В простор планетный. Часть 1

Голосов пока нет

 

Глава 1
С Земли все видно

С Земли все видно и слышно. Только с запозданием – пока дойдут электромагнитные волны. Венера сейчас наиболее приближена к Земле, и все же путь волн в обе стороны – около четырех с половиной минут.

Хотя запасы энергии у межпланетного корабля ограниченны, человечество должно воочию видеть эти первые шаги своего величайшего предприятия. Теле Мирового Совета принимает передачу и транслирует ее по всей Земле.

Торжествует, гордый замысел человечества!

Пьер Мерсье у себя. На столе – таблицы, графики, расчеты. Они сделали свое дело.

Пьер смотрит и слушает. Его лицо напряженно, внимательно. Оно очень бледно от волнения, и оттого черные, как тушь, волосы кажутся еще чернее.

Все, что происходит сначала внутри корабля, а затем на маленьком участке далекой планеты, доступно наблюдению.


– Спокойствие, друзья!

Голос Петра Горячева был услышан только потому, что его усилили микрофоны, установленные в каюте. Но после этих первых слов ничего больше не стало слышно ни в корабле, ни на Земле. Громовые раскаты, казалось уже предельно грозные, стали еще оглушительнее. Можно было только видеть, как шевелятся губы Горячева. В блеске фиолетовых молний его мощная фигура, большой покатый череп, морщинистое, широкоскулое, твердое, словно из базальта вырубленное лицо выглядели величественно.

Гром неистовствует. Раскаты, усилившись, слились в устрашающий рев. Слепящий блеск молний пронизывает прозрачную каюту, временами становится нестерпимым. А временами меркнет, теряется в клубах, вихрях, дымах, смерчами налетающих, несомых ураганным ветром. Свирепые тучи вздымаются с самой поверхности планеты, мчатся откуда-то со стороны. И когда прерывается на мгновение гром, неизвестно, что страшнее: рев его или ужасающий свист пылевых вихрей, смерчей. Мерсье знает эти дикие грозы, эти песчаные вихри – он наблюдал их не раз во время своих посещений Венеры с разведывательными экспедициями. И Горячев, конечно, знает: он ведь тоже участник нескольких экспедиций.

И все же Пьеру беспокойно. Не из-за Горячева. Из-за тех молодых, кому все это внове. Да, правда, они все это видели, слушали в записи. Но другое дело – на месте...

Грохот, вой, визг, ослепительный, гаснущий и вновь вспыхивающий свет.

Надо поберечь нервы высадившихся на Венеру. Горячев повернул рычажок, и прозрачность стен и палубы уменьшилась наполовину. Блеск молний потускнел, стал как бы размытым, однако по-прежнему трудно смотреть на происходящее снаружи. Молнии не просто сверкают вверху, они бьют из низко нависших туч прямо в поверхность планеты. Словно кто-то пытается сшить огненными нитями небо и землю. Небо? Вместо него непроницаемая гуща облаков. Земля? Не Земля, а Венера. К этому надо привыкнуть. И не к названию только.

Электромагнитное поле космического корабля отклоняет молнии, и ни одна из них не ударяет ближе чем в десяти метрах. Пылевые вихри опадают на таком же расстоянии. А если бы не это, несомые ими камни гремели бы об обшивку корабля. Они, конечно, не пробили бы ее – и метеориты не пробивают.


Гроза и вихри прекратились внезапно.

Электричество пылевых туч и вихрей в различных слоях атмосферы еще мало исследовано и пока не подчинено власти человека, неизвестны закономерности его взрывов и затиханий.


Смутный свет залил каюту. Горячев повернул рычажок до полной прозрачности. Но дневной свет – унылый, гнетущий.

Горячев скомандовал:

– Надеть скафандры! Выключить поле!

Уже в течение многих поколений никто не слышал командного тона. Однако участники Большой экспедиции привыкли к нему за время долгих тренировок. Они быстро выполнили приказ.

Оставив двоих в корабле для наблюдения за приборами и связи с Землей, руководитель направился к выходу, остальные – за ним.

Пьер неотрывно следит за всем происходящим. Его рука машинально протягивается к передатчику: как хочется в этот момент крикнуть слова ободрения! Он делает над собой усилие и отдергивает руку. Это оказывается очень трудным – будто сдвигаешь непомерную тяжесть. Но говорить с экспедицией сейчас нельзя: ее аппаратура не настроена на прием. Да и пока слова дойдут – люди уже будут на поверхности планеты.

Горячеву местность знакома. А сорок семь человек, один за другим миновав камеру воздушного шлюза, вышли на поверхность планеты впервые. Вышли и остановились, озираясь. Открывшийся им новый мир выглядит мрачно. Тусклый желтоватый дневной свет. Ни малейшего проблеска солнца. Это создает безотчетно-тревожное настроение. Чувствуется: атмосфера до предела насыщена электричеством. Вот блеснул колеблющийся, словно призрачный, огонек на вершине скалы. Поблестел – бледный в дневном свете – и исчез. Но тут же в другом месте появился новый. И третий, четвертый... Они извиваются, вытягиваясь и сокращаясь, беспрерывно меняя очертания, словно горящее на ветру газовое пламя.

По бугристой равнине разбросаны холмы то с округлыми, то с заостренными вершинами. Кое-где торчат голые скалы. Горизонта – такого, как на Земле, – нет. Кажется, будто стоишь на дне огромной чаши. С одной стороны вдали желтеет кайма леса, с другой – возвышается конусообразная гора. В остальных направлениях – сколько можно видеть – желтая каменистая пустыня. А вверху ползут плотные, громоздящиеся друг на друга тучи.

Кому, как не Пьеру, знать всю сложность и опасность грандиозного предприятия! Сколько было споров о возможности освоить Венеру! Невероятно высокие температура и давление...

Ну так что же! Предварительные экспедиции ведь работали в этих условиях. Скафандры выдержали. А можно ли изменить эти условия, не имеющие ничего общего с земными? Но ведь предварительные экспедиции и начали это делать. Однако они только чуть тронули планету. А хватит ли для полного ее преобразования энергетических ресурсов? Хватит ли выдержки, силы воли, самопожертвования у людей?

Сторонники заселения Венеры в конце концов победили. В этом большая доля его, Мерсье, усилий, его знаний, таланта, настойчивости, экспансивности. Не вечно же человечеству жить на одной Земле! Кто прикажет Человеку замкнуться навсегда на старой планете?

Именно эту местность, где высадилась группа Горячева, наметил Пьер для сборки первого дома. С ним согласились: он больше других работал над изучением Венеры и всех условий работы Большой экспедиции.

Опасно? На Венере везде опасно. Но это место, по расчетам, одно из самых спокойных. Сравнительно, конечно. И самых прохладных. Тоже, конечно, относительно.

Не температура решает. Для скафандров она безразлична. Для людей имеет значение чисто психологическое – они не почувствуют разницы в несколько десятков градусов. Они поймут, глядя на показания скафандровых термометров: температура здесь не стабильна, она изменяется в зависимости от характера местности. И это надо будет учесть в дальнейшем, при ее искусственном регулировании.

Пьер завидует Горячеву и его спутникам. Мировой Совет не разрешил ему участвовать в Большой экспедиции. Здесь, на Земле, надо координировать все дела, связанные с постройкой серии межпланетных кораблей нового типа, с отбором и тренировкой участников, с отправкой на Венеру их и всего необходимого для жизни и работы, объем которой так велик, что для руководства ею создан специальный Совет освоения Венеры. На самой планете будет Штаб освоения, а Совет, чтобы охватить все, должен находиться на Земле. И без Пьера Мерсье тут не обойтись, ведь он – душа этого предприятия.

Пьер понимает, что иначе и быть не могло. И все же он завидует... И смотрит, слушает, весь ушел в зрение и слух – он как бы присутствует там.


Жан Тэн внимательно смотрел на друзей, ступивших вместе с ним на поверхность планеты. Вот они стоят, замершие, сосредоточенные, но, видно, ничуть не угнетенные раскрывшимся перед ними невеселым пейзажем. Они полны бодрости, жадного любопытства, нетерпеливого стремления поскорее начать трудную и опасную схватку с неприветливой природой. Скафандры придают их фигурам некоторое однообразие, но сквозь прозрачную ткань каждый отчетливо виден.

За время полета Жан успел близко познакомиться с несколькими из сорока девяти своих спутников.

Вот бенгалец Шотиш Дотто, подтянутый, сухощавый.

Рядом с Жаном Ванда Апресян, невысокая блондинка, с быстрыми, даже порывистыми движениями, стремительной речью и пришептывающим, но приятного, бархатистого тембра голосом.

А там – самая крайняя – Герда Лагерлеф. Она вулканолог. Жан рад, что Герда здесь, ему было приятно, когда он узнал, что она летит с ним в одном корабле. Эта невысокая полная девушка, со слегка переваливающейся походкой и немного запинающейся иногда речью (особенно когда волнуется), кажется ему ближе других спутников, может быть, потому, что ему уже довелось на Земле работать и учиться у Мерсье вместе с ней. Ему кажется – она больше, чем кто другой, связывает его с родной планетой.

Люди разных национальностей прибыли сюда, и будь это в двадцатом, скажем, веке, пожалуй, не обошлось бы без переводчиков. Но теперь, когда каждый владеет по меньшей мере четырьмя-пятью языками, это не требуется. А если б оказался человек, не знающий языков, на которых говорят присутствующие, то ведь существует индивидуальная портативная переводная машина.

Вот если б еще с ними был Сергей Костров!

Но Сергей – в числе противников освоения Венеры. Здесь, в эту минуту, особенно остро вспоминается их последний спор.


– ...А потом? Ну, Большая экспедиция закончится. Что дальше?

– Освоение Венеры продолжится. Часть человечества туда перейдет.

– Будто на Земле так уж тесно?

– Пока еще не очень. Но население растет. Не так ли?

– Конечно, так. Но очень медленно. Так зачем же сейчас забираться на бешеный шар?

Жан не ответил. Встал и быстро прошелся по комнате, залитой ярким светом дня. Остановился у прозрачной стены, отчетливо выделяясь на ее фоне, как черный силуэт на белом бумажном листе: высокий, худощавый, очень смуглый. Черные волосы, черные глаза – резкий контраст с Сергеем, светло-сероглазым, русым до белизны. "Негатив и позитив", – шутя называли их знакомые. Друзья, впрочем, различались не только внешностью, но и темпераментами: быстрый, вспыльчивый Жан так непохож на уравновешенного, обстоятельного Сергея. А основные занятия у них сходные, оба художники: Сергей – живописец, Жан – скульптор.

Спор тогда был очень резкий. И не удивительно: речь шла о судьбах человечества. Кто к этому может быть равнодушным?

Жан чувствовал, что вот-вот взорвется. И чтобы погасить сильное волнение, устремил взгляд на хорошо знакомое, но неизменно привлекательное для него зрелище.

Просторный тихий город. Только ближайшие здания можно отчетливо рассмотреть, остальные тонут в зелени, озаренной солнечными лучами. А между теми, что поближе, вперемежку с зеленью деревьев и кустов, сияют цветочные ковры, подобранные в тщательно продуманную гармонию красок. В комнату через вентиляторы льется аромат цветов – единое целое, в котором трудно различить отдельные запахи, но это не смесь, а сложный аромат. Так из разных цветов солнечного спектра слит единый цельный цвет. Запах новый, такого еще не было. Садовники конструируют запахи каждую декаду, и сегодняшний ощутимо отличается от предыдущего. Лучше ли он? Об этом скажет жюри, но он хорош уже тем, что новый. Однако есть в нем что-то и от прежнего, так же как и в следующем за ним будут элементы нынешнего.

Дома разной высоты – от гигантских до двух- и одноэтажных. Чем выше здания, тем большие промежутки между ними.

Дома поднимаются амфитеатром по мере удаления от центральной площади, окружая ее. Людей на площади мало, их фигуры не затеняют ее, и потому на ней отчетливо выделяется симфония красок, разыгрываемая солнечными лучами.

