В простор планетный. Часть 4

Ваша оценка: Нет Средняя: 3 (1 голос)

 

Глава 28
Невозможно? Нет, выполнимо!

Человечество имело в своем распоряжении достаточно энергетических ресурсов, чтобы регулировать климат по всей Земле. Теперь уже не было свирепых зим в Арктике и Антарктиде, не было "полюсов холода", огромных безжизненных пустынь и раскаленных пространств в тропиках. Все это существовало лишь в малых масштабах в виде заповедников. Бураны, метели, штормы центральное бюро погоды устраивало только для спортсменов и туристов по заказам экскурсионного бюро в заранее обусловленное время – в тех же заповедниках. Но были сохранены прекрасные ровные зимы на севере и юге Земли. Они привлекали многих туристов из экваториальной полосы.

Институт комплексной медицины находился не в самом Марсакове, а далеко за городом, в густом хвойном лесу. Герда рада была, что попала в институт в ясное, прозрачное, морозное время года.

У себя на родине она прежде с большим удовольствием ходила на лыжах. Теперь это ее не привлекало. Можно было бы научиться обходиться одной рукой. Но зачем? После того как Рашков объяснил ей принцип лечения, она уже верила, что рука восстановится.

Она полюбила просто гулять в лесу.

Деревья стоят в величественной неподвижности. Пушистые клочья снега отяжелили их ветви. По временам снег срывается, и облегченная ветвь выпрямляется... Темная или голубоватая зелень хвои перемешана с белизной. На устилающем землю снегу треугольные следы птиц, пятнистый след зайца. Порой птицы перекликаются. Грузный ворон пролетит, гулко каркнет, сядет на сук. Сук пригнется и, стремясь сбросить хоть часть лишней тяжести, стряхнет немного снега. Белка перепрыгнет с дерева на дерево, станет на задние лапки, замрет, прислушиваясь.

И все это тонет в океане тишины, которую неторопливые, спокойные птичьи голоса не нарушают, а лишь оттеняют.

Сейчас синее небо почти безоблачно. Только одно легкое перистое облачко виднеется на востоке. Полдень, но солнце стоит невысоко. Лучи его проникают сквозь хвою и ложатся на пышный, свежевыпавший снег прихотливо бесформенными бликами, отсвечивают вспыхивающими и гаснущими алыми, синими искорками.

Герда медленно идет слабо протоптанной, без конца извивающейся тропкой. Она прислушивается к своей отсутствующей руке. Вначале рука болела – и как раз там, где ничего нет: в локте, кисти, пальцах. Приходилось принимать болеутоляющее. Теперь нигде не болит. Но рука... Нет, не рука, а культя... какая-то странная. В ней что-то происходит, а что, Герда не может себе объяснить: смутные, глубоко затаенные жизненные процессы.

Герда вспоминает разговоры с Рашковым, особенно вчерашний, подробный.

Они сидели в его кабинете. Рашков говорил:

– Когда-то врачи гордились совершенными протезами конечностей. Эти протезы не только нельзя было отличить от настоящих рук и ног, но они к тому же были так удобны, что человек порой забывал о них. Однако не надолго: их приходилось снимать, мыть, чистить, менять износившиеся.

Позднее стали приживлять больному потерянную конечность. Иногда его собственную, если она, отделенная от туловища, оставалась более или менее целой, что, разумеется, случалось очень редко. Иногда брали руку или ногу от трупа человека, погибшего из-за несчастного случая. Но таких случаев становилось все меньше.

Мы пошли другим путем. Используем в полной мере регенерацию.

Регенерация. Знаешь ли ты, какая это могучая сила?

Герда не отвечала: вопрос был явно риторический.

– На низших ступенях жизни регенерация почти беспредельна, – продолжал Рашков, – был бы только материал для постройки новых клеток. Живой одноклеточный организм делится пополам, обе дочерние клетки постепенно вырастают, и этот процесс деления может длиться практически вечно.

На более высоких ступенях развития регенерация как бы ослабевает. Но если вдуматься, то даже естественная регенерация у наиболее высокоорганизованного существа – человека – исключительно велика. Быстро восполняется потеря крови. Срастаются кости. Давно научились добиваться полного восстановления мышечной ткани. Хорошо и быстро восстанавливается кожа. Теперь зубные врачи очень удивились бы, если бы кто-нибудь попросил сделать искусственный зуб. Еще двести лет назад в лунку от испорченного и вырванного зуба вставляли осколок зубного вещества, и вырастал целый зуб. Тогда это дело только начиналось, шли ощупью. А теперь – обычная вещь. Сейчас при помощи гормона-стимулятора можно управлять процессом восстановления, ускорять его.

Подходим к главному. Еще в двадцатом веке делали такие опыты: у собаки ампутировали лапу, но культе не давали заживать, а все время раздражали окончания нервов на месте отреза...

– Чувствующих? – вздрогнув, спросила Герда.

– К сожалению, и чувствующих. Тогда еще не умели отделять при таком эксперименте чувствующие от двигательных. Да, пожалуй, и ни к чему было: здесь, по-видимому, основную роль играют как раз чувствующие.

– Значит, собака должна была долго страдать?

– К сожалению...

– Это жестоко! – воскликнула Герда.

