В простор планетный. Часть 2

Голосов пока нет

Глава 10
Двойное исчезновение

Получив разрешение покинуть больницу, Жан взял скафандр и быстро миновал воздушный шлюз.

Багровое зарево от лавы даже издали казалось очень ярким, оно озаряло окрестность, словно и не было обычного дневного света. Лавовая река текла где-то вдали.

У небольшого здания больницы Жан нашел свой микросамолет, на котором четверо с половиной земных суток назад его доставили сюда без сознания, и направился к вулкану.

Панаит стоял в маленьком домике у пульта управления и сосредоточенно наблюдал за шкалой. Еще трое юношей, окружив его, слушали пояснения. Взглянув на шкалу, а затем оглядев широко и ровно льющуюся лаву, Жан отметил, что вулкан пробурен мастерски. Внимательно осмотрев равномерно действующий вулкан и пункт управления им, Жан пришел к выводу, что сам он здесь уже, пожалуй, не нужен: Панаит со своими учениками-помощниками великолепно справляется с делом. Очень может быть, что скоро и руководство Панаита этим юношам больше не понадобится.

Жан предложил своему помощнику пройтись с ним, чтобы побеседовать об этом, а кстати, оставить учеников Панаита одних – проверить их самостоятельность и заодно укрепить их уверенность в себе.

Но едва они отошли с полкилометра, как послышался гул – сначала негромкий, потом все усиливающийся. Задрожала почва под ногами. Гул перешел в дикий вой. Он становился все громче и наконец превратился в невыносимый рев. Громовой удар. Почва заколебалась со страшной силой. Опять удар – прямо под ногами, – и вдруг Панаит, стоявший неподалеку, исчез.

"Как сквозь землю провалился!" – подумал Жан, бросаясь к месту, где только что стоял его ученик.

Панаит и вправду провалился. В почве зияла огромная трещина, обнажившая подземную пещеру. Юноша – видно, оглушенный – лежал на дне ее, метрах в пяти внизу.

Края трещины были неровными, и Жан с большим трудом, цепляясь за выступы каменистой породы, спустился вниз. Прежде всего – цел ли скафандр Панаита?

Панаит пошевелился.

– Ничего, я даже не ушибся, – сказал он.

"Говорит – значит, скафандр цел", – отметил Жан.

В тот же момент наступила кромешная тьма. Но сразу вспыхнул свет: Панаит включил свой фонарик.

Оба стали озираться – Панаит уже стоял на ногах рядом с Жаном.

Трещина, по-видимому, закрылась.

Они находились в узкой пещере. Почва колебалась, но слабее. Подземный гул медленно затихал.

Скафандровые радиоаппараты позволяют вызвать помощь. Но запас ультрасжатого воздуха рассчитан по меньшей мере на земные сутки. Сначала надо посмотреть, не удастся ли выбраться самостоятельно.

Они двинулись вдоль подземелья. Идти пришлось сильно согнувшись. Но вот пещера еще сузилась и вдобавок стала очень низкой. Дальше пришлось пробираться ползком.

Коридор пошел под уклон. Жан заколебался – продолжать ли двигаться?

Щупая лезвием света пространство впереди, Панаит сказал:

– Ну, еще хоть немного продвинемся.

Прислушались: что наверху?

Почва не колебалась. Было тихо.

Глухой взрыв загремел над головами. Это уже что-то другое – не подземный гром.

– Бесится планета, не так ли? – сказал Жан.

– Ну и пусть ее! – решительно ответил Панаит. – Все равно возьмем в руки.

Новый глухой гром и раскаты.

– Знаешь, – сообразил Жан, – да ведь это наверху началась гроза.

Они проползли еще немного вперед – и вдруг стало просторно. Фонарь Панаита уже не смог осветить все пространство, и Жан включил свой.

Оказывается, они очутились в большом зале. Водя во все стороны лучами фонарей-прожекторов, убедились, что зал представляет собой неправильный куб. Тишина. То ли сюда не доходят наружные звуки, то ли гроза кончилась.

Странное чувство овладело Жаном. Рука не тянулась к кнопке радио. Усталость? Сонливость? Покорность судьбе? Да, и то, и другое, и третье. Что-то знакомое...

– Не понимаю, что со мной, – удивленно, вялым голосом сказал Панаит.

Жан вспомнил: то же чувство беспомощности было при встрече с грибами. Значит, и здесь грибы? Но как они могли оказаться в этом подземелье? Впрочем, почему бы и нет? О них ведь, в сущности, ничего еще не известно.

Их не видно, но, может быть, они где-то там, впереди, в густой тьме, которую не может рассеять свет двух маленьких прожекторов. Идти навстречу им опасно. Но отступать по узким ходам тоже рискованно – придется опять ползти. И за это время грибы, при всей своей медлительности, могут настичь...

А стоять на месте – грибы еще раньше доберутся до них.

Остается одно: идти вперед. Что будет...

Все эти мысли мгновенно пронеслись в мозгу Жана. Ясно, что и Панаиту ничто другое не могло бы прийти в голову – единственный в данном случае логический ход. И Жан произнес одно слово:

– Пошли!

Затем, с трудом преодолевая охватившую его вялость, вызвал дежурного по штабу, коротко, отрывисто сказал, что с ними случилось.

– Сейчас же направлю помощь! – взволнованно крикнул дежурный, забыв, что шлемофоны дают достаточно громкий звук.

Жан и Панаит опять двинулись вперед. Вернее, сделали один шаг и, как сговорившись, замерли на месте, прислушиваясь к своим ощущениям: не усиливаются ли?

Кажется, нет.

Еще шаг...

Как будто усиливаются...

Жан инстинктивно взглянул под ноги: в нем ярко ожило воспоминание о щупальцах грибов и причиненной ими тогда боли.

Нет, внизу ничего нет.

Сделали еще шаг. Совсем короткий.

Жан привел в готовность оружие: наполовину выдвинул из ножен электронож, взял в руку висевший на поясе лучевой пистолет.

Панаит в точности повторил его движения.

Но стало страшно: смогут ли они пустить оружие в ход? Мышцы вялы, воля слабеет. Будто кто гипнотизирует!

Жан вспомнил, что тогда, в лесу, он ведь не смог...

– Напряги всю волю! – прошептал он.

Еще шажок вперед – прислушиваясь, осторожно, очень медленно.

И тут вдали – или совсем недалеко, при этом слабом свете трудно определить расстояние, – показалось что-то темное, с округленными формами.

– Прямо туда свет, – едва шевеля губами, сказал Жан, – попробуем ослепить.

Два лезвия прожекторов, пронизывая тьму, устремились вперед, скрестились в одной точке.

Двигаются ли эти таинственные жители Венеры навстречу или стоят неподвижно? Неизвестно, не видно. Но чувство подавленности, безволия усиливается. Ждать больше нельзя.

– Пока я один стреляю, – чуть слышно прошептал Жан. И тронул кнопку пистолета.

Ни звука, ни вспышки света не дает выстрел лучевого оружия. Но ощущение гипноза, скованности разом исчезло. Стало так легко и свободно, что Панаит непроизвольно шумно вздохнул:

– Уф-ф!

Сделали – осторожно, осторожно, с паузами – несколько коротких шажков. Ничего.

Подошли еще ближе. И вот прожекторы выхватили из тьмы какое-то крупное тело. Оно лежало неподвижно.

Еще приблизились, обшаривая лучами странное существо. Оно было очень велико – с корову, но обликом своим походило одновременно и на черепаху и на спрута. Роговой клюв, громадные щупальца, оканчивающиеся острыми крепкими когтями. Щупальца, подобно лучам, окружали неправильной шарообразной формы туловище. Жан и Панаит невольно отшатнулись от них. Но те были неподвижны. Житель подземелья был мертв.

Пока подоспеет помощь, лучше подождать, чем самим начать вскрывать кровлю: надо быть начеку. Кто знает, какие еще сюрпризы может преподнести подземелье? Да хотя бы такие же чудовища...

Этими мыслями Жан хотел поделиться с Панаитом. Но не успел сказать ни слова: раздался оглушительный грохот. Когда он смолк, Жан увидел, что Панаита возле него нет.

Глава 11
Планета обрушивает удар за ударом

Жан направил пучок света вниз: не открылась ли на этот раз трещина внутри самого подземелья? Не очутился ли Панаит в нижнем отделе уже двухэтажной пещеры?

Нет, пол подземелья был невредим. Жан бросил было взгляд на убитое им чудовище.

Но чудовища не было. Оно тоже исчезло – как приснилось!

Водя во все стороны лучом, Жан стал напряженно всматриваться, но ничего не увидел. Ни Панаита, ни чудовища.

Размеры подземного зала резко уменьшились. Потолок навис еще ниже, почти касаясь головы. Там, где только что стоял Панаит, – неровная черная стена. С той стороны, где было убитое животное, – такая же стена. Жан замурован в земляном мешке. А Панаит?

Поразмыслив, Жан понял, что произошло: очевидно, обвал. И притом с двух сторон. Надо связаться с Панаитом. Но прежде всего необходимо экономить запасенную в аккумуляторах скафандра энергию: хотя помощь должна прийти вот-вот, но ведь не пришла еще...

Он погасил фонарь и остался в угнетающей тьме.

Позвал Панаита. Раз, другой и третий. Молчание.

Стал стучать в стену – с той стороны, где должен быть юноша.

Но камень или другая твердая порода отзывается едва слышным звуком.

А Панаиту, возможно, нужна срочная помощь...

Жан яростно заколотил в стену. Но тут же убедился, что это ни к чему. Никто его не слышит, никто не отвечает.

Прошло еще несколько мучительных минут, и он услышал голоса.

Панаит?

Нет. Это те, кто идут на помощь. Голоса слышны с разных сторон. И они говорят: "Мы близко!"

Вскоре над головой раздался шум. Отбрасываемая аккумуляторными заступами порода стала осыпаться. Жан отошел в сторону, насколько позволяла теснота сузившегося подземелья, плотно прижался к стене. Не всегда удается увернуться от тяжелых комьев, стукающих по голове. Но вот в кромешную тьму врезалась узкая полоса света. Унылый дневной свет Венеры, но теперь он так радует!

– Скорей, скорей! – кричит Жан спускающимся к нему людям. – Там Панаит! – Он показывает рукой, старается помочь своим электроножом их сильным электрозаступам.

Стена быстро расступается.

– Панаит!