Стены и крыши зданий свободно пропускают рассеянный свет, но изнутри, по желанию, можно уменьшить прозрачность до любой степени, хоть до нуля.

Стены невысоких зданий, глядящих непосредственно на площадь, изобилуют призмами, причудливыми выступами и гранями. Они отражают солнечные лучи, дробят их на узкие длинные радужные полосы. Многократно пересекаясь и соприкасаясь, лучи, подчиненные замыслу архитектора и цветокомпозитора, создают музыку красок. В одних местах, где цвета бледнее, она звучит тихо, порой едва слышно, почти угасая. В других – гремит торжествующими аккордами. Кое-где преобладают спокойные цвета – синий, голубой. Местами ярко полыхают алый, оранжевый, желтый. Неуловимые многообразные переливы, переходы между цветами объединяют их. По мере того как на небесном своде солнце изменяет свое положение, одни цвета и оттенки переливаются в другие, каждое мгновение создает новые, и беззвучная музыка продолжается в солнечные дни от восхода до заката, начинаясь на мажорных, радостных тонах утра и кончаясь утомленно-примиренными вечерними нотами.

На минуту отвлекшись от беседы, Жан молча созерцал непрерывающуюся игру оттенков цвета. Она не всегда одинакова. Как садовники меняют симфонии запахов, так цветокомпозиторы создают новые симфонии цвета. И обе эти композиции сливаются в одно целое. Сейчас, перед полуднем, расцветал самый пышный, самый торжественный аккорд цветовой симфонии, и, как всегда в этот час, внимая ему, Жан ощутил высокий душевный подъем.

Он поднял голову, устремил взгляд вдаль. Там, за крайними, самыми высокими зданиями, густая зелень городских и приморских садов сливается с глубокой синевой лесной опушки. А еще дальше смутно синеет гладь искусственного моря, изредка перебиваемая белеющими всплесками мелких волн.

Местность сохранила старое название – Сахара. Как она выглядела раньше, можно увидеть на снимках и макетах в Историческом музее.

– Напрасно любуешься! – сердито сказал Сергей. – Тебе ведь это все ни к чему. Ты же хочешь, чтобы люди покинули Землю и бросились в дикие края!

Жан отошел от стены и стал против собеседника, глядя ему прямо в глаза. Ямочка на подбородке придавала лицу Сергея мягкое, чуточку нерешительное выражение, взгляд был внимателен, вдумчив.

– Ведь на Земле еще дел по горло, – продолжал Сергей. – Вот скоро примемся вплотную за льды Арктики и Антарктики.

– Мировой Совет отверг эту абсурдную идею, – возразил Жан, – не так ли?

– Во-первых, отверг пока не окончательно. А во-вторых, почему абсурдную? Что, она более абсурдна, чем переделка Венеры?

– Азбука! Тысячу раз говорили! Океан поднимется на десятки метров. И зальет огромные пространства суши – больше тех, что освободятся от льдов.

– Да ведь одновременно будут строиться громадные плотины...

– Разве только в плотинах дело! Обо всем этом писали еще двести лет назад!

– Ну да, наизусть могу повторить! Испарение в Арктике усилится, большие снегопады приведут к новому оледенению. Растопим льды Антарктики – течение всех рек замедлится, повысится уровень грунтовых вод, разольются огромные болота. Увеличится облачность, и в Антарктиде тоже начнется оледенение...

– Значит, тебе все ясно, не так ли?

– Мне неясно только одно, – уже зло сказал Сергей, – почему надо слепо принимать на веру сказанное двести лет назад? И почему, прежде чем закончится освоение Земли, надо переселяться на другую планету и тратить на нее те силы, которые нужны здесь?

– Работы на обеих планетах можно вести одновременно, – заявил Жан, – сил для этого хватит.

– Неверно! Сначала необходимо освоить Землю!

– Ты проповедуешь бескрылость, вот что!

– А ты – опасный риск! Котон... И мы, его сторонники...

– Твой Котон – просто реакционер!

– А твой Мерсье – авантюрист!


...Воспоминания Жана были прерваны приказанием Горячева. Лишь через несколько минут слова его дошли до слуха Мерсье.

– Прежде всего – выгрузка и сборка дома! – неторопливо и четко произнес Горячев.

Люди вытянулись в цепочку и стали передавать из рук в руки баллоны со сжиженным воздухом, части здания. Баллоны не тяжелы: они из упругой синтетической газо- и жароустойчивой пленки, выдерживающей очень сильное давление. Части дома и того легче: просто пакеты с такой же упругой и тонкой пленкой. Увесисты только детали будущего фундамента, но и они несколько легче, чем на Земле: сила тяжести на Венере меньше.

До сих пор Жан лишь в исторических фильмах видел ручную выгрузку. Взглянув на Ванду, заметил в ее движениях какую-то неуверенность.

– Тебе тяжело? – спросил он.

– Нет, – ответила она, – непривычно только...

Повернув голову влево, Жан заметил, что не все заняты выгрузкой. Некоторые уже собирали здание.

Горячев и двое юношей вынесли из корабля большой, туго скатанный рулон; положили его наземь и раскатали. Получился широкий, плоский, тонкий, очень прочный круг. К нему присоединили провод от аккумулятора. Бесшумно заработала искусственная мышца. Незримо вибрируя, круг начал въедаться в почву. Медленно, но неуклонно он опускался, у краев вырастали отвалы, окаймляя его невысокой круглой грядой.

Когда круг достаточно углубился, поверх него Горячев и его помощники уложили плиты фундамента.

Выгрузили арки-трубы. Они так легки, что один человек шутя справляется с каждой. Только что труба была пакетом пленки, но вот в нее впустили сжатый воздух, и она быстро приобрела нужную форму. Из этих труб собирают каркас дома, на него натягивают пленку. Входить и выходить придется, как в корабле, через шлюзовую камеру. Очень не скоро на поверхности планеты можно будет находиться без скафандров.

Фундамент и крепления всех составных частей дома рассчитаны на самые сильные ураганы.

Вот уже на дом легла крыша – широкий купол из той же пленки. Красивое, легкое круглое здание. Первая постройка человека на Венере!

Жан продолжал ритмично, автоматически поворачиваться то вправо, то влево, принимая и передавая груз. Теперь пошли контейнеры с внутренним оборудованием для дома, с пищей и другими припасами.

Через некоторое время Горячев крикнул:

– Отдых! Перерыв! В корабль!

Последним вошел он сам.


Пьер оторвался от экрана.

Сколько раз он в воображении представлял эту картину... И именно так! Нет, не совсем так. Он ведь мечтал быть в числе участников высадки. Но мечта тем и отличается от действительности, что, как бы она ни была реальна, в ней всегда есть доля неосуществимого.


– Ну как? – спросил Горячев. – Отдохнули? Продолжим работу?

Молодежь ответила утвердительными, нетерпеливыми возгласами. Скупая улыбка преобразила сосредоточенное лицо командира – на мгновение оно стало открытым, приветливым.

– Выходим! – сказал он, и люди, надевая на ходу скафандры, потянулись к шлюзу. Одной из первых вышла Ванда Апресян. Потом еще человек десять. Горячев тоже направился к выходу. Жан за ним.

Вдруг каюту залил густо-багровый свет. Ужасающий грохот ударил в уши. По внешней оболочке корабля застучали удары, но на фоне этого грохота они казались не очень громкими. Пурпурный блеск был так ярок, что веки непроизвольно смыкались. Опять гроза?

Но то, что Жан увидел сквозь прозрачную стену, было настолько страшно, что он не сразу понял, в чем дело.

Дома не было. На его месте зияла огромная воронка. Оттуда исходил этот нестерпимый красный свет. Из глаз потекли обильные слезы. Через их дрожащую радужную пелену Жан видел, как бушует бездна. Оттуда, как снаряды, вылетали пылающие комья, огненная река медленно, но неуклонно шла к кораблю. Над ней вздымался красный пар. Или дым? Тучи вверху сверкали пурпуром. Бездна ширилась с каждым мгновением, свет не мерк, грохот не смолкал.

Жан отошел от стены.

У двери стояли двое юношей – только вошли. Их скафандры покоробились.

– Таблетки! – приказал Горячев.

Юноши сразу поняли – вынули и проглотили по дезинфицирующей таблетке.

– Одни вы? – резко спросил Горячев.

Ему не ответили. Он больше не спрашивал.

Еще секунда страшного молчания.

– Пилот! – крикнул Горячев. – Подъем!

Грохот усилился, град вулканических бомб загремел по обшивке корабля.

Мгновенно заработавшего двигателя почти не слышно было за грохотом. Толчок. Ракета быстро пошла вверх и врезалась в облака...


Все случилось на глазах у земного человечества.

Мерсье не отрываясь смотрел на опустевший экран. Происшедшее не сразу дошло до его сознания. А когда дошло, он почувствовал себя опустошенным, пришибленным. Страшно видеть своими глазами гибель людей и быть бессильным спасти их.


Багровый туман заволок окна корабля, включилось освещение. Люминесцентный свет смешался с блеском кроваво-красного тумана и принял незнакомый, таинственный оттенок. Слышнее стал рокот двигателя: слабее доносился гром извержения, смягченный расстоянием.

– Прекратить подъем! – сказал Горячев. Голос его был так необычен, что Жан невольно оглянулся.

Горячев стоял неподалеку от него. Всегда невозмутимое лицо командира было искажено выражением мучительной боли. Наконец усилием воли он вернул своему лицу обычное выражение. Взглянув на справочник, ровным, как бы бесстрастным голосом сообщил пилоту координаты нового места. Затем обратился к радистке:

– Свяжись с Землей.

– Связи нет, – сказала она, не поднимая головы от аппарата.

Горячев подошел к ней и склонился над аппаратом.

Он в полной исправности. Так в чем же дело?

В наушниках хаос разнообразных звуков. Треск, шум, прерывистый визг. Ни намека на человеческий голос.

– Услышат хотя бы они нас? – спросил Горячев.

– Вряд ли. Ионосфера...

Горячев задумался:

"Как теперь быть? Положение, похоже, безвыходное.

Дом погиб. И другой собрать не из чего: все выгружено. Вынесены основные запасы пищи, материала для синтеза воды и воздуха, для очистки его. В корабле остались лишь аварийные комплекты. Надолго ли их хватит? И когда может прийти помощь? Очевидно, не получая сообщений в течение суток или более, с Земли пошлют спасательный корабль. Но пока он придет... И где сядет? Надо полагать, направят туда, где мы сначала высадились. Этого нельзя допустить! Но как предупредить?

И если даже спасатели опустятся благополучно, мы не сможем передать им наши координаты. Правда, они тщательно обыщут всю планету и не успокоятся, пока не найдут нас; но сколько на это потребуется времени? Яростная планета грозит всякими неожиданностями...

Вернуться на Землю? Горючего и других аварийных запасов для этого может хватить. Но возвращаться не следует. Послать большую группу людей на Венеру со всем необходимым – очень сложное дело. Нам дано определенное задание. Имеем ли мы право вернуться, не выполнив его, – даже при таких трагических обстоятельствах? Конечно, противники освоения планеты ухватятся за эту ужасную катастрофу. И возвращение ни с чем очень поможет им".

Он выглянул наружу. Ничего не видно – густой туман заволок всё. Корабль идет внутри облачного слоя. Стрелка альтиметра колеблется около четырнадцати километров; этого достаточно, чтобы не наткнуться на самые высокие горы планеты.

Горячев обернулся. Рядом с ним стоял Жан. Руководителю экспедиции нравился этот черноволосый худощавый юноша, быстрый в движениях, с высоким, иногда срывающимся, как у подростка, голосом. Горячев знал, что он талантливый вулканолог, один из лучших учеников Мерсье, и даровитый скульптор.

Сейчас выражение лица молодого человека было горестным. Он ссутулился, опустил плечи.