– Да. А что же было делать? Тогда еще не была открыта избирательная анестезия. Ну, а позже удалось добиться регенерации нервной ткани, когда открыли гормон-стимулятор, научились синтезировать его и вводить в организм. Стало возможным управлять восстановлением и ростом нервных клеток. Без этого, разумеется, нельзя вернуть утраченную конечность. Зачем она нужна, если не сможет ни чувствовать, ни двигаться?

– А все-таки ужасно жаль тех собак!

– Если б тогда не мучили этих собак, – возразил Рашков, – не бегала бы маленькая Марина на обеих вполне здоровых ножках, и твоя рука...


Да, теперь Герда верила. Как же не верить?

Странные, волнующие вещи происходили с ее рукой.

Боли не было. Препарат избирательной анестезии парализовал болевые нервные окончания. Но что-то чувствовалось там, у плеча. Порой покалывало, порой слегка жгло. Рана не заживала. Мощное воздействие токов ультравысокой частоты бередило клетки, возбуждало их жизнедеятельность. Беспрерывно размножались клетки тканей костной, мышечной, эпителиальной, нервной. Порой вырывалась кровь, ее останавливали.

Герда внимательно посмотрела на забинтованную культю – нет ли кровотечения. Ей строго-настрого велено: если начнет промокать бинт, сейчас же являться к хирургической сестре.

Нет, ничего.

Но так же строго велено не уходить далеко одной. А она, кажется, слишком удалилась от института. Вздохнув, Герда поворачивает обратно.

О чем вздох?

Не от огорчения же, что прогулка идет к концу?

Нет, конечно. Таких прогулок впереди много. Всего много.

Жизнь впереди. У нее будут две целые живые руки. Она вернется на Венеру. И еще какие-то смутные, неопределенные, но радостные предчувствия...

А рука... Не болит, но и не дает забывать о себе, как та, здоровая. Той не замечаешь, пока ею не надо что-нибудь делать, с ней все обычно. А эта в становлении. Она растет.

Герда пока не видит ее роста, но вчера измерительный аппарат показал: на первые доли миллиметра удлинилась кость. И облегающие ее мышцы со всеми атрибутами: нервными стволами, их ответвлениями, сосудами, кожей.

Она тогда спросила Рашкова:

– Что же было с теми собаками?

– Для своего времени это изумительные опыты, – сказал он. – Тогда работали почти наугад, и все же кость удлинялась...

– Как у меня! – воскликнула Герда.

– О нет, далеко не так. Теперь процесс идет регулярно и комплексно. И мы можем управлять его ходом. А тогда не знали гормона-стимулятора и выделяющих его желез. Были известны лишь немногие крупные железы внутренней секреции и немногие гормоны. Сейчас мы знаем сотни гормонов. Знаем множество микроскопических желез, рассеянных в разных частях организма. К их числу относятся и железы гормона-стимулятора. Их известно уже несколько сот. Мы умеем усиливать и ослаблять их деятельность, изменять в нужном направлении состав гормона, а также вырабатывать его синтетически. Тогда шли эмпирическим путем. Раздражали культю – и все. Но это была, пожалуй, гениальная идея. Немного удлинялась кость. Мышцы не нарастали. Сосуды и нервы не удлинялись. Процесс быстро прекращался, и дальнейшим раздражением возобновить его не удавалось.

– Только-то? – удивленно промолвила Герда.

Рашков засмеялся:

– Очень возможно, что так же воскликнул кто-нибудь из присутствовавших при первом полете реактивного самолета в 1928 году. Самолет поднялся на тридцать метров, продержался в воздухе немногим больше минуты и пролетел почти полтора километра. А теперь ты в ракетном корабле прилетела на Венеру и вернулась обратно. И это далеко не предел...

Он положил свою большую белую руку на ее здоровую ладонь, лежавшую на столе. Герде стало горячо, радостно и неловко. Она было сделала движение убрать свою руку. Нет, не убрала...

– Ну, вот и все, – сказал Рашков. – Не буду рассказывать тебе подробно. Если захочешь – прочтешь. Трудились поколения хирургов и физиологов, накапливали опыт и знания. Твоя рука будет такой же, как была. Впрочем, не совсем такой, ибо ничто в мире не повторяется в точности, кроме, может быть, мельчайших частиц материи. Но ты не почувствуешь различия – оно ничтожно. Придет время...

Голос его принял мечтательный оттенок.

– ...И оно не за горами. Не мы, так следующие поколения врачей будут восстанавливать, если понадобится, и внутренние органы: сердце, легкие, печень, почки, железы. Сейчас легкие, почки мы делаем искусственные, а тогда они будут вырастать в организме, как растет твоя рука...

Он убрал свою ладонь, но ощущение чего-то горячего, радостного не покинуло Герду. Наверно, это и есть неопределенное, но сильное предчувствие счастья.

Глава 29
Замкнутые кривые

– Итак, тебе хочется побывать в Марсакове? – сказал Рашков Герде через три месяца после ее прибытия в институт.

– Конечно! Но ведь мне запрещено отлучаться... кроме коротких прогулок.

– Да, ты должна быть все время под наблюдением. Мы отправимся вместе.

Накинув поверх одежды теплоизолирующие плащи, они сели в двухместный самолет-амфибию. Вместо того чтобы наметить схему маршрута для автопилота, Рашков взял рукоятку управления:

– Мы полетим медленно. Я буду показывать.

Машина шла на небольшой высоте над лесом.