Но он не отзывается. Он без сознания и полустоит-полулежит, упершись в поддерживающую его стену тесного земляного мешка.

Дышит?

Наверно: в баллоне еще большой запас воздуха.

Тем временем отверстие в почве расширили настолько, что обоих замурованных смогли вывести на поверхность. Панаита сразу же уложили на носилки.

А что это блестит внизу?

Это фонарик Панаита. Он, видимо, уронил его, когда был оглушен обвалом.

А пещерное чудовище? Оно здесь, близко. Но прежде всего – эвакуировать Панаита.

В больнице неподвижного, безмолвного Панаита и Жана встретили уже знакомая Жану врач, другие врачи и их помощники. По теле они знали о последнем происшествии. Жана немедленно осмотрели и нашли вполне здоровым.

– Ну, а мой друг? Панаит? – нетерпеливо спросил он.

– Его сейчас обследуют.

– Однако, вижу, предстоит еще работа, – сказала врач, заметив снижающийся самолет.

Едва машина остановилась, из нее выскочила девушка-пилот и, крикнув: "Принимайте больных!" – бросилась помогать вышедшим навстречу санитарам. Глазам Жана представилось тягостное зрелище.

Сначала два санитара вывели под руки молодого человека. Он весь был какой-то дряблый, руки бессильно опущены, ноги подгибались, его чуть не волоком волокли. Глаза из-под прозрачной маски глядели тупо, безразлично.

За ним трое санитаров с трудом вывели из машины молодую худощавую женщину. Потрясенный Жан увидел: она была связана крепкими бинтами по рукам и ногам.

Спеша и волнуясь, санитары тотчас освободили ее. Но она тут же проявила невероятную силу, пытаясь вырваться из державших ее рук. То была полная противоположность предыдущему больному. Она дико выкрикивала бессвязные, бессмысленные слова. Глаза ее были совсем белые: зрачки закатились. На несколько секунд ей все-таки удалось вырваться – она бросилась ничком на траву и пыталась сорвать с себя скафандр. Ее схватили и втащили в помещение.

Вывели еще двух бредящих женщин. Они жестикулировали и кричали. Затем самостоятельно вышел мужчина средних лет, но за ним по пятам следовал один из санитаров. Это удивило Жана: больной казался вполне спокойным. Однако, вглядевшись внимательно, Жан увидел, что тот очень странно ведет себя: он шел преувеличенно спокойным, размеренным шагом и так же размеренно повторял ритмическое сочетание слогов без всякого содержания: "Та-та-та, та-та-та, та-та-та..." – с ударением на третьем слоге, раз за разом, без передышки, в такт своим шагам, и легким подпрыгиванием отмечал каждое окончание стопы.

Он обошел Жана, как обходят неодушевленный предмет, и скрылся за дверью.

Состояние этого последнего больного особенно поразило Жана.

Но что же это за болезнь? На Земле он не слышал ни о чем подобном. Решил разузнать у врача.

Глава 12
Сложные загадки Венеры

Жан нашел врача в палате. Все койки были заняты. Три женщины лежали тихо, ровно дышали во сне или в забытьи.

Возле молодого человека сидела врач и, наклонившись к нему, держала наготове шприц. Рядом стоял санитар – высокий черноволосый юноша. Чуть поодаль, вперив в потолок безразличный взгляд, лежал мужчина, который последним вышел из самолета.

Врач подняла глаза на Жана и тотчас вновь повернулась к больному. Лицо ее стало серьезным, сосредоточенным. Она деловито сказала Жану:

– Понаблюдай за тем больным. На всякий случай...

Жан подошел к больному и стал внимательно рассматривать его. Несмотря на совершенно апатичное состояние, в нем было что-то необъяснимо привлекательное.

Через четверть минуты после впрыскивания взгляд молодого человека стал осмысленнее, но веки сразу сомкнулись, едва заметное до того дыхание стало отчетливым, глубоким, ровным, он погрузился в сон.

– Выздоровеет? – вполголоса спросил Жан.

– Да, и очень скоро, – ответила врач, – как и остальные.

– Но что это за странная болезнь?

Врач сделала ему знак следовать за собой и вышла из палаты, оставив больных на попечении санитаров. В маленьком кабинете она указала Жану на стул и села на другой, облокотившись о столик. Взгляд ее выдавал сильную усталость. Она достала из шкафа коробочку с пилюлями, проглотила одну и протянула коробку Жану:

– От утомления. И тебе не мешает.

И правда, после всего пережитого Жан чувствовал себя усталым. Проглотив пилюлю, он взглянул на врача и вдруг неожиданно для себя улыбнулся.

– Чему ты? – спросила она с невольной ответной улыбкой.

– А ведь я не знаю, как тебя зовут, – сказал Жан.

– Ли, – ответила она и, помолчав, напомнила: – Ты хотел знать, что это за болезнь?

– Да, да... И еще...

– Такое заболевание, – сказала врач, – правда, единичное, было здесь уже раньше. Заболел один из участников предыдущей экспедиции. Тогда же нашли и болезнетворное начало – вирус, который поражает центральную нервную систему. Но инкубационный период очень короток.

– И где же гнездится этот вирус?

– Пока не выяснено.

– А как лечите?

– Как видишь, просто. Вирусологи вместе с химиками нашли состав, который одновременно убивает вирус в организме и нейтрализует яд. Важно только не упустить время. Хорошо, что больных быстро доставили.

– А если б опоздали?

Ли нахмурилась:

– Опаздывать в этих случаях нельзя.

В кабинете имелся телеаппарат. На Земле это была привычная вещь, а на Венере – еще редкость, здесь большей частью приходилось пользоваться простыми экранами: их устройство проще, чем объемное теле.

И вот внезапно рядом с Жаном очутился русоволосый улыбающийся...

– Сергей!

Появление друга было так неожиданно и радостно, что Жан не подумал о теле и бросился к Сергею, намереваясь сжать его в объятиях, но обнял, конечно, пустоту. Ли весело засмеялась, ласково усмехнулся и Сергей, ямочка на его подбородке заиграла. Жан смущенно опустил руки, вглядываясь в лицо Сергея, которое он никак не чаял увидеть так скоро... и здесь!

– Ты на Земле? – вдруг пришло ему в голову.

– Это невозможно, – возразил Сергей, – межпланетной объемной связи пока не существует. Я здесь, на Венере!

– Но как же? – продолжал радостно недоумевать Жан. – Ты ведь против, не так ли?

– Да, был против. А теперь... Ну, у нас еще будет время поговорить.

Пожалуй, только теперь Жан понял, как ему недоставало Сергея.

Жан внимательно смотрел на друга. Сергей в чем-то изменился за тот сравнительно короткий промежуток времени, пока они не виделись. Но в чем же? Да, черты его, речь, жестикуляция стали как бы тверже, целеустремленнее.

– Мы отвлеклись, – сказал Сергей. – Знаешь, зачем я тебя вызвал?

– А разве не для того, чтобы увидеться со мной?

– Конечно, и для этого. Но кроме того, я должен поговорить о деле. Мы хотим предложить тебе новую работу.

– Кто это "мы"? – удивленно спросил Жан.

– Штаб освоения Венеры. Меня избрали здесь в члены штаба. Мы ждем тебя.

Сергей кивнул и исчез, словно растворился в воздухе.

...Итак, Сергей здесь! И даже член Штаба освоения. Это еще одна победа сторонников освоения. Ведь незаурядный человек Сергей. Он – замечательный, широко известный художник. Пейзажист, изъездил чуть не все уголки Земли. На его полотнах, выставленных во многих музеях, – заповедники: тропический лес Южной Америки, песчаная пустыня Сахары, глухая тайга Сибири. На его полотнах – океанские просторы, сады, парки, леса, города. В поисках сюжетов для своих картин он немало попутешествовал и по Солнечной системе. В музеях выставлены мастерски написанные им с натуры своеобразные пейзажи Луны, Марса, Венеры и даже крошечной Цереры.

Как хорошо, что он здесь! Многие перестанут колебаться, когда узнают, что этот противник освоения Венеры сам стал его участником. Хорошо, отлично это и для него самого – как расширится круг его интересов! А для своей живописи сколько он найдет здесь нового, увлекательного материала!

...Наступил момент, когда из штаба передают текущие известия с Земли. Раздался звучный юношеский голос:

– Кампания против освоения Венеры продолжается. Противники его утверждают, что вполне возможно повторение мозговых заболеваний, и притом в массовом количестве. Они считают, что неизбежны и другие, гораздо более страшные эпидемии.

Жан задумался: так просто от этого не отмахнешься. Речь идет о вполне реальных опасностях. Все дело в том, как их преодолеть. А преодолеем безусловно, как и все другие препятствия!

В том числе и грибы.

Да ну, грибы – это, конечно, мелочь в сравнении со всеми стихиями этой бешеной планеты. Но и они тоже... А тут еще это ужасное глубинное животное!

Да, так вот, значит, есть и животные! Это неожиданность! И конечно, раз они есть, то только в глубине и могут жить: на поверхности планеты они не смогли бы существовать при такой температуре.

Ну, а чем они дышат? Ведь кислорода и в глубине, наверно, не больше, чем на поверхности.

А чем питаются?

Вот еще загадка Венеры!

Жан оглянулся. Ли все еще сидела здесь: наслаждалась передышкой в напряженной работе.

– Каждый раз что-нибудь перебивает, – сказал Жан. – С самого моего пробуждения хочу спросить тебя: что-нибудь удалось выяснить насчет этих грибов?

– Нет, – ответила Ли. – После того как тебя обезопасили от их яда, несколько человек... я в том числе... отправились на ту поляну... Конечно, с оружием.

– И что же?

– Мы их не нашли.

– Заблудились, не так ли?

– Да нет. Пришли на то самое место. Они исчезли. Мы побродили по лесу в разных направлениях... Нигде не нашли никаких следов.

– Ну, а животное?

– Какое животное? – поразилась Ли.

– Ах, ты разве не знаешь? А что с Панаитом?

Но на этот вопрос Ли тоже еще не могла ответить.

Глава 13
Завершающий аккорд

Впервые в своей пока еще короткой жизни Анна готовилась выступить с авторским концертом. Есть ли художник в любой области искусства, который не волновался бы. перед публичным, а тем более всемирным выступлением? Анна, конечно, не была исключением – только равнодушный может в таких случаях оставаться спокойным.

Но если ее охватывало волнение перед исполнительскими концертами, насколько же сильно оно теперь!