В каюте царила гнетущая тишина.

Эти погибшие молодые друзья. Ванда... Жан видел ее так отчетливо. Вот она стоит возле него в цепи и, сияя молодостью и восторгом, передает ему пакеты, баллоны, трубы... А теперь от нее не осталось даже горсточки пепла! Как и от восьми других...

Горячев, глядя на висевшую перед ним карту, где автоштурман прокладывал трассу полета, скомандовал:

– Спуск!

Глава 2
"Ты – убийца!"

– Уже больше двух часов!

Радист Еритомо Ниягава, не отрываясь от аппарата, взглянул на противоположную стену, где сменялись цифры минут.

– Да, Сергей. Два часа и десять минут нет связи.

Он неустанно посылал позывные и слушал, слушал...

Как точно ни настраивай аппарат, полностью изолироваться от других волн, как при связи в пределах Земли, нельзя. Приходят волны из глубин космического пространства, приносят с собой глухие потрескивания, прерывистые шорохи...

Нет, не слышно хорошо знакомого голоса радистки космического корабля Нины Розелли. Его уж ни с чьим не спутаешь: Нина обладает способностью высыпать чуть не десяток слов в секунду. Это совсем неплохо, когда время для передачи строго ограничено.

Но сейчас – ни одного слова. Уже два часа пятнадцать минут прошло с того момента, как Нина скороговоркой, без всяких промежутков между словами, но вполне спокойно доложила в последний раз:

– Дом закончен: смонтированы шлюзы, внутри нормальное давление, собрана очистка воздуха, охлаждение, перенесены еда питье...

Тут раздался сильный треск и наступило молчание. Сверкнуло что-то красное, а затем... все, все увидели ужасающее зрелище. И Еритомо, и Сергей, и стоявший рядом с Еритомо председатель Мирового Совета Олег Маслаков.

Сергей с отчаянием смотрел на него. Маслаков положил руку ему на плечо, но продолжал молчать. Высокий, стройный, седой человек лет восьмидесяти, по прежним понятиям глубокий старик. Однако ничего в нем не было старческого, хотя резкие продольные морщины пересекали лоб. Сергей с запозданием решил объяснить свое присутствие в помещении пункта межпланетной связи.

– Там мой лучший друг, Жан Тэн, – сказал он очень тихо.

Маслаков кивнул.

– Понимаю, – сказал он тоже совсем тихо, но, как всегда, отчетливо, чеканя каждый звук, и оттого речь его казалась громче, чем была на самом деле.

Внезапно Еритомо скинул наушники и включил громкоговоритель:

– Слушайте!

Раздался глуховатый голос Горячева:

– Говорит Венера. Есть связь?

– Слышим, слышим, – торопливо ответил радист.

Мучительно тянулись минуты. Сергею показалось, что часы остановились. Но вот цифра сменилась.

И опять – молчание.

Еще минута...

Ожидание продолжается.

Наконец, наконец-то...

На экране появилось неясное изображение каюты. На переднем плане лицо Горячева: высокий лоб, резко выдающиеся надбровные дуги, скорбный взгляд.

– Не посылайте спасательный корабль на прежнее место, – быстро проговорил Горячев, – мы не там.

Сергей сел поодаль, пристально глядя на экран.

Горячев продолжал:

– Погибли девять (перечислил имена). Выгрузили всё, кроме аварийных запасов. Хотим продолжать работу.

Затем он назвал координаты нового местонахождения корабля.

– Спасательный отправим немедленно, – сказал Маслаков, – будьте тверды.

Корабль отключился.

Маслаков обернулся к Сергею:

– Теперь связи долго не будет, разве в крайнем случае. Им придется жестко экономить энергию.

Помолчав секунду:

– Итак, там твой лучший друг.

– Да. Мы спорили...

– Приходи на экстренное заседание Мирового Совета. Через час.


– Говорил и повторяю. Авантюра. И никому это не нужно.

Сергей внимательно смотрел на выступавшего. Это был невысокий, плотный человек с рыжеватыми волосами, несколько грузной фигурой. Он говорил, встав со своего места в одном из задних рядов, почти не жестикулируя, и стоял так неподвижно, словно его ноги были врыты в землю. Голос звучал монотонно, составляя контраст с резкостью выражений.

Огромный светлый ступенчатый зал был полон: кроме членов совета, сюда пришли многие. Сергей знал, что аудитория заседания этим далеко не ограничивается. Большинство населения земного шара следило за обсуждением волнующего всех вопроса.

Лица были сосредоточенны, некоторые нахмурены. Выступавший продолжал:

– Если бы нас послушали, не было бы этих жертв.

Кто-то возразил из середины зала:

– Борьбы без жертв не бывает!

Рыжеватый человек отпарировал:

– А зачем эта борьба? На Земле еще немало дел. И она так хорошо теперь уже устроена – зачем нам другие планеты?

Высокая, совершенно седая женщина – член Мирового Совета – поднялась со своего места за столом.

– Думаю, ты не прав, Симон Котон, – сказала она. – Людям понадобятся новые просторы. Человечество будет хозяином не одной Земли, а всей Солнечной системы.

По тихому одобрительному гулу Сергей определил: многие из собравшихся согласны с ней. Из дальних рядов донесся звонкий девичий голос:

– И не только Солнечной!

Женщина села, а Котон остался стоять с упрямым выражением лица:

– Ну, может быть, планеты когда-нибудь и понадобятся, но разве только через несколько поколений. А сейчас незачем ими заниматься.

Он сел.

Теперь заговорил Маслаков. Голос его звучал по-обычному отчетливо, но печально:

– Мы считали, что достаточно знаем о Венере. Прежние экспедиции собрали большой материал. Вулканическая деятельность на этой планете очень сильна, но не везде одинакова. Геологи, участвовавшие в экспедициях, вместе с другими специалистами тщательно обработали полученные сведения. Нашли, что место, выбранное для посадки первого большого корабля, самое безопасное.

– Если так, – подал реплику с места Котон, – значит, переселение надо не отложить, а вообще исключить. Кто ответит за девять жизней?

– Я отвечу!

Это сказал один из членов совета, сидевших за столом. Сергей никогда не встречался с Мерсье, но хорошо знал его по всемирным выступлениям. Лицо с темно-карими глазами в длинных черных ресницах, с густыми бровями, крупным с горбинкой носом и полными яркими губами; черные, вьющиеся надо лбом волосы были знакомы почти всем обитателям Земли. Пьер много раз выступал со страстными, убежденными речами, настойчиво и доказательно утверждая необходимость и полную возможность освоения Венеры. Его всегда увлеченно слушали даже те, кто не соглашался с ним.

– Да, – сказал, вновь вставая с места, Котон, – ты ответишь. Ты настаивал на этой авантюре. Ты – убийца!

Сергей вздрогнул, услышав это страшное, такое непривычное для последних поколений слово. Будто удар тока пронизал всех.

Мерсье ничего не ответил.

Противники стояли, издалека глядя друг другу прямо в глаза. Лицо Мерсье, всегда поражавшее быстрой сменой выражений, выдавало душевное смятение.

Он ссутулился, как под ударом.

Но тут вмешался Маслаков:

– Не один Мерсье – все мы отвечаем за гибель участников экспедиции. Выводы о состоянии недр Венеры придется срочно пересмотреть.

Глава 3
Тяжкий приговор

Котон не унимался. Он вел настойчивую кампанию против освоения Венеры. Но дело было, конечно, не только в Котоне.

Вообще разногласия между Советом переустройства Земли и Советом освоения Венеры возникли уже давно – с тех пор, как был создан последний.

Людям свойственно переоценивать любимое дело. Совет переустройства Земли сделал уже так много, что участники этих работ законно могли гордиться результатами своего труда. И в то же время они считали: предстоит сделать еще столько, что незачем отвлекать силы на другие планеты. Освоение их – вопрос далекого будущего, утверждали они. А пока надо завершить благоустройство Земли, в первую очередь уничтожить гигантские ледяные покровы на значительной ее части. Но как справиться с последствиями уничтожения льдов, было еще не вполне ясно. Над этим работали физико-географы, гляциологи, метеорологи, энергетики, биологи.

Мировой Совет – главный координирующий центр всех человеческих усилий – счел, что уже можно приступить к широкому освоению Венеры, это не помешает ведущимся на Земле работам: в распоряжении человечества имеются вполне достаточные энергетические ресурсы.

Чем больше знаний о Венере накапливали направляемые туда экспедиции, тем более реальной оказывалась возможность заселения планеты, хотя всем была ясна необычайная сложность этого дела. По мере того как проект получал все более солидное научное обоснование и число его сторонников увеличивалось, противники активизировались. Сначала они утверждали, что слишком мало данных для принятия столь важного решения. Затем, когда сведений накопилось достаточно, стали брать под сомнение их достоверность. Ну, а теперь-то уж, после происшедшего...

Сергей не раз ожесточенно спорил с Жаном. Но как бы ни были остры их споры, они всегда оставались лучшими друзьями. Котон вовсе не был авторитетом для Сергея, которому было неприятно его прямолинейное упорство. Мерсье импонировал ему широким, живым умом, громадными знаниями, целенаправленностью. Это была настойчивость творческой убежденности. Но вот цель казалась Сергею недостаточно обоснованной.

И в личности Мерсье было нечто смущавшее Сергея.

Он не вполне мог отдать себе отчет – что именно. Мерсье очень много делал для освоения Венеры и всячески пропагандировал эту идею, приводил неопровержимые, казалось бы, доводы. Рассказывал об атмосфере, состоянии недр и других условиях планеты, называл цифры нужной затраты энергии, говорил о способах добывания ее. Намечал, сколько людей и каких специальностей понадобится на первое время...

Но о людях Мерсье упоминал гораздо меньше. Конкретных людей не чувствовалось за его цифрами. Мелочь, но характерная: рекомендуя в одном из своих выступлений состав экипажа первой ракеты Большой экспедиции, Мерсье скороговоркой назвал людей по именам, перечислил их специальности, но ничего не сказал об их характерах, индивидуальных особенностях. А хотелось бы услышать. Ведь это так важно для тех сложных и трудных условий!

Быть может, даже неодобрительное отношение Сергея к освоению планет в какой-то мере было связано с этим его ощущением, что Мерсье недостаточно внимателен к людям. Такова человеческая психология: иной раз симпатию или антипатию к идее невольно связываешь со своим отношением к ее носителю.


Мировой Совет назначил комиссию для новой проверки и оценки сведений о Венере. Сергей, как и все человечество, с нетерпением ждал выводов. Каждое утро в определенный час самолет ближних перевозок доставлял его на место постоянной работы – в лабораторию по переработке планктона. Привычная работа не мешала следить за текущими сообщениями и размышлять. Вместе со своими товарищами по лаборатории Сергей напряженно слушал передачи. Но о Жане и его спутниках ничего не сообщалось.

Что они там делают? И как им мучительно тяжело: горе из-за гибели друзей, неопределенность ближайшего будущего.


По всемирному теле сообщили, что через несколько минут будут переданы заново систематизированные выводы относительно Венеры.

В лаборатории наступила полная тишина. Конечно, по всей Земле с таким же напряженным вниманием слушали это сообщение. Его делала та самая седая женщина, которая возражала Котону на экстренном заседании Мирового Совета.

Выводы мало отличались от прежних. Да, Венера очень трудна для освоения, но не более, чем предполагалось раньше.

Венерианские сутки весьма длительны: они равны двумстам тридцати земным. Такое резкое отличие хотя и сильно осложняет дело, но на Земле уже давно научились побеждать темноту, превращать ночь в день.

Температура атмосферы планеты чрезвычайно высока. И не только из-за большей близости Венеры к Солнцу, но и из-за обилия углекислоты в атмосфере и постоянного плотного облачного покрова, создающего парниковый эффект. Очень мало в атмосфере Венеры азота и кислорода. Когда будут растения, станет меньше водяных паров в верхних слоях атмосферы и температура понизится. Растительность постепенно уменьшит количество углекислоты и увеличит процент кислорода, как и произошло на Земле.