Хорошо, что они надели дымчатые очки. Снег ослепительно блестел под солнцем. Мелкое кружево заснеженных ветвей казалось вырезанным из белого мрамора искусным камнерезом. Хотелось глубоко дышать, воздух был предельно чист и чуть-чуть пахнул свежими антоновскими яблоками.

– Взгляни вверх! – сказал Рашков.

С сумасшедшей быстротой беззвучно мелькнуло что-то серебристое и тут же пропало за рекой. Затем раздался острый, постепенно затихающий свист рассекаемого воздуха.

– Межконтинентальная баллистическая, только что взяла старт, – пояснил Рашков.

Вот и река.

Собственно, это искусственный канал, окружающий город. Сейчас он покрыт льдом, а поверх – снегом. Но канал виден сразу, широкая ровная полоса, плавный круг. На нем мелькают черные точки.

Рашков снижает машину. Точки превращаются в лыжников.

А вот темнеет огромная, расчищенная от снега площадка. По ней скользят конькобежцы. В центре кружатся фигуристы.

Герда смотрит на них и думает, что не так далеко время, когда и ей все это будет доступно.

Рука вдруг напомнила о себе: мгновенное покалывание, как бы короткие перемежающиеся спазмы. Рука живет. Теперь и на глаз видно: культя стала чуть длиннее. И – может быть, ей только кажется? – словно и все тело стало как бы сильнее, движения как бы увереннее... Впрочем, почему только кажется?

Весь организм взбудоражен. Понятно: больная рука не изолирована от всего тела, восстановительный процесс охватывает его целиком. Может быть, и от этого душевный подъем, обостренное восприятие жизни. Когда человек выздоравливает, он не пассивно возвращается к исходному положению: мобилизуются все его душевные и физические ресурсы, идет нарастающий бурный взлет.

За рекой город. Герда жадно смотрит вниз.

Концентрические круги. Сколько их?

Похоже на паутину.

Рашков замедлил ход машины.

Теперь видно отчетливее. Как будто ребристый круг.

Она вглядывается.

В центре круглая площадь. Там каток.

Проследив за направлением ее взгляда, Рашков говорит:

– Летом здесь пруд.

Круги города неодинаковы по высоте. Самый высокий – вокруг пруда. По мере удаления от центра они всё ниже. Ступенчатость строений разнообразит, оживляет панораму.

Рашков останавливает машину в воздухе, включает автоматическое управление и подает Герде бинокль.

Тут очень оживленно. Во всех направлениях проносятся такие же самолеты-амфибии. Следить за ними нечего – столкновения исключены: кибернетический водитель реагирует с неуловимой быстротой. Можно спокойно рассматривать город.

Внутри кольца, образованного каналом, Герда насчитала восемь концентрических кругов.

– До чего же они широки! – замечает она.

Вдоль березовой аллеи пробегают электромобили. Их немного, большинство предпочитает индивидуальные полеты в воздухе.

А вот и движущиеся черные точки – пешеходы.

– Весной и летом, – говорит Рашков, – ты увидела бы богатство красок, увидела бы, как цветут деревья. При их посадке садоводы учли периоды цветения, так что от ранней весны до глубокой осени палитра цветов меняет свои оттенки.

– Еще увижу всё! – весело отвечает Герда.

Она с увлечением следит за объяснениями Рашкова.

– Привет, Герда Лагерлеф, привет, Николай Рашков!

Это прокричал молодой женский голос.

Герда оглянулась. Пролетавший мимо микросамолет был уже далеко. Не удивительно, что узнали Рашкова, – он всем известен. А ее, Герду? Наверно, по отсутствию руки. Но это напоминание сейчас уже не огорчает. Рука будет! Она живет, строится!

– Центральная площадь окружена нешироким, но густым парком, – говорит Рашков, – и каждая концентрическая улица шириной в сто двадцать метров – тоже парк. Он и сам состоит из нескольких концентрических аллей, пересеченных редкими поперечными. А теперь посмотри внимательно на радиальные улицы.

В бинокль видно отчетливо. Эти улицы не сходятся в центре, а начинаются за первым кольцом-парком, окружающим стадион.

– Каждая из них, – поясняет Рашков, – доходит до внешнего края последней, самой длинной концентрической улицы. Радиальная улица имеет в длину семь километров без малого, а в ширину сто шестьдесят метров. Это тоже парки с продольными аллеями и пересекающими их переходами. А дома? Тебе хорошо видны дома?

– Я их не очень-то различаю, – призналась Герда, – они как-то сливаются...

– Да так и есть. Смотри.

Он еще немного снизил машину.

– Теперь тебе должно быть ясно видно. Первую улицу за стадионом окружает один шестнадцатиэтажный дом длиной в несколько километров. В нем живет около ста тысяч человек. Кроме того, там находится районный экономический совет. На следующих улицах дома расположены с обеих сторон. Здесь они ниже, сначала по четырнадцать этажей, а затем, постепенно понижаясь, доходят до четырех этажей на самом внешнем кольце.

Город делится на кварталы. Квартал состоит из секции кругового дома между двумя радиальными улицами и домов, расположенных по радиальным улицам. Каждый из них тоже разбит на секции, ограничивающие кварталы. И в кварталах примерно одинаковое количество жителей – около семидесяти пяти тысяч. Это очень важно.

– Что важно? Что семьдесят пять тысяч?

– Нет, что одинаковое.

– А почему?

– Скоро узнаешь... А вот там наш институт.

