В простор планетный. Часть 3

Голосов пока нет

 

Глава 19
Центр урагана

Они сидели друг против друга: смуглый, черноглазый, сухощавый, но атлетически сложенный Шотиш и русоволосый, светлоглазый Сергей.

– Так как же, Шотиш, – спросил Сергей, ласково коснувшись его руки, – согласен ты со мной?..

– Постой-ка, – перебил Шотиш, – прежде всего я хотел бы знать, почему тебе разрешили...

– Не так уж обязательно мне быть членом Штаба освоения, – сказал Сергей. – Правда, мне удалось там быть кое-чем полезным. Но масштаб работ растет с каждым днем. Нашлись люди с большими организаторскими

способностями.

– Понимаю. Конечно, я заранее согласен. Хотя ты еще не сказал мне, куда зовешь.

– А если и не скажу, – озорным тоном сказал Сергей, – поверишь ты мне на слово, что это особенно интересно?

– Почему же не поверить? Неинтересного здесь я не видел.

– А это особенно интересно, – подчеркнул Сергей. – Я должен подобрать себе помощников... Ну, Жан. А он указал еще на тебя.


Уединенная, высоко поднятая скала среди необозримой равнины – будущий остров будущего моря.

Не случайно выбрано это место для нового грандиозного сооружения. По сведениям вулканологов, теперь недра под прилегающим обширным пространством сравнительно спокойны.

Недавно отбушевал здесь искусственный вулкан. Из вскрытого кратера выползла и потянулась по заранее проложенной дороге сверкающая огненная змея. Пар и дым поднялись к облакам. И презрительно, уверенно смотрела на буйство стихий из домика с пультом молодая девушка, управлявшая буром.

Когда большая часть магмы из этого скопления была вычерпана, геологи проверили прочность породы над образовавшейся сравнительно неглубокой пустотой. Осадка почвы оказалась небольшой. На месте вулкана остался холм из выброшенных им камней и пепла.


Однажды, на заре долгого венерианского дня, к этому месту подошел воздушный корабль.

Заря на Венере не похожа на земную. Светает медленно, на тучах ни малейшего отсвета солнечных лучей: не пробиться им сквозь тяжкую гущину. И все же есть что-то отрадное, бодрящее в медленной, но неуклонной победе света над долгой ночной тьмой. Над этой пустынной областью не зажигали электрическое солнце, и венерианский рассвет можно было наблюдать во всей его дикой прелести. Сперва чуть-чуть прояснились контуры уже намеченной береговой линии, затем из черноты стали проступать охряные оттенки бесплодных скал – рыжие, светло- и темно-желтые, бурые, оранжевые, красные. Всё больше и больше они отделялись друг от друга. Даль ширилась, становилась необъятной.

Утро было редкое на Венере: спокойное.

Жан, Шотиш и Сергей сошли с корабля и с волнением оглядывали неказистый холм.

Началась выгрузка. Доставленные детали нового сооружения грандиозны, но довольно просты, и монтаж будет несложным. Предстоит собрать вакуум-насос и башню, очень похожую на башню воздухоочистительной станции, но несравненно большую.

Насос громаден, однако прибывшим он кажется не таким уж колоссальным по сравнению с тем, какой объем работы предстоит ему выполнять.

С выгрузкой спешили: на этой планете все нужно делать быстро, никогда не знаешь, какой сюрприз она может преподнести в любой момент.

Недалеко от холма стоял пленочный домик, в котором раньше находился пульт управления искусственным вулканом. Возле домика сложили части насоса и трубы. Затем стали собирать насос. Смонтировали трубу. Ее секции и аппаратура были присланы с Земли, а теперь, доставленные сюда, собраны с помощью крана, прибывшего на том же корабле, который привез и людей.

И вот рядом с насосом встала цилиндрическая башня. Установка готова. Воздушный корабль ушел, увозя большую часть работающих. Скоро домик опустеет. Пока же в нем ненадолго остались только Сергей, Жан и Шотиш. Им предстоит произвести первое испытание установки. Все рассчитано заранее, но уж очень необычны размеры этого сооружения.

Тихо в домике. Глубокая тишина вокруг. Словно планета, уже неоднократно испытавшая вмешательство человека, ломающее стихии, замерла в ожидании нового, еще более могущественного вторжения в ее жизнь.

Все узлы агрегата увязаны. Надо только повернуть пускатель. Потом вся установка будет сама себя регулировать.

У рубильника Шотиш. Можно сидеть. Но он стоит. Так когда-то стояли часовые на посту у воинского знамени.

Перед ним на стене часы. Одна за другой вспыхивают и гаснут цифры, отмечающие секунды.

Полминуты осталось до момента, назначенного Штабом освоения. Теперь в разных местах Венеры, работая или отдыхая, люди застыли в напряженном ожидании. И на Земле, конечно, ждут сообщения...

Последняя секунда!

На экране появилось лицо дежурного члена штаба. Он говорит:

– Напоминаю: будьте осторожны! Ни в коем случае не выходить!

Сделал паузу, подчеркивая значительность предупреждения. Затем:

– Пуск!

Шотиш повернул пускатель.

Тишина.

Но уже заработал вакуум-насос.

Сперва еле слышно, потом громче, затем с оглушительным ревом стал втягиваться атмосферный газ.

Все большие и большие газовые массы вовлекаются в движение. Чем менее плотным становится газ в башне, тем яростнее врывается в нее окружающий. Его замещает газ, присасываемый низким давлением из все более и более дальних мест. Так без конца одни слои газа уступают место другим. Втягиваясь в широкий раструб башни сверху, газ стремительно выходит снизу – башня стоит на твердом основании из мощных плит, разделенных большими промежутками. Искусственный вихрь будет проноситься над долинами и горами, над уже возникшими на планете сооружениями людей. Он пройдет высоко над ними и не причинит им вреда.

Прибор показывает, что вакуум достиг заданного предела. Ураган ревет как бешеный. В нем многие миллиарды эргов. Противостоять ему невозможно. Если бы человек оказался на его пути...

Разве есть в мире сила, которая могла бы остановить это страшное стремление атмосферных масс?

Конечно, есть.

Стоит легким движением повернуть пускатель.

Отключится ток. Насос остановится. Побушевав еще по инерции, умрет ураган. Умолкнет башня. Автоматически захлопнется ее крышка.

Но сейчас это не нужно. Пусть перемешивается атмосфера над планетой. Высокие слои атмосферы – с нижними. Кислород, выпускаемый людьми в атмосферу, станет равномерно распределяться в ней. Эта башня – огромная мешалка, которой человечество размешивает газовый океан над планетой.

Мягче станет климат Венеры. Очистительные станции уменьшат содержание углекислоты и увеличат процент кислорода в атмосфере. Им помогут электролизные установки. Меньше станет углекислого газа – больше тепла уйдет в мировое пространство. Уменьшится количество облаков, меньше будет атмосферного электричества. Реже и слабее станут грозы.

Трое подходят к прозрачной стене.

Они видят: тучи низко спускаются над серединой острова. Чудовищная тяга мчит их в зев башни. Полет газовых масс почти осязаем. Как эта буря не подхватит маленький домик?

Все рассчитано. Дом закреплен так, что может выдержать и гораздо более сильный напор.

Однако рев уже невозможно переносить. Он страшно бьет по нервам. И Шотиш поворачивает рукоятку, увеличивая звукоизоляцию. Она не может полностью поглотить рев, но все же стало легче.

– Что это? – вскрикнул Шотиш.

Другие увидели одновременно с ним.

В воздухе над побережьем летел какой-то предмет. Самолет? Нет, слишком мал. Не разберешь.

Несомый вихрем, непонятный предмет с огромной силой влетел в разверстый зев трубы, грохнулся о пружинную решетку. Грохота, правда, не слышно: Он поглощен ревом искусственного урагана.

На телеэкране показалась девушка из Штаба освоения. Ее голос, усиленный мощным рупором, едва можно было расслышать.

– Вижу дублированные показания ваших приборов. Механизмы работают исправно. Достигнут максимальный вакуум. Колебания его ничтожны. Скорость движения газа тысяча километров в час.

Она исчезла.

Испытатели замкнуты в домике. Выйти нельзя. Они продолжают смотреть сквозь прозрачные стены. Невидимые, но каменно плотные массы газа за тысячи километров мчатся в башню. Смерчем втягиваются в нее тучи.

Если выйдешь...

Три часа отведено на опробование установки. Потом ее работу надо будет временно прервать: за испытателями придет самолет.

Напор несущихся газов так силен, что, несмотря на звукоизоляцию, вытерпеть рев три часа очень трудно. Кажется, от мощных звуковых волн, передающихся через стены, потолок и пол дома, вдавливаются внутрь барабанные перепонки.

И, как часто бывает, когда напряженно ждешь чегонибудь, это наступает внезапно. Часы отметили: срок испытания кончился.

В то же мгновение на экране появилась девушка из штаба. Она весело сказала:

– Замучились? Останавливайте.

Сергей повернул пускатель.

Прошло несколько долгих минут, пока рев стал ослабевать. Он перешел в ровное гудение и наконец смолк.

Отрадно было ощутить полную тишину.

Итак, агрегат отлично выдержал испытание, работает исправно. Отныне он сам будет включаться и выключаться в назначенные сроки. Следить за установкой можно на расстоянии. Тысяча километров не помеха. На экране пульта все видно, приборы беспрерывно отмечают скорость движения газовых масс, количество кубических метров газа, проходящих через трубу в каждую секунду. Счетчик будет подытоживать цифры по минутам, часам, суткам. Автоматы станут сигнализировать о каждом изменении режима работы, о малейшей неисправности.

Штаб освоения уже выработал, расписание по дням и часам, когда будет перемешиваться атмосфера. Точно определен радиус окружности, внутри которой во время действия искусственного урагана строжайше запрещено находиться кому бы то ни было.

Сергей первым направляется к выходу, друзья – за ним. Лифт мгновенно поднял их на башню. С нетерпением заглядывают они на пружинную решетку.

Там ничего нет. Но не обмануло же их зрение!

Вернувшись вниз, Сергей вызвал штаб:

– Какой-то предмет попал на пружину и исчез... Что это может быть?

– Сейчас покажу запись нашего визолокатора. Замедленный показ, – ответила девушка.

На экране в увеличенном виде изображение, отпечатавшееся на ленте. Это громадная коряга. Нижняя часть огромного дерева, вырванного где-то с корнями. Где ее захватил ураган?

– Возможно, где-нибудь в горах вырвал и сломал дерево, не так ли? – предположил Жан.