– Но, – продолжала докладчица, – мы не намерены ждать миллионы лет, а средства для переделки атмосферы Венеры у нас имеются. На планете свирепствуют страшные грозы, пыльные бури и смерчи. Безусловно, человечество сумеет укротить стихии, в том числе и яростные недра.

Мы все стоим за то, что Венеру надо осваивать раньше других планет, – говорила докладчица, – но когда? Мировой Совет считал, что это надо начать делать, когда все будет рассчитано и подготовлено. – Она поправилась: – Простите, я выразилась не совсем точно. Конечно, решительно всё рассчитать заранее невозможно. Человечество всегда в нужных случаях шло на оправданный риск, на неизбежные жертвы. Подчеркиваю – неизбежные. Но были ли необходимы эти жертвы сейчас? Или можно было обойтись без них?

Невозможно было рассчитать, что именно в данном месте и в этот момент произойдет катастрофическое извержение. Так почему же это место так категорически было признано самым безопасным? Очевидно, кое-кто о деле думал больше, чем о людях.

К выражению скорби на ее лице прибавился оттенок гнева.

– Мировой Совет, как и большинство человечества, считал, что откладывать освоение Венеры дольше незачем. На быстрейшем начале работ больше всех настаивал Мерсье. Своей запальчивостью, страстностью, горением он увлекал нас всех. После катастрофы были еще раз пересмотрены все расчеты. Признали, и Мерсье с этим согласился, что можно было найти менее опасное место для высадки.

Докладчица замолчала, перевела дух.

– В конце концов, – сказала она, – виновен в этом не один Мерсье. Однако он не должен был забывать, что ему очень верят, что он – подлинный любимец человечества... И потому, что мы все его любим, он должен был учитывать, что его голос влиятельнее других. Но все же не за это мы его осудили. Он увлек людей своей настойчивостью, и, несмотря на возражения противников освоения Венеры, Мировой Совет не счел нужным отложить начало работ. Многое уже сделано: подготовлена серия космических кораблей нового типа, продолжают тренироваться новые группы участников Большой экспедиции, начаты работы на планете, а главное – создался всеобщий большой подъем в этом деле, и охлаждать это настроение Совет считает себя не вправе. Все необходимые коррективы будем вносить одновременно с продолжением работ.

Докладчица опять перевела дыхание. Сергею показалось, что она как бы невольно оттягивает окончание своей речи.

– Обсуждая все это, члены Мирового Совета были в тяжелом подавленном состоянии. Как говорили в старину, над нами витали тени погибших друзей. Нас мучило сознание, что, может быть, они могли остаться в живых. Конечно, Мерсье тоже огорчался из-за катастрофы, но мы видели, что, жалея погибших, он все же главным образом страдает из-за боязни, как бы не сорвалось его любимое дело. Все мы в этом ему сочувствуем, конечно, но ни на минуту не забываем, что люди – прежде всего. Мы вспомнили: кое-что в этом роде замечалось у Мерсье и раньше. То, что в свое время не придали этому значения, уже наша вина. Но от этого не легче. Теперь, беседуя с Мерсье, мы пришли к страшному выводу – он недостаточно любит людей!

Признать это тяжело, но приходится, – продолжала докладчица. – Он весь горит, когда речь идет о деле. Но никакое дело, а тем более такое важное, нельзя делать без достаточно сильной любви к людям. Все это до сознания Мерсье еще как следует не дошло. Он болен тяжелейшей и, к счастью, очень редкой теперь болезнью – невниманием к людям. А если не признаёшь своей болезни, то, значит, и не можешь лечить ее. И потому Совет пришел к следующему решению, которое счел единственно правильным...

Пауза.

– Мерсье лишается какой бы то ни было работы до полного излечения.


Сергей оглянулся.

Его товарищи по работе, не отрываясь от пультов и приборов, были погружены в сосредоточенное, скорбное раздумье. Все были поражены суровостью приговора.

Сергей вспомнил ясное, открытое лицо Мерсье, живо отражающее каждую мысль, каждое переживание. Какую боль оно, наверно, сейчас выражает!

Докладчица правильно назвала Мерсье всеобщим любимцем. И такая тяжелая кара!

В памяти Сергея всплыли слова Пушкина:

Какая б ни была вина,
Ужасно было наказанье!

Не работать!

Конечно, никто не мешает Мерсье наслаждаться духовными богатствами, накопленными человечеством. Он может читать, посещать театры, музеи. Может путешествовать. Может общаться с друзьями, никому и в голову не придет отказать ему в дружбе.

Сергей знает, что у Мерсье есть семья – жена и дочь значит, он не лишен и семейных радостей. И все же какое убогое существование предстоит ему! Только брать, ничего не давая, не обогащать человечество ничем!

Ему, Мерсье, который до сих пор, до своих пятидесяти лет, так щедро дарил людям плоды своего труда и таланта... Это страшно!

Представляя себе состояние Мерсье, глубоко ему сочувствуя, Сергей и забыл совсем, как резко расходятся они друг с другом в вопросе об освоении Венеры.

Глава 4
Пылающие недра

– Ты довольна этой работой, Герда?

Девушка неторопливо повернулась к Жану:

– Да! Как же. Для молодого вулканолога что может быть...

Она не договорила, запнулась. Но Жан понял ее.

Здесь, на Венере, она, ученица Мерсье, стоит у вулканической установки!

С тех пор как пришло еще несколько транспортных космических кораблей, такие установки уже работают в разных местах планеты, их обслуживают ученики Мерсье. А сам он, кому по праву следовало бы руководить всеми этими людьми и теми, кто там, на Земле, готовится пополнить ряды покорителей планеты...

Места для этих установок Пьер наметил задолго до начала Большой экспедиции. Они находятся и у постоянно действующих вулканов, и там, где только собирается прорваться лава.

Выпустить на поверхность раскаленную магму до того, как она сама катастрофически вырвется, направить течение в нужную сторону – такова цель создания искусственных вулканов. Пока еще таких вулканов считанные единицы, но их будет много, они помогут усмирить бунтующие недра планеты.

Жану и Герде поручено решить трудную задачу: поток лавы направить так, чтобы из него, когда лава застынет, получилась мощная дамба. Она должна перегородить обширную долину, освобожденную одной из предварительных экспедиций от хаотического нагромождения скал. Когда на Венере будут создавать моря, одно из них займет эту долину. Но не всю: именно ту ее часть, которая намечена планом освоения планеты.

Пульт управления находится в домике, построенном вблизи вулкана. Приборы следят за ним на расстоянии и выдают готовые цифры.

Домик антисейсмичен и оборудован всем необходимым для жизни и работы. Приближаться к вулкану вплотную строго запрещено.

Жан взглянул на часы. В этот момент в недрах вулкана раздался грозный гул. Но он не страшил, как не страшит рев льва в клетке. Извержение начиналось в точно определенное время – секунда в секунду.

– По нему хоть часы проверяй, – улыбнулся Жан.

Гул нарастал. Они увидели сквозь прозрачную стену, как из кратера вырвалось клубящееся, расплывающееся облако пара, за ним другое. Затем пар пошел непрерывной тучей, алой, словно от просвечивающего изнутри пламени. В туче замелькали взлетающие высоко тени – камни, вулканические бомбы.

Жан и Герда пристально следили за ходом извержения.

Камней и пепла оказалось немного. Ослепительно белый блеск заставил отшатнуться. Широким потоком пошла лава.

В свое время вычислительная машина рассчитала указанные автоматическими измерителями уклоны местности вплоть до самых незначительных. Русло лавового потока было заранее в точности определено. Новый толчок – огненный поток задвигался быстрее. Над ним поднимались клочья дыма и пара. А пар, вырывающийся из самого кратера, но уже с меньшей силой, поднялся до облаков и смешался с ними. Лава сверкала белизной у выхода из кратера и краснела в отдалении от него.

Жан на секунду отвлекся, задумался. Мерсье не у дел! Герда и он, Жан, выполняют задание Пьера. А сам Мерсье...

И еще...

Вновь перед глазами Жана разверзлась пылающая чудовищная воронка... Он увидел живую Ванду, ее быстрые, порывистые движения, даже услышал ее бархатный, пришептывающий голос...

...Но работа Большой экспедиции идет успешно. Собран новый пленочный дом.

Легкие колонны, легкий купол. Это небольшое сооружение из тончайших пленок и воздуха почти невесомо. Кажется, дунь ветерок – и унесет. Но прочный фундамент и скрепы цепко держат его, и оно свободно сопротивляется ураганным ветрам.

Пленка много прочнее стали. Поэтому очень высокое наружное давление не в силах вдавить ее внутрь дома, где поддерживаются нормальное земное давление, температура и состав воздуха.

Эта постройка и горстка земных людей, обитающих в ней, могут на первый взгляд показаться беспомощными среди яростных стихий планеты. Однако за ними – все земное человечество.

Герда, глядевшая на указатели, сказала:

– Смотри!

Жан увидел: стрелка шкалы вязкости медленно, но безостановочно ползла вправо – вязкость лавы увеличивалась. На Земле ему приходилось не раз встречаться с этим, на Венере – впервые.

– Лава быстрее стала остывать, не так ли? – предположил Жан.

– Не думаю, – возразила Герда.

В самом деле, температурная стрелка лишь незначительно изменила свое положение.

– Значит, пошла более тугоплавкая порода, – заметил Жан.

– Наверно.

Герда вся подобралась и с волнением продолжала следить за указателем вязкости.

– Нам же очень важно... – она, торопясь, проглатывала слова, – иной состав... могут... редкие металлы...

Она быстро отошла от пульта, схватила темные очки-бинокль.

Прежде чем Жан понял, что Герда хочет сделать, она одним движением набросила скафандр, взяла спектрограф-анализатор (стены дома пропускают не все лучи) и устремилась к шлюзу.

– Счетчик! – машинально крикнул Жан, не успев сообразить, что должен во что бы то ни стало остановить ее.

Герда, не замедляя бега, сделала зигзаг, схватила счетчик радиоактивности. Жан не успел опомниться – она уже миновала шлюз и выбежала наружу.

– Обратно! – изо всех сил крикнул Жан.

Но Герда не слышала.

Такая уж девушка: по внешности увалень, а чуть что – мгновенно загорается. Как Мерсье. Недаром же она его любимая ученица.

Пока Жан колебался – броситься вслед за Гердой или хоть самому не нарушать запрета не выходить наружу, – раздался глухой рокот: сначала тихий, потом, все нарастая, он стал низким, грозным. Вздрогнула и сильно заколебалась почва.

Вдруг гораздо ближе к домику, чем раньше, вместе со свистящим облаком пара вырвалась новая широкая струя лавы и устремилась в том же направлении, что и прежняя.

Горсточка раскаленного пепла упала на плечо Герды, скафандр в этом месте мгновенно почернел. Жан схватил свой скафандр. Ему показались бесконечными минуты в шлюзе. Только он очутился снаружи и бросился на помощь Герде, как почувствовал нестерпимую боль в руке. Но не сразу сообразил, что это ожог.

Глава 5
Настойчивое требование

И опять мучительный диалог, на этот раз уже с пятиминутными паузами: Земля и Венера дальше разошлись на своих орбитах.

– Как это случилось?

Голос Маслакова тревожен, сдавлен. Глубоко запали карие глаза. Он не отводит взгляд от часов. Цифра упорно не меняется.

Но вот на экране появилась куполообразная голова Горячева, зазвучал его твердый, спокойный голос:

– Сначала шло удачно. Мало пепла, бомб. Лава хорошей текучести. Двигалась точно. Герда нарушила инструкцию, вышла наружу. Жан – на помощь. Внезапный взрыв. Жаростойкость скафандра не беспредельна, у Герды сильный ожог, у Жана – легкий. Сделали прививку с гормоном – стимулятором регенерации. Опасности нет. В лаве редкие элементы...