Трудно было бы заранее сказать, сколько людей будет ее слушать. Но наверно, много: она знала, что пользуется расположением любителей, музыки, живущих в разных местах земного шара. Однако больше всего она хотела, чтобы ее слушал тот, чьими душевными переживаниями была вызвана к жизни ее соната: ее отец, любимый и так тяжело наказанный человечеством Пьер Мерсье.

Слушает ли он ее?

Но она не смогла поговорить с ним: добровольное затворничество Мерсье продолжалось. В своей комнате он был отрешен от всего мира. А что, если он отключил у себя и радио? Тогда ему неизвестны день и час концерта.

Однако он смотрел и слушал.

Всем другим инструментам Анна предпочитала мультитон. Она любила его за богатство почти неуловимо переходящих друг в друга тонов, за бесконечное разнообразие тембров. Отчасти он напоминал старинный орган, но звуки были мягче, гибче, а главное, он был гораздо многозвучнее, не говоря уже о том, что не подавлял устрашающей громоздкостью, как его старинный предшественник. Правда, и овладеть мультитоном труднее, чем любым другим инструментом.

Студий для всемирных передач было много. Концерт Анны передавался из помещения на Гавайских островах, в десять часов утра по тамошнему времени. Место не имело особого значения: на концерте, как на любом спектакле, лекции, собрании, можно было присутствовать, находясь в любой точке земной поверхности.

Анна сидит у инструмента. Какое сильное волнение отражается на ее лице! Ее длинные пальцы уже протянуты к клавиатуре. Она одна, но чувствует присутствие миллионов слушателей и зрителей.

Но вот ее руки решительно коснулись клавишей. Ударять по ним, как в старину, не надо, достаточно легкого прикосновения. И сразу исчезло волнение с ее лица и заменилось выражением глубокой сосредоточенности. Звуки полились – полные, отчетливые, нарастающие. Сначала ровный ропот, затем гулкие удары, грозный рев, словно тысячи Ниагар низвергаются в бездну, разбиваясь в пену и пыль.

Пьер смотрит и слушает. Тонкие пальцы пробегают, носятся по клавишам. Звуки нарастают... Теперь Пьер ясно видит и слышит. Нескончаемые ряды волн идут на приступ береговых утесов. С громом ударяются они о скалы. Им нельзя отступать, за ними идут следующие. Они сокрушат скалы... Должны сокрушить! И тогда перед ними откроется широкий простор.

Но скалы стоят невредимо.

Ряд за рядом. Волна за волной.

Но вот к победному грохоту начинают примешиваться иные звуки. Волны сдают?

Нет! Они не должны сдавать. Им подобает победа! Сам не замечая этого, Пьер поднялся во весь рост. Анна сидит лицом к нему, он смотрит ей прямо в глаза. Она его не видит.

Лицо Анны торжественно и скорбно.

Волны бегут на приступ. Не ослабела их мощь, не уменьшилась воля к победе. Но теперь уже ясно – не пробить скалы. Вдребезги разбиваются волны – ряд за рядом. Глубочайшее горе в их почти человеческих стонах. Страстной жаждой победы и болью от сознания недостижимости ее звучит последний, завершающий аккорд. Завершающий? Нет, в нем невозможность примириться с недостигнутым счастьем, с недоступностью победного пути вперед. И отчаяние...

Анна встала. Пьер не заметил, что прошло уже несколько минут, как кончилась соната.

Анна исчезла.

Тихо ступая, вошла Ольга. Взглянула в глаза мужу и положила руку на его плечо.

...Ёритомо Ниягава не впервые слушал музыкальные выступления Анны Мерсье. Он всегда любил музыку и еще в детстве хорошо играл на скрипке. Все же настоящий музыкант из него не вышел: не было главного, что отличает мастера в любой области искусства, – отчетливо выраженной творческой индивидуальности. Это не мешало ему наслаждаться исполнением любимых произведений, но только для себя, в своей комнате. Зажав скрипку между плечом и подбородком, внимая нежному и тонкому, порой вздрагивающему пению смычка, Ёритомо слушал не свое исполнение, а мелодию, созданную композитором.

В игре Анны Мерсье он ценил как раз то, чего недоставало ему самому и что было дорого многочисленным поклонникам ее дарования, – ярко выраженную исполнительскую индивидуальность. При своем хорошо развитом музыкальном слухе он мог бы легко отличить ее исполнение от любого другого. Так мы узнаём знакомый голос среди многих других.

Однако то, что Анна выступает как композитор, было неожиданностью для Ёритомо.

И вот он сидит в своей комнате перед экраном. Но не включает его до самой минуты начала концерта: ему не хочется отвлекаться никакими другими зрительными и слуховыми впечатлениями. Он даже закрыл глаза – и тотчас в его представлении возник образ Анны: ее подвижная фигура, белокурая голова, голубые глаза, полные улыбающиеся губы, ее лицо, на котором выражения настроений сменяются неуловимо, как меняются формы легких облаков, озаренных сиянием заката...

Еще не открывая глаз, он почувствовал – время настало.

Да, очень точно.


Ёритомо долго находился под впечатлением от концерта Анны. Странное, двойственное чувство владело им: глубокое наслаждение своеобразной, совершенной, как ему показалось, музыкой и ощущение томящей, настоятельно требующей выхода незавершенности. Такая неудовлетворенность, такое горячее и почти безнадежное стремление к счастью прозвучали в заключительных аккордах сонаты.

Как не вяжется страдание со всем обликом Анны! Представление о ней неизменно связывалось с чем-то ярким, бурным, стремительным, счастливым. Не случайно связывалось: она всегда выбирала для своих исполнительских выступлений мажорные, радостные вещи – будь то произведения старых или современных композиторов. Всегда порыв, взлет, достижение! И вот первая же вещь, которую она создала сама и которая началась тоже стремительным взлетом, завершается падением в бездну скорби, неутолимой тоской по недостижимому счастью...

Почти машинально Еритомо набрал индекс Информационного центра и дал заказ: Анна Мерсье, исполнительница на мультитоне, возраст около двадцати лет, рост средний, звонкий голос, энергичные движения, белокурые волосы, голубые глаза, полные губы, быстрая смена выражений лица, тонкие руки, длинные пальцы. Он перечислил все это без запинки – так отчетливо видел перед собой Анну. Надо было бы еще указать, где она живет, где работает. Но этого он не знал.

Признаков было мало, притом они были часто повторяющиеся. Поэтому Информационный центр не сразу соединил его. Юноша ощутил сигнал соединения – он еще не был уверен, что это именно та Анна Мерсье.

О чем, собственно, он хочет с ней говорить?

Он отключил кольцо-телефон.


Концерт Анны вызвал много взволнованных откликов. Сыгранное ею произведение вновь привлекло внимание большинства человечества к трагической судьбе Пьера Мерсье. Анна вовсе не рассчитывала на это, по крайней мере сознательно. Она выразила в сонате свои чувства, которые естественным образом отразили переживания дорогого ей человека. Страдание отца стало ее страданием.

О Пьере говорили, писали, спорили. Ему глубоко сочувствовали, но подавляющее большинство считало, что он наказан справедливо. Приговор Мирового Совета был, по существу, приговором человечества. Да, пожалуй, если Анну спросить, и она признала бы это решение правильным.

И сам Пьер...

О нем было известно очень мало. Знали только, что он замкнулся в глубоком уединении.

Анна во время одного из своих редких посещений родителей решилась расспросить мать. Но Ольга очень ласково уклонилась от ответа, только сказала, нежно проведя рукой по ее гладкой прическе:

– Не тревожься...

В этих словах было одновременно что-то успокаивающее и запрещающее расспросы.

И больше о том разговора не было.


Только через два дня Еритомо, убедившись, что впечатление от концерта не тускнеет, а, наоборот, становится с течением времени все ярче, решился вызвать Анну. Автомат-секретарь, непременная принадлежность каждого квартирного телефона, отозвался:

– Анны Мерсье нет дома. Кто спрашивает?

– Это бесполезно, – сказал Еритомо, – она меня не знает. Но мне надо побеседовать с ней.

Не замечая того, он говорил с автоматом, словно с разумным существом, тогда как это была всего лишь кибернетическая машина, способная только задавать те вопросы и произносить те ответы, которые в нее заложены. На этот раз не было вопроса и не требовалось ответа – и секретарь молчал. Спохватившись, Еритомо спросил:

– А когда она будет?

– Через три дня, – тотчас ответил секретарь.

Еритомо спросил еще:

– Где ее можно найти?

Очевидно, этот вопрос не был предусмотрен. Машина порылась в своей памяти и ответила совершенно невпопад:

– Скажи твой индекс.

Еритомо отключился с досадой и облегчением: он уступил неодолимой потребности и все же не знал, о чем стал бы говорить с Анной.


Анна после концерта договорилась с товарищами по работе о замене, чтобы отдохнуть пять дней и большую часть этого времени провести с матерью. Работа над композицией стоила ей сильного нервного напряжения. Случалось, она по десять часов подряд не отходила от мультитона. А после выступления почувствовала сильнейшую усталость.

Кроме того, она понимала, что мать, несмотря на свой обычный спокойный вид, тяжело переживает трагедию Пьера. Надо побыть с ней.

Анна всячески старалась смягчить горе матери. Но пожалуй, Ольга, более сдержанная, лучше владеющая собой, больше помогла дочери, чем та ей.

В те часы, когда Ольга работала, Анна много читала. Но нигде не бывала, не слушала музыки, избегала встреч с друзьями и знакомыми. С отцом почти не виделась. Он редко выходил из своей комнаты. Это могло бы встревожить. Однако в те два-три раза, когда Анне удалось ненадолго повидаться с ним, он не произвел на нее особо тяжелого впечатления. Был озабочен, очень рассеян – и только. Казался даже более спокойным, чем до своего добровольного заточения. Это приводило Анну в недоумение, но она чувствовала, что ни о чем допытываться не надо.

Расставшись с матерью к исходу пятого дня, она вернулась к себе. Пустив ленту телефонного секретаря, узнала, что ей звонили многие: друзья, знакомые и вовсе незнакомые люди.

Раздался короткий звонок. Анна увидела юношу с блестящими, черными, словно смазанными маслом волосами. Глуховатый, но с отчетливой дикцией голос произнес:

– Здравствуй, Анна.

– Добрый день, – приветливо ответила она, – кто ты?

– Меня зовут Еритомо Ниягава. Я один из радистов Мирового Совета. Я о твоем концерте.