– Куда же девалась остальная часть дерева? – спросил Сергей.

– Может быть, ее разорвало на куски, – заметил Шотиш.

– Что ж тут думать о другой части, – возразил Жан, – когда эта вот, которую мы дважды видели своими глазами – в натуре и в записи, – исчезла, как будто ее и не было! В пыль, в неощутимую пыль ее стерло, смололо спрессованными, мчащимися слоями воздуха, как чудовищными жерновами!

Глава 20
В разные стороны

Сергея, Жана и Шотиша вызвали в Штаб освоения Венеры.

Председателем штаба в это время был Ральф Шоу – неторопливый, вдумчивый человек лет пятидесяти.

– Друзья! – сказал он. – Работы по освоению планеты идут полным ходом, но никак нельзя сказать, что мы уже полностью ее исследовали. Наши предки медленно изучали родную планету. В середине двадцатого века еще не были исследованы огромные пространства в Южной Америке, Азии. Очень слабо знали Арктику, еще меньше Антарктику. В разных местах земного шара находили незнакомые виды животных, а кое-где даже неизвестные племена людей.

О Венере мы знаем немало. Нам известны ее атмосфера, состав коры. Есть общая карта поверхности планеты. Большие успехи сделаны в изучении недр. Но предстоит узнать очень многое.

Растительный мир этой планеты скуден, но своеобразен. Нам пока мало известно о нем. Мы даже не знаем, что собой представляют грибы, по-видимому, хищные, ядовитые. Животные они или растения? А другие животные? На одно из них наткнулись Жан и Панаит. Есть ли еще животные? Только такие же или, может быть, иные? В каких условиях они живут?

Предыдущие экспедиции и наша, Большая, взяли уже сотни тысяч проб в разных местах атмосферы и литосферы. Брать и изучать эти пробы надо все время. Тут беспрерывная работа для геологов, химиков, бактериологов.

Теперь пора браться за более основательное изучение планеты. На первый раз Штаб освоения решил направить три отраслевые экспедиции, а руководителями их назначить вас троих. Сергей уже проявил организаторские способности, а Жан и Шотиш прибыли сюда в первом большом корабле и знают обстановку лучше новичков.

Жан, внимательно слушавший, но в то же время пристально вглядывавшийся в председателя штаба, неожиданно воскликнул:

– Наконец-то я вспомнил, где видел тебя, Ральф Шоу!

Тот удивленно возразил:

– Я-то тебя давно знал, Жан Тэн. Еще с Земли. Видел твои скульптуры. Особенно люблю ту, что украшает Площадь первопроходцев космоса в Москве: памятник первым высадившимся на Марс космонавтам. Но мне кажется, мы с тобой еще никогда не встречались.

– Один раз встретились, – заметил Жан, – я стоял у входа в больницу, когда тебя доставили в числе внезапно заболевших. Ты шел странным ритмичным шагом, подпрыгивал и словно ничего перед собой не видел.

– Ну, тогда не удивительно, что я тебя сейчас не узнал, – сказал Шоу. – У меня никакого воспоминания не сохранилось об этом. Я пришел в сознание только через десять дней.

Затем он продолжал:

– Штабу известно, что все вы люди смелые, решительные, но я должен предупредить, что вам почти наверняка придется встретиться с большими трудностями и опасностями.

– Мы это знали, отправляясь на Венеру, – спокойно заметил Сергей. – Но мы хотим просить дать нам работу вместе. Мы привыкли друг к другу...

– К сожалению, из этого ничего не выйдет, – возразил Шоу. – Каждый из вас получит назначение и должен будет подобрать себе группу. Пусть каждый продумает характер поручения, которое ему дадут, и в зависимости от этого определит состав своей группы. Она должна состоять самое большее из четырех человек, включая руководителя; ведь у нас пока людей в обрез.

Он встал.

– Должен проститься с вами, друзья, времени тоже в обрез. Успешной работы!


Шотишу предложили исследовать пещерный лабиринт, случайно обнаруженный Жаном и Панаитом: геофизическая разведка показала, что пещера, куда они попали в результате обвала, состоит из множества ходов и залов. Раз там было обнаружено крупное животное, то можно предполагать наличие в глубинах развитой фауны. Как выяснили предшествовавшие экспедиции, в некоторых пустотах планетной коры, изолированных и удаленных от скоплений магмы, температура значительно ниже, чем на поверхности. Правда, кислорода и там ничтожно мало. Но именно это и представляло наибольший интерес: как живут и чем питаются там животные? То существо, которое убил Жан, так и не удалось изучить: в суматохе, вызванной тяжелым состоянием Панаита, о нем забыли, а когда спохватились, оно исчезло бесследно. Куда же оно девалось? Неужели труп пожрали какие-нибудь животные? Но правдоподобнее казалось иное предположение: эти существа не приспособлены к высокой температуре, господствующей на поверхности планеты. И когда эта температура проникла внутрь пещеры, труп не то чтобы сгорел (сгореть он вряд ли мог при столь малом содержании кислорода), а просто разложился на элементы, испарился, что ли.

Шотишу предоставили небольшой, очень узкий вездеход, оборудованный специально для исследования в тесных и извилистых глубинных переходах. Вместе с машиной прибыл и ее конструктор Платон Исаев, широкоплечий, крепкого сложения человек лет тридцати. Третьим участником группы Шотиша стал спелеолог Василий Тесленко, двадцатипятилетний весельчак.


Задача группы Жана состояла в обследовании огромного леса, начинавшегося в нескольких десятках километров от того места, где находился Штаб освоения. Было известно, что этот лес тянется на несколько сот километров в длину сравнительно узкой полосой (не больше пятидесяти километров в самом широком месте) и труднопроходим. Надо было углубиться в лес как можно дальше, взять пробы атмосферы, почвы и вообще узнать о нем по возможности больше.

Подбирая себе группу, Жан прежде всего вспомнил о Герде. Ведь он уже основательно сработался с ней. К тому же должен был признаться себе, что ему все время не хватало ее общества. Сейчас он отчетливо почувствовал это.

Штаб освоения прислал для группы Жана юную пару американцев – Эйлин Спрингфилд и негра Джека Айвора. Это действительно была пара, они не скрывали своей счастливой влюбленности. Подружились молодые люди на Земле, еще в детском городе.

Сергею с его группой поручили изучить большой горный массив и найти на нем подходящее место для установки в будущем зональной станции озонирования воздуха. Эта группа должна была отправиться на небольшом самолете. Пилотировал его Карл Холмквист. Сергей, впервые увидев молодого пилота, залюбовался им. Такими Сергей представлял себе древних викингов: широкогрудая, широкоплечая фигура, русые, почти белокурые волосы, глаза синие, как льды Скандинавии, и совсем не ледяная улыбка открытого, дышащего рыцарской отвагой и доброжелательностью лица.

Кроме Сергея и Карла, в группу вошла тридцатилетняя Милдрэд Шинуэлл. На Земле она усердно занималась альпинизмом. Это помогло ей попасть в состав Венерианской экспедиции. И когда ее рекомендовали Сергею, он сразу понял, что в его группе очень будет кстати эта зеленоглазая молодая женщина, хорошо ориентирующаяся в сложных условиях горных мест, имеющая навык преодолевать высоты и крутизну.


Поблизости от большого пленочного дома, в котором находился Штаб освоения Венеры, был построен второй, только поменьше – подсобное помещение. Впоследствии здесь появятся новые дома, а потом, быть может, и город.

В этом небольшом доме в самом начале долгого венерианского дня и собрались три группы. Ральф Шоу пришел их напутствовать.

Сюда было доставлено все необходимое для экспедиций: несколько складных переносных пленочных палаток с комплектами оборудования, в том числе портативными кондиционерами, концентрированные пищевые продукты, лекарства и медицинские инструменты для первой помощи, оружие – лучевые пистолеты, аккумуляторные механизмы, приборы, телеаппараты для связи в пределах планеты.

Сквозь прозрачные стены дома видны были окрестности: все та же унылая, ухабистая желтовато-бурая каменная равнина. С одной стороны она ограничивалась горным хребтом. Вершины уходили в далекую высь, терялись и словно таяли в тучах, но не было на них снежной белизны, как на высоких земных горах.

Неожиданно дневное освещение изменилось, стало гораздо ярче. Широкая полоса света легла на пол. Подбежав к стене, Эйлин воскликнула:

– Друзья, смотрите!

На небольшом участке небо освободилось от туч. На фоне очень светлой голубизны, казавшейся еще светлее из-за облегавших ее густых облаков, сверкало большое, раза в полтора больше, чем видимое с Земли, Солнце. Люди мгновенно инстинктивно отвели глаза: так нестерпимо ярко оно было. Словно отблеск светила, сияли восхищением их лица при виде этого явления, столь еще редкого на Венере.

Как ни велико здесь Солнце, температура воздуха будет все понижаться с уменьшением облачного покрова и, следовательно, ослабления парникового эффекта.

Но радостное явление оказалось очень кратковременным. Тучи сомкнулись, надвинулась хмурая муть.

Глава 21
Приключения кончаются по-разному

Шотиш был приятно изумлен: вместо мрачной норы, о которой слышал от Жана, он увидел расширенный и расчищенный вход, плавно понижающуюся дорогу, коридор, озаренный электрическим светом солнечного спектра.

– Да тут куда уютнее, чем на поверхности! – воскликнул он.

Ему казалось, что Платон уж чересчур осторожно ведет вездеход по этой удобной дороге. Однако не следовало забывать, где они находятся.

С любопытством осматривались глубинные путешественники. Здесь все выглядело по-иному, чем на поверхности. Над головой не было туч. Вместо них очень низкая неровная кровля. Сверху, снизу и с боков скучный бурожелтый, иногда красноватый камень. Порой чудилось, что по стенам ползут как будто струйки воды. Но нет, это просто жильные прослойки.

Временами пол коридора вздрагивал, и дрожь передавалась вездеходу. Может быть, это тоже только кажется? Или отголоски дальних сейсмических сотрясений?

А если дальние станут близкими? Если их тут засыплет обвал или зальет внезапно прорвавшейся магмой? Правда, материал вездехода максимально жаростоек, и все же...

Однако эти угрюмые стены прозрачны для лазерного локатора. Он непрестанно прощупывает каменные породы и сверху, и снизу, и с боков на большое расстояние.

А если магма готова прорваться издалека, из-за предела досягаемости локатора?

