... с канцелярией вожусь. Ску-ука!

Она певуче протянула это слово.

– Значит, страдает ваша диссертация? – участливо спросил Цветков.

Софья Ефимовна оживилась:

– Да нет, двигается.

– Вот Николай Фомич мне и поручил, – сказал Цветков, – посмотреть, как это у вас теперь получается.

– Софья Ефимовна – ученица Николая Фомича? – спросил Таусен.

– Да, – ответил Цветков, – хотя когда вы познакомитесь с темой ее докторской диссертации, то убедитесь, что слово "ученица" вообще-то к ней неприменимо. Скорей учительница многих и многих.

– Слушайте, – шутливо возмутилась Липкина, – да вы разговариваете обо мне как будто в моем отсутствии! – И она быстро спросила: – Вас сейчас покормить?

Все молчали, глядя на Таусена.

– Что касается меня, то я вполне сыт после завтрака, – сказал он.

– Мне кажется, мы все сыты и гостеприимного хозяина не обидели! – кивнул Гущин на Миронова.

– Тогда разрешите: я хочу провести вас по нашему хозяйству.

Легкой походкой она подошла к двери и раскрыла ее, пропуская посетителей.

Они вошли в огромное, очень длинное помещение, в котором тянулись в несколько рядов садки. Около каждого стояла женщина. Не переставая работать, женщины оглянулись на вошедших. Работа их состояла в том, что каждая выхватывала из садка справа от себя крупную рыбину и, держа ее на весу, правой рукой вкалывала в нее иглу шприца, а затем опускала рыбу в садок слева и бралась за следующую. Подсобные работницы быстро наполняли шприцы и принимали использованные. Работа шла очень быстро.

Таусен долго смотрел, потом сказал:

– Мне кажется, я начинаю понимать, в чем дело...

– Еще бы вы не поняли, коллега! – отозвалась Софья Ефимовна. – Ну, конечно, вы видите массовые гипофизарные инъекции.

– Насколько я помню, – сказал Таусен после долгой паузы, – первые опыты искусственного оплодотворения икры осетровых рыб, успешное выведение и выращивание мальков были произведены именно у вас, в России...

– Вы совершенно правы, – заметила Липкина. – Был такой рыбовод Овсянников. Овсянников еще в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году вместе со своим сотрудником Пельцамом добился на Волге искусственного оплодотворения стерляди. Они вывели мальков и вырастили их до годовалого возраста. Овсянников получил в свое время медаль первой степени от Парижского общества акклиматизации. В тысяча восемьсот семьдесят первом году он удачно повторил свой опыт, а еще через два года Пельцам начал разводить стерлядей. Тогда и в других странах стали, по их примеру, разводить севрюгу и другие породы. Ведь осетровые – одни из самых ценных рыб, а в неволе они размножались плохо. Запасы их давно уже стали истощаться. Но, впрочем, мы успешно применяем гипофизарные инъекции не только к осетровым, но и к разным другим породам.

– Я еще припоминаю, – сказал Таусен, – что метод гипофизарных инъекций почти одновременно был предложен лет пятнадцать назад одним из советских ученых и кем-то и Бразилии. Рыбам впрыскивают гормон передней доли гипофиза? – обратился он к Софье Ефимовне.

– Да, – ответила она.

Они стояли недалеко от входа. Работницы, не обращая на них внимания, продолжали свое дело. Из больших окон падали широкие полосы света. В них поблескивали то рыбья чешуя, то стекло шприца.

– Уже тогда было установлено на практике, – говорил Таусен, – что этот гормон повышает выделение икры и молок и способствует наилучшему оплодотворению. Но ведь многочисленные опыты показали, что это дело имеет лишь лабораторный интерес. Помнится, тот бразилец уверял, что инъекция гипофиза вряд ли найдет практическое применение. Но, судя по тому, что я вижу, он ошибся.

– Безусловно, – сказал Гущин. – Никто так не ошибается в своих предсказаниях, как пророки ограниченности человеческого знания.

– Мне знакомо это изречение, которое вы привели, – сказал Таусен, – но не помню, откуда оно.

– Из Тимирязева, – ответил Гущин.

– Из его книги "Исторический метод в биологии", – уточнил Цветков и добавил: – Особенно, конечно, это относится к практическому применению научных достижений в нашей стране.

– Тимирязев – великий русский ученый... и революционер... – задумчиво произнес Таусен.

– Коммунист! – вставил Гущин.