Рашков показал в ту сторону, откуда они прилетели, где за последней, восьмой концентрической улицей, за заснеженным каналом, напоминающим огромную круговую просеку, далеко-далеко простиралось сверкающее искорками кружево ветвей. Светлые строения в глубине заповедника, окружающего город полосою шириной в сто километров, едва различались среди снежной белизны.

Рашков посадил машину на пересечении четвертого кольца и одной из радиальных улиц.

– Ну, теперь, – сказал он, – отправим ее в гараж.

Он вложил в прибор автоматического управления печатную карту города и отметил на ней красным карандашом один из общественных гаражей. Затем переключил машину на наземное движение и нажал рычаг "Марш". Машина помедлила секунду, выбирая кратчайший маршрут, и небыстро покатила по радиальной улице, обходя встречных прохожих и электромобили, если ей не успевали уступить дорогу. Вскоре она скрылась, свернув в круговую аллею.

Герда с любопытством огляделась. Середину радиальной улицы занимал тротуар, состоящий из трех полос, движущихся с различной скоростью. Медленно плывет внешняя полоса, быстрее – средняя. Самая быстрая та, что ближе к домам.

Они перешли к самой быстрой ленте тротуара и уселись на скамье-диване. Их проносило вдоль длинных фасадов домов.

– У себя на родине, – проговорила Герда, – я привыкла к гораздо большему разнообразию жилищ. Здесь дома выглядят одинаково – и все же очень красиво.

– Это потому, – ответил Рашков, – что все они, да и весь город, – единое законченное целое. Город организован по системе жестких конвейеров.

– Как, как ты сказал?

– Это звучит немного странно, – улыбнулся Рашков, – но очень скоро ты во всем разберешься.

На одном из пересечений они пересели на движущийся тротуар концентрической улицы, доехали до срединного входа в двенадцатиэтажный дом и в конвейерном лифте поднялись на десятый этаж. Их приветливо встретил высокий седой человек с добродушным, немного застенчивым взглядом голубых глаз и неторопливыми, но удивительно точными движениями и жестами. Он с откровенным любопытством разглядывал Герду.

– Да, да, – сказал Рашков, опережая его вопрос, – это она самая и есть. Та, которой мы обещали восстановить руку.

– Стефан Сковорода, – представился Герде хозяин, вводя гостей в залитую солнечным светом квадратную комнату; она показалась Герде тесноватой. – Радуюсь, – проговорил Сковорода, и все его лицо, изрезанное сеткой тонких морщин, расплылось в улыбке, – знаю, как ты, Николай, всегда занят...

– Вот и выходит, что ты страшный эгоист, – отозвался Рашков. – Знаешь, как я занят, и радуешься, что я оторвался от нужных дел, а они пока стоят.

– Радуюсь, – упрямо повторил Сковорода, – что ты отдыхаешь, а то ведь ты не умеешь отдыхать. И еще радуюсь потому, что ты, хоть и занят, все-таки в кои веки навестил меня.

Герда с удовольствием следила за дружеской перепалкой. Она видела, как тепло встретились старые друзья, и поняла, что они крепко любят друг друга. И ей стало так приятно в этой атмосфере дружбы, что она почувствовала невольную улыбку на своем лице.

– Ты не прав, Стефан, – уже серьезно сказал Рашков, – отдыхать я умею. Разве отдых в том, чтобы ничего не делать? Я обычно перехожу от одного занятия к другому и потому чувствую себя отлично. Однако, – добавил он, – соловья баснями не кормят. Мы с Гердой дома не позавтракали.

Оглядывая комнату, Герда видела, что хозяин умеет отдыхать: к одной из стен была прикреплена шведская стенка, с потолка свисали кольца.

Она поняла также, почему комната сразу показалась ей тесной: в разных местах ее стояли три больших стола, и все три были завалены чертежами.

– Это мое рабочее помещение, – сказал Сковорода. – А теперь пройдем сюда.

Он ввел гостей в другую комнату, так же весело освещенную. Комната не больше первой, однако выглядела просторнее, потому что не было громоздких столов. Здесь очень уютно. На специальных подставках стояло в горшках много живых растений. Среди них Герда с удовольствием увидела только что распустившийся пышный куст белой сирени. На маленьком столике в аквариуме суетились яркие головастые и зубастые обитатели, воздушная машинка тихонько попыхивала, вода пузырилась.

Значит, Сковорода – любитель живности!

Герда подошла к сирени, вдохнула ее тонкий аромат, такой неожиданный и радостный в зимний день.

– Ну, – сказал Сковорода, – заказывайте завтрак, я заранее присоединяюсь к выбору моих гостей.

Герда нажала кнопку "меню" на вделанной в стену дощечке цвета слоновой кости. Тотчас проступил столбец отчетливых строк. Рядом с названием каждого блюда и напитка стоял его шифр.

Пробежав взглядом список, Герда не стала вызывать следующую серию.

– Здесь как раз все мое любимое. Думаю, и вам понравится.

Пользуясь шифром, она сделала заказ. Через несколько минут внутристенный конвейер подал на выдвижной столик выбранные ею блюда: розовую массу, которая консистенцией, вкусом и запахом напомнила бы отдаленным предкам самую нежную лососину, паштет, синтетические сливки с фруктовыми соками, душистый хлеб, похожий на тот, каким питались люди двадцатого столетия, и крупные, очень сочные груши с тонкой, чуть жестковатой кожицей.

Мужчины одобрили выбор Герды. Все с аппетитом поели.