Чувствуя овладевшее друзьями тревожное раздумье, Василий весело воскликнул:

– Смелей, смелей! Я по опыту знаю, что чрево Земли не страшно, а чем же чрево Венеры страшнее?

Логики в этом сравнении не было никакой, но друзья в самом деле оживились: иной раз бодрый тон действует не хуже, чем слова.

На сей раз это оказалось тем более ко времени, что освещенная часть дороги кончилась. Машина пошла еще медленнее. Может быть, осторожность ведшего ее Платона была и излишней: машина сама почувствует препятствие, если оно появится, обойдет его или в случае надобности остановится.

Вездеход продолжал идти, прощупывая локатором дорогу и все окружающее. Вот, следуя изгибу коридора, он повернул почти под прямым углом. Отблеск света исчез, вокруг сомкнулась тьма, такая плотная, что казалось, в нее можно погрузить руку, как в черную жидкость. Включились фары. Их дневной свет резал тьму на длинные густые полосы. Впереди тот же каменистый коридор с неровными стенами, полом и кровлей. Амортизаторы машины не давали почувствовать резкие выбоины и ухабы дороги, машина шла по-прежнему ровно.

Неожиданно прозвучавший человеческий голос заставил вздрогнуть путешественников, но тут же они поняли, что штаб спрашивает, все ли в порядке.

– Всё, всё, – ответил Шотиш.

Казалось, они едут уже очень долго. На самом деле, по часам, прошло около сорока минут с того момента, как машина спустилась в расчищенный вход.

Еще несколько поворотов – и она внезапно остановилась.

– Зачем так резко тормозишь? – удивленно спросил Шотиш Платона.

– Не я. Она сама.

Значит, машина почувствовала какое-то препятствие.

Однако сильный свет фар его не показывал. Здесь коридор уходил вдаль почти по прямой линии. На пути не было ничего.

– Напутала твоя машина! – заметил Василий.

– Она не ошибается, – спокойно возразил Платон.

Он стал придвигать все ближе и ближе лучи фар, ощупывая пространство. И вдруг... луч под тупым углом ушел вниз. Машина стояла почти в метре от обрыва.

Путь был разорван на расстоянии не более трех метров. На худой конец машина могла бы перескочить их. Надо ли? Провал, может быть, более интересный объект для исследования, чем продолжение коридора.

Однако как его обследовать? Будь это на Земле, Василий не задумался бы спуститься туда. Но здесь нельзя предпринимать никаких рискованных шагов без разрешения Штаба освоения. Стало быть, и перепрыгивать через провал тоже не следует.

Шотиш и Василий вышли из машины и осторожно приблизились к провалу. Платон остался в вездеходе для связи со штабом.

– Выключи-ка фары, – попросил Василий.

Наступила непроглядная темнота. Стали вглядываться вниз. Там та же тьма, ничего не видно.

Вдруг Василий зашатался. Шотиш подхватил его и инстинктивно отодвинул от провала. Но тут же почувствовал, что и сам еле держится на ногах. Преодолевая внезапную слабость и затемнение сознания, он втянул Василия в машину. Тягостное ощущение не проходило.

– Мне плохо, – глухо сказал Платон, – не пойму...

– Обратно! – с трудом выговорил Шотиш и потерял сознание.


Группа Сергея летела над горной местностью в маленьком, хорошо оборудованном исследовательском самолете, снабженном защитным футляром из прочного жаростойкого материала. Вел его Карл Холмквист.

Бросались в глаза резкие, острые очертания. Уступы, нагромождения скал выглядели своеобразной лестницей, ступени которой не соединялись между собой. У самого края равнины возвышался почти правильный ряд невысоких конусообразных скал. Дальше, через несколько десятков метров, еще скалы такой же формы, но гораздо более высокие. И опять ровное место – десятки или сотни метров, а за ними снова скалы, но уже не меньше полукилометра высотой. И так, чередуясь с ровными участками, шли конусы, каждая гряда выше предшествующей. Вершины самых дальних терялись в облаках.

Карл остановил машину, она повисла неподвижно: лететь дальше было незачем. Вершина каждого конуса представляла собой небольшую скалистую площадку. Оставалось только выбрать достаточно ровную и просторную и не слишком высокую, спуститься на нее и тщательно обследовать.

– Сядем... хотя бы вон на тот конус, – сказал Сергей, – мне кажется, там есть кое-что подходящее.

Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что задача не так проста. Конусы стояли почти ровными рядами, между которыми, как и между конусами каждого ряда, были большие, разрывы. Склоны очень круты. Намеченная было площадка оказалась узкой. Машину на нее кое-как посадить можно, но тогда останется слишком мало свободного места, людям удержаться будет трудно.

– А ведь это вовсе и не страшно, друзья! – воскликнула Милдрэд. – Здесь нет ни льда, ни снега. Страховаться на склонах можно.

Она вопросительно взглянула на Сергея.

Но прежде чем он успел ответить, произошло то, чеговсегда можно было ожидать на Венере и что всегда происходило неожиданно.

Внизу, глубоко под почвой, загудело, потом загрохотало, на глазах ошеломленных участников экспедиции один из конусов обвалился, за ним другой... Грохот обвала и подземный гул слились в оглушительный гром. Густое облако пыли, словно дым, поднялось над местом обвала. Карл отвел и немного выше поднял машину. Казалось бы, уже можно было привыкнуть к разгулу стихии на этой планете, и все же люди с изумлением и даже страхом смотрели, как на их глазах меняется пейзаж.

Между двумя горными конусами вспучилась бурая поверхность почвы, затем вдруг взорвалась, словно туда попала бомба. Раскрылась воронка, она росла с неописуемой быстротой и скоро превратилась в кратер, изрыгающий пламя и раскаленные камни.

Карл начал отводить машину. Однако сделать это было непросто. Камни летели во все стороны, красное облако раскаленных газов стремительно расширялось. Пожалуй, можно было не опасаться, что тысячи градусов охватившего машину огненного облака повредят ее оболочку. Но камни! Если даже один из миллиона летит с силой, способной пробить ее...

Хоть кабина и прозрачна, но видимости нет: машина потонула в пылающем багровом тумане. Это не страшно: приборы видят много лучше человеческого глаза. Страдает слух. Камни градом бьют в корпус машины, и каждый удар болезненно отражается в ушах людей, тяжело бьет по нервам.

Скорей бы выбраться из опасной зоны! Машина сама идет осторожно, автоматически обходя еще уцелевшие горные пики.

Наконец опасное облако осталось позади.

Что там творится! Число конусов заметно уменьшилось. Не один, а несколько кратеров зияют между ними. Вон тот, самый большой, – наверно, "старший", возникший первым. Внизу дым и ослепительное сияние, из кратеров текут огненные реки.

Доживут ли остальные конусы хотя бы до завтра?

– Ну, вот, – сказала Милдрэд, отведя взгляд от удаляющейся картины разрушения, – не пригодились мои альпинистские навыки.

– Еще понадобятся, – возразил Сергей. – Но не здесь... Здесь, пожалуй, и гор-то не останется.

Как бы в подтверждение его слов, еще два конуса обрушились, грохоча. Пылающее облако раскаленных газов все расширялось. Но машина была уже за пределами его досягаемости и продолжала уходить, заметно ускорив движение.

Грохот доносился слабее. То ли он в самом деле затихал, то ли его приглушало увеличивающееся расстояние. Но вдруг раздался один короткий, страшный удар. И тотчас же повторился с еще большей силой, а затем удары слились в непрерывный оглушительный гул. И как ни странно, чем дальше машина уходила от нового вулканического очага, тем гул раздавался все сильнее.

Мгновенная вспышка, мертвенно-бледная и в то же время ослепительная, разъяснила, в чем дело: началась гроза. Блеск не слабел, молнии загорались одна за другой без перерывов, и беспрерывно грохотал гром, куда более грозный в этой плотной атмосфере, чем в земной. Облака нависли еще ниже, самолет шел уже в их гуще и весь был окутан дрожащим, неугасающим фиолетовым светом, словно плыл в море огня, смешанного с густым туманом. Сергей поглядел на своих спутников. Они реагировали по-разному. Карл сосредоточенно следил за навигационными приборами, за автоштурманом, прокладывающим на карте трассу движения машины, за приемником маячного луча. Девушка тоже молчала, но тревожно озиралась. В первый раз в жизни она попала в такую переделку. Подземная и атмосферная стихии объединились, чтобы дать потрясающий спектакль.

Все-таки звукоизоляция помогала, в какой-то мере она смягчала грохот. Перекрывая его, Сергей обратился к Милдрэд:

– Не забывай, что электромагнитное поле надежно защищает машину от молний.

Но и самому Сергею было жутковато: одно дело – трезвое понимание происходящего, а другое – эмоциональное восприятие. Картина такая, что могла бы вывести из равновесия самого твердого человека.

Настроение у Сергея, как и у обоих его спутников, было далеко не блестящее: их группе так и не пришлось выполнить задание. Местность оказалась явно не подходящей для станции озонирования. Бешено разыгравшиеся вулканические силы, возможно, разрушили все вершины, которые они ранее вытолкнули на поверхность.


В течение следующего земного дня от Жана поступали в штаб успокоительные сообщения.

И вдруг на третий день прозвучал тревожный звонок, на экране показался Жан. Лицо его было так страшно, что дежурная радистка сразу поняла: произошло несчастье. И только спросила сдавленным голосом:

– Кто?

– Герда. Срочно самолет, ее надо в больницу, и лучшего хирурга...

Что же произошло в лесу?

Едва группа Жана отошла на несколько шагов от опушки в глубь леса, как сразу же убедилась, что дальше пути нет: деревья стояли почти сплошной стеной. Стволы идеально прямые, почти все одинаковой толщины и высоты – примерно полметра в обхвате, высотой метров тридцать.

Как ни трудно давалось продвижение вперед, никто и не подумал об отступлении. У лесных путешественников имелись круглые аккумуляторные алмазные пилы. Даже они с трудом прорезали стальной твердости кору, покрывающую стволы. С древесиной, хотя тоже очень твердой, было уже куда легче, но от коры пилы быстро тупились.

– Если так будет дальше, то хватит ли у нас алмазных насадок да и аккумуляторов? – забеспокоился Джек.

– Думаю, хватит, – отозвался Жан. – А не хватит – тоже не беда, кто-нибудь по готовому проходу вернется в дом за добавочными, не так ли?

Прошло несколько часов, прежде чем удалось заметно углубиться в лес.

Странный и жуткий был этот лес.