– Да... я чтил его как биолога и недостаточно обращал внимания на идейную сторону его жизни и творчества. А теперь я начинаю понимать, что она не менее существенна... Наверно, потому-то каждая правильная идея у вас как бы попадает в какой-то множительный аппарат и приобретает гигантский творческий размах.

– А какие рыбы относятся к осетровым? – вдруг спросил Гущин. – Я знаю осетра, стерлядь...

– Еще белуга, севрюга, калуга, – перечислила Софья Ефимовна.

– Я не думаю, – медленно сказал Таусен, – чтобы этот рыбозавод был у вас одним из немногих.

– Это доказывает, – подтвердил Цветков, – что вы уже уловили характер наших масштабов. Да, таких питомников у нас много, в разных областях страны, и из них непрерывным потоком идет пополнение в наши реки, озера и моря.

После осмотра завода Липкина пригласила гостей обедать. И тут спохватились, что нет Кнуда. Его нашли в цехе, где он успел подружиться с работницами.

За обедом Цветков, покосившись, в сторону Таусена, обратился к Софье Ефимовне:

– Ну, как здоровье вашей сестры?

– Я как раз вчера получила от нее письмо, – ответила Липкина. – Она вернулась с курорта. Врачи нашли, что она вполне здорова, и она начала работать.

– Ваша сестра, очевидно, была серьезно больна? – участливо осведомился Таусен.

– Да, – просто ответила Софья Ефимовна, – у нее был рак пищевода.

Таусен даже встал со стула:

– Был? Но как же так...

Кнуд с изумлением и даже испугом смотрел на Таусена, не понимая, что происходит.

Софья Ефимовна засмеялась:

– Очень просто: его вырезали.

Таусен сел, но по-прежнему не принимался за еду.

– Кто вырезал?

– Луковников, – сказала Софья Ефимовна. – Да будете вы, наконец, кушать? Уха остынет.

Но Таусену было не до еды.

– О Луковникове я, конечно, слышал, – тихо сказал он, – такой знаменитый хирург... Но разве рак пищевода оперируют?

– Вполне.

– О, если бы знать раньше! – взволнованно сказал Таусен, но усилием воли взял себя в руки и начал есть.

– У нас уже лет пять широко практикуются операции рака пищевода, – говорил Цветков. – Теперь эта область не считается недоступной для хирургического вмешательства. Прежде боялись внести инфекцию в грудную полость при таких операциях, но теперь хорошо разработана техника шва и, кроме того, применяют пенициллин, так что эту опасность можно считать устраненной.

– А давно сделали вашей сестре операцию? – спросил Таусен, с некоторым недоверием глядя на Липкину.

– Отлично понимаю ваш вопрос, – сказал Цветков. – Вы хотите знать, может ли быть рецидив? Не может. Конечно, тут дело не ограничивается одним хирургическим вмешательством. Одновременно производится общее лечение.

– Какое же, какое? – настаивал Таусен.

– Если вы не будете обедать... – с притворной угрозой в голосе начала Софья Ефимовна.

– Буду, буду!

И он принялся за отличную янтарную уху.

– Видите ли, – рассказывал Цветков, – сейчас наши физиологи уже окончательно установили, что один из гормонов, а именно мужской, мешает в живом организме одним тканям разрастаться за счет других. Косвенное подтверждение этому находят в том, что женщины гораздо чаще болеют раком, чем мужчины. Этот гормон вводят больным в определенных дозах. Но внутреннее лечение состоит не только в этом, – оно комбинированное. Больному вводят такие микроорганизмы, которые уничтожают раковую опухоль, гарантируя в то же время невозможность метастаза.

– А как именно действуют эти микроорганизмы? – спросил Таусен. – Установлена уже вирусная природа раковых заболеваний?

– Этот вопрос пока окончательно не решен, – ответил Цветков.

– Но позволь, – вмешался Гущин, – если бы рак происходил от каких-нибудь бактерий, то он, скажем, передавался бы путем заражения. А ведь это не установлено.

– Не установлено, – согласился Цветков. – Однако ведь те же туберкулезные бациллы попадают в организм множества людей, а заболевают далеко не все. Надо еще, чтобы было предрасположение. Ну, чтобы организм был истощен и ослаблен. Или наследственность... Тут еще не все вполне ясно. Например, возможно, что вирус нарушает нормальную выработку мужского гормона... Может быть, наследственность способствует такому нарушению...

А Таусен в это время с тоской видел перед собой образ покойной жены, которая могла бы... могла бы жить!

Глава 20
К новой жизни!