– Ну что ж, – сказал Сковорода, – с Николаем я виделся вчера по теле, цель вашего посещения мне известна. Могу начать объяснения хотя бы с пищевых конвейеров.

– Но это же не новость, – заметила Герда. – Где их нет? Разве что на Венере.

– Все дело в том, где и как расположены конвейеры, – возразил Сковорода. – В нашем городе все доставляется в квартиры из своего же дома. Вот посмотри-ка.

Он вышел в первую комнату, гости последовали за ним.

Почти не глядя, Сковорода взял с одного из столов лист с чертежом, развернул его и приложил к стене. Лист повис, удерживаемый присосками.

– Вот разрез нашего города. Независимо от числа этажей полуподвальные и первые этажи распланированы одинаково. Через полуподвальное кольцо внутри домов концентрическими кругами идут два грузовых конвейера. Сюда со складов подается все нужное для магазинов и столовых. Те и другие на первом этаже.

– А склады где? – спросила Герда.

– Склады, фабрики пищи, производственные комбинаты – на специальном кольце, оно находится между каналом и внешней парковой зоной – заповедником. А оттуда идут вытянутые эллиптические конвейеры наперерез круговым, примерно так, как орбиты комет пересекают орбиты планетные. В нужном месте груз автоматически переходит с радиального конвейера на круговой.

Ну, а дальше как во всех городах: в каждом магазине оборудованы, тоже на конвейерах, наклонные полки с товарами, в столовых – с готовыми блюдами. Чтобы получить нужную вещь, пищу, лекарство, достаточно соединиться с магазином, столовой или аптекой и набрать шифр требуемого предмета. Автомат достанет его и через лифт и внутристенные транспортеры подаст к месту вызова.

– Но я уже уловила разницу, – заметила Герда, – у вас все дело в круговых конвейерах.

– Вот именно. Хотя у нас есть, как видишь, и эллиптические. Ими оборудованы и дома на радиальных улицах. Эти дома устроены так же, как на круговых улицах. В их подвальных этажах тоже беспрерывно движутся конвейеры, только здесь они не круговые, а вытянутокольцевые. Они закругляются в обоих концах улицы. Если какой-нибудь груз надо срочно передать с кольцевой улицы на радиальную, то дежурный диспетчер нажимает соответствующую кнопку.

– А почему, – обратилась Герда к Рашкову, – ты сказал: "Важно, чтоб в каждом квартале жило одинаковое количество людей"?

– Это для того, – ответил за него Сковорода, – чтобы можно было спланировать на разные отрезки времени потребность в продуктах, вещах и обслуживании. Это существенно для равномерной работы конвейеров.

– Значит, когда строили город, уже определили, сколько будет жителей?

– Да. Примерно шесть миллионов. Организация пространства, – продолжил свое объяснение Сковорода, – неизбежно совпадает с организацией времени. Жесткие кольцевые конвейеры, идущие через полуподвальные этажи, перевозят не только грузы, но и людей. Вступив на такой конвейер или на уличный движущийся тротуар, заранее с точностью до секунды знаешь, сколько времени займет передвижение до намеченного пункта. Каждый склад, магазин, столовая получают грузы от производственных комбинатов в точно определенное время. Это очень упрощает их работу. Ну, а жителей снабжают в любой момент по требованию.

– А теперь скажи, – неожиданно спросил он Герду, – понравился ли тебе наш город?

Она ответила не сразу.

– Кажется, да. Не успела привыкнуть. Я в таких городах еще не бывала... – И добавила: – Его красота своеобразная... Круги, радиусы. Они правильные. А с их геометрической строгостью контрастно сочетается прихотливость перепутанных белых линий. Это снежное кружево деревьев, кустов. Оно очаровательно...

Сковорода указал на один из заваленных чертежами столов:

– Такой город мы проектируем для Венеры...

– Для Венеры! – повторила Герда. В ее восклицании слышался восторг и... легкая грусть.

– На Венере, – говорил Сковорода, – еще не скоро вся поверхность будет приспособлена для жизни. И потому на первых порах лучше сосредоточить больше людей в одном месте и там создать наилучшие удобства. А впоследствии, конечно, и на Венере будут самые разные города.

– Это вы хорошо придумали... кольцевой город, – резюмировала Герда.

– Придумали не мы, а русский инженер Георгий Марсаков еще в первой половине двадцатого века. Мы лишь кое-что изменили в применении к современным условиям.

По предложению Сковороды решили проехать по городу.

Движущийся тротуар шел совершенно бесшумно. Да и во всем городе не было слышно шума от транспорта или каких-нибудь механизмов. Слышался только людской говор и птичьи голоса. Прикрыв на мгновение глаза, Герда почувствовала себя словно в лесу: такой же чистый и свежий морозный воздух, тот же птичий щебет, пересвист, перещелк, журчание, бульканье, перезвон...

– Приехали! – сказал Сковорода.

Они очутились возле круглого здания.

– Опять круг! – весело воскликнула Герда.

– Кольцевой гараж, – пояснил Сковорода.

Узнав из настенной таблички, что в гараже есть свободные электромобили, он нажал кнопку вызова. Кольцевой конвейер подал машину в коридор, оттуда она своим ходом вышла наружу.

Сковорода сел за руль и повез своих друзей по городу. Они проехали по круговым и радиальным улицам, паркам, вдоль покрытого льдом и снегом кругового канала, пересекли центральную площадь. Машина шла медленно, и седоки обменивались приветствиями со встречными горожанами.