Куда ни глянешь, всё те же зеленоватые столбообразные деревья с редкими, причудливо изогнутыми ветками, покрытые прозрачной корой. Ни куста, ни травы, ни опавшей листвы (да и откуда ей взяться?), под ногами не почва, а камень или слежавшийся твердый крупный песок. Ни звука, ни движения. Ни птицы, ни насекомого. Под деревьями ни муравьиных куч, ни каких-нибудь нор. Ни тропинок. Сами деревья казались неживыми. Через несколько часов путешественники почувствовали сильнейшую усталость: удручающе действовали однообразие всего окружающего и вынужденная медленность продвижения. Решили сделать привал.

Раскинули герметическую палатку. В ней, как и в пленочных домах, были нормальные атмосферные условия. Тесно, но уютно. Усталость быстро прошла.

Отдохнув, группа Жана продолжила движение в глубь леса. Опять непрестанная, упорная борьба с деревьями. С оглушительным треском валится перепиленный ствол. Нужна большая осторожность, чтобы какое-нибудь дерево не обрушилось на людей. Но недаром же Штаб освоения включил в группу Эйлин и Джека, которые прошли специальную подготовку. Они инструктируют также Герду и Жана, своим веселым смехом, ласковой доброжелательностью вносят большое оживление. А Эйлин к тому же и врач, в экспедиции это может быть полезным.

Жан внимательно оглядывался: не встретятся ли опять хищные грибы. Но их нигде не было видно.

Во время следующей паузы в работе (из-за трудности продвижения по лесу отдыхать приходилось чаще, чем хотелось бы) едва все вошли в палатку, как ослепительно сверкнула молния и одновременно с ней грянул гром – без раскатов, без треска, один сконцентрированный удар. Жан почувствовал такую сильную боль в плече, что не удержался от стона и упал на колени.

Он оглянулся. Ближайший угол палатки был смят и прижат к полу. Ясно: сраженное молнией дерево обрушилось на палатку. Но прочная упругая ткань не разорвалась. Она и не распрямилась: этому, очевидно, мешало лежавшее на ней дерево.

К Жану подбежала Эйлин и притронулась к ушибленному плечу – очень осторожно, но он вскрикнул от боли. Эйлин расстегнула его одежду и стала ощупывать плечо. Жан изо всех сил сдерживался, чтобы не застонать. Эйлин нахмурилась. Придерживая левой рукой плечо Жана, она сильно потянула его руку. Жан опять вскрикнул, но тотчас же почувствовал облегчение.

– Ну вот и всё, – звонко сказала Эйлин, и веселая улыбка вернулась на ее лицо. – Я боялась перелома, но оказывается, простой вывих.

Джек с восхищением смотрел на свою подругу. Жан уже улыбался.

Гроза между тем продолжалась. Однако на этот раз она была не такой сильной. Не было обычного чудовищного буйства. Молнии метались в тучах, но не ударяли в поверхность планеты, даже в деревья не били.

И все же исследователи были глубоко огорчены: только, собственно, начали работу... Правда, и в палатке тоже страшновато переждать грозу. Но есть строжайшее распоряжение штаба: во время грозы не находиться под открытым небом, тем более в лесу. Палатку от ударов молнии охраняет электромагнитное поле.

Гроза прекратилась только через четыре часа.

Зато теперь судьба, видно, решила побаловать путешественников. Едва они пробились в чащу еще метров на тридцать, как деревья расступились. Перед ними была неширокая, но длинная поляна наподобие просеки, протянувшейся метров на сто по направлению их движения. Поляна так четко выделялась среди окружающего леса, что казалась искусственной.

– А может быть, – высказала предположение Эйлин, – когда-то на Венере обитали разумные существа...

– Разве ты, собираясь сюда, не знакомилась с историей планеты? – улыбаясь, спросил Жан.

– Знакомилась, конечно, – ответила девушка, – ну, а вдруг не все еще известно, что было миллионы лет назад...

– И ты думаешь, вырубка с тех пор не могла зарасти?

Тут Эйлин от души расхохоталась:

– А правда, как я не сообразила?

– Во всяком случае, – заметил Жан, – не мешает обследовать эту поляну.

Памятуя о возможных неожиданностях, он вооружился лучевым пистолетом и, предложив друзьям подождать его на месте, медленно обошел поляну по периметру, тщательно разглядывая всё вокруг и под ногами. Везде те же одинаковые, покрытые зеленоватой корой стволы.

Осмотрев просеку и не найдя на ней ничего примечательного, Жан предложил идти дальше. Опять началась надоевшая борьба с деревьями – они были всё такие же, ничто не менялось.

Скоро деревья снова расступились. Жан шел впереди, вооруженный. Теперь уже двигались довольно быстро, так как никаких помех в пути не было. Казалось, экспедиция если ничего выдающегося и не обнаружит, то по крайней мере закончится благополучно.

Но кто поручится за бешеную планету?

На этот раз гроза налетела так внезапно, что застигнутая ею горсточка людей была оглушена громом и ослеплена молниями прежде, чем осознала, что происходит. Поспешили раскинуть палатку. Не успели войти в шлюзовой тамбур, грохот сотряс, казалось, весь мир, и как только он стих, раздался отчаянный крик. Жан стремительно обернулся. Герда лежала лицом вверх. Жан бросился к ней. В то же мгновение Эйлин, не обращая внимания на бушевавшую грозу, подбежала к Герде. Они увидели, что сбитое молнией дерево лежит на вытянутой руке девушки.

– Опять рука! – в ужасе воскликнул Жан.

Вместе с Эйлин он попытался освободить руку Герды, но это оказалось им не под силу. Подбежал Джек. Общими усилиями удалось оттащить тяжелый ствол. Теперь наконец стало возможно внимательно осмотреть Герду. При блеске ежесекундно вспыхивающих молний лицо ее казалось совершенно мертвым. Или оно в самом деле было таким? А рука...

Увидев эту руку, Жан инстинктивно бросил взгляд в сторону врача, которому сейчас должна была принадлежать главная роль. Выдержит ли это зрелище юная девушка, не выйдет ли из строя, пусть кратковременно? Может быть, тут секунды решают...

Однако Эйлин, по-видимому, сохраняла полное хладнокровие, хотя лицо у нее – такое же бледное и неподвижное, как у Герды.

Руки, собственно, не было. Была совершенно размозженная масса – от плеча до кончиков пальцев.

Жива ли Герда?

– Здесь мы ничего не сделаем, – быстро, в паузе между громами, проговорила Эйлин, – в палатку...

Неподвижное тело Герды оказалось очень тяжелым. Втроем бережно приподняли ее, внесли в тамбур, затем в палатку и положили прямо на пол, так как еще не успели выдвинуть складные койки. Быстро освободили Герду от скафандра и сбросили свои.

Джек и Жан расступились, давая место Эйлин. Став на колени, она крепко сжала пальцами с обеих сторон уцелевшую часть плеча и коротко сказала:

– Жгут!

Полосы эластичной пленки, служившие для самых разнообразных надобностей, всегда были под рукой. Жан тотчас подал ей одну. Она умело, быстро наложила тугой жгут. Кровотечение постепенно прекратилось.

– Все же много крови потеряно, – сказала Эйлин, внимательно осматривая Герду.

– Она жива? – спросил Жан таким голосом, словно ему сжимали горло.

– Жива. Но положение очень тяжелое. Вызови самолет.

Голос Эйлин звучал властно. Жан с удивлением и восхищением смотрел на эту маленькую девушку.

Пока Жан связывался со штабом, Джек установил койку. Тем временем Эйлин сделала Герде впрыскивание – дезинфицирующее, обезболивающее и усыпляющее.

Герда слабо простонала. Жан стремительно нагнулся к ней.

– Она стонет сквозь сон, – сказала Эйлин. – Теперь уложите ее на койку.

Пока Жан и Джек очень бережно выполняли распоряжения врача, Эйлин готовила материал для перевязки.

– Нам удалось устранить непосредственную опасность для жизни, – сказала она.

– Что же теперь нужно делать? – спросил Жан вполголоса.

– Очень многое, – так же тихо ответила Эйлин, заканчивая перевязку. – Во-первых, переливание крови, во-вторых, ампутация руки. А затем длительное лечение...

– Ампутация! – горестно воскликнул Жан. – Значит, она навсегда инвалид!

Эйлин пристально взглянула на него и, чуточку помедлив, сказала:

– Не обязательно.

Глава 22
Некоторые итоги

На очередном заседании Мирового Совета подводились итоги пережитого и сделанного на Венере в последнее время. Большинство населения Земли во время заседаний Совета сидело возле телеаппаратов. Остальные могли в любое время просмотреть и прослушать запись.

Смотрели и слушали эту передачу и на Венере, в помещении Штаба освоения. Другие помещения еще не имели непосредственной связи с Землей, и штаб транслировал передачу.

Мерсье был, конечно, в числе зрителей и слушателей. Как он смотрел, как слушал! Да, он рядовой участник освоения, но это его идеи воплощаются в жизнь!

– Послушаем, – сказал Маслаков, – что могут сказать ученые-специалисты о загадках, которые Венера заставляет разгадывать.

Ну, о растительности вы уже знаете. Собственно, никаких растений, кроме некоторых видов деревьев, на Венере до сих пор не обнаружено. И не удивительно. С тех пор как советская межпланетная станция впервые совершила мягкую посадку на Венеру, стало ясно, что там не может быть растительной и животной жизни в привычных нам формах.

Эти деревья известны были уже и прежним экспедициям. Группа Жана, обследовавшая лес, больше не нашла в нем ни растений, ни животных. Что же касается хищных грибов, обнаруженных ранее, то о них разговор впереди.

Деревья Венеры только потому могут выдержать невероятно высокую температуру, что покрыты в высшей степени прочной защитной корой. Листьев у них нет. Зеленоватый цвет стволов и ветвей говорит о том, что фотосинтез все же происходит. Но в испарении влаги эти деревья не нуждаются. Наоборот, им важно добыть и сохранить ее как можно больше. Откуда же они ее берут?

Экспедиция Жана не могла заняться изучением корневой системы этих деревьев. Но кое-что выяснили предыдущие экспедиции. Чрезвычайно разветвленные корни уходят в недоступную глубину, в дальнейшем еще предстоит их тщательно исследовать. Корни высасывают глубоко скрытые подземные воды. Есть предположение, что на своих окончаниях они имеют сильные пневматические устройства, позволяющие присасывать издалека даже ту воду, до которой они непосредственно не доходят.

О животных же сейчас расскажет биолог Жанна Родионова.