Горячев запнулся, потом сказал:

– Данные о вулкане лучше всех расшифровал бы Мерсье...

– О Мерсье говорить не будем! – мягко, но решительно возразил Маслаков.


Мерсье жадно следил за известиями с Венеры. Он не мог держать связь с ней через радиостанцию Мирового Совета: это было бы частью его работы, а права на работу он лишен. Ему можно только, как всем, следить по теле за общими сообщениями.

Он знал, что первые искусственные вулканы на Венере вскрыты мастерски, ими умело управляют. Он гордился своими учениками. Герда и Жан подготовят новых умельцев, а те – следующих.

Его глубоко встревожило состояние Герды. С облегчением узнал он вскоре, что она выздоравливает.

Пьер теперь жил в Швейцарии. Так по старой памяти называлась местность, хотя государств уже не было. На земном шаре в основном сохранились этнический состав населения и языки. Здесь, в окрестностях Женевского озера, как и раньше, в ходу был французский. Но большинство жителей владели также немецким, итальянским, русским и английским.

Сегодня Пьер долго сидел один. Наконец забылся в полудреме: ему почудилось, что он опустился на дно озера, в терем мифического водяного царя, куда не доходят звуки и волнения человеческой жизни. Вяло, неуловимо тянулось время. Безделье угнетало его, хотя он еще не успел в полной мере почувствовать тяжесть вступившего в силу наказания.

Опять и опять он задавал себе вопрос – можно ли было обойтись без тех жертв?

О состоянии недр Венеры был собран богатый материал. Все данные занесли в соответствующие отделы Мирового Информационного центра, затем передали вычислительной машине. Пьер возвращается мыслями к тому недавнему, но, как теперь ему кажется, такому далекому вечеру, воскрешает в себе тогдашнее настроение.

...Он сидел перед цифрами и знаками сводок: испещренный ими лист бумаги радовал, как радует поэта переписанный набело последний – быть может, сотый – вариант стихотворения, наконец удовлетворяющий самым придирчивым его требованиям.

Надо было выбрать то место на поверхности планеты, где целесообразнее всего начать работу, разбить первый лагерь Большой экспедиции. Значит, там, где чуть прохладнее и в то же время меньше оснований ждать внезапного извержения. Машина уже все подсчитала, она предложила немало решений – выбор нетруден...

Нетруден? Это сгоряча показалось.

Так же сидел он тогда в бездонной тиши своего кабинета. Но та тишина была полна творческой радости и великой гордости: начинается новый этап человеческой истории... Та тишина отнюдь не говорила об одиночестве: за стенами дома он чувствовал бурлящий океан человечества, живущий одной жизнью с ним.

Но всегда ли отчетливо он думал о том, что покорение Венеры должно служить счастью людей? Не увлекся ли величественным замыслом настолько, что стал видеть в нем самоцель? Не оттого ли так легко отмахнулся от весьма важного факта: ведь множественность решений вычислительной машины говорила как раз о том, что нет одного, наиболее верного. А его не было потому, что в машину заложили недостаточно информации. Много, очень много, но все же недостаточно.

Это становится Пьеру ясно теперь, когда, поневоле очутившись в стороне от грандиозного предприятия, он вдумывается в детали. А тогда он весь горел, и мысль, что придется отложить Большую экспедицию – и кто знает, на сколько времени! – казалась ему невыносимой. Его огонь зажег многих...

Не всех, правда.

Если бы противники, не отрицая надобности заселения Венеры, потребовали только продолжения обследований планеты, быть может, это убедило бы Пьера или хотя бы его единомышленников. А они, возможно, и его охладили бы.

Он сам себя обманул. Сам себя убедил, что выбрал наиболее верный вариант из предложенных машиной.

Тогда все варианты были опубликованы. Противники утверждали, что все они равноценны. А ведь, пожалуй, так и было.

Но Пьер бросил на весы весь свой авторитет, всю любовь к нему людей.

В тот вечер он, в который уже раз, набрал на приемно-передаточном кольце (такое кольцо носят на пальце, как когда-то простые кольца) индекс космодрома на искусственном спутнике Земли, откуда стартуют межпланетные корабли. И опять любовался кораблем небывалых до сих пор размеров. Тот уже в основном был собран, но на нем еще трудились монтажники, электрики, отделочники. Не было еще таких многолюдных межпланетных экспедиций. Знакомое чувство гордости за человечество охватило Пьера.

За человечество в целом. А думал ли он о людях в отдельности?

Но нельзя же думать о каждом из восемнадцати миллиардов!

Правда, на этом первом корабле Большой экспедиции должны были отправиться не восемнадцать миллиардов, а несколько десятков человек. И он всех их знает. Герду и Жана – больше других. Но представлял ли он себе их переживания, настроения? Они должны были расстаться с близкими. Может быть, очень надолго. Или... навсегда... Они должны были выйти на поверхность неведомой им планеты – неведомой всем им, кроме Горячева, и сразу включиться в опасную борьбу с ее стихиями. Представлял ли он себе, как каждый из них, сообразно своему характеру, будет на это реагировать? Да что он знал об их характерах? Он и не думал об этом. А должен был бы: характер человека определяет его поведение, особенно в необычных условиях. И в этом его равнодушии (да, равнодушии! Как ни тяжко, приходится в этом сознаться) к участникам экспедиции не проявилось ли его недостаточное внимание к людям вообще?

Человечества нет без людей. Нельзя любить человечество, не любя живых, конкретных людей. Вот сейчас эта мысль, кажется, начинает доходить до его сознания. Но какой горькой ценой!..

В этих тягостных думах Пьер потерял представление о течении времени. Незаметно прозрачные сумерки сгустились в тьму, и тотчас же снаружи полился свет искусственного дня. Но он показался слишком ярким.

Пьер повернул регулятор освещения до отметки "светло-лунный". Свет ночного электрического солнца сменился нежным серебристым сиянием, словно от невидимой луны.

В соседней комнате раздался свежий, энергичный голос Ольги:

– Ты дома, Пьер?

Не дожидаясь ответа, она вошла быстрыми, легкими шагами. Повеяло знакомым, едва уловимым ароматом. Он встал ей навстречу, и ее гибкие руки обвились вокруг его шеи.

Ольга участливо заглянула в глаза Пьеру. Этот взгляд смутил его: так смотрят на тяжелобольного, желая ободрить его и в то же время не умея скрыть тревогу.

– Ты сегодня задержалась, Ольга.

– Как почти всегда, – улыбаясь, ответила она.

Основная специальность Ольги – химия. Она работала на заводе синтеза пищевых продуктов. Ольга выходила из дому в девять утра и освобождалась большей частью в полдень по швейцарскому времени. После работы она иногда навещала своих родных в Москве – мать и двух братьев. Иногда отправлялась на лекцию, в театр, на концерт или к кому-нибудь из друзей. Но особенно много времени проводила в Центральном историческом музее. Возвращалась домой обычно к вечеру, как и Пьер в последний период подготовки Большой экспедиции. В те дни он был так занят, что редко бывал у родных и знакомых.

И вот теперь все это отпало, он сидит дома один, и время тянется, ничем не заполненное.

– Ты сегодня не говорила с Анной? – тоскливо спросил Пьер.

– Говорила, – ответила Ольга, – она скоро будет здесь.

Анна, их дочь, работала на одном из островков вблизи экватора, на пульте управления трубопровода, подающего воду для отепления полярных областей. У родителей она бывала редко, но почти каждый день виделась и разговаривала с ними по теле – чаще с матерью: Ольгу было легче застать в определенные часы на заводе, отец же бывал в самых различных местах, за ним не угонишься.

– Она уже здесь, – сказала Ольга, прислушиваясь.

В самом деле, послышался сперва еле уловимый напев веселой песенки. Он приближался, нарастал, казалось Пьеру, с быстротой урагана. И вот уже сама Анна ворвалась как ураган, бросилась к отцу, обняла.

Хоть и радостна была для Пьера встреча с ней, он с горечью отметил, что она бросилась к нему первому – не к матери: значит, тоже хочет проявить к нему особое внимание, утешить...

Уловив, сколь тяжело Пьеру это невольно подчеркнутое сочувствие, Ольга ласково остановила дочь:

– Ну, раз мы все вместе сегодня, давайте и закусим по-семейному.

Ольга, как рачительная хозяйка, нажимала кнопки заказа. Откинулась заслонка в стене – и конвейер стал подавать на выдвижной столик любимые кушанья Пьера.

Едва уселись, Анна разом выпалила то, в чем, вероятно, и состояла цель ее приезда:

– Слушай, отец, ты ведь давно хотел посмотреть наши трубопроводы и все никак не мог собраться. А почему бы тебе завтра утром не полететь туда со мной?

Пьер не сразу отозвался на это предложение: он любовался дочерью, ее милым лицом, звонким голосом. Давно уже он так не сидел среди своих близких, никуда не торопясь, ничем не отвлекаясь. Иногда даже мечтал о такой возможности. Но как она осуществилась!..

Говорили у них в семье по-русски. Пьеру нравился плавный московский говорок жены и дочери – и откуда только взялся у них этот выговор в эпоху всеобщего перемешивания народов, языков?

Когда сказанное Анной дошло до сознания Пьера, он радостно кивнул: да, конечно, это отчасти заполнит невыносимую пустоту...

Подошло время передачи известий. Ольга включила теле.

Появился Котон. Почти не двигая мускулами лица, бесцветным, лишенным живых интонаций голосом он произнес:

– Требую внимания человечества. Мерсье наказан по заслугам, но преступная авантюра не прервана. Мировой Совет не отозвал экспедицию, она продолжает работу. От имени миллиарда людей я требую прекратить это.

– Миллиарда! – вздрогнул Пьер.

– Преувеличивает! – нахмурилась Анна. – Катастрофа повлияла на неустойчивые умы, но их не так уж много.

– Мы, противники космической авантюры, – продолжал Котон, – требуем, чтобы Мировой Совет принял единственно правильное решение: вернуть на Землю людей с Венеры, положить конец губительному эксперименту!

Глава 6
Твердое решение

– Возмутительно! – не успокаивалась Анна. – По какому праву он требует?

– По праву гражданина земного шара, – возразил Пьер, – и притом не он один. Как видно, не все люди считают мою идею правильной...

Он осекся. Где уж тут говорить о его идее! Он выключен из жизни человечества.

Пьер задумался. Ужин заканчивался в молчании.

Анна не могла долго оставаться спокойной. В то время как ее мать, пользуясь несложной системой кнопок, отправляла посуду в мойку микрорайона, она подбежала к мультитону – клавишному многотембровому инструменту, бегло прошлась пальцами, и поток сливающихся звуков, от несильных высоких до победно гудящих низких, заполнил комнату. Потом села и в бешеном темпе повела старинную тарантеллу. Наслаждаясь музыкой, Пьер продолжал любоваться дочерью: матовое лицо, белокурые волосы, голубые глаза. Внешностью вся в мать, а неукротимым темпераментом – в него. Внезапно оборвав музыку на высокой, звенящей, медленно замирающей ноте, Анна повернулась к отцу:

– Ну так как? Летим утром?

– Да, конечно.

Ольга внимательно взглянула на Пьера, ласковая улыбка тронула ее полные губы.

Неожиданно для себя Мерсье в эту ночь спал лучше, чем в предыдущие, – просыпался всего два раза и ненадолго, тогда как в последние дни его начала одолевать бессонница.

Затерянный в океанской пустыне островок, где работала Анна, находился в стороне от больших мировых дорог – от трассы ракет дальнего сообщения. Чтобы добраться туда, надо было сделать две пересадки.

Утром, впервые за много времени, вся семья вышла из дому вместе. Синее озеро лежало ровной гладью. В синем небе медленно плыло несколько бесформенных тучек. Снежные вершины в чистом воздухе казались призрачными. Они походили на белые облака, которые вот-вот растают.

По берегам озера и склонам гор в живописном беспорядке были разбросаны здания – от больших, многоэтажных до маленьких, индивидуальных домиков, – каждый выбирает жилье по своему вкусу.