Они внимательно, молча смотрели друг на друга. Еритомо видел ее живое, яркое лицо, основной тон которого – радость, полнота жизни. Как это сочетается с тем беспредельным отчаянием? Сочетается. Не все просто и последовательно в человеке. Да нет, ему, кажется, ясно. Эти счастье и горе – из одного источника. Страстная жажда жизни, светлых достижений – и неодолимая преграда, неукротимое стремление разрушить ее во что бы то ни стало! Удастся ли? Прозвучит ли когда-нибудь разрешающий аккорд? Все нахлынувшие на него мысли и чувства он хотел и не мог выразить словами. Снял со стены скрипку. Приложил ее к плечу и взял смычок.

Анна узнала мелодию своей сонаты: страстный рокот пенящихся волн, их яростную борьбу – и поражение, поражение... Недвижны скалы. Но волны бьют в них – еще и еще. И вот...

Они прорвали преграду! Они торжествуют! Звучит радостный завершающий аккорд!

С досадой слушал Еритомо свою музыку. Это был бледный пересказ того, что так взволновало его и многих других. Только конец найден им самостоятельно, но прозвучал так бледно по сравнению с блестящей музыкой Анны...

Он отложил скрипку, с тоской взглянул на Анну. Нет, он не сумел выразить то, что ему хотелось!

Однако лицо ее озарилось радостной улыбкой. Она смотрела на него, как солнце смотрит в чистую воду реки, одновременно пронизывая ее своим светом и отражаясь в ней.

Она поняла, поняла его!

Глава 14
Комплекс

– Разве ты меня не слышишь, Панаит?

Панаит, несомненно, слышал, это было видно по выражению его лица. Он напряженно вслушивался в вопросы сидевших против него пожилого врача и его молодой помощницы. Но, по-видимому, смысл вопросов до него не доходил.

– Я к тебе обращаюсь, Панаит!

Юноша не реагировал даже на свое имя. Но, немного помолчав, он отчетливо произнес несколько слов на непонятном языке. Слова сопровождались резкими повышениями и понижениями голоса и перемежались коротким, быстрым придыханием.

Но ведь врач говорил с ним по-французски, зная, что на этом языке Панаит все время объяснялся с Жаном. Ну что ж, врач повторил обращение на распространенных языках – русском, английском, немецком, испанском. Потом его помощница обратилась к Панаиту по-гречески, по-норвежски, на хинди, на суахили. Юноша только печально качал головой и виновато разводил руками, напряженно сдвинув густые брови, силясь понять обращенную к нему речь.

– Аналитико-диагностическая машина, – сказал врач, – установила небольшие, очень тонкие изменения в мозгу. Но разобраться в них мы здесь не сумеем. Придется отправить пленку на Землю, в Институт комплексной медицины.

Панаит вдруг, сильно волнуясь, произнес несколько фраз.

Понять их было невозможно.

По-видимому, он говорил на том же языке, что и вначале. Но что это за язык?

– Мы не лингвисты, – сказала помощница, – что будем делать?

– Ничего тут нет сложного, – уверенно ответил врач, – сейчас попробуем все выяснить.

Он вызвал по теле Штаб освоения. На экране появился дежурный.

– Я из второй больницы, – сказал врач, – пытаемся объясниться с Панаитом. Это тот юноша, которого засыпало.

– Вулканолог? Разве уж так трудно с ним сговориться? Он, кажется, владеет добрым десятком языков.

– Ни на один не откликается.

– Слух потерял? Или голос?

– Ни то, ни другое.

– Не понимаю.

– Говорит на каком-то непонятном нам языке.

– Странно, но не страшно. Попросите его сказать мне что-нибудь, мы запишем и заложим в кибернетический переводчик.

Врач знаками показал Панаиту, что от него требуется. Тот повернулся так, чтобы быть в поле зрения штабного теле, и стал говорить – быстро, отчетливо, непонятно и довольно продолжительно. По жестам и мимике можно было догадываться, что он чему-то удивляется.

– Ну, вот и все, – сказал дежурный. – Перевод сообщим вам немедленно.


Наступила глубокая венерианская ночь. Она будет длиться сто пятнадцать земных суток. Ни одной звезды. Однако тьма прерывалась отблесками беззвучно бушевавших зарниц, и при каждой вспышке тучи озарялись размытым пламенем. Жан сидел рядом с Сергеем в Штабе освоения Венеры. Всего полчаса назад кончилась гроза, продолжавшаяся без перерыва больше земных суток.

Сергей выключил звукоизоляцию стен.

– Не возражаешь? – спросил он.

– Да нет. Надоело, как, наверно, и тебе, быть отрезанным от внешнего мира. Пусть чувствуется дыхание планеты.

– Чувствуется! – усмехнулся Сергей.

В самом деле, что-то загрохотало.

Опять гроза?

Нет, гул шел снизу. Затряслась, загремела почва, ходуном пошел небольшой пленочный дом. Жан взглянул на стрелку, дублировавшую показания сейсмографа.

– Ого!

Земной двенадцатибалльной шкалы здесь не хватило бы. Стрелка дрожала около пятнадцати. Но дом только поднимался и опускался на рессорах, как корабль на волнах.

К таким вещам уже постепенно привыкали.

Без всякого перехода ночь сменилась днем. И это не был ставший уже привычным венерианский унылый, мрачноватый дневной свет. Похоже было, будто настоящее солнце взошло над планетой, властно пробившись через немыслимую толщу туч. Его сияние залило комнату. Сквозь прозрачные стены стали видны желтовато-красные просторы каменистой пустыни.

– Все не могу привыкнуть, – сказал Жан, – что электрическое солнце включают так внезапно.

– Какая тут может быть постепенность? – возразил Сергей. – Не восходит же оно на востоке... Ну, – прервал он себя, – особенно-то засиживаться не приходится. Здесь не как на Земле: там – определенные часы работы, известное время досуга, а тут пока редко от себя зависишь.

Он замолк, собираясь с мыслями. Жан заметил, как устало смотрят светлые глаза, как побелела кожа, потеряла загар. И так быстро! А Сергей тоже про себя отметил усталый вид Жана.

– Но ты, – сказал Жан, – все еще не объяснил мне, как попал сюда.

– Я только три земных дня назад прибыл на очередном корабле. И сразу же оказался невероятно занят – в штабе срочно понадобился работник, других свободных и, как мне сказали, подходящих не нашлось. Ну, а как я очутился на Венере? Когда узнал о страшной катастрофе... Пока не были названы имена погибших, с ужасом думал – а вдруг ты... Я жадно следил за известиями с Венеры. Узнал, что ты жив, работаешь над искусственными вулканами. Много думал о тебе... о Мерсье. Много читал об освоении планеты, прислушивался к дискуссиям. И постепенно пришел к мысли: Мерсье-то и его сторонники правы, человечеству пора овладеть Солнечной системой. А раз убедился в этом – решил: мое место здесь. Обратился в Мировой Совет. Экспедиция на этот период была уже укомплектована. Но моя специальность помогла – она, оказалось, здесь очень нужна. Хотел было я отказаться от работы в Штабе освоения – какой у меня организаторский опыт? Но сказали – надо. Я и подумал: предстоит много трудных дел, и раз уж мне выпадает такая ответственность, имею ли право уклониться от нее? А теперь... знаю, что с тобой было в последнее время: ожог, чудовищные грибы, обвал...

– Уже знаешь? – удивился Жан.

– Да нам-то всё сообщают.

– Еще один вопрос, – сказал Жан. – Как с твоей живописью? Здесь обширное поле, не так ли?

Сергей помрачнел:

– Живопись приходится пока оставить...

Вошел дежурный:

– Простите, друзья, прерву вашу беседу.

Он положил на стол и развернул рулончик записи:

– Язык, на котором говорит Панаит, никто не мог понять. Из вас кто-нибудь не поймет ли?

– Какой язык? – удивился Жан. – Мы с ним все время по-французски...

– Он, видно, забыл французский. Я слышал, это может случиться от сильного удара по голове.

Дежурный тронул прикрепленный к пленке рычажок. Прозвучали фразы, сказанные несколько минут назад Панаитом. Нет, ни Сергей, ни Жан ничего не поняли.

– Ну, пойду заложу в переводчик, – сказал дежурный и вышел.

– Будем надеяться, Панаита вылечат, – сказал Сергей. – А теперь продолжим наш разговор. Я вызвал тебя вот зачем: мы решили, что тебе с Гердой Лагерлеф следует руководить вулканологами в масштабе всей планеты, потому что количество искусственных вулканов уже очень велико и продолжает расти.

– Мы, наверное, справимся с этим, – ответил Жан. – Но... еще лучше это сделал бы Мерсье.

Сергей промолчал. Жан испытующе смотрел на него.

– Что ты так на меня смотришь? – сдержанно сказал Сергей. – Ты ведь знаешь, что это так же мало зависит от меня, как и от тебя... Чем меньше магматических очагов, – продолжал он, – тем меньше землетрясений и самопроизвольных извержений. Чтобы их не было совсем, как этого уже добились на Земле, необходимы еще многие тысячи искусственных вулканов. Ну, кроме вычерпывания магмы, вы в нужных случаях направляете течение лавы, создаете из нее дамбы. И еще делаете анализы магмы, готовите материал металлургам. Но все это мелочь... – Сергей как бы поперхнулся последним словом. – Ну, я чушь сморозил. Не мелочь, конечно, особенно тысячи вулканов. Наоборот, грандиозно. Но ведь перед вами, вулканологами, стоит еще несравненно более трудная задача.

Жан утвердительно кивнул:

– Конечно. Энергетика.

– Вот именно. Энергии для преобразования планеты требуется огромное количество. Тебе, конечно, ясно, что сейчас нам надо пользоваться прежде всего внутрипланетным теплом.

– Безусловно, – подтвердил Жан. – Если на Земле отказались от термоядерных реакций, чтобы не перегревать ее, то тем более это важно здесь. А пока над планетой такой густой облачный покров, трудно использовать прямое солнечное излучение. Есть, конечно, еще и другие крупные источники энергии – ветры, атмосферное электричество, температурный перепад в различных слоях атмосферы, не так ли?

– Верно, – сказал Сергей, – но, ставя себе на службу глубинное тепло, мы заодно еще больше усмиряем бунтующие недра планеты. Та энергия, которая будет затрачена на ее преобразование, уже не будет участвовать в извержениях, сотрясениях планеты и повышении температуры ее поверхности и атмосферы.