Сидевшая за круглым столом вместе с другими учеными и членами Мирового Совета молодая женщина встала. Неброская внешность – неяркий цвет кожи лица, открытой шеи, рук, пепельно-серые волосы и глаза. И одежда под стать: гладкая, темно-серая, без украшений. Но голос неожиданно звучный, свежий, богатый интонациями.

При виде Жанны Мерсье удвоил внимание: она славилась своими смелыми, подчас парадоксальными гипотезами и выводами. А где еще эта ее черта может оказаться более уместной, чем при обсуждении наблюдений, сделанных на планете, уже поставившей в тупик многих исследователей своими необычайными загадками?

– Начну с грибов, – сказала Жанна. – Животные они или растения? Вопрос-то этот, в общем, чисто теоретический. Я бы причислила их скорее к животным. Дело не в форме, а в их сущности. Они произвольно передвигаются, охотятся. Правда, на Земле есть хищные растения. Но они неподвижны. Не знаем мы еще, как эти грибы размножаются.

А вот на кого они охотятся? Они напали на Жана. Но ведь не людьми же они питаются. Прежние экспедиции не встречали этих грибов. Да и теперь они только раз встретились. По-видимому, их вообще немного, наверно потому, что и пищи для них мало.

Но какова же все-таки эта пища? Вряд ли растительная – ведь они хищники. Да и какими растениями они могли бы питаться? Деревьями, что ли, покрытыми такой твердой корой, которую с трудом прорезают алмазные пилы? Значит, животными? А какие там есть животные? За все время попалось на глаза только одно, которое гипнотизировало Жана и Панаита в подземелье. Но раз есть одно, должны быть и другие. Может быть, и не такие крупные – с такими грибам, пожалуй, и не справиться.

Но тогда возникает новый вопрос: а чем же питаются те животные? Если и они хищные, то на какой-то более низкой ступени должны быть и питающиеся растениями. И где? Очевидно, только в глубинах. А там никаких растений, наверно, не может быть. Разве что со временем мы их там станем разводить при искусственном освещении. Но со временем – пока не скажу, каким – мы и на поверхности планеты создадим такие условия, что там смогут жить и растения, и животные, и в первую очередь люди без скафандров.

И наконец, чем дышат животные? Ведь и в глубинах не больше кислорода, чем в атмосфере над поверхностью планеты.

Но давайте пофантазируем. Они не питаются и не дышат...

Мерсье напряг внимание. Если б это говорил кто другой... Но Жанна, при всей парадоксальности своих предположений, умела логически обосновывать их.

Она продолжала:

– Уже предыдущие экспедиции при сверхглубинном бурении обнаружили в недрах Венеры микроорганизмы, устойчивые к тамошней исключительно высокой температуре. Там, в глубине, есть проникающие сверху газы – углекислота и весьма малое количество азота. Вот они и разлагают углекислоту на углерод и кислород и умеют использовать незначительное количество азота.

Может быть, низшее звено живущих в подземельях животных – те, которые как бы – соответствуют земным травоядным, – пользуется такими же микробами. Симбиоз. Эти микробы, живя в теле животных, не только сами усваивают продукты разлагаемых ими газов, но и снабжают ими животных. Правда, на Земле животные белки состоят не только из углерода, кислорода и азота, в их состав входят еще водород, сера, иногда также фосфор и железо. Мы не знаем, откуда эти животные берут водород, серу. Но может быть, и ниоткуда не берут. Почему мы должны предполагать, что венерианские организмы непременно живут и развиваются по той же схеме, что и земные? Быть может, у них совсем иной химизм? Может быть, у них вовсе нет ни сердца, ни легких, ни органов кровообращения и пищеварения и они совсем иначе, чем земные, усваивают нужные им вещества, производимые для них микробами? Иначе и размножаются?

Впрочем, и на Земле можно найти аналогию таким предполагаемым животным. Имею в виду глистов. Может быть, эти венерианские животные, так сказать, паразиты наоборот? То есть паразитируют на живущих в них микробах; которые как бы делятся с животными добываемыми ими кислородом и углеродом.

Если же это симбиоз, то он предполагает взаимную пользу. Но мне пока неясно, чем эти животные могут быть полезными работающим на них микробам.

Вот такие, приблизительные пока, соображения я хотела высказать относительно низших венерианских животных. А те, которые ими питаются, возможно, ближе к земным по своему устройству. Их способность гипнотизировать, наверно, служит им средством нападения. Экспедицию группы Шотиша прервало, возможно, такое же животное, какое обнаружили Жан и Панаит. Вы знаете, что, уже теряя сознание, Платон дал команду вездеходу повторить пройденный путь в обратном направлении задним ходом. Только когда он выбрался на поверхность, действие гипноза прекратилось. Так что можно предположить, что животное их преследовало.

Жанна закончила.

Затем опять встал Маслаков.

– Вы все уже знаете, что случилось с Панаитом. Записанная на пленку его речь была передана на Землю и заложена в переводную машину. Но машина не произнесла ни звука: в ее памяти такого языка не оказалось. Тогда пленку вложили в историко-лингвистическую машину, и она дала заключение: это наречие маленького племени индейцев, обитавшего в лесах Амазонки и вымершего около четырехсот лет назад. Машина и перевела запись, но полученный текст не представляет ничего интересного – бессвязные фразы. Теперь еще предстоит выяснить, почему Панаит заговорил на этом языке, а главное – как его вылечить. Его учат французскому. Он уже удовлетворительно овладел этим языком. Но ничего не помнит из своей прежней жизни до того момента, как случилась травма. Да и не только из своей: он лишился всех знаний о мире и сейчас начинает их воспринимать заново. Но это страшно затрудняется тем, что утеряны все прошлые ассоциации... Ну вот пока и все, что мы могли сообщить человечеству о делах Большой экспедиции. Прибавлю еще, что состояние Герды Лагерлеф тяжелое, но есть кое-какие надежды.

...И опять Пьер как бы заново пережил все, что мучило и волновало его до сих пор, все, кроме вынужденного безделья, которое окончательно ушло в прошлое.

Воронка, похоронившая первый дом и девятерых молодых людей... О! Он теперь по-новому переживал их гибель – сильнее, страшнее. То зрелище ожило в нем со всей ужасающей силой.

А Герда, а Панаит! Что будет с ними? Станут ли они вновь когда-нибудь полноценными работниками?

Глава 23
Плантация

Первый электролизный завод Венеры работает. Последним уйдет из него Пьер Мерсье. Как и другие технические сооружения, завод будет действовать автоматически и контролироваться с центрального пункта Штаба освоения.

Итак, ожидается новое назначение.

Пьер один. Медленно прохаживается он вдоль бесконечно длинного коридора, где рядами стоят электролизные ванны. Завод работает бесшумно. Ровными струями, с еле слышным журчанием вливается по широким трубам в ванны ювенильная вода, добываемая моторными насосами из глубин планеты. Кислород уходит в атмосферу, водород отводится по трубам на химический завод. Всего этого, конечно, не видно, и все же здесь как-то острее чувствуешь процесс созидания новой атмосферы.

Наслаждаясь этим гордым сознанием власти человека над природой, Пьер в то же время был погружен в свои переживания. За время монтажа установки он отвлекся от них, острота разлуки с близкими как будто притупилась... Но нет! Теперь воспоминания нахлынули с новой силой. Он думал о том, что не увидит Ольгу и Анну очень долго... кто знает... может быть, никогда!

Конечно, все может измениться, но пока еще люди не бессмертны, хотя длительность жизни за последние два века намного возросла.

Когда человечество прочно овладеет межпланетной телесвязью, можно будет видеть отдаленных расстоянием в десятки миллионов километров рядом с собой, слышать их и, возможно, ощущать их прикосновение. Пусть даже диалог будет происходить с паузами в несколько минут.

Но как ни больно быть оторванным от жены и дочери, Пьер все же не считает себя одиноким. Плечом к плечу он чувствует рядом с собой людей, соратников, чьими мыслями и чувствами живет, как своими.

Пожалуй, так, по-новому он ощутил свою близость к людям с того момента, как вошел в межпланетный корабль, доставивший его в последний раз на Венеру. Потом работа, Шотиш...

С кем ему предстоит работать теперь?

Монтаж в нынешних условиях – дело несложное, он им овладел. Но сейчас ему предложили совсем другую работу. Правда, начать надо опять с монтажа, однако он на этот раз еще проще. Новая работа тоже интересная: это первая на Венере плантация хлореллы.

Уже знакомая девушка с узкими, косо поставленными глазами – пилот Штаба освоения – должна была доставить его в местность недалеко от Северного полюса. На Земле в тот период, когда он был особенно поглощен идеей освоения Венеры, Мерсье вряд ли заинтересовался бы личностью и судьбой этой скромной девушки.

Сейчас он внимательно присмотрелся к ней, разговорился. На Земле она оставила родителей, брата и... девушка замялась... еще одного человека.

– И ты принесла в жертву свое чувство ради освоения Венеры? – спросил Пьер.

Она потупилась:

– Нет, я не героиня... но... словом, мне показалось, что я ему не так нужна, как он мне...

– Показалось? А может быть, ты ошиблась?

– Собственно, я в этом уверена. – Она встряхнула головой. – Он очень хороший... Ну что ж! Не всегда так складывается, как хочешь. Зато я здесь!

Пьер с новой силой почувствовал: нет, он не одинок. Надо только всегда ощущать людей возле себя. Его спутница тоже перенесла горе. Может быть, не такое ужасное, как он... Впрочем, кто может сказать это с уверенностью? Каждый переживает горе, как и радость, по-своему. Разве не несчастье – неудача в любви?

И тут по какой-то неясной ему ассоциации он вновь вспомнил о Герде. Собственно, Пьер ни на минуту не забывал о своей любимой ученице с того момента, как узнал о приключившейся с нею беде. Это тревожило бы его и в том случае, если бы произошло до его собственной трагедии, но теперь Мерсье еще сильнее переживал ее боль. Может быть, физической боли у нее уже нет. Но остается душевная: Герда – инвалид. Разумеется, работа для нее всегда найдется, любая, интересная. Но на Венере ей делать больше нечего. Здесь нужны люди полностью трудоспособные.


Всё с большими удобствами устраивались люди на Венере. Теперь уже, прежде чем доставить к хлорелловой плантации ее строителей (они же будущие ее работники), для них и рабочих химического завода приготовили хороший дом, почти с полным земным комфортом.