– Итак, дорогой Таусен, – сказал Рашков, – вы уже побывали в нашем степном заповеднике, где в широких масштабах ведутся экспериментальные работы над домашними животными. Что вы на это скажете, дорогой коллега?

Разговор происходил в кабинете Рашкова, где он месяц назад предложил Цветкову отправиться в командировку. Так же тихо было в громадной комнате, вдоль стен которой тянулись до потолка высокие книжные полки. На столе вперемешку стояли дорогие безделушки из кости и хрусталя и банки с заспиртованными аксолотлями. На подставке возвышалось чучело курицы с обличьем петуха – результат искусственного воздействия на гормональную систему птицы – как память о первых работах Рашкова. Тут же на столе лежала стопка свёрстанных листов его новой книги. Сквозь двойные рамы смутно доносился шум Садовой. Все было, как в тот вечер, только против Рашкова сидел не Цветков, а Таусен – тот самый "талантливый чудак", существование которого они тогда только предполагали. Таусен сидел, прямой, высокий, и с потеплевшим выражением синих глаз смотрел на могучую фигуру Рашкова, на его белокурые, высоко зачесанные назад волосы, в которых тонула седина.

– Мне трудно рассказать обо всех впечатлениях и обо всем, что я пережил за это короткое время, – говорил Таусен.

Его голос уже не был таким равнодушно-деревянным, как в тот день, когда его впервые услышали Гущин и Цветков. В нем звучали живые человеческие интонации, хотя некоторая скованность речи еще напоминала о долгих годах добровольного заточения.

– Нет, я видел немного, – возразил он сам себе. – Очевидно, это лишь ничтожная доля того, что мне еще предстоит увидеть. Но этого хватит, чтобы понять... понять, как бессмысленно я истратил десять лет! – И он замолчал.

Рашков встал из-за стола, подошел к Таусену и, положив ему руку на плечо, сказал:

– Вы еще многое успеете сделать!

Таусен заговорил снова:

– Да, я видел свиней, о существовании которых никогда не мог предположить: сплошная масса жира! Как мне не приходило в голову! Им вводят в кровь инсулин, и это вызывает усиленное образование жира. Конечно, я понимаю, что это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Сколько надо настойчивого труда и сколько надо проделать опытов, чтоб найти дозировку, которая давала бы наилучший эффект и в то же время не вредила бы здоровью животных! Я все, все это понимаю! Но идея-то, она ведь сама напрашивается: давно известно – инсулин способствует образованию жира в организме, преобразует сахар в жир. В этом и заключается сахарная болезнь: поджелудочная железа перестает выделять инсулин, сахар не усваивается организмом, и больной истощается. Ясно, что если искусственно увеличить содержание инсулина в организме, то и выработка жира резко увеличится... Почему же я за все годы не подумал об этом?

Рашков молчал. Таусен сам ответил на свой вопрос:

– Потому что, делая свои опыты, я не думал о том, что они могут дать людям... А это – главный рычаг... Да, я занимался наукой ради науки!

Горькая ирония над самим собой прозвучала в его голосе.

– А знаете, – сказал Рашков, – мы сейчас и другим способом достигаем того же результата.

– Каким же? – быстро спросил Таусен.

– Облучаем заднюю долю гипофиза направленным пучком ультрафиолетовых лучей.

Таусен насторожился:

– Это должно вызвать ослабление деятельности задней части гипофиза!

– .Конечно!

– Позвольте... – Таусен явно волновался. – И это тоже должно вести к сильнейшему ожирению!

– Так оно и есть, – сказал Рашков.

– И что же лучше: облучение или введение инсулина?

– Мы это проверяем, – ответил Рашков. – И то и другое – дело новое. Впрочем, проверяем только, какой метод дает лучшие результаты. И оба метода уже применяются в животноводстве. Откормленных такими способами свиней и коров можно встретить на многих фермах Советского Союза.

– Я видел, – продолжал Таусен, – снежно-белых лисиц искусственной окраски. И этого ваши помощники добились, вводя животным гормон щитовидной железы в комбинации с некоторыми другими железами. Мне и это вполне понятно: ведь цвет волос у человека, например, зависит от содержания в крови гормона щитовидной железы – седина, то есть отсутствие пигмента, появляется при увеличении количества этого гормона. Но я бы никогда не догадался, для чего нужны такие звери. А оказывается, белый мех можно окрашивать во все цвета, и потому он высоко ценится меховыми фабриками. Я видел замечательную породу овец – асканийских рамбулье. Какие крупные животные! В каждом больше ста килограммов живого веса, и овца дает до двадцати килограммов в год тончайшей шерсти! Я видел небывалых овец: у них и тончайшее руно и огромные жирные курдюки... Всего не упомнить. И все это за короткий срок создано вашими эндокринологами и селекционерами!