И вот, чтобы правильно понять основную идею покорения планеты, надо усвоить сущность этой идеи. Мне кажется, правильнее всего определить эту сущность одним словом – комплекс. Мы берем энергию из недр планеты и этим способствуем успокоению Венеры. А в то же время – чем меньше будет извержений, тем меньше станет поступать в атмосферу углекислого газа.

Энергия нужна нам для всего. Для станций перемешивания атмосферы. Для электролиза и других способов добычи кислорода. Электролиз даст еще и водород для синтеза пищи. Энергия нужна и для разложения горных пород – получим сырье для изготовления одежды, построек и опять-таки для синтеза пищи.

А сколько надо энергии для добычи азота! Мы должны довести состав воздуха до земной нормы.

Перемешивание атмосферы позволит управлять грозами. И для этого опять нужна энергия! И для того, чтобы развести хлореллу. А она – для фотосинтеза. А фотосинтез даст кислород, водород и уменьшит количество углекислоты. Меньше в атмосфере углекислоты – меньше тепла. И еще даст хлорелла белки, жиры, витамины.

Те процессы, что длятся в природе миллионы и миллиарды лет, мы произведем за десятилетия и даже за годы! – с гордостью закончил Сергей.

Взволнованный вышел Жан из домика, где беседовал с Сергеем. Он остановился, чтобы собраться с мыслями.

Да, комплекс. Гигантский масштаб. Ну конечно, он знал, что и на Земле выполнены грандиозные работы. Но там они были начаты давно. Его поколение получило Землю в значительной мере готовой, удобной для обитания. Пищи, всяких бытовых благ вдосталь. Недра давно укрощены. Моря, атмосфера повинуются человеку. Трубопроводы и искусственные океанские и воздушные течения сгладили климатические различия. Великие работы еще продолжаются, о многом еще спорят. Но теперь уже трудно охватить мыслью весь комплекс тех работ.

Иное дело здесь, на Венере. Тут все только начинается. А как они величественны, планы освоения планеты! Ведь надо сделать гораздо больше, чем было в свое время сделано на Земле. И намечено сделать гораздо быстрее!

Все это, конечно, Жан понимал и до беседы с Сергеем. Но на каждом очередном деле он был так сосредоточен, что не мог сразу охватить мыслью всё целиком. В штабе виднее целое, общее. Но в штабе, и вообще на Венере, Сергей всего несколько дней. Значит, все эти мысли его волновали и крепко занимали еще на Земле, наверно еще в то время, когда он считал себя убежденным противником Мерсье, чьи идеи, оказывается, уже подсознательно и постепенно овладевали им. А теперь каким Сергеи стал энтузиастом освоения Венеры! И как полностью вошел в курс дела!

Жан огляделся.

Если не смотреть вверх, что ж, не так уж плохо. Кругом, правда, дикий пейзаж: пустынные просторы до горизонта, россыпь камней, то темных, то ржавчинно-желтых, мертвые потоки застывшей лавы... Да зато светло, и свет этот, созданный здесь людьми, напоминает об их непреоборимом могуществе.

Он поднял голову.

Низко плывут и плывут всё те же тяжеловесные, гнетущие тучи. Но под ними, удерживаемые невидимыми тросами, спокойно и уверенно, на равных расстояниях между собой, парят огромные газосветные трубы, разливая в атмосфере и по поверхности почвы спокойный, неяркий рассеянный свет.

Глава 15
Неожиданное приглашение

Вышла книга. Сначала она попала в руки немногим, привлеченным именем автора. Каждого из них она потрясла. Каждый сказал о ней другим. Вскоре она стала известна всему населению Земли. Никто не мог читать ее без глубокого волнения.

Закончив работу над рукописью, автор обратился в одно из издательств. Там удивились неожиданному посетителю. То, что Пьер Мерсье явился в качестве автора, никак не вязалось со всем, что произошло с ним в последнее время.

– Я написал книгу, – сказал Пьер необычным для него ровным, приглушенным тоном, – можно ее выпустить?

Ответ на этот вопрос мог быть только положительный: как бы ни был Мерсье виновен перед людьми, если он хочет чем-то с ними поделиться, значит, это что-то важное.

Одну минуту, правда, заведующий издательством колебался: ведь Пьеру запрещена какая бы то ни было работа...

Да, но разговаривать-то ему не запрещено. Такой запрет даже и представить немыслимо. А говорить с одним или с миллионами сразу – все равно разговор.

Работник издательства вложил в аппарат, вмонтированный в стенную панель, принесенный Пьером сверток пленки.

Как и все предназначавшееся для печати, рукопись была написана при помощи машинки, которая, впрочем, ничуть не походила на старинные пишущие машинки: она не имела ни клавишей, ни рычагов и записывала текст под диктовку невидимыми импульсами. Но слово "рукопись" сохранилось с тех времен, когда писали от руки, как слово "перо" на многие десятилетия пережило применявшиеся некогда для письма гусиные перья.

Аппарат с неуловимой быстротой прочитывал на разматывающейся ленте импульсы и на другой пленке превращал их в буквы. Не прошло и получаса, как был воспроизведен весь текст, написанный по-французски.

Затем транспортер перенес готовую запись в печатно-переводную машину. За полчаса она изготовила двадцать пять миниатюрных книжечек, напечатанных обычным крошечным шрифтом, по одной на каждом из наиболее распространенных языков.

Книжечки пошли в фотопечатные машины. Еще через полчаса был готов весь тираж. Транспортер передал книжечки в переплетную машину. Она вставила каждую книжку в тонкий, гибкий и очень прочный переплет и подвесила линзы для чтения.

В тот же день книга вышла в свет. А уже в ближайшие дни в издательство посыпались бесчисленные заказы. За несколько дней были выпущены сотни миллионов экземпляров.

В этой книге почти не было сюжета, не было действующих лиц. Только сам автор.

Вначале он кратко повествовал о детских и юношеских годах. Его основные интересы определились далеко не сразу. В юности творческие увлечения неоднократно менялись: он пробовал силы в литературе – поэзии и прозе, на сцене. Ему неплохо удавалось художественное чтение. Но попытки играть в пьесах оказались неудачными: он был лишен дара перевоплощения.

Свое подлинное призвание он нашел в науке. Пристально занялся изучением Солнечной системы. Его внимание сконцентрировалось на астрономии, физике, геологии и географии – тесно взаимосвязанных отраслях знания. Живая, активная натура побуждала его к практической деятельности. Он быстро перешел к вопросам освоения планет. Да и не удивительно: эта идея носилась в воздухе, человечество созрело для ее выполнения.

Мерсье стал одним из самых энергичных пропагандистов немедленного освоения ближайших к Земле планет.

В книге рассказывалось, как Пьер изучал историю усмирения земных недр, как знакомился с результатами предшествовавших экспедиций на Венеру, как неоднократно сам посещал ее, производил там исследования, определял состояние магмы и горных пород, как намечал сравнительно безопасные места.

С потрясающей откровенностью, с невероятной силой искренности рассказал он о своей тяжелой болезни, из-за которой его лишили права работать.

Он проследил свою жизнь от истоков сознательности. Родители позже, чем обычно, отдали его в детский город. Может быть, они избаловали его в раннем детстве: ребенку стало казаться, что он в центре внимания окружающих. Может быть, став взрослым, он все же не вполне сумел отделаться от такого ощущения.

Пожалуй, тут есть доля истины. Но это не главное. Главное то, что он всегда слишком увлекался целью, самим делом и порой забывал, что всякое дело – только для людей.

Не потому ли у него ничего не получилось с искусством и литературой? Там особенно необходимо знание людей и умение проникать в психику отдельного человека. Науку легче оторвать от человека, чем искусство. Ее даже можно, как это ни дико звучит, направить против людей. В старину были ученые, и даже талантливые, которые специально занимались созданием средств истребления людей. Надо крепко помнить прошлое человечества!

Человечество! Как оно прожило сотни тысяч лет со времени своего появления на Земле! Сколько ему довелось бороться и страдать!

Биография человечества величественна и трагична. Героизм и страдание. Тяжкая борьба не на жизнь, а на смерть с силами природы: ураганами, наводнениями, извержениями, пожарами, эпидемиями, с дикими зверями. И с себе подобными. Борьба для обороны и ради пищи.

Войны!

Невозможно в полной мере представить себе ту жестокость, с какой люди обращались с людьми. Ее необычайно трудно понять сейчас. Но понять необходимо.

Войны – с появления человека. Взаимное истребление разных племен и сражения с людьми своего же племени из-за еды, орудий труда и орудий уничтожения себе подобных.

Чудовищно жестокие истязания рабов. И еще более жестокие расправы с восставшими. Длинная дорога крестов с распятыми воинами Спартака.

Живые факелы Нерона.

Зверства Тиверия, Гитлера и всяких других тиранов.

Крестоносцы! Инквизиторы! Кортес! Походы европейских и азиатских властителей! Бесконечные междоусобицы всяких феодалов и удельных князей... Люди, люди, сотни тысяч, миллионы людей гибли и страдали от ран, эпидемий, голода...

Варфоломеевская ночь!

Чингисхан. Батый. Один из восточных завоевателей, приказавший соорудить пирамиду из живых пленных и гордо взошедший на эту гору агонизирующих тел.

Истребительные войны между отдельными государствами. Мировые войны. Напалм, огнеметы, живые горящие человеческие тела. Майданек. Освенцим. Треблинка и многие-многие лагери уничтожения.

Атомные бомбы, мгновенно сжегшие сотни тысяч жителей Хиросимы и Нагасаки!

Еврейские погромы! Армянская резня! Жестокости куклуксклановцев, суды Линча! Разве можно перечислить хоть миллионную часть человеческих страданий, причиненных людьми же!

Всё это капли в необозримом океане страданий, которым люди подвергали себе подобных.

Только теперь, на вынужденном досуге, Пьер по-настоящему вник в историю. Не зная основательно историю человечества, невозможно знать как следует себя и своих современников.

Человек! Такое хрупкое создание, сочетание миллиардов клеток, чудесно дифференцированных и организованных многими тысячелетиями эволюции. Тончайшие живые ткани с их сложнейшей симфонией взаимных связей, химизма, микротоков. Человек – его и теперь еще преследуют болезни, подстерегают опасности, рано или поздно ждет смерть. Как же его надо беречь! А в минувшие эпохи опасностей было в тысячи раз больше, и вообще жизнь была намного короче. И все же люди сами зверски мучили, истребляли других людей.