Когда Пьер прибыл на новое место, наступила длинная венерианская ночь. Вспыхнуло электрическое солнце и залило сиянием поверхность планеты. Этот искусственный свет был много приятнее мрачного дневного венерианского света. Ночь определенно повышала настроение, хотя, если взглянуть вверх, – ни звезд, ни луны (да у Венеры ее и нет), только тяжело плывущие облака без малейшего намека на проблеск.

Вблизи жилого дома предстояло возвести строение для плантации. На первых порах хлореллу придется разводить в закрытом помещении: наружная температура слишком высока, да и днем без прямого света фотосинтез будет идти слишком медленно.

Двое юношей и девушка – новые помощники Пьера – встретили его при посадке. Девушка-пилот отправилась обратно в штаб.

После обеда и короткого отдыха приступили к постройке производственного корпуса. Затем установили бассейны. В каждый из них по одним трубам накачивается глубинная вода, по другим сжатым газом подаются питательные соли с химического завода. В бассейны заложили доставленные с Земли колонии хлореллы – зеленые клетки размерами в 5-20 микрон.

Что собой представляют эти горсточки растительного вещества в масштабе планеты?

Однако, зная их неукротимую жизненную силу, нельзя было сомневаться, что они разрастутся быстро и, если их пересадят в будущие венерианские моря, покроют огромные водные пространства изумрудными коврами, станут одним из мощных средств преобразования природы планеты.

Пока же хлорелла должна размножаться в бассейнах, внутри помещения, в котором обычный состав земной атмосферы и нормальное давление. В водном растворе поддерживается оптимальная для этой водоросли температура +25° по Цельсию.

Очень немного времени прошло, и уже поверхность воды в бассейне покрылась зеленой корочкой. В искусственном свете солнечного спектра эта зелень выглядела празднично, нарядно. Она не была неподвижна. Легкие лопасти с едва слышным шумом перемешивали раствор, он пузырился и пенился; одни скопления водорослей погружались вглубь, другие всплывали, и все поочередно получали нужную им порцию света. Автомат продувал раствор, подавая углекислый газ. Хлорелла поглощала его и выделяла кислород.

Газовый анализатор выделял накапливающийся в воздухе помещения кислород и подавал его компрессорами по трубам наружу. Земная хлорелла уже начала обогащать атмосферу Венеры кислородом. В каком количестве? Капля в море. Но это лишь начало. Плантаций будет много. А пока здесь, в бассейне, можно, подолгу не меняя раствора, ежедневно снимать урожай хлореллы для синтеза пищи.

К концу венерианской ночи плантация работала полным ходом. Из новых друзей Пьера на ней остался один юноша. Основную часть работы выполняют автоматы: снимают урожай, подают его в пневматические трубы, идущие на химический завод, выпускают наружу кислород, засасывают оттуда атмосферу, изобилующую углекислотой.

Но уже не так одиноко, не так оторванно чувствует себя остающийся здесь: теле связывает его с основными пунктами человеческой деятельности на Венере, несколько раз в день передают из штаба важнейшие известия о жизни на Земле и на Венере.

Глава 24
Старые знакомые

После того как срочно вызванный Жаном самолет увез Герду в больницу, оставшиеся друзья с глубокой тревогой думали о ней, и Жан, пожалуй, больше других. Самое страшное не боль, с ней врачи умело справляются. Но душевные муки... Остаться без руки! Правда, Эйлин о чем-то смутно намекнула тогда. Может быть, она просто хотела утешить? Юный врач больше не говорила об этом, на вопросы отвечала уклончиво.

Несмотря на происшедшее несчастье, группа решила продолжить продвижение. Сообщили об этом штабу. Оттуда ответили, что если они не чувствуют себя выбитыми из колеи, пусть продвигаются дальше.

Люди с трудом приспосабливались к длинным венерианским суткам. Правда, им это давалось легче, чем давалось бы людям прежних веков: режим сна и бодрствования был иной, так как, благодаря новым достижениям химии, физиологии и медицины, ежедневный восстановительный сон отнимал сравнительно немного времени. Но все же не так уж просто было вносить в венерианские сутки земной ритм. Разумеется, он соблюдался и в путешествии. Оно могло происходить только в том полушарии, где в это время был день: электрические солнца зажигали только в обжитых местах.

В течение длинного дня приходилось через определенные промежутки времени делать привалы для сна.

Вот и очередной привал. Уснули. Вернее, забылись. Жан часто просыпался.

Что это, показалось ему? Гул. Очень отдаленный. В этом глухом безмолвии он заставил вздрогнуть, насторожиться.

Гул приближается, усиливается.

Все вскочили.

Гул перешел в рев. Раздался громовой удар.

Жан даже вздохнул облегченно: опять гроза. Все-таки нечто уже привычное.

Нет. Рев словно из-под ног идет. Вот когда стало по-настоящему страшно. В глубине леса, вдали от людей, поверхность планеты бушевала, словно океан. Она ходила ходуном, под палаткой пробегали волны, она вздымалась на них и опускалась.

А самое тяжелое – то, что сделать ничего нельзя. Сиди и жди, пока, чего доброго, поглотит разверзшаяся трещина или завалят деревья. Слышно, как они трещат и падают.

Сообщать в штаб не стоит. Что они сделают?

Остается переждать.

Землетрясение продолжалось и, кажется, усиливалось. А что, если здесь лопнет кора планеты и вырвется лава?

Забывшись, Жан незаметно для себя проговорил это вслух.

– Там видно будет, – неопределенно отозвался Джек.

Лишь через несколько часов землетрясение прекратилось, чувствовались только редкие несильные толчки. Все трое вышли наружу.

Они не узнали местность.

Когда разбили палатку, она стояла на ровном месте, а теперь – на крошечном пригорке, довольно высоком и с крутыми, обрывистыми краями. Лес вокруг повален. Деревья лежат вершинами в разные стороны. Некоторые стволы прорезаны сквозными продольными трещинами. Но, помня, какой густоты был прежде лес, люди удивились: поваленных деревьев было совсем немного. Присмотревшись, увидели: сломанные деревья сморщиваются и словно тают на глазах. Разорванная защитная кора уже не ограждала деревья от действия высокой температуры. Они не горели, даже не обугливались, а просто постепенно исчезали. Лес на большом пространстве страшно поредел. Остались только те изогнутые деревья, на которых не была повреждена кора.

– Ведь такие землетрясения здесь часты, не так ли? – сказал Жан. – Какова же жизненная сила этих странных растений! Лес, значит, неоднократно возобновлялся!

Все прилегающее пространство напоминало замерзшее торосистое море: бугры, ямы, овраги, холмы.

Вдруг Джек сильно дернул Жана за руку. Жан обернулся. Американец ничего не мог вымолвить, лицо его было напряжено. Он молча указывал вдаль. Жан последовал взглядом за его жестом.

Грибы! Те самые. Или такие же.

Стали сосредоточенно наблюдать за грибами.

Они явно не обращали внимания на людей, стояли неподвижно. Но Эйлин через несколько минут заявила:

– Они движутся! – И добавила: – Следите вон за тем искривленным деревом.

Она указала на один из немногих уцелевших стволов метрах в двухстах от них.

Грибы по-прежнему казались неподвижными. Однако вот один поравнялся с этим стволом. Еще немного – уже продвинулся дальше, миновав его.

Несколько минут – и второй миновал дерево.

Грибы удалялись.

Теперь, когда стоящих деревьев-гигантов осталось мало, грибы выглядели особенно большими. Пожалуй, они были в рост человека. Но в остальном грибы как грибы и казались вполне безобидными. Однако Жан помнил все пережитое им в свое время. Надо быть настороже. Но и упустить их нельзя: так мало пока о них известно.

– Вот что, друзья, – сказал он, – пойдем за ними, не так ли?

Жан, Эйлин и Джек спустились с пригорка.

Двигаться по ухабистой местности было трудно, но все же легче, чем прорубаться через нетронутый лес. Однако продвижение было очень медленным. Хорошо, что грибы двигались не быстрее.

Но и приближаться к ним не следовало.

Куда же они направляются? Есть ли у них постоянное место обитания?

– Ну, – сказал Жан, – этак они нас далеко могут завести.

Он нащупал лучевой пистолет, с которым теперь уже не расставался в путешествии.

– Вернитесь-ка вы, друзья, за палаткой, а я их постерегу.

Задача оказалась нелегкой. Жану пришлось все время тревожиться, не уйдет ли он слишком далеко, успеют ли Эйлин и Джек догнать его.

Да и они беспокоились: Жан там, один, хотя и вооруженный.

Они вернулись через полчаса.

Прошло еще не менее часа, когда, следуя за грибами, трое людей вынуждены были остановиться, так как грибы задержались на месте. Затем они медленно перестроились. Движение их немного ускорилось. Они вытянулись в цепочку, сохраняя небольшие интервалы. Впереди шел самый высокий. Вожак?

Невольная медлительность преследования в течение долгого времени утомила людей. Джек чуть поспешил, обогнал Жана, шедшего впереди него, и Эйлин и оказался заметно ближе прежнего к последнему из грибов. Внезапно он обернулся, и Жан увидел его разом побледневшее лицо, остановившиеся глаза. Жан подбежал к нему, схватил за руку и рывком оттянул назад. Джек облегченно улыбнулся:

– Прошло!

Они стали двигаться еще осторожнее, стараясь не переступать опасную грань.

Грибы остановились и опять стали перестраиваться. Они образовали вытянутый полукруг. Жан и его друзья тоже остановились далеко позади грибов и надели очки-бинокли.

Грибы замерли, словно в ожидании чего-то. Шли долгие, тягучие минуты.

– Сколько же нам здесь торчать по их милости? – нетерпеливо воскликнул Джек.

– Тише! – прошептал Жан. – Смотрите!

Вожак приблизился к какой-то точке местности и вдруг исчез из виду.

– Провалился, не так ли? – опять почему-то шепотом сказал Жан.

– Да нет, смотри-ка! – тоже шепотом возразила Эйлин.

Вряд ли люди думали, что грибы их слышат. Инстинктивная осторожность заставляла притаиться.

Присмотревшись, увидели: грибы, один за другим, спускаются куда-то вниз. Вскоре ни одного из них не осталось на виду.

– Что же теперь делать? – растерянно произнес Джек.

– Ждать! – коротко ответил Жан.

Легко сказать: после такого томительно медленного преследования – стоять неподвижно, и кто знает, сколько времени.

Джек сделал было несколько шагов вперед, но Эйлин схватила его за руку, и он послушно остановился.