Через десять минут пешей прогулки Мерсье с женой и дочерью пришли на станцию ближних вертолетов.

Машина шла невысоко, и отчетливо были видны внизу снежные вершины, зеленые склоны и долины, синие осколки озер, синеватые ленты рек. Здесь, в Альпах, климат оставили без изменения, и сюда по-прежнему со всего мира стекались туристы любоваться нетронутыми красотами природы, наслаждаться горным спортом.

Вот и Париж, мало похожий на тот, каким был двести-триста лет назад. Город-спрут, город-левиафан – так называли гигантские города прошлого с их контрастами роскоши и нищеты, с пышными дворцами и убогими жилищами бедняков, с гнездами порока и преступлений.

Но лучшие из старых зданий сохранили.

Мерсье не раз бывал здесь. Пролетая над городом, он узнал величественный Лувр, невысокое круглое здание Пантеона, мощные арки остроконечной Эйфелевой башни, усеченные башни собора Нотр-Дам, дворцы и парки Версаля.

Больше всего сохранился центр Парижа с его прекрасными архитектурными ансамблями, созданными еще в восемнадцатом и девятнадцатом веках. В Париже, как и в других бывших гигантских столицах, жило гораздо меньше людей, чем раньше. Легкие, стройные здания всевозможных форм и размеров тонули в зелени. Не было улиц-коридоров. Над городом проносились общественные и индивидуальные самолеты, снабженные кибернетическими устройствами, исключающими столкновения.

Для станции дальних ракет в окрестностях Парижа была выделена просторная площадь, окруженная зеленой стеной леса.

Пьер с дочерью прибыли сюда за четверть часа до отлета Восточной кругосветной ракеты. Маршрут ракеты был зигзагообразный. Первую остановку она делала недалеко от Токио, а оттуда ее путь шел в Северную Америку.

В Токио, пожалуй, можно было бы пересесть в Австралийскую ракету средней дальности, но она отправлялась лишь через два часа. Мерсье мог бы и подождать – спешить ему некуда. Однако Анна должна вовремя поспеть к месту работы.

Рейсовый самолет за два часа доставил их из Токио на мыс Северный в Новой Зеландии. Здесь в общественном гараже они взяли микросамолет и еще через час достигли острова, где жила и работала Анна. В общем, с момента выхода из дому на дорогу ушло немногим больше четырех часов. Это считалось довольно сложным и долгим путешествием.

Пьер только диву давался, видя, как сдержанна дочь, всегда такая стремительная, порывистая. А ей и вправду немалого труда стоило не болтать с отцом. Она боялась невольно коснуться больного места.

Конечно, она не могла усидеть совершенно спокойно. То в книжку заглянет, то перекинется вполголоса несколькими фразами с кем-либо из попутчиков. Временами задумается, словно к чему-то прислушиваясь, и сделает быстрые заметки в блокнотике. Порой бросала украдкой взгляд на отца. Ей казалось – она догадывается, чем он поглощен. Вот угрюмо сдвинулись густые брови, омрачилось лицо, словно на него легла тень ужасной катастрофы...

Пьера ничто не отвлекало от его мыслей. Хотя стены герметической кабины прозрачны – что разберешь с этой высоты и при такой скорости? А пассажиры все знали его в лицо, знали о его трагедии и старались не тревожить.

Мерсье с дочерью прибыли на остров около полуночи. Для Анны вскоре настало время очередного дежурства у пульта трубопровода. А Пьер, сделав над собой большое усилие, занялся чтением нового исторического романа из жизни первых межпланетных путешественников, который нашел на столе у Анны.

Она вернулась незадолго до восхода солнца.

– Ты устала, хочешь отдохнуть? – спросил Мерсье, откладывая книгу.

– Ничуть, – весело возразила Анна, – но смертельно хочу есть.

Позавтракав, они вышли на берег.

Красный, громадный, как луна на восходе, и неяркий солнечный диск только что отделился от горизонта. Он уменьшался, поднимаясь, становился все ярче, и скоро на него уже нельзя было смотреть. Даль все больше наливалась светом.

Необозримый простор неба и моря, глубокая синева вверху и внизу успокаивали.

Мерсье почувствовал, что погружается в бездну пространства и тишины. Легонький ветерок шевелил волосы, нежно касался лица.

Но тут же Пьер вернулся к тревожащей его мысли:

– Что передавали во всеобщих известиях?

Анна набрала на перстеньке-приемнике индекс Информационного центра:

– Повторение последней передачи известий! Раздел о Большой экспедиции!

И оба услышали:

"Мировой Совет обсудил требование противников освоения Венеры. Выяснилось, что подавляющее большинство населения Земли не согласно с ними. Мировой Совет подтверждает свое прежнее решение – продолжить работы по освоению Венеры".

Глава 7
Немного музыки

Анна увидела, как мгновенно осветилось радостью лицо отца и тотчас же омрачилось мучительной тоской. Она привыкла к быстрой, внезапной смене выражений его лица. И все же была поражена резкостью контраста.

"Да, конечно, победа, – думал Пьер, – только не для меня. Я отключен от радостей и горестей человечества, я вне его. Да, вне, хотя у меня есть родные, друзья, хотя я вижу, что почти все мне сочувствуют. Без труда нет жизни. Эту простую истину знают все. Но испытать справедливость ее на себе – совсем другое. Не пожелаю этого никому".

Да, вот в таком тяжелом испытании Пьер, быть может, впервые подумал о других так же остро, как о самом себе, но еще не осознал, что это проблеск выздоровления от тяжкой болезни – недостаточной любви к людям.

Анна тихонько притронулась к его плечу. Он быстро обернулся и увидел возле дочери невысокую, очень смуглую девушку с черными глазами и с пунцовой розой в черных волосах. Слегка выдвинутая вперед нижняя губа придавала ее лицу оживленное и немного насмешливое выражение.

Пьер и не заметил, как она подошла.

– Ну вот, отец, мне пора. Инесса тебе все покажет.

Инесса обычно была весьма самоуверенна, но сейчас она несколько смущалась: перед ней – сам знаменитый Мерсье, да к тому же подавленный личной трагедией.

– Хочешь посмотреть наши трубы? – спросила она.

– Да, пожалуйста.

Они подошли к берегу, к тому месту, где он крутым мысом вдается в океан.

– Только здесь да еще в немногих местах их и можно увидеть, – сказала Инесса, – потому что почти везде они проходят под водой на глубине нескольких десятков метров. Вот там, подальше, холодная арктическая вода изливается в море – это происходит внизу. Тут кончается северное, арктическое полукольцо трубопровода. С противоположной стороны острова, тоже на глубине, отдает свою воду южное, антарктическое. И здесь же начинаются оба экваториальных полукольца, что несут теплые воды нашей широты в полярные области.

Инесса подвела Мерсье туда, где прямо в воду опускался изгиб трубы. Где-то, невидимый, работал насос огромной силы. Труба сосала воду непрерывно и жадно. Только подойдя к ней вплотную, Пьер смог оценить ее размеры: она имела в поперечнике метров двадцать. Потом Инесса указала рукой вдаль, и он увидел, что на одинаковом расстоянии друг от друга такие же трубы прильнули тупыми короткими зевами к воде и неутомимо сосут ее с негромким ровным гулом. На мгновение они показались ему живыми пастями неведомых тварей.

Эти чудовища могут выпить весь океан! Нет, не могут, потому что другие трубы так же беспрерывно и быстро изливают воду с севера и юга. Непрестанный искусственный круговорот, в дополнение к природному круговороту океанских течений.

И сколько этих труб! Пьер насчитал многие десятки. Их опущенные вниз, широко раскрытые раструбы шли друг за другом ровными рядами и терялись вдали.

– Ты, конечно, знаешь, – сказала Инесса, – трубопроводы рассчитаны так, чтобы согревать полярные области, но не растапливать основные массивы льдов. Когда будут решены все сложные вопросы, связанные с уничтожением льдов, количество труб можно будет увеличить. А теперь пойдем в пункт управления.

Они подошли к небольшому, очень легкому на вид зданию из розового материала, четко выделявшемуся на фоне небесной и морской лазури и пышной зелени травы, кустов и деревьев. Строение было немного изогнуто наподобие паруса, какими когда-то оснащали суда.

– Центральное бюро погоды, – пояснила Инесса, – по временам направляет отсюда сильные ветры по обе стороны экватора для перемешивания воздушных масс в обоих полушариях Земли. Оттуда, разумеется, идут обратные воздушные потоки. Представляешь, какое давление выдерживает здание? Оно и сделано из особо прочного материала, а эта форма увеличивает сопротивление напору ветра.

Войдя внутрь, Мерсье увидел, что во всю длину одной из стен протянулась доска с многочисленными шкалами, миниатюрными лампочками, вспыхивающими и гаснущими цифрами. Перед ней стояло удобное кресло, но дежурная – это была Анна – не могла усидеть на месте, хотя кнопки и рубильники находились прямо над креслом. Она беспрерывно прохаживалась взад и вперед. Увидев отца, Анна издали улыбнулась ему.

– Трубы очень велики, – заметил Мерсье, – трудно даже представить, сколько воды они высасывают в секунду.

– Много, конечно, – отозвалась Инесса, – но все же меньше, чем может показаться на первый взгляд. Вот посмотри.

Она подвела его к схеме на противоположной стене, и Пьер увидел трубу в разрезе.

– Видишь, – сказала Инесса, – сама труба не так толста, она окружена очень мощным слоем изоляции из вакуумной пены. Поэтому на всем своем пути вода теряет лишь немного тепла, а на обратном только чуть нагревается.

Мерсье, внимательно слушавший объяснения, но одновременно наблюдавший за Анной, сказал:

– Зная характер своей дочери, думаю, что ей трудновато часами так сосредоточиваться.

– Не часами, – ответила Инесса. – Мы дежурим только по одному часу в сутки – ведь это довольно скучная работа. И самое скучное то, что и сосредоточиваться почти не приходится. Все процессы на головном сооружении и полукольцах регулируются автоматически. Здесь единственный наблюдательный пункт для всего сооружения. За тем, что происходит на нем в обоих полушариях, следит один человек. Случись где авария, тотчас сообщит звуковая и световая сигнализация.

– Сколько же людей работает здесь? – спросил Пьер.

– Двадцать четыре, по числу часов в сутках.

– И это вся ваша обязательная нагрузка?

– Нет не вся. Ты обратил внимание на отводы от насосных труб? Перед тем как вода поступает в полукольцо, она процеживается через грубые фильтры. Они задерживают крупный и средний планктон, богатый белками, жирами, углеводами, витаминами, и подают прямо отсюда на химико-биологический пищевой завод. Этот завод и есть наша вторая нагрузка. Ну, мы варьируем свою работу по договоренности, как кому удобно. Вот Анна дежурила на пульте ночью, а теперь уже опять здесь. На эти сутки она изменила порядок своих занятий.

– Из-за чего же?

По-видимому не расслышав вопроса, Инесса продолжала:

– Профильтрованная вода идет дальше. Планктон по отводам выдувается сжатым воздухом прямо в заводские лаборатории.

– А микроскопический планктон?

– Здесь пропускать воду через очень тонкие фильтры нет смысла – сильно замедлится ее продвижение. Микропланктон отбирается уже в полярных областях при выходе воды из труб. У них там еще более расширенные устья, и вода проходит через тончайшие фильтры на гораздо более широкой площади, так что циркуляция не замедляется.

– Неужели же Анна остальную часть ночи дежурила на заводе? А потом так скоро опять сюда?

– Ну что ты! В такой перегрузке нет никакой надобности. Завод отнимает часа полтора в сутки. Но нынче ночью Анна занималась совсем другим. Она сама тебе скажет. А теперь не хочешь ли посмотреть завод?

– Нет, спасибо, сейчас не хочется.