Но во все времена существовали люди, которые любили людей всеми силами души. И победили в конце концов они, а не человеконенавистники. Почти четыреста лет назад великий человеколюбец Радищев написал: "Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвленна стала". Эти слова рядом с другими памятными изречениями выбиты на здании Пантеона Человечества. Победил Радищев, а не Нерон, не Гитлер.

"А ведь сколько раз я читал эти слова и не прочувствовал их как следует! А должен был! – писал Мерсье. – Без любви к людям нет подлинной литературы и искусства. Без нее немыслимы были бы Шекспир, Гете, Чехов, Пушкин, Мопассан. "Последний день Помпеи" – картина Брюллова... Я так часто стоял перед ней. Что интересовало меня, геолога и вулканолога? Бешеное пробуждение Везувия. Ну да, я видел на этом полотне гибнущих людей. Но почувствовал ли я их трагедию?

Теперь я понимаю, что эта картина вовсе не об извержении, а о людях. О том страшном потрясении, которое они испытали – и все вместе, и каждый в отдельности.

А ведь эта картина напоминает о всех великих потрясениях, пережитых человечеством. Художник, живший за несколько столетий до нас, видел каждого из изображаемых им людей. И значит, он был душевно гораздо здоровее меня.

А те, кто всходили на костер и эшафот, кто страдали на каторге и в ссылке за то, чтобы приблизить счастье человечества! Бруно, декабристы, Вера Фигнер, Морозов, Уриэль Акоста... Разве перечислишь! Знал я все это? Знал, конечно, как и все. Вспоминал? Очень редко. Дело – да, нужное человечеству дело заслоняло для меня эти мысли о них.

Победили борцы за счастье людей, а не рабовладельцы, не деспоты и тираны.

Сейчас по вине других людей страдают люди очень редко. Но катастрофы не исключены: достигнув одной огромной и трудной цели, человечество всегда будет ставить перед собой другую, еще более огромную и трудную. А пути в неведомое всегда трудны, опасны, могут грозить гибелью людей.

Есть и теперь мучительные страдания неразделенной любви, горечь творческих неудач, страх неизбежной смерти и тяжкая, неутолимая боль от невозвратимой потери близких.

А думал ли я о страдающих людях?

Думал, конечно. Не думать невозможно. Но думал абстрактно. Не болел болью отдельного человека. И не радовался его радостью.

Как хорошо работают моечные машины: взяли с транспортера посуду, в несколько мгновений привели ее в порядок. Сколько раз я любовался их работой. И радовался оттого, что не надо делать это руками, как когда-то. Их конструкторы с любовью думали о людях, которые будут ими пользоваться, оттого эти машины так совершенны. А вот представлял ли я себе наглядно мужчину, женщину, ребенка, которым легко, у которых отдыхают мозг, нервы, мышцы, не занятые скучным делом, чтобы сохранить силы для интересного? Нет, не представлял, это скользило мимо меня.

Ну хорошо, надо, безусловно надо любить современников. А тех, которые отделены от нас столетиями и тысячелетиями прошлого и будущего? Ведь их еще или уже нет.

Наверно, они есть. Человечество – единое целое в своем прошлом, настоящем и будущем. Современники наши – лишь звено в этой неразрывной цепи. В каждое мгновение настоящее превращается в прошлое, а будущее – в настоящее. Мы всегда работаем для будущего – как можно не любить тех, для кого работаешь? Потомки – это мы в будущем.

А те, которые были до нас, – ведь мы их живое продолжение. И неверно, что от них остались только атомы, вошедшие в общий круговорот материи. После них осталась преображенная ими Земля, весь накопленный объем знаний, произведения искусства и литературы – всё, что они сделали, чем мы живем и что продолжаем. Они – это мы в прошлом.

Не любя предков и потомков, невозможно любить современников.

Но разве можно любить целиком все прошлое человечество? Разве можно любить Торквемаду, Петлюру, палачей, садистов, деспотов – а их так много было!

Нет, конечно, нельзя. Но противоречия никакого нет. Надо любить людей. Но те, кто по своему желанию причиняют страдания другим, – не люди".

Далее Мерсье рассказал о том, что пришлось ему пережить после запрещения работать. На своем опыте он убедился в том, как тягостна вынужденная праздность. Она ничего общего не имеет с добровольной праздностью ради отдыха. Быть оторванным от всякой работы, да еще на неопределенный, быть может очень длительный, срок! Ничего не может быть страшнее и мучительнее. И только то доброе есть в этом угнетающем состоянии, что оно дало Пьеру возможность и время тщательно размыслить о своем тяжком недуге и хорошо понять его.


Каждый читатель пытался поставить себя на место Мерсье. И тогда ему казалось, что он попал в тесное замкнутое помещение, не ограниченное ни стенами, ни крышей, но из которого тем не менее нет выхода, и даже биться головой о стену нельзя, так как нет стены. А деваться тоже некуда.

Но вот работа над книгой закончена. Пьер почувствовал себя опустошенным, погрузился в апатию. До него смутно, как из другого мира, доходили отклики на его исповедь. Словно в полусне, он разговаривал с женой и дочерью, подчас невпопад отвечал им. Анна, прочитав книгу в один присест, прилетела к родителям, возбужденная, полная желания сейчас же высказаться. Но, увидев отца, сразу поняла, что сейчас не следует говорить с ним об этом.

Трудно сказать, сколько времени продолжалось бы такое самочувствие Пьера, если бы не произошло нечто совершенно неожиданное. Его вызвали по теле. Появился Олег Маслаков.

– Пьер Мерсье, – назвал он по имени и фамилии, как было принято при официальных обращениях, – мне необходимо поговорить с тобой.

Председатель Мирового Совета говорил очень сдержанно, но Пьер заметил в его взгляде уже знакомое отечески заботливое выражение.

– Я слушаю тебя, – тихо сказал он.

– Нет, это очень важный разговор. Если можешь, прилети, буду ждать.

Глава 16
По знакомой трассе

Казалось бы, нынешние средства связи почти совершенны. Человек, находящийся даже на другом земном полушарии, во время разговора как бы присутствует возле тебя, ты видишь его во весь рост, объемно. Правда, не можешь пожать ему руку или обнять его. Но изобретатели работают над передачей осязательных ощущений. Первые опыты уже дали обнадеживающие результаты. Среди электромагнитных волн передатчика выделены такие, которые передают ощущение прикосновения. В приемнике заложены рецепторы, моделирующие кожные осязательные тельца. Прикасаясь к объемному изображению сколь угодно отдаленного предмета, вы ощущаете сопротивление. Но пока – только это. Рецепторы еще не дифференцированы настолько, чтобы различать ощущение прикосновения к неодушевленному предмету или к живому телу, к чему-либо твердому или жидкому. Они не различают ни характер, ни силу ощущения и к тому же ненадежны в работе – часто отказывают. Поэтому их еще не вводят в серийные приемники. Но изобретатели не сомневаются в конечном успехе: они знают, какими младенчески беспомощными были первые шаги телефона, радио, телевидения. А пока теле не может полностью заменить личное общение.

Но какой же будет разговор?

Пьер всю дорогу думал об этом. Он догадывался... Но гнал прочь неясную догадку, боясь ошибиться.

И вот, опустив плечи, он сидит против Маслакова, смотрит в глубоко запавшие карие глаза.

Время председателя Мирового Совета насыщено до предела. Он не может тратить его на подготовительные фразы. И, стараясь внешне безразличным тоном смягчить впечатление, говорит:

– Пьер Мерсье, ты должен работать.

Пьеру кажется, что он не совсем расслышал. И он задает ненужный, пожалуй, вопрос:

– Ты прочел мою книгу?

– Да.

– У тебя для этого нашлось время?

– Я теперь мало читаю. Но эту книгу невозможно не прочесть.

После короткой паузы Пьер спросил:

– Какого мнения другие члены Совета?

– Такого же.

– Но... как отнесутся все люди к такому решению Совета?

– Подавляющее большинство одобрит.

– Откуда ты знаешь?

– Мы знаем общее настроение – иначе каким бы мы были Мировым Советом? Прости меня, Пьер (неофициальное обращение радостно взволновало Мерсье), я так занят. Где ты хотел бы работать?

Не раздумывая, Мерсье ответил:

– Там!

– Думаю, ты прав.

Пьер вышел выпрямившись, словно сбросив тяжкий груз.

Вернувшись домой, он застал жену и рассказал ей о происшедшем. Ольга ни на минуту не усомнилась, что ему следует отправиться туда. За какую бы работу он ни взялся на Земле, все его помыслы будут там. Здесь, на Земле, теперь никакая работа не даст ему полного удовлетворения. Но... предстоит разлука, неопределенно долгая. И конечно, опасности.

Нет, она вовсе не подумала отговаривать его. Но они так привязаны друг к другу...


Анна прилетела проститься с отцом. Зная ее порывистый характер, Пьер боялся сильных проявлений огорчения из-за его предстоящего отъезда. Но этого не было. Анна наполнила квартиру быстрыми движениями, веселым смехом, бравурными музыкальными импровизациями.

Но в последние минуты перед расставанием она, несмотря на предостерегающие взгляды матери, упала головой на плечо отца и разразилась рыданиями, бурными, как весенний грозовой ливень перед тем как вспыхнет многоцветная радуга.

Межпланетный корабль стартовал с искусственного спутника Земли. Сюда Пьера и несколько десятков молодых людей доставила ракета промежуточного сообщения.

И вот Пьер и его спутники заняли места в просторной каюте, в креслах, мгновенно принявших форму их тел.

Из всех пассажиров корабля до сих пор одному Пьеру доводилось совершать космические путешествия. Но и остальным не был незнаком вид каюты: они неоднократно проходили тренировку в ее макете. Все прониклись важностью момента: впервые они прощаются с Землей. И как прощаются! На неопределенный срок, может быть, и на очень долгий. А иные – кто знает? – возможно, и навсегда. Все они – энтузиасты освоения Венеры и намерены стать ее постоянными жителями. Когда-нибудь их назовут на Венере старожилами. Но у всех ли хватит выдержки устроить там для себя новую жизнь? Сил и энергии для преодоления трудностей и опасностей наверняка хватит, ведь это всё специально отобранные люди, сами решившие в корне изменить свою жизнь. Но преодолеют ли они властное влечение к милой, старой Земле, своей родине? И если справятся с этим влечением, то ценой каких душевных усилий...