Они стояли, казалось, бесконечно долго. На самом деле – около получаса. Наконец остроглазая Эйлин взволнованно шепнула:

– Смотрите, смотрите же!

Грибы стали как бы вырастать из-под поверхности, выходя откуда-то снизу, но в обратном порядке. Последним появился вожак. Каждый гриб держал в непомерно длинных щупальцах тельце какого-то зверька. Насколько удалось рассмотреть, эти зверьки были величиной с белку, но без шерсти, без глаз и ушей, даже без рта. Они не подавали ни малейших признаков жизни и были так сплющены, что можно было предположить: пока их тащили, из них высасывали соки.

Вытащив зверька и втянув щупальца, каждый гриб оставлял тушку на произвол судьбы, и она быстро исчезала, словно растворялась в воздухе.

Жана передернуло от мысли, что могло произойти с ним при первой встрече с грибами.

Насытившиеся грибы застыли в неподвижности. Люди ждали. Ничто не менялось.

Ожидание затягивалось.

Прошел еще час. Грибы стояли неподвижно.

Бездейственное стояние становилось уже невыносимым для людей. Что будет дальше? Уйдут ли грибы куда-нибудь?

– Вот что, – предложил Жан, – очевидно, придется здесь ждать. Но чтобы не терять грибы из виду, да и для безопасности, будем поочередно дежурить.

Разбили палатку. Включили теле. Сообщили в штаб об увиденном.

Разумеется, сообщение о зверьках и охоте на них грибов было принято с огромным интересом.

Справились о Герде. Ответила находившаяся при штабе врач:

– Перемен пока нет, и это уже хорошо.

Глава 25
Послание оттуда

Ольга, в который уже раз, прослушивала первое полученное ею письмо от Пьера.

Письмо! Слово это в современных словарях сопровождается пометкой "устар." – устаревшее. Но оно обрело новую жизнь с тех пор, как вернулась на Землю ракета, доставившая на Венеру первую группу Большой экспедиции.

Слово "письмо" действительно устарело, как и "рукопись". Писать незачем. То была магнитная запись. Голос Пьера – так давно она не слышала его! – радовал и волновал Ольгу. Низкий, чуть приглушенный, он напомнил ей все прожитые вместе годы с их радостями, трудностями и огорчениями. Она пыталась угадать состояние Пьера. Ей казалось, голос звучит бодрее, чем тогда, в день расставания. А когда она увидит, не только услышит Пьера? И увидит ли? Конечно, он должен быть бодрее. Он вернулся к труду, да еще такому увлекательному, как освоение новой планеты.

Но между строк Ольга прочла то, о чем в письме не говорилось: Пьер тяжело переживает разлуку с близкими.

Семья Мерсье распадалась. Впервые они расстались на неопределенно долгий срок.

Раньше Ольга и Пьер много путешествовали – и вместе, и порознь. Но и путешествия врозь нельзя было считать разлукой: самое дальнее из них было не более сложным, чем некогда поездка в пределах одной небольшой страны.

Совсем иное дело – исследовательские полеты на другие планеты, в которых Пьер в свое время принимал участие. Они порой были очень опасны. Ну что ж, Ольга знала, кого выбрала в спутники жизни.

А теперь...

Надо взглянуть правде в глаза: Пьер не захочет вернуться на Землю, он счастлив, что может участвовать в осуществлении своей идеи, в особенности после того, что ему довелось пережить.

"А как же с Анной? – думает Ольга. – Сейчас она реже бывает у меня. Здесь нет ничего ни удивительного, ни плохого: Анна уже вполне взрослый человек, у нее своя, самостоятельная жизнь. Так бывает, так должно быть. А Пьер одинок.

Нет, он, конечно, не одинок. Его одиночество кончилось в тот день, как он снова вошел в трудовой строй. Он среди новых друзей. Но разлука с близкими тягостна для него.

А если бы даже я когда-нибудь смогла оказаться там, возле Пьера, тогда, значит, для меня неизбежна разлука с Анной.

Однако Анне я меньше нужна.

Так что же, бросить любимую работу и обратиться в Мировой Совет: "Здесь я делаю нужное дело, а на Венере неизвестно, что смогу делать, но я соскучилась по мужу"? Как будто у большинства отправившихся туда не остались на Земле близкие...

Да, но ведь никто не пережил того, что Пьер.

А работа, которую я выполняю на заводе, – разве мало найдется химиков, которые могут меня заменить?

Но вот с Историческим музеем мне, наверно, труднее было бы расстаться..."


В последние годы Ольга увлеклась историей еще больше, чем раньше, и много часов проводила в Центральном историческом музее. То был грандиозный памятник, воздвигнутый людьми своему прошлому, отражающий все этапы развития человечества. Музей находился на одном из островов Тихого океана. Трудно было бы перечислить все его отделы.

Здесь был отдел возникновения и развития жизни на Земле – от первых органических соединений до homo sapiens.

Имелся зал, где можно было наблюдать смоделированными все виды микроорганизмов, населявших когда бы то ни было Землю, как полезных для человека животных и растений, так и патогенных.

В отделе техники посетитель знакомился со всевозможными орудиями, с помощью которых человек постепенно приобретал власть над природой: от самых примитивных – деревянных, каменных, костяных – до изумительных автоматов, храпящих в своей памяти всевозможную информацию, передающих и перерабатывающих ее в любом направлении.

Отдел транспорта показывал его развитие от вьючных и верховых животных до детально разработанного проекта первого межзвездного фотонного корабля, который уже готовились строить.

Истории связи – от гонцов, звуковой и световой сигнализации до самых совершенных телеаппаратов – также был посвящен специальный отдел.

Все экспозиции музея подчинялись общей цели: показать, что будущее человечества создается его настоящим, а настоящее создано минувшим.

По мере того как историческая наука обогащалась новыми знаниями о прошлой жизни человечества, эти знания находили отражение в экспозициях. Музей жил, рос и развивался.

Исторический музей посещали очень многие, но Ольга была одним из самых вдумчивых его посетителей. Особенно интересовалась она историей химии и опубликовала несколько самостоятельных работ на эту тему. Вероятно, в прежние времена она стала бы профессором или даже академиком. Но теперь таких званий не существовало. Как и всяких других.

Можно было проводить в музее целые дни и каждый раз находить новое для себя – так был он велик и многообразен.

В последнее же время, под несомненным влиянием книги Пьера, пристальное внимание Ольги стал привлекать отдел развития человеческого общества. Взаимоотношения людей между собой и человека с коллективом. Первобытное стадо. Племена и народности. Рабовладельческое, феодальное, капиталистическое общество. Освободительные войны, революции, борьба за построение справедливого общественного строя.

Одна из основных целей человечества – уничтожить страдания. Никто не должен страдать! Таков лейтмотив книги Пьера, таково было и убеждение Ольги.

Глава 26
"Не может быть!"

Герда пришла в себя. Она не чувствовала боли. Но попыталась пошевелиться и не смогла – такая слабость.

Над ней склонилось привлекательное лицо молодой женщины с детским выражением и мягким взглядом серых глаз. Неожиданно твердым, уверенным, но ласковым, чуть хрипловатым голосом женщина сказала:

– Не говори, не двигайся. Тебе надо беречь силы.

Можно было бы и не предупреждать: когда Герда попыталась повернуть к ней голову, она почувствовала, что не в состоянии сделать это. Попробовала вымолвить хоть одно слово, но язык еле шевельнулся.

Она вспомнила, как во время внезапно разразившейся грозы ее пронизала невероятная, ни с чем не сравнимая боль в руке, такая, какой, не испытав, и вообразить нельзя. К счастью, это длилось, как ей теперь кажется, не дольше, чем вспышка молнии. Дальше – ничего. Очевидно, она потеряла сознание.

Значит, ранена.

Герда до сих пор никогда не бывала в операционной, но сразу поняла, где находится. Ослепительная чистота, белизна, дневной свет (очевидно, искусственный), глубокая тишина. Еще кто-то рядом с женщиной. Заметив, что Герда силится его рассмотреть, человек пододвинулся так, чтобы быть в поле ее зрения. Это высокий мужчина лет тридцати, с черными волосами, чуть виднеющимися из-под белой шапочки, черными глазами и очень смуглым лицом. Он и женщина внимательно смотрят на Герду.

"Врачи", – сообразила она.

Герда опять вспомнила ту мгновенную адскую боль в руке.

"Наверно, рана серьезная".

Посмотрела вдоль своих вытянутых рук.

Левой нет.

Вместо нее культя, забинтованная, оканчивающаяся у самого плеча.

Нет руки. Навсегда изуродована.

Ну что ж... Другие и жизнь потеряли в борьбе за покорение новой планеты!

Но в двадцать два года стать инвалидом!

Высокий человек придвигается ближе. Теперь Герда отчетливо видит его лицо: крепко сжатые губы, глубокие черные глаза. В них сочетание сильной воли и ласки.

– Я ампутировал тебе руку, – говорит он, – сохранить ее было невозможно: вся размозжена.

Герда хочет что-то сказать, но нет сил произнести хоть звук.

Хирург низко наклоняется к ней:

– Скажи шепотом... если уж так хочется.

Герда шепчет, еле шевеля губами.

– Без руки...

Это все, что ей удалось сказать. Но он понял.

– Слушай внимательно. Мы оказали тебе первую помощь. Сделали переливание. Обезопасили от заражения. Больше ничего на Венере сделать нельзя. Завтра отправим тебя на Землю.

– На Землю... – повторяет Герда едва слышным шепотом, – здесь ничего... без руки...

На висках ее выступил пот: такого напряжения стоили ей эти несколько слов.

Он понял.

– Больше тебе разговаривать нельзя. Но выслушай, что я скажу. Дело не только в том, что ты пока не сможешь работать. Придет время – поработаешь еще вволю. Сейчас тебе предстоит длительное лечение. Отправим тебя в город Марсаков, к Рашкову.

Давно мечтала она повидать этот удивительный город невдалеке от Москвы, да так и не собралась. Сначала все откладывала: казалось, еще успеет. Потом захватила идея освоения Венеры. Она добилась отправки сюда по рекомендации своего учителя Мерсье. И Марсаков отодвинулся для нее в неопределенное будущее.

И вот мечта осуществляется. Неожиданно и трагично.

Да, на Венере она больше не нужна.

Рашков – знаменитый врач и физиолог. Он возглавляет Институт комплексной медицины. Там тоже, конечно, очень интересно побывать.

Ею овладела еще большая слабость. Выслушав несколько фраз хирурга, она исчерпала свои силы. Веки ее опустились. Но вдруг она вздрогнула – врач сказал:

– Надеюсь, Рашков вернет тебе руку.