Герда взглянула на Рашкова: у него был как бы отсутствующий взгляд. Она уже достаточно хорошо знала его, чтобы понять: это он отдыхает по-своему – обдумывает какую-то новую идею, не имеющую прямого отношения к его повседневным занятиям.

Пообедали в общественной столовой. Тут, правда, Герда ничего особенно нового не увидела, разве только то, что и столовая была круглой. Удобные столы и стулья медленно и бесшумно двигались на жестких конвейерах по концентрическим кругам. Герда, Рашков и Сковорода заняли места рядом. Мимо них на ленте проходили различные блюда, и они снимали понравившиеся.


На обратном пути Герда искоса поглядывала на Рашкова. Он ласково улыбался ей, но продолжал о чем-то сосредоточенно думать.

Глава 30
Слова и звуки

Какая новая идея захватила Рашкова, Герда узнала в один из ближайших дней, когда он пригласил ее зайти к нему домой.

– Конечно, если ты свободна, – добавил он.

Герда была свободна. К ее глубокому огорчению, она теперь имела слишком много свободного времени. Правда, она читала, слушала музыку, смотрела спектакли, кинокартины. Заочно посещала музеи. Для всего этого достаточно было включить телеаппаратуру в просмотровой комнате и набрать индекс любого театра, концертного, лекционного зала, музея. Стены просмотровой комнаты исчезают, и вы оказываетесь как бы внутри нужного помещения: в театре или в зале музея вы можете приближаться к картинам, статуям, рассматривать их, слушать лекции, словно непосредственно присутствуя в аудитории. Посещая по теле парк, лес, оранжерею, не только любуетесь растениями, но и вдыхаете аромат цветов, живительный запах хвои.

Не передавались лишь осязательные ощущения.

Можно было интересно заполнить все свое время. Но кого удовлетворит лишь пассивное времяпрепровождение? И не раз Герде приходил на память Мерсье, в тот ужасный для него период.

Однако надо же лечение довести до конца! А мысль об успешном лечении неизменно связывалась с обликом Рашкова, и потому его образ становился для Герды все привлекательнее. А может быть, и не только потому?

Странно, Рашков не поднялся ей навстречу со своей широкой радушной улыбкой. Да и сидел он не за столом, а спиной к двери, к Герде, за мультитоном. Улыбка все же была. Она отразилась в зеркале, висевшем перед Рашковым. Но вместе с ней на лице его присутствовало знакомое Герде задумчиво-сосредоточенное выражение.

Герда остановилась в выжидательном молчании: она привыкла, что Рашков, не давая вымолвить слова, весело приветствовал ее первый. Но вместо этого он коротко пробежал пальцами по нескольким клавишам. Звук получился веселый, располагающий, как дружеское приветствие. Герда невольно улыбнулась и ответила:

– Здравствуй, здравствуй!

Рашков и теперь не поднялся с кресла, только полуобернулся и вновь коротко пробежал по клавишам. Теперь звук был такой же приветливый, но с явно выраженным вопросительным оттенком. О чем же он спрашивает?

Да нет, она отлично поняла о чем! И ответила:

– Хорошо, хорошо, великолепно себя чувствую!

Рашков опять коснулся клавишей. Он выражает удовольствие по поводу ее хорошего самочувствия.

Потом еще и еще...

Герду захватила эта игра. Нет, она не переспросит, ей хочется догадаться, о чем он...

Пожалуй, сразу не догадаешься. Она напрягает слух. И внимание. И воображение.

Музыкальные звуки как бы исходят из одного центра. Расходятся кругами. Сквозь них пробиваются птичий щебет и людской говор. Круги – словно по воде от брошенного камня. Смутное движение. Тема движения усиливается. Она пронизывает всё. И опять звуки расходятся кругами.

Что это ей напоминает?

Да, чудесный, своеобразный город Марсаков!

И в конце вопросительная нота.

– Да, да! – восклицает она в ответ, – очень понравился!

Но ей недостаточно этого. Она быстро подходит к инструменту, пробегает здоровой рукой по клавишам. Это музыкальное "да" отличается от словесного, оно гораздо эмоциональнее.

Рашков наконец встал.

– Мне нравится эта музыкальная игра, – сказала Герда, – оказывается, приятно понимать и говорить без слов.

– Это не игра, – возразил Рашков.

– А что же?

– Пытаюсь создать новый общечеловеческий язык, – серьезно сказал он.

Герда удивилась:

– Но ведь люди по всей Земле отлично понимают друг друга.

– Но вполне ли мы понимаем друг друга? – спросил Рашков.

– Конечно.

– А я сомневаюсь. Есть такие оттенки...

– Их можно передать только музыкой, – почти машинально продолжила его мысль Герда.

– Вот в том-то и дело.

– Так что же? Дополнять слова мультитоном? Носить его с собой?

– А хотя бы!

– Вот этот?

Рашков улыбнулся.

– Ну, почему же непременно этот? Есть ведь портативные. Миниатюрные. Да и почти в каждом помещении имеется инструмент.

– И переговариваться звуками?

– Тебе это кажется странным?

Герда задумалась, потом сказала:

– Что странно – неважно, дело привычки. Но не всё можно выразить без слов. Например, отвлеченные понятия.