Так думал Мерсье о своих спутниках, молча вглядываясь в их лица – в каждое в отдельности.

Уже через минуту после старта голубое небо стало угольно-черным. Звезды перестали мерцать, превратились в неподвижные слабые точки. Но их было много больше, чем видно с Земли сквозь толщу атмосферы.

За всеми думами и переживаниями не так уж сильно дало знать о себе ускорение. Вторично пришлось почувствовать его при старте со спутника, когда большая венерианская ракета ринулась в пространство, оставив за собой кратковременный яркий огненный след.

Пьер смотрел на покинутую Землю. Огромный зеленовато-голубой шар – объемный, как в стереоскопе, – висит в пространстве. Медленно-медленно поворачивается он. Облака попеременно закрывают различные его части. Звездочкой блеснуло в их разрыве отраженное океаном Солнце. А вот смутные очертания Европы. Еще можно различить центральную ее часть. Пьеру кажется, он видит, как блестят снежные вершины. Вон там, наверно, Альпы, Монблан, Салев. И совсем близко оттуда Женевское озеро. Нет, сколько ни напрягай зрение, озера не различишь. Но каким-то другим, внутренним зрением Пьер видит и побережье, и тот маленький домик... Наверно, в этот момент сидят они там вдвоем – Ольга и Анна. Конечно, Анна в такой час не оставила мать одну. Они говорят о нем... А может быть, не говорят, сидят в молчании, сердцем чувствуя друг друга.

Возможно, в первый раз в жизни он так отчетливо осознал, как ему дороги обе эти оставленные на Земле женщины, такие сходные и так непохожие одна на другую.

И как долго он их не увидит? Кто знает, какие впереди неожиданности?

Людям давно уже трудно представить себе, что значит такая разлука. Самое большее три-четыре часа нужно, чтобы перенестись в любой наиболее отдаленный пункт Земли. И нет такого места на Земле, с которым нельзя было бы связаться по теле.

Но чтобы добраться с Земли на Венеру или обратно, требуется около тридцати земных суток. Пьеру приходилось и значительно дольше путешествовать в космосе, но для подавляющего большинства людей это неслыханно долгий срок пребывания в пути.

К тому же корабли ходят не регулярно, а по мере надобности. Расписания рейсов еще нет. Если захочешь вернуться на Землю...

Вернуться до окончания грандиозных работ на Венере? О нет, ни при каких условиях!

Связь с Землей по теле впоследствии станет доступна всем. Но сейчас она существует только между Мировым Советом и Штабом освоения Венеры.

Пьер полностью оторван от своих близких. Что же, так и должно быть.

Как всегда, не очень приятны были первые минуты невесомости. Но затем непрерывное ускорение создало искусственную тяжесть. Условия жизни на корабле приблизились к земным.

Путь оказался весьма полезным и приятным для молодежи. Как и было намечено, Мерсье знакомил молодых друзей с историей исследования планеты, с данными предварительных экспедиций. Они об этом читали, готовясь к отправлению. Но одно дело читать, даже видеть происходящее на Венере, записанное на пленку, а другое – слушать живой рассказ участника экспедиций. И какого участника! Одного из главных инициаторов и энтузиастов освоения планет. Самого Мерсье – их спутника и отныне будущего коллеги! Не удивительно, что беседы воспринимались слушателями с напряженным и восторженным вниманием. А для Пьера они были источником непрерывной радости. Никогда еще он не общался с людьми с таким ощущением взаимной дружбы. И он подмечал в себе нечто новое: ему не только было приятно делиться знаниями – это-то было всегда, – но еще приятнее было следить, как усваиваются знания каждым слушателем в отдельности. Эти молодые люди прибудут на Венеру, вооруженные не только предварительно полученной ими подготовкой, но и тем, чем он обогатил их в пути.

Прошел положенный срок, и Земля превратилась в обычную звезду, только очень яркую, ровно сияющую в черной бездне... внизу или вверху? Не разберешь. Светло-голубой шар Венеры стал приближаться, увеличиваться с каждым часом, заслоняя соседние звезды. Наконец планета возникла в пространстве таким же объемным, медленно вращающимся шаром, каким раньше была Земля. Только сверкает она много ярче и не видно на ней никаких очертаний поверхности – они скрыты толщей облаков, отражающих яркий солнечный свет.

Блеск планеты становился все сильнее, и вот уже она закрыла чуть не полнеба.

Корабль вошел в неимоверно плотную атмосферу Венеры почти по горизонтали. Виток за витком, все более замедляя скорость, обходил он планету. Трение об атмосферу тормозило его. Наконец корабль медленно, плавно стал опускаться.

Глава 17
"Здесь будет вторая Земля!"

О том, что с последней ракетой прибудет Мерсье, Штабу освоения Венеры не сообщили: ведь Пьер отправлялся на Венеру как рядовой работник экспедиции.

Увидев прибывшего в его распоряжение Мерсье, дежурный член штаба, которым в эту смену оказался Сергей Костров, в первый момент смутился: он хорошо знал, что и его собственные и других членов штаба знания и опыт ничтожны по сравнению с теми, какими обладал Мерсье.

Вторым чувством Сергея была огромная радость: Пьеру разрешено работать!

И вот Мерсье сидит перед ним и спрашивает, за какую работу взяться. Но разве он, Сергей, должен указывать это? Или кто-нибудь другой? Если уж Мерсье оказался на Венере, то самым подходящим для него было бы стать во главе Штаба освоения.

Однако Пьер отклонил эту мысль при первом же намеке: после всего, что ему пришлось пережить, он не чувствует себя способным к организационной деятельности. Ему сейчас трудно охватить гигантское начинание во всем масштабе. Он просит дать ему более ограниченный участок работы.

Сергей до сих пор не встречался с Мерсье, но хорошо знал его по выступлениям. Он видел, как изменился Пьер: не было прежней бурной порывистости, движения, речь стали сдержаннее, ровнее.

– Как обстоит дело с недрами планеты? – спросил Мерсье.

– Ты хотел бы по этой части работать?

– Это же моя основная специальность.

– Да. Но там тебе почти нечего делать. Правда, искусственных вулканов придется заложить еще немало, но тут уже все налажено. Вот если б ты был вначале... Когда еще было множество неожиданностей. Но уже и тогда Жан Тэн и Герда Лагерлеф отлично справлялись.

– Еще бы! Мои лучшие ученики!

– Они уже давно не ученики, – сказал Сергей, – сами многих выучили.

Что-то похожее на ревность шевельнулось в душе Мерсье. Ведь это он мог бы... И вместе с тем – радость, гордость за этих молодых людей.

– Хочешь работать на воздухоочистительной станции? – предложил Сергей. – Нужен сотрудник на первую такую станцию.

– Почему бы и нет? – ответил Пьер. – Устройство этих станций входит в план покорения Венеры, разработанный на Земле... при моем участии.

– Тогда ты знаешь, что таких станций постепенно будет построено много.

Мерсье до сих пор видел только чертежи этих установок. Он нетерпеливо спросил:

– Когда же мне можно туда отправиться?

– Когда хочешь. Но ты бы сначала отдохнул с дороги.

– От чего же отдыхать? – возразил Пьер. – От безделья на Земле плюс безделья в межпланетном корабле?

Сергей пожалел, что невольно затронул больное место.

– Ну, пожалуйста. Пилот хоть сейчас доставит тебя.

– Зачем же пилот? Разве я сам не доведу машину?

– Наверно, доведешь, хотя здесь условия, как ты знаешь, не похожи на земные. Но главное, машин у нас мало, самолет надо тотчас же вернуть.

Надев скафандр и простившись с Сергеем, Мерсье вышел из помещения. За время их беседы давящие тучи еще сгустились и низко надвинулись, стало заметно темнее.

Самолет шел невысоко над каменистой то желтовато-бурой, то красноватой пустыней, погруженной в безжизненную тишину: ни птицы, ни зверя. Над головой, в обратную движению самолета сторону, шли густые тучи.

Внимание Пьера привлек ровный гул – сначала слабый, а затем все усиливающийся: очевидно, самолет приближался к источнику шума.

– Что это?

– Это и есть воздухоочистительная станция, – сказала девушка.

Вскоре на горизонте появился ряд труб. По мере приближения трубы росли. Они оказались широкими и высокими. Оттуда и шел этот гул, он все усиливался и наконец превратился в мощный рев. Трубы-башни господствовали над равниной и своими точными геометрическими формами убедительно говорили о власти человека над слепой природой.

Едва самолет опустился неподалеку от башен, к Пьеру подошел подтянутый, сухощавый молодой человек со смугло-желтым цветом лица и сердечно приветствовал его. Из-за гула разговаривать было трудно, Пьеру с непривычки пришлось сильно напрягать слух.

– Меня зовут Шотиш Дотто, – представился юноша, – я заведующий этой станцией. Очень рад, что ты, Пьер Мерсье, будешь работать со мной. Меня известили, я ждал тебя. Хочешь отдохнуть?

– Мне не от чего отдыхать, – сердито отозвался Мерсье.

– Тогда пойдем, покажу станцию.

Они подошли к башням. Пьер внимательно осмотрел ближайшую. Почти у самого основания к ней были подведены две широкие трубы, устья их входили в ее стену.

Присмотревшись, Мерсье увидел, что башни спарены. Каждая пара стояла поодаль от других, а вверху обе башни соединялись рядом толстых труб.

Вдруг стало тише: башня смолкла. Но другие продолжали гудеть, и разговаривать было трудно.

– Войдем в помещение, – сказал Шотиш.

Вблизи башен стояло на рессорах небольшое строение парусной формы, напомнившее Пьеру постройку на острове, где работала Анна.

Приятно было, войдя в здание и миновав воздушный шлюз, снять скафандр, отдохнуть от рева. Внутренность помещения походила не столько на жилую комнату, сколько на походный шатер, какие Пьеру довелось видеть в Историческом музее: не было привычного земного комфорта, все просто, даже примитивно. Да, собственно говоря, и тут люди в трудном походе против стихий, с которыми предстоит долгая и тяжелая борьба.

Мерсье охотно принял предложение Шотиша закусить с ним. На Венере, конечно, еще не было автоматической доставки готовой пищи. Поели синтетических консервов. По аромату и вкусу они показались бы человеку двадцатого века изысканным деликатесом. Но их нужно было достать из шкафа, вскрыть банки старинным консервным ножом, разложить на пленочной посуде одноразового пользования. На Земле уже давно отвыкли от всего этого.