Однако столь поразительное сообщение лишь смутно дошло до ее сознания. Она погрузилась в глубокий сон.


Молодые девушки в белоснежных одеждах взяли Герду на свое попечение. Она чувствовала себя лучше, но была очень слаба. Ее поместили в прозрачную маленькую комнатку вроде большого шкафа. Неподвижно сидела она в удобном кресле. Невидимые глаза и уши машины выслушивали и разглядывали ее. У человека пять чувств, а у аналитико-диагностической машины – десятки. Притом чувства машины много острее, чем у человека или любого животного. Она различает сотни цветов и их оттенков, тысячи запахов. Ей доступны ультра- и инфразвуки. Она видит и слышит, как движутся по сосудам кровь, лимфа, как выходят и всасываются выделения желез. Она подмечает малейшие изменения в дыхании, кровообращении, в работе сердца и всех других органов тела. Осязание у нее такое, что она без прикосновения прощупывает все органы сквозь кожный покров и лежащие над ними ткани. Она фиксирует процесс пищеварения на всех его стадиях, точно устанавливает состав крови, лимфы, желудочного сока, желчи и всех других инкретов, толщину и степень упругости стенок сосудов, колебания температуры в пределах десятых долей секунды и сотых долей градуса. Она дает точную картину работы мозга и периферической нервной системы, безошибочно определяет степень остроты зрения, слуха, осязания, обоняния, упругости всех мышц. Она не нуждается ни в зондах, ни в аппаратах для измерения кровяного давления, емкости легких и так далее.

Через десять минут все было окончено. Дежурный врач держала в руке выданный машиной свернутый рулон пленки. На нем в цифрах, буквах – подробнейшие результаты обследования.


Над рабочим столом Рашкова висел его портрет. Так показалось Герде. На самом деле это была отличная репродукция портрета одного из его предков, выполненного в 1981 году. Предок, тоже Николай Рашков, в свое время сделал выдающиеся открытия в области внутренней секреции. Игра природы создала спустя ряд поколений весьма близкое сходство внешности этих двух людей. Современный Николай Рашков, человек несколько озорной по натуре, немного бравировал этим сходством.

Рашков был чуточку грузен. Но полнота скрадывалась высоким ростом. Выражение лица живое, чуть насмешливое. Быстрые, хотя и не порывистые движения. Волосы русые, а глаза темно-коричневые, как и на портрете, и в глубине их, когда Николая что-нибудь волновало, вспыхивали мимолетные яркие искорки.

Приветствуя Герду, вошедшую в его врачебный кабинет, Рашков так весело посмотрел на нее, таким легким, изящным движением пододвинул ей кресло, что она подумала: "А говорят, ему пятьдесят. Он выглядит по крайней мере лет на двадцать моложе".

Сходство двух Николаев Рашковых не ограничивалось внешностью и чертами характера. В большой мере совпадали и их научные интересы; только у нынешнего диапазон был значительно обширнее – ведь за это время сильно расширились горизонты науки. Уже стало невозможно быть физиологом, не будучи одновременно врачом, и невозможно лечить, не будучи физиологом, не зная многого из химии и физики.

– Ну что же, Герда Лагерлеф, – сказал Рашков, держа развернутый рулон с выкладками аналитико-диагностической машины, – твой организм сравнительно легко справляется с последствиями травмы. Есть еще некоторая слабость – результат шока и большой потери крови. Но скоро ты будешь вполне здорова... насколько это возможно при утрате конечности.

– Значит, скоро покину вас?

Рашков взглянул на нее серьезно, но в глазах его мелькнула лукавая усмешка.

– Нет, Герда, – сказал он, – тебе придется пробыть у нас долго.

– Долго? – растерянно спросила Герда. – Но почему?

– Потому что ты вернулась с Венеры не для того, чтобы уйти от нас с одной рукой.

– Да, припоминаю... мне говорили. Но разве изготовить протез... долго?

– Протез? Нет! Мы должны отрастить тебе руку.

Герда с недоумением смотрела на него. И вдруг преисполнившись захватывающей надежды и в то же время боясь разувериться, спросила прерывающимся голосом:

– Неужели... возможно? И ты гарантируешь – у меня будет... вторая живая рука?

– Полной гарантии не даю, – сказал Рашков, – это дело еще новое. Однако...

Он включил теле, набрал индекс. В комнате очутилась молодая девушка. Она дружески поздоровалась с обоими, бросив украдкой участливый взгляд на Герду. Но та заметила этот взгляд. "Теперь редко встречаются такие инвалиды, – подумала Герда, – все удивляются и жалеют".

– Что сейчас по расписанию в детском городе для среднего возраста? – спросил Рашков.

– Свободный час.

– Ого, это удачно! Вызови, пожалуйста, к теле Марину Колоскову.

Через несколько минут вприпрыжку вбежала девчушка лет десяти, весело поздоровалась с врачом и смущенно с Гердой, на мгновение уставившись на ее забинтованную культю.

– Ты хотел меня видеть, – обратилась она к Рашкову.

– Я хотел, – сказал Рашков, – показать тебя этой девушке (он кивнул в сторону Герды), чтоб она не очень расстраивалась.

– Ей совсем не надо расстраиваться, – серьезно, как взрослая, сказала Марина, – у нее все будет хорошо.

Герда улыбнулась ей.

– Ты что сейчас делала, Марина? – спросил Рашков.

– Мы играем в пятнашки! – воскликнула девочка. – И я только-только догнала Таю...

– Как вдруг я тебе помешал!

– Помешал, – призналась Марина, но тут же добавила: – Но я так рада тебя видеть! Я по тебе соскучилась.

– Ну иди играй!

Девочка попрощалась и, повернувшись на одной ножке, убежала.

– Ты заметила, на какой ножке она повернулась? – спросил Рашков, выключив теле.

– Нет... А разве имеет значение?

– Имеет. Это была правая нога. Как раз та, которую ей ампутировали три года назад.

– Не может быть!

Рашков расхохотался:

– Я вспомнил анекдот, который прочитал в какой-то старинной книге. Одна женщина, впервые увидев жирафа, воскликнула: "Не может быть!"

Герда улыбнулась.

– Но это так невероятно. А почему ей ампутировали ногу? Теперь это редко...

– Тут были не совсем обычные обстоятельства. Родители Марины – гляциологи, работали тогда в Антарктиде. Они очень соскучились по дочке и взяли ее на время из детского города к себе. Она много резвилась, бегала. Недосмотрели, упала со склона крутого снежного холма на твердый, как сталь, лед и сломала ножку, да так неудачно, что часть костей ниже коленной чашки была совершенно раздроблена. Ее доставили к нам, мы посоветовались с хирургами. К тому времени в восстановлении тканей организма были уже достигнуты немалые успехи. Ну и решили: ампутировать...

Герда с ужасом смотрела на Рашкова: как можно было принять такое отчаянно смелое решение?

А он продолжил:

– ...чтобы заменить ее заново выращенной. – Рашков улыбнулся: – Дети играют в пятнашки. Как сто и триста лет назад!

Глава 27
Наблюдения и предположения

Дежурил Жан. Пост установили на крыше палатки, чтобы расширить поле наблюдения.

Приняв таблетку от утомления (на Венере их приходилось принимать часто), Жан в бинокль рассматривал грибы. Но рассматривать, собственно, было нечего: они продолжали стоять неподвижно, утратив, казалось, всякую способность к движению. Почему это? Переваривают пищу, что ли? Как удав кролика?

В бинокль все отчетливо видно. А грибы, наверно, не видят Жана. Есть ли у них вообще органы зрения? А может быть, есть, и гораздо более совершенные, чем наши? Но как бы то ни было, они, по-видимому, никак не реагируют на близкое присутствие людей. И вообще не проявляют признаков жизни.

Или они в самом деле умерли? Тогда и излучения не должно быть.

Ничто не меняется. Утомительно однообразное зрелище. Жан невольно прикрыл глаза. Нет, нельзя это делать! Часовой должен быть бдительным.

То, что он увидел в следующее мгновение, показалось ему обманом зрения. Гриб-вожак внезапно рассыпался. Словно беззвучно взорвался. Там, где он только что стоял, – пустое место.

Второй...

Третий!..

Жан сильно постучал в крышу палатки. Вряд ли друзья крепко спали: слишком напряженным было ожидание. Может быть, они даже оставались в скафандрах? Во всяком случае, что-то уж очень быстро миновали шлюз, стремглав взобрались на крышу. Приставив к глазам бинокли, они еще успели увидеть, как рассыпались последние грибы.

Теперь надо, не теряя времени, посмотреть, что же осталось от них. Но и об осторожности забывать не следует. Потихоньку стали подбираться туда, где недавно стояли опасные грибы.

Излучения не чувствуется. Это понятно: грибов-то нет.

Итак, грибы насытились и тут же прекратили свое существование? Странно!

Собрались уже было восвояси, как вдруг Жан, упорно глядевший под ноги, быстро нагнулся и поднял какой-то черный шарик. Он тотчас узнал: такие же видел между перекладинами шляпки, когда лежал под грибом...

– Это спора гриба! – уверенно заявил он.

– Но с ними самими что же сделалось? – спросила Эйлин.

Жан только плечами пожал.

После дальнейших настойчивых поисков нашли еще несколько десятков спор. Все они были покрыты прочной, но почти незаметной из-за своей прозрачности пленкой, как и деревья. Эти трофеи следовало бережно сохранить и доставить в штаб.


Когда в Штабе освоения подводили итоги первых трех отраслевых экспедиций, то наибольший интерес вызвало открытие группы Жана. Разумеется, более подробно разузнать о грибах можно будет лишь после того, как удастся разыскать еще такие же и по возможности тщательно обследовать их. Пока же биологи предположили, что грибы, насытившись, заканчивают основной цикл своего развития. Они переваривают или как-то иначе усваивают пищу, в это время дозревают их споры или семена. На Земле есть растения, которые как бы выстреливают свои споры на довольно большое расстояние. Хищные грибы Венеры взрываются целиком. Пока еще невозможно сказать, только ли спорами они размножаются или также семенами. Доставленные шарики – это гигантские споры, как и предполагали Жан и другие участники его группы.

Может быть, микроскопически мелкие частицы, на которые рассыпается тело гриба и которые путешественники не смогли найти, тоже дают начало новым грибам?

Что касается излучения грибов, то, возможно, оно аналогично или сходно с излучением других венерианских организмов.