– Что ж, – возразил Рашков, – значит, будет комбинированная речь. Мы и сейчас многое выражаем интонациями. Одно и то же слово получает разные значения. И все же этого очень мало. Особенно остро всегда чувствовали бедность слова поэты. Вот только из русской поэзии. Один старый поэт в отчаянии воскликнул:

О, если б без слова
Сказаться душой было можно!

Другой писал:

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.

Третий сказал:

Муки нет сильнее муки слова!

"Муки слова" – это стало даже крылатым выражением. Разве каждый из нас не переживает их иногда?

– О да!

И она замолкла, прислушиваясь к самой себе, к своим ощущениям.

Да, можно ли передать словами то, что происходит с ней?

Чем бы она ни была занята, все время чувствует ту огромную работу, которая происходит в ее организме. А когда ничем не отвлечена – тем более. Иногда ей кажется, она ощущает, как усиленно размножаются клетки в руке, как подаются сюда кровь, лимфа, выделения желез.

После каждого сеанса электрического раздражителя, после каждого приема питающих ткани препаратов она с новой силой чувствует эту происходящую в ней жизненную игру.

Или это воображение?

Как передать все это словами?

Можно. Но не то, не то. Грубо, примитивно, приблизительно!

Она и не сказала больше ни слова. Подошла к инструменту.

Когда-то музыка была уделом немногих. Далеко не все ее понимали. А еще меньше людей играли на инструментах, пели.

Теперь иначе. Люди усваивают язык звуков одновременно с языком слов и языком рисунка.

Она коснулась клавиш.

Рашков слушал с сияющей улыбкой.

Герда не имела особых способностей к музыке. И все же сумела сказать звуками гораздо больше, чем словами. Он понял этот подъем, эту радость жизни, которая у выздоравливающего организма всегда полнее, ярче.

– Вот видишь! – сказал он.

– Да, – ответила Герда, – но так вот... музыкой... и теперь каждый может. Что ж тут нового?

– Надо этот способ углубить и усложнить, – сказал Рашков, – так, чтобы все можно было сказать звуками. Чтобы книги печатались не только буквами, но рядом с ними... или сверху, что ли... и нотами, вернее, особыми нотными значками. Насколько точнее, глубже, тоньше тогда будут передаваться мысли и чувства автора, характеры действующих лиц, их переживания!

– Вот это верно!

– А потом, – продолжал Рашков, – уже намечаются полеты к иным солнечным системам. В нашей нет разумных существ, кроме земного человека. Но где-то должны же быть. Как с ними объясняться? Я уверен: если язык музыкальных звуков разработать так, чтобы он передавал малейшие оттенки мыслей и чувств, он будет понятен каждому мыслящему существу, лишь бы только оно имело орган слуха.

– Но, – вспомнила Герда, – я читала, был спор: возможна ли мысль без слов?

– Все дело в том, – ответил Рашков, – что называть мыслью. Мне хорошо с тобой! – и при этом он так весело смотрел в ее глаза.

"Мне тоже!" – хотела было она радостно воскликнуть, но Рашков спросил:

– Что это – мысль или нет?

– Пожалуй, мысль...

– А можно это выразить музыкой, без слов?

– Наверно, даже лучше! – быстро ответила Герда. Потом вдруг рассмеялась и сказала: – Ну вот... Прилетели на чужую планету. Там мыслящие существа. И какими же музыкальными звуками сказать им: скорость света такая-то? Или атом урана – сколько в нем электронов.

– Ну, это-то легче всего. Тут никаких нот и не надо. Чертеж, цифры, символические знаки.

Герда не сдавалась:

– А как ты скажешь музыкой: смелость мысли – лучшее свойство человеческой натуры?

– Можно сказать. Но я ведь говорил – нужно и слова оставить. Пусть новый язык состоит из слов и музыкальных звуков.

Рашков раскрывался для Герды с новой стороны. Мечтатель, фантазер? Может быть, его идея о словесно-музыкальном языке ошибочна? Может быть, в ней есть здоровое зерно? Скорее всего, есть...

Рашков прервал ее размышления:

– Люди давно мечтали о всеобщем для всей Земли языке. Об этом еще в семнадцатом веке думал философ Декарт. Немного позднее Уилкинс разработал "философский язык", что-то вроде алгебраических знаков. Мысль о всеобщем языке занимала Лейбница, Вольтера и других выдающихся людей. В конце девятнадцатого века Шлейер изобрел волапюк, который одно время был довольно широко распространен. Еще большим успехом пользовался придуманный Заменгофом эсперанто. Теперь исключительно словесный всеобщий язык не так уж необходим. Но что касается...

Необычно сильный звонок прервал Рашкова. На экране показался... Мерсье! Он не очутился в комнате Рашкова, как бывает по земному теле. Но и плоскостное его изображение удивило и обрадовало обоих.

– Откуда ты, учитель? – - растерянно воскликнула Герда, хотя совсем не трудно было догадаться.

Пьер не отвечал, губы его не шевелились. Герда не сразу сообразила, в чем дело. Наконец поняла и стала нетерпеливо ждать. Но лишь через бесконечные минуть дошел ответ:

– Откуда же, как не с Венеры!

Глава 31
Встреча с учителем

Изумление Герды и Рашкова вполне понятно. Телепередачи с Венеры велись только из Штаба освоения. На этой планете еще не было такой аппаратуры, которая допускала бы индивидуальную связь при помощи кольца-телефона или через земной Информационный центр. Хотя штабные телепередачи транслировались на приемники всей Земли, отдельным людям разговаривать с любым человеком на Земле было еще невозможно. Однако Герда, не успевшая еще прийти в себя, воскликнула:

– Значит, уже?..