– Отчего же башни перестали работать, – спросил Пьер, – и вообще как они устроены?

Шотиш усмехнулся, его белые зубы сверкнули на желтовато-смуглом фоне лица.

– Ты задал только два вопроса, но чтобы ответить на них, надо напомнить весь принцип устройства станции. Но ведь ты участвовал в проектировании... Впрочем, я, конечно, готов рассказать: это приятно, хотя вряд ли скажу что-нибудь новое для тебя.

– Ты забываешь, – возразил Мерсье, – что одному человеку трудно охватить всё. Да, я участвовал в разработке плана покорения Венеры, но каждый агрегат проектировали специалисты. Я знаю всё только в самых общих чертах.

– Через одну из нижних труб, – начал Шотиш, – в башню подается водный раствор синтетической щелочи, жадно поглощающей углекислый газ. Когда раствора загружено достаточно, приводятся в действие насосы, создающие в башнях глубокий вакуум. И тогда окружающий воздух... или, точнее сказать, атмосфера... с огромной силой устремляется в трубу, тем более что атмосферное давление здесь во много раз выше, чем на Земле. По широким трубам она из первой башни идет в соседнюю. Там, при помощи очень сильного компрессора, охлаждается до минус сорока градусов. Вот из этой башни освобожденные от углекислого газа кислород и азот (его, правда, очень мало) выпускаются обратно в атмосферу.

– Но ведь эта башня герметически закрыта.

– Когда очередная порция атмосферы осушена, работа второй башни, а также подача холода и поступление новых порций атмосферы из первой автоматически прекращаются на тот короткий промежуток времени, который нужен для выпуска освобожденных кислорода и азота.

– .А как же отделяется от них углекислый газ?

– Как более тяжелый, он остается внизу, а другие газы...

– Выходят самотеком? – с преувеличенной серьезностью спросил Мерсье.

Шотиш опять улыбнулся:

– Самотеком не пойдут. Наружная атмосфера, содержащая в избытке углекислоту, тяжелее кислорода. Но тут вступает в действие другой компрессор и выгоняет его наружу. В недалеком будущем появится много таких станций. С каждой новой станцией процесс очистки атмосферы будет ускоряться. И работа в целом пойдет непрерывно. А останавливается башня автоматически: как только она начинает засасывать снизу влагу сверх определенного максимума, точный измерительный прибор дает команду приспособлению, захлопывающему крышку.

– А почему сейчас остановилась башня?

– В ней израсходовался весь раствор щелочи, он превратился в растворимую угольную соль. Тотчас же скомандовал прибор, сработал автомат, соль пошла наружу по другой трубе – внизу башни. Этих труб две. По одной уходит соль, по другой подается свежий раствор. Все спаренные агрегаты работают последовательно: когда останавливается один, продолжают действовать другие.

– В общем, – сказал Пьер, – все это так и устроено, как мы... – голос его дрогнул, – как мы намечали... тогда, на Земле, в нашей лаборатории... как предвидели... как чертили... как...

Он сбился, замолчал. Горькая улыбка скользнула по его лицу.

– Работа очистительных станций, – продолжал Мерсье, – будет способствовать тому, что атмосфера Венеры по своему составу приблизится к земной. Насчет азота тоже ясно: он будет добываться из азотнокислых солей различных минералов, геологи предварительных экспедиций нашли такие минералы на больших глубинах. Но ты ведь не думаешь, что одни очистительные установки могут в короткий срок довести количество кислорода в атмосфере Венеры до земной нормы?

– А электролиз ювенильных вод? – воскликнул Шотиш. – Мы же их добываем не только для питья и других потребностей. Электролизных установок будет не меньше, чем очистительных. Из воды – кислород, водород. Комплекс!

– Да, – воскликнул Мерсье, – все идет, как задумано: человек создает на Венере искусственный круговорот веществ. Здесь будет вторая Земля!

Глава 18
Атмосфера – дело рук человеческих

Когда-то на Земле строители крупных плотин, электростанции, заводов, шахт были кочевыми людьми. Кончилась одна стройка, они – кто в одиночку, кто семьями – переезжали на другую, начинали всё сначала. Часто прибывали на совсем еще не освоенные места, и первая их задача была – создать хотя бы элементарные условия для своей жизни.

Не то же ли самое происходит сейчас на Венере?

Примерно, да не совсем.

Главное различие не в том, что стройки здесь пограндиознее. На Земле люди и тогда, когда не было нынешних совершенных способов связи, могли общаться с оставленными друзьями и близкими по почте, телефону, телеграфу. У здешних строителей близкие на Земле, и связываться с ними пока почти невозможно. И как ни увлекателен нелегкий и опасный труд покорения планеты, нередко охватывает тоска... Поэтому особенно сильно привязываешься к друзьям, с кем свел совместный труд на очередном строительстве. И особенно грустно с ними расставаться.

А разлучаться с новыми друзьями приходится часто, потому что здесь в первый период освоения то и дело надо менять места работы.

Не так уж трудно оказалось для Мерсье освоиться с новой для него работой: все процессы были автоматизированы. Декада по земному времяисчислению прошла незаметно. А затем Шотишу было дано новое поручение: наладить первый электролизный завод. Пьер остался один управлять механизмами воздухоочистительной установки и связанного с ней химического завода. В одиночестве он сильнее почувствовал тоску по жене и дочери. Так хочется увидеть Ольгу, ее мягкое и вместе с тем энергичное лицо, почувствовать на плече ее ласковую, ободряющую руку. Увидеть Анну, ее стремительную походку, услышать ее быструю речь, бурную музыкальную импровизацию. Вся – порыв, ураган мыслей, чувств.

Сколько она проявила углубленного внимания к отцу в тяжелое для него время. Правда, она гораздо реже стала бывать у родителей. Но какое это имело значение на Земле? Из любого места в любой момент с каждым человеком там можно разговаривать, видеть его рядом с собой. Пьеру теперь было досадно, что он ни разу как следует не побеседовал с дочерью в те лихорадочные дни, когда, запершись, исступленно работал над книгой.

Теперь он расстался с Шотишем. Здесь быстрее и крепче привыкаешь к людям, чем на Земле, – ведь их тут так мало в опасном, трудном, но радостном деле. Ну что же: в конце-то концов, может быть, и не через такое уж долгое время, смогут они общаться теми же совершенными способами, что и на Земле. А пока... Пока он думает о том, как Шотишу будет работаться, житься на новом месте. Какие там будут у него помощники, друзья... Люди...

А Пьер здесь один. Так ли огорчило бы его это раньше? Но ведь не надолго. Будет он среди людей.


Маленький самолет, на котором летел Шотиш, опустился на пустынное плато. Унылый пейзаж оживлялся сводчатым пленочным домом. Из него выбежали четверо молодых людей – новые помощники Шотиша. И ему стало весело. Чуждая планета, все близкие остались на Земле, связи с ними нет, тусклая равнина, мутная толща нескончаемых туч, а люди эти до краев полны радости.

И как не радоваться? Первая из необитаемых планет Солнечной системы уже попала в руки человека, и он творит на ней дела, какие раньше лишь грезились фантастам.

Он видел своих новых друзей в первый раз и вдруг услышал знакомый голос:

– Добрый день, Шотиш!

Перед ним стояла невысокая плотная девушка.

– Герда! Ты здесь?

.Удивление его было вполне понятно: он знал Герду как крупного вулканолога.

Герда смутилась:

– Ты считаешь... мне здесь не место?

Шотиш ответил:

– Просто я удивлен. Тут работа очень простая, несложный монтаж. А для руководства работой с вулканами нужны опытные специалисты.

Герда возразила:

– Теперь таких специалистов много. Меня и Жана Тэна направили в другие... в разные места.

Строительство электролизного завода в самом деле было сравнительно несложным. Основной агрегат – ванны для электролиза. Они, правда, очень велики и протянулись длинными рядами. На Земле их можно было бы поместить под открытым небом. Но здесь, где пока еще часто бушуют грозы, бури, пришлось возвести над ними длинное невысокое строение, создать в нем нужную температуру, нормальный земной состав атмосферы. К зданию "подвели" невидимые провода от энергетической станции. Проще было бы поместить электролизный завод глубоко под поверхностью планеты, поближе к выявленному здесь скрытому морю. Тогда не пришлось бы тратить такое большое количество энергии на подачу воды вверх. Но, на беду, именно в этом районе затаилось озеро магмы, угрожавшее крупными неприятностями. И на поверхности приходится все время быть начеку. А уж глубоко внизу...

Проводка воды уже подготовлена. Насосы подают ее из глубины в холодильные бассейны, а оттуда в огромные электролизные ванны.

Конечно, и этот завод не может существовать изолированно. Как и все предприятия, он станет составной частью производственного комбината.

Каждая ванна разделена посредине непроницаемой для воды перегородкой. В ваннах раствор, хорошо проводящий ток.

Кислород, выделяющийся на аноде, компрессоры будут выталкивать через высокие трубы в атмосферу. А водород, освобождающийся на катоде, по другим трубам пойдет на химический завод. Туда же по особому трубопроводу сжатый мощными компрессорами газ будет гнать отходы очистки атмосферы – измельченную щелочь со связанной ею углекислотой. С помощью водорода углекислота будет восстанавливаться и послужит сырьем для химического завода.

Итак, очистительная станция связана не только с химическим заводом, но и с электролизной установкой и, конечно, с энергетической. Энергетическая станция дает жизнь этим предприятиям и строительству искусственных вулканов (на первых порах оно пользовалось энергией доставлявшихся с Земли аккумуляторов). Готовые вулканы сами вырабатывают энергию. Позже будет создано, как и на Земле, единое всепланетное высоковольтное кольцо. Вот он, комплекс в действии!


Вскоре монтаж был закончен, и новые порции кислорода пошли в атмосферу.

Теперь строители уйдут отсюда туда, куда их направит Штаб освоения. Здесь никого не останется, завод будет действовать автоматически.

И вот опять надо расставаться. Двойственное чувство владеет Шотишем. Недавно разлучился он с Мерсье, с которым быстро подружился. А тут он успел уже подружиться с помощниками по строительству завода – и опять нужно уходить в разные стороны.

Грустно?

Но его охватывает радостное предчувствие, ожидание участия в новых предприятиях по освоению планеты. Даль пространства и даль времени! Все это раскрыто перед ним, раскрыто перед человечеством, которого он неотъемлемая частица. Что-то сулит завтрашний день?