Пьер уже был знаком с подобным заводом, на котором работала Ольга. А главное, он чувствовал, что больше не в состоянии смотреть на чужую работу.

Подошла Анна, взяла отца под руку. Ее комната находилась в нескольких сотнях метров. Они молча пошли туда. Анна с трудом согласовала свой шаг с неторопливым, даже вялым шагом отца. Обычно он ходил совсем иначе.

Комната Анны была невелика, ведь в ее распоряжении все общие помещения дома – холлы, гостиная, библиотека, гардеробная, столовая, музыкальный салон, просмотровые телезалы.

В одном углу стоял мультитон.

Пьер с удивлением смотрел на дочь; она продолжала сосредоточенно молчать.

Но, войдя в комнату, выпустила его руку и стремительно бросилась к инструменту. Еще стоя, взяла первые аккорды, а затем села и уже не отрывалась от клавиш.

Изумленно слушал Мерсье.

Углубляются, растут звуки. Это – страстная жажда движения, деятельности. Вперед, вперед, творить, дерзать!

Он слушал. Весь мир исчез, кроме этой музыки.

И вдруг... Препятствие, стена, глухая стена. Сломать ее, уничтожить, победно устремиться дальше!

Но нет, стена неодолима. Звуки бьются об нее, рассыпаются в прах. Так разбивается в пену и брызги морская волна об угрюмый утес.

Куда идти? Назад – нет волне дороги. В стороны – нельзя, там другие, параллельные ей волны. И вперед нет пути!

Недвижим мрачный утес. Вдребезги разбиваются волны. Разбиваются и рыдают в безысходной тоске, в могучем, но бессильном гневе!

И на этом ищущем и не находящем выхода, полном отчаяния аккорде внезапно оборвалась мелодия.

Наступила глубокая, страшная тишина.

Мерсье глядел на дочь и не узнавал ее. Эта озорная, порой взбалмошная девушка, его Анна – настоящий, зрелый композитор. Как незаметно для него она выросла. И как она проникла в самую глубину его переживаний!

Вот сидит перед ним, так похожая на него своей беспокойной душой и на Ольгу – белокурой головой, голубыми глазами, ласковой улыбкой. Но на этот раз на лбу у нее прорезались две вертикальные морщинки – в первый раз, кажется.

Мерсье тихо сказал:

– Я знал тебя как отличную исполнительницу. Но что ты такой композитор...

Анна подошла и взяла его за руку:

– Это только первый набросок. Но может быть, получится стоящая вещь. Над ней надо серьезно поработать.

– Этим ты и занималась ночью?

– Да.

Глава 8
Тягостные встречи

Взбудораженный музыкой, Мерсье решился. Его неукротимая натура требовала действия. Хотя разве можно назвать действием то, что пришло ему в голову? И зачем это нужно? На такой вопрос Пьер вряд ли сумел бы ответить.

Чтобы связаться с любым человеком, надо было, вызвав по приемно-передаточному кольцу Информационный центр, назвать основные сведения об этом человеке. Центр автоматически находил его индекс и производил вызов легким покалыванием пальца.

Мерсье вызвал Центр, назвал Симона Котона и прибавил ряд признаков: место работы – одна из приливных станций, возраст – около сорока лет, средний рост, серые глаза, прямой короткий нос, рыжеватые волосы, голос низкого тона...

Минуты через две раздался знакомый бесцветный голос:

– Слушаю.

– Котон, – сказал Пьер, – это Мерсье. Мне нужно с тобой поговорить.

Короткое молчание, потом ответ, равнодушный, без малейшего признака удивления:

– Ну что же?

– Но я хочу говорить не издали.

Вероятно, Котон все же удивился, но голос его по-прежнему был лишен всякого выражения.

– Хочешь приехать ко мне?

– Да.

– Что же? Хочешь сегодня?

– Если не возражаешь.

– Можно. Через сколько времени?

– Точно не могу рассчитать.

– Ну неважно. Я буду на станции или дома – очень близко отсюда.

Анна изумленно смотрела на отца, с трудом удерживаясь от вопроса – зачем ему это? Вместо того сказала:

– Я тебя доставлю до Новой Гвинеи в микросамолете.

– Время тебе позволяет?

– Позволяет.

Изумление Анны не ускользнуло от отца. И в самом деле, зачем ему Котон? Разве в Котоне дело?

Но все-таки интересно: что за человек? Почему он так враждебен к величайшему предприятию человечества?

Будь Пьер занят хотя бы самым небольшим делом, стал бы он на это тратить время?

Прибыв через час на Новую Гвинею, он должен был прождать около получаса до отправления реактивного самолета в Токио. Затем простился с Анной, и она возвратилась к себе. Пьеру же предстояла еще долгая дорога – к Белому морю.

С воздушного вокзала у Белого моря он позвонил Котону. Тот был дома.

– Что же, – сказал Котон, – приходи. Минут двадцать пешком от вокзала. Или возьми микросамолет.

Мерсье предпочел пройтись пешком. Ему казалось, за это время он соберется с мыслями. Но мысли так и оставались разбросанными, неопределенными.

Извилистая дорожка вела через лес к одиноко стоящему домику, напоминающему старинные коттеджи. Солнечные лучи пронизывали зеленую листву и синеватую хвою. Цветы пахли свежо, чуть пьяняще. Птицы пересвистывались, перезванивались радостными, бойкими голосами. И все эти бодрящие лучи, цвета, запахи и звуки резко контрастировали с уже притупившейся, но ничуть не ослабевшей душевной болью Пьера.

Ему почти никто не встретился, лишь два мальчика лет по десяти-одиннадцати. Оживленно переговариваясь и хохоча, они внезапно выскочили из-за поворота тропинки и, увидев его, смолкли, чинно поздоровались. А миновав его, с любопытством оглянулись. Узнали ли они знакомое многим лицо, или их поразил грустный вид случайного встречного? Застигнутый врасплох, Мерсье улыбнулся, но улыбка вышла – он почувствовал – натянутой.

Котон сидел на скамейке в маленьком цветнике перед домиком. "По-видимому, он живет здесь один", – подумал Пьер.

Котон скованным, деревянным движением поднялся ему навстречу и пригласил войти. Разговор не сразу наладился. Мерсье с любопытством осматривал жилище Котона. В нем не было ничего примечательного, кроме полки со старинными книгами – громоздкими бумажными томами в толстых переплетах. Мерсье достаточно навидался этих томов в Историческом музее. Они казались нелепыми по сравнению с современными книгами, напечатанными на несокрушимо прочной пленке толщиной всего в пять десятитысячных миллиметра. Шрифт, уменьшенный вдесятеро против обычного старинного, легко читается через подвешенную к обложке линзу. Объем новых книг примерно в две тысячи раз меньше старых наиболее распространенного формата. Мерсье собрал большую библиотеку по геологии и вулканологии, и вся она умещалась на десятисантиметровой полочке над его рабочим столом. А тут всего какой-нибудь десяток томов!

Он подошел к полке, снял одну из книг и был приятно удивлен – это оказался том лирики Пушкина. Раскрыл наудачу:

Но прежних сердца ран,
Глубоких ран любви, ничто не излечило...
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан...

Он вполголоса, с волнением и грустью прочел эти строки одного из лучших, как он считал, стихотворений великого поэта. Котон невозмутимо слушал. Мерсье осторожно поставил книгу на место – он не мог отделаться от впечатления, будто книги и полка покрыты густой пылью, хотя пневматические установки полностью очищают от нее все помещения.

– Разве у тебя нет Пушкина в современном издании? – спросил Пьер.

– Я не люблю стихов, – последовал ответ.

– Но... тогда зачем ты держишь это?

– Так как-то... когда-то взял и привык, как к мебели...

– Станция у тебя много отнимает времени?

– Совсем мало, – ответил Котон. – На моей памяти никаких происшествий не было. А если б что и случилось – сигнализация проведена не только на пульт и ко мне домой, но еще к двоим энергетикам и в дежурную Мирового энергетического центра.

– Чем же ты занят в основном?

– У меня есть любимое дело, я им много занимаюсь.

Любимое? Это выставляло Котона в неожиданном свете. Мерсье даже почувствовал расположение к нему. Но ничто не изменилось в неподвижном лице Котона при этом признании.

Пьеру страшно захотелось расспросить его. Но удобно ли это?

Однако Котон сам пошел ему навстречу. Все тем же монотонным, лишенным интонаций голосом он пояснил:

– Я уже давно занимаюсь историей.

Историей? Это особенно приятно. Значит, у Котона какие-то общие интересы с Ольгой?

Котон продолжал:

– Я просматриваю историю человечества под определенным углом зрения.

– Каким же?

Теперь на лице Котона даже появилось какое-то оживление, правда слабое.

– Хочу показать, что авантюры никогда не приводили к добру.

– Какие авантюры? – насторожился Мерсье.

– Всякие. Вот межпланетные сообщения. Пока посылали ракеты без людей – хорошо. Потом послали с людьми.

– Но ведь уже после того, как сделали всё, чтобы обезопасить полеты.

– Да. В первое время жертв и не было. А потом... Да ты ведь и сам знаешь.

– Знаю, конечно. Мучительно тяжело было нашим предкам терять самых отважных друзей. Да какой же подвиг в истории человечества можно гарантировать от жертв? – горячо возразил Мерсье. И вдруг его словно в сердце кольнуло – вспомнил тех...

А Котон прищурил один глаз – так когда-то щурились охотники, выцеливая добычу. И нанес безжалостный удар:

– Значит, ты сознательно принес в жертву тех девятерых?

Удар точно попал в цель. Мерсье ощутил страшную душевную боль. В бессилии он сел. Всякому другому тяжко было бы смотреть на страдальчески дрогнувшие черты его лица, но если что и можно было прочесть в малоподвижном лице Котона, то разве только удовлетворение.

Как ни больно было в этот момент Пьеру, он с любопытством смотрел на Котона: что это за человек, которому доставляет удовольствие причинить страдание другому и даже любоваться этим страданием?

– Положим, о полной безопасности не могло быть и речи, – несколько успокоившись, сказал Пьер.

Котон утвердительно кивнул.

– Но ведь, – продолжал Мерсье, – когда-нибудь понадобится же людям заселять планеты. Как ты думаешь?

– Я в это не вдаюсь, – вяло промолвил Котон.

– А кто об этом должен думать?

– Те, кого это непосредственно коснется. Будущие поколения, – упрямо сказал Котон, и, глядя на него, Мерсье почувствовал тяжелую, непробиваемую стену.

В сущности, спорить было больше не о чем. То, для чего он сюда явился, Мерсье выяснил с предельной четкостью. Облик Котона стал ему вполне понятен: тупая косность, неумение, а потому и нежелание смотреть вперед, упорная неприязнь ко всему смелому, решительному, связанному, если необходимо, с риском.

Неужели есть еще такие люди?

Да, вот такой человек и сидит перед Пьером. И не один он боится риска, дерзаний. В спорах последних дней это четко выяснилось.

Пьеру захотелось узнать, как живет Котон. Есть ли у него близкие, друзья? Но не задавать же такой вопрос человеку, с которым нет никаких точек соприкосновения.

Подавленный, не в силах сосредоточиться на какой-либо мысли, Пьер вышел от Котона.

Теперь дорожка, которая привела его сюда, была оживлена. Избегая людей, Пьер шел невдалеке по чаще, следуя изгибам тропинки, незаметный для проходивших по ней.

Неожиданно набрел он на стоявшую среди густой зелени скамейку. На ней сидели двое. Юноша бережно держал обеими руками загорелую руку девушки и не отрываясь смотрел в ее глаза, ласково устремленные на него. Столько нежности было во всем их облике, что казались они совершенным творением неведомого скульптора, изваявшего чудесную группу, имя которой – Любовь.

Мерсье быстро свернул в сторону, но уже было поздно: его заметили, узнали. Он услышал позади себя свое имя, произнесенное юношей вполголоса с оттенком почтительности и сочувствия.

– Как он здесь очутился? – удивленно, так же тихо спросила девушка.