– Это работа не только наших ученых, но и всего нашего народа, – сказал Рашков. – Наряду с учеными у нас каждый может вносить в науку свой посильный вклад. Сила и особенность нашей науки в том, что она не отгораживается от народа, а помогает ему строить лучшую жизнь.

Хозяин нагнулся к настольной лампе, повернул выключатель, и кабинет погрузился в тьму. На стену против окна лег слабый отблеск уличного света.

Рашков подошел к стене, дернул за шнурок, раздвинул шторку, и Таусен увидел за ней светящуюся географическую карту. Красная линия огибала государственную границу Советского Союза. Границы союзных и автономных республик, областей и районов светились зелеными, фиолетовыми и оранжевыми пунктирными линиями. Синим цветом горели пятна морей и озер, зеленым – низменности, ярко-белым и желтым – плоскогорья, коричневым – горные хребты и вершины. Голубым сиянием отливали извилистые линии рек, темно-синим – прямые, как по линейке проведенные, каналы и оранжевым – железные дороги. Сияющими звездочками разной величины и цвета блестели города, а в центре Европейской части Союза светилась розовым Спасская башня Кремля, увенчанная рубиновой звездой.

Широкая спина Рашкова заслонила на миг карту. В руке у академика появилась светящаяся указка.

– Вы правы, – сказал он, – вам предстоит увидеть еще очень многое... Вот новое море около города Рыбинска. Это мы его создали. Богатейшие рыбные ловли там, где шумели хвойные леса. Мощная электростанция... Вот Днепрогэс. Мы создавали его дважды, и теперь он сильнее и красивее, чем был. Около него восстановлены грандиозные заводы.

Указка метнулась в широкие просторы Средней Азии:

– Вот Кара-Кумский канал. Он протянулся в пустыне на сотни верст. Там, где несколько лет назад лежали выжженные солнцем пески, создана плодородная страна величиной с небольшое европейское государство.

Указка коснулась звездочки, обозначающей город Новосибирск:

– Здесь один из наших талантливых зоотехников вывел новую породу северной свиньи, исключительно продуктивную и настолько приспособленную к суровым условиям северных сибирских районов, что ее можно разводить даже за Полярным кругом.

Указка ушла далеко на запад и коснулась другой звездочки:

– Это город Мичуринск – центр творческой работы по ботанике. Здесь мы с вами обязательно побываем. Думаю, что и наш друг Гущин охотно съездит с нами туда. Я слышал, что у него там кое-какие личные дела... Тут родина тех растительных чудес, которые вы уже повидали на побережье. Здесь выведены гибриды груши и лимона, яблока и апельсина – плоды необыкновенного вкуса, они легко переносят климат Центральной России и уже обильно растут в московских садах.

Белое сияние указки замелькало по желтому цвету Памирского плоскогорья:

– Здесь скрестили домашних овец с крупным диким бараном архаром – предком домашней овцы, который водится в горных районах Памира и Тянь-Шаня. Получилась новая порода овец, отлично приспособленная к горным условиям... Вы увидите своими глазами, как мы переделываем природу. Мы заселяли моря и озера такими породами рыб, которые в них прежде не водились. Мы поселили пушных зверей – белку, енота, бобра и других – в тех лесах, где они не жили никогда. Хлопок и рожь продвинулись далеко на север, под Москвой вызревают виноград, отличные арбузы и дыни. Мы создаем моря; меняем направление рек, сносим горы, меняем климат...

– Каким же я был... – с досадой начал Таусен.

Но Рашков прервал его:

– Предупреждаю: никаких упреков по адресу коллеги Таусена – он мой гость!

Рашков включил свет и увидел улыбку на лице Таусена. Но улыбка тут же сменилась выражением глубокой задумчивости.

– Да, – сказал Рашков, – я рад, что вы поняли, в чем подлинный смысл нашей науки: в том, чтобы вместе со всем народом неустанно работать для создания изобилия. Изобилия всего: еды, одежды, жилищ, здоровья, произведений искусства и научных ценностей. А изобилие всех материальных и духовных благ, доступных всему народу, может быть только при коммунизме. И мы строим коммунизм и приближаемся к нему с каждым днем, с каждым усилием нашего вдохновенного труда!

Таусен долго молчал. Потом произнес очень тихо:

– Вы... и ваш народ... распахнули мне дверь в новую жизнь... Не только мне, – поправил он себя, – всему человечеству!