Пьер ускорил шаги, не услышав ответа юноши.

Внезапно ему пришла мысль о возможности еще одной необычной встречи.

Резиденция Мирового Совета находилась недалеко от Парижа. Это Мерсье устраивало: предпринять снова какое-нибудь сложное путешествие при его нынешнем угнетенном состоянии было бы тяжело. Теперь ему предстояло только проделать в обратном направлении часть вчерашнего пути, да притом по дороге домой.

Работа членов Мирового Совета никак не укладывалась в определенные часы. В отличие от подавляющего большинства населения Земли они были перегружены. Председатель Совета Олег Маслаков был так занят, что только в самых крайних случаях кто-либо решался обращаться к нему лично. Но Мерсье он принял тотчас же.

Маслаков сидел, казалось, спокойно, откинувшись на спинку кресла, словно инстинктивно стараясь использовать короткие минуты вынужденного отдыха. Хорошо, когда есть от чего отдыхать!

Взгляд его глубоко запавших карих глаз был тверд и в то же время внимателен, доброжелателен. Однако не следовало злоупотреблять его временем. Мерсье начал без всякого предисловия.

– Мне надо поговорить об очень важном для меня...

Маслаков молчал.

– Но... – прерывисто дыша, добавил Пьер, – мне трудно об этом говорить...

Маслаков кивнул.

Внезапно у Пьера вырвался возглас отчаяния:

– Я не могу так... без дела!

Председатель все так же молча глядел на него.

Долгая пауза.

Решившись, Мерсье разом произнес:

– Я хочу просить отменить постановление Мирового Совета, – и с очень слабой тенью надежды поглядел на Маслакова.

Тот молчал.

Пьер потупился.

– Я понимаю, – сказал он, – что совет вряд ли сможет сделать это.

– Почему? – спросил Маслаков.

– Потому что... ничего не изменилось.

Опять пауза, на этот раз очень короткая.

– Итак, – сказал Маслаков, встав и невольно бросив взгляд на часы, где уже успело смениться несколько цифр, – ты сам ответил на свой вопрос. Мне добавить нечего.

Простившись с Пьером глубоко сочувственным взглядом, он быстрой решительной походкой вышел из комнаты – прямой, высокий, непреклонный.

"Что же мне остается?" – промолвил про себя Мерсье, выйдя из здания, где помещался совет, в пронизанный солнечными лучами парк.

И тут неожиданно, словно кто-то подсказал ему... "О да! Этого-то у меня никто не отнимет!"

С того дня он наглухо замкнулся в своей комнате и много дней почти не выходил из нее. Одна Ольга знала, чем он занят, но ни с кем об этом не говорила, даже с дочерью.

Глава 9
Лесной сюрприз

Жан Тэн вместе с Гердой Лагерлеф продолжал трудиться над созданием вулканов. Одновременно они учили этому делу других. Чтобы усмирить буйные венерианские недра, таких специалистов потребуется немало.

Сейсмографы беспрерывно отмечают сильнейшие сотрясения в разных местах. Чудовищны извержения старых и беспрерывно возникающих новых естественных вулканов.

Спустя некоторое время Жан и Герда стали работать порознь: каждый из них уже мог действовать самостоятельно, каждый получил свою группу помощников-учеников.

Работы непочатый край. Жан был предельно занят. Тут уже не уложишься в земные два-три часа обязательной работы в сутки. Да и как делить ее на обязательную и необязательную?

Жана тяготило, что пришлось оставить ваяние. Ничего не поделаешь: все силы и время надо отдавать неотложной работе.

Сейчас закладывали новый учебно-производственный вулкан вблизи большого пленочного дома и недалеко от опушки дремучего леса. Недавно здесь было обнаружено сравнительно неглубоко залегающее крупное скопление расплавленной массы. Из-за близости к жилью этот искусственный вулкан был включен в число первоочередных. Конечно, дом можно бы и перенести. Но пожалуй, овчинка выделки не стоит: пока еще очень трудно найти на Венере место, за которое можно поручиться, что и под ним не будет обнаружено большое количество магмы.

Поблизости от большого поставили маленький пленочный дом, где жили Жан и практиканты, находилась аппаратура управления на расстоянии широким огненным буром.

Поручив группу наиболее опытному из своих помощников, Панаиту, чернявому, очень молодому человеку с не по летам серьезным выражением узкого лица, Жан направился к лесу, чтобы детальнее ознакомиться с местностью. В герметически замкнутом микросамолете (специальной конструкции для тяжелой плотной венерианской атмосферы) он добрался туда за несколько минут и, оставив машину у опушки, вступил в чащу.

Жану, конечно, было известно, что представляют собой венерианские леса. Он видел их неоднократно на Земле – в телезаписях. Но одно дело – видеть запись, а другое – войти в этот лес самому.

Когда установили, что на Венере царит неимоверная жара, что в нижних слоях атмосферы мало кислорода и нет водяных паров, то решили, что там не могут существовать высшие растения. Но неизмерима способность организмов к приспособляемости!

Высокие, почти одинаковые столбообразные стволы стоят густо, плотно. Их редкие, причудливо изогнутые ветви зеленоваты, но совершенно безлиственны. Как и стволы, они покрыты прозрачной жарозащитной коркой, более прочной, чем самые крепкие полимеры. В лесу немногим темнее, чем на открытых местах, – ветви почти не давали тени.

Жан знал, что в этих зеленых ветвях идет фотосинтез. Они очень медленно обогащают атмосферу кислородом. Может быть, когда-то такая картина была и на Земле? Он знал также, что корни деревьев уходят в необычайную глубь, находя и высасывая потаенные скопления ювенильных вод.

Он притронулся к дереву. Скафандр не давал ощущения жара, пальцы почувствовали плотную, почти отталкивающую гладкость брони. Закрыв глаза, можно было подумать, что прикасаешься к чему-то идеально отшлифованному.

Мертвая тишина господствовала в лесу: ни птичьих голосов, ни жужжания насекомых, ни малейшего шороха. Впрочем, нет! Какой-то скрип послышался вверху. Жан поднял голову. Голые ветви зашевелились – видно, от пронесшегося по вершинам деревьев ветра.

С трудом протискиваясь между стволами, он вдруг увидел, что они расступились. Еще сотня шагов – он очутился на довольно просторной полянке. И остановился в изумлении: у противоположного ее края, разбросанные в беспорядке, стояли... грибы. Да, это были грибы, и очень похожие на земные. Но размеры! Самые маленькие достигали примерно половины человеческого роста!

Но было и другое отличие от земных грибов: как и деревья, они были покрыты гладкой, прозрачной броней – наверно, столь же плотной.

Жан глядел на них издали. Ему стало не по себе. Сердце сильно забилось. Он почувствовал внезапную слабость и головокружение.

Сделал над собой усилие и шагнул обратно.

Головокружение прекратилось.

Вполоборота оглянулся.

Ему показалось, что грибы чуть-чуть приблизились. Но это, конечно, обман зрения!

Он сделал шаг по направлению к ним.

Головокружение и слабость возобновились и резко усилились. Он решительно зашагал назад, но ноги стали подгибаться, он упал навзничь. Попытался подняться – не смог. Это походило на кошмарный сон. Сделав еще огромное усилие, повернулся на бок и опять оказался лицом к гигантским грибам.

Теперь уже нет никакого сомнения: они ближе, еще ближе!

Необъяснимое ощущение овладело им. Ему казалось, что он чувствует какие-то неслышимые волны, перекрещивающиеся, пронизывающие его... какие-то токи...

Грибы приближались. Он не видел их передвижения, как мы не замечаем движения минутной стрелки. Но передние вышли уже за край поляны. Они не дальше чем в метре от него.

Жан стал делать отчаянные усилия, чтобы подняться. С огромным трудом ему удалось пошевельнуться, но от этого его положение только ухудшилось: он опять оказался на спине. И вдруг вскрикнул от ужасной боли в левой ноге.

Он увидел гриб прямо над собой. Снизу гриб был огромен и страшен. Его шляпка казалась плоским зонтом. Под шляпкой – перегородки, толстые и длинные, как дранки, а между ними – черные зерна величиной с яблочные семена, отчетливо видные сквозь идеально прозрачную тонкую броню. Жан заметил еще, что ножка гриба никак не прикреплена к почве. Она даже чуть приподнята над ней и опирается на низенькие бугорки, расположенные, как показалось Жану, в шахматном порядке.

Нестерпимая боль и отчаяние придали ему силы. Напрягшись до предела, он вскочил на ноги. Но не мог сделать ни шагу. Обе ноги были как бы связаны. Левая продолжала болеть, и вдруг такая же сильнейшая боль ударила и в правую. Прислонившись к древесному стволу, чтобы снова не упасть, он взглянул вниз.

Действительно, обе ноги были стянуты. От ножки гриба у самой почвы вылезли длинные щупальца, охватившие ноги. Еще несколько грибов были уже рядом.

Он снова закричал – не только от боли, но и от ужаса. И тут же, вспомнив наконец о вмонтированном в шлем радиоаппарате, громко, задыхаясь, позвал на помощь. Затем с силой, удесятеренной чувством смертельной опасности, вырвал правую ногу из цепких пут и стал бить ею по щупальцам, державшим левую. Они соскользнули, и он попытался бежать к своей машине. Но, едва сделав несколько шагов, снова ощутил боль в ногах – теперь уже тупую, ноющую. Она поднималась все выше. Внезапно его пронзила такая острая боль, что он потерял сознание.


Очнувшись, Жан не сразу понял, где находится. Он лежал в постели. Через полупрозрачные стены в маленькую комнату проникал какой-то странный свет. Жан долго вглядывался в него, пока наконец разобрал, что это тусклый дневной венерианский свет, окрашенный розоватым оттенком. Откуда-то издалека доносился ровный гул. Вдруг раздался взрыв.

Взрыв повторился – сильнее. Потом пошла целая серия взрывов со все нарастающей силой. Розовый свет сменился багровым, стал беспокойным, колеблющимся. Жан вскочил на ноги, и вдруг его испугало воспоминание о давешней боли. Но нет, все прошло бесследно. Он подбежал к прозрачной стене. Снаружи творилось что-то катастрофическое.

На фоне бледного дня и всегдашних мрачных туч пылало чудовищное зарево. Что это за комната? В той стороне, наверно, лес, где грибы... Что это за огненный свет? Время от времени гремят взрывы. Пылающие глыбы высоко взлетают и падают.

Он увидел: оттуда плывет гигантская огненная змея.

Позабыв о скафандре, Жан вне себя бросился к выходу.

– Стой! Куда ты?

Его остановила молодая женщина в плотной белой одежде. Лицо ее показалось знакомым. Да, она была в числе его спутников в межпланетном корабле.

– Что это за пламя? – крикнул Жан.

– Какое пламя? – удивилась женщина. Голос у нее был чуть хрипловатый, а лицо – нежное, похожее на детское, странно контрастировавшее с вполне взрослой фигурой.

Жан остановился. Женщина – имени ее он не помнил – сказала:

– Это не пламя. Это вулкан.

– Какой вулкан?

– Искусственный.

– Но где же это я?

– Во временной больнице.

– А ты...

– Врач.

– Когда же я сюда попал?

– Ты здесь четверо с половиной земных суток.

– Не может быть!

– А ты помнишь, что с тобой было?

– Да... движущиеся грибы... потом... дальше не помню...

Лицо врача словно повзрослело.

– Твой помощник Панаит все время держит с нами связь по теле. И он просил передать тебе: вулкан вскрыт, все идет нормально.

Панаит! Его узкое, не по летам серьезное лицо, весь его так хорошо уже знакомый, глубоко симпатичный облик встал в живом воображении Жана. Его, Жана, и Герды ученики – это уже второе поколение учеников Мерсье!

– Мне можно вернуться к работе? – спросил Жан.

– Да, ты уже здоров. Отдохнешь еще часа три, и больше тебя задерживать не буду.