Герда ждала с нетерпением, Рашков – со спокойной улыбкой.

– Нет, нет, – наконец возразил Мерсье. – Не так просто.

И в самом деле, для того чтобы связаться с жильем Рашкова, Пьеру пришлось преодолеть серьезные трудности. Они были не технического, а морального характера.

Работа на плантации хлореллы была увлекательна, но не так уж сложна. Будь это раньше, до той страшной трагедии, он вряд ли удовлетворился бы ею. Вполне сознавая ее необходимость, он, наверно, искал бы чего-нибудь более трудного, стремился бы не задерживаться в таком спокойном месте.

Но Пьер был уже не тот. Быть может, как в затаенных вулканических недрах, в нем где-то глубоко и буйствовали те силы, которые раньше сделали его инициатором и организатором грандиозных замыслов и свершений. Скорее всего, действительно буйствовали. Но всей своей могучей волей он их подавлял, сдерживал. Он был убежден – справедливо или нет? – что не должен быть руководителем.

Занимаясь своим рядовым, повседневным и, конечно же, очень нужным делом, он продолжал тревожиться о Герде, беспокоила его и участь Панаита.

Как узнать об их судьбе?

Наконец он решился.

Вот тут и начались трудности.

Не было ничего легче, как заменить его на плантации. Требовалось найти лишь одного человека, самое большее на земные сутки. Пожалуй, даже много меньше. И никакой особой квалификации не нужно на этой работе. Но на Венере каждый человек на счету. Выделить работника взамен Пьера даже на такой краткий срок для Штаба освоения очень не просто.

И еще одна трудность.

Путешествие на микросамолете до штаба должно было продлиться лишь несколько часов. И столько же обратно. Но плантация не имела своего самолета, это еще недоступная здесь роскошь. Значит, надо просить штаб прислать самолет и, конечно, пилота. А штабные пилоты и без того перегружены.

Мерсье не сомневался, что штаб пойдет ему навстречу, однако это-то и останавливало его. За какие заслуги ему должны разрешить нарушить привычный порядок работы?

Нет, он ничем этого не заслужил.

И все же однажды он обратился к Шоу и, смущаясь, спросил, нельзя ли ему связаться с Землей... В штабе его легко поняли и прислали юношу, который ненадолго сменил его.

Мерсье сначала связался с врачебным кабинетом Рашкова, но там ученого не оказалось. Пьер вызвал квартиру Рашкова и застал не только его, но и Герду – радостный сюрприз.

С волнением вглядывалась Герда в хорошо знакомое и все же новое для нее лицо учителя. Она сразу заметила, что Мерсье сильно изменился. Лицо его стало бледнее, как, впрочем, у большинства землян на Венере, движения и жесты более сдержанны. Но все та же яркость, отчетливость выражения. Сейчас его черты выдают напряженность, нетерпение.

– Что с Гердой, Рашков? – спросил Мерсье. – Я слышал, ты обещаешь полностью восстановить ей руку...

Долгая, долгая пауза.

– Только не один я, – весело ответил Рашков, – нас много, работающих над этим. Но теперь уже могу сказать твердо: рука будет, и не хуже, чем прежняя.

– И скоро? – спросил Пьер. Но волей-неволей пришлось умерить нетерпение в ожидании ответа.

– Нет, не скоро. Может быть, со временем такое лечение будет идти быстрее, а пока еще это очень длительный процесс. Но зато – повторяю! – уже никаких сомнений. В конце концов Герда опять станет твоей полноценной помощницей.

– Ну, это... не знаю... – сбивчиво сказал Мерсье, и лицо его омрачилось.

Но тут же он невольно улыбнулся, глядя на открытое, улыбающееся лицо Рашкова, на его словно сияющие светлые волосы. И Герда смотрела на Пьера совсем не так печально, как он ждал. Сразу поняв его состояние и не желая огорчить банальным сочувствием, она сказала:

– Так или иначе... на Венере буду... А там увидим...

– А Панаит? – тревожно спросил Пьер. – Он так давно уже...

Мерсье мучительно дожидался ответа.

Улыбка исчезла с лица Рашкова.

– С Панаитом дело гораздо сложнее, – сказал Рашков, – мы не знаем, как его лечить.

– Все еще не знаете?

И через долгие, долгие минуты ответ:

– Пробуем. Пытаемся. Ищем.

– А найдете ли?

– Хочу надеяться.

Казалось, Пьер пытается осмыслить эту фразу. Но нет, то радиоволны преодолевают миллионы километров.

– Может быть, его надо доставить на Землю?

Волны идут обратно с сумасшедшей быстротой и удручающей медлительностью.

– Незачем. Все, что можно для него сделать, будет сделано в нашем Венерианском филиале. Отправлять Панаита на Землю – большая и ненужная для него ломка. У вас там он уже привык, да и к нему как-то приноровились.


Возвращаясь к себе на плантацию, Мерсье был уже спокойнее, бодрее. Пьер увидел Герду и убедился... нет, не убедился, а почувствовал, что она переживает душевный подъем. Радость выздоровления? Да, во всяком случае, наверно, и это.

Глава 32
Герда включается в работу

Герду бесконечно радовал процесс восстановления ее руки, но время тянулось бы для нее невыносимо медленно, если бы ей пришлось оставаться без дела.

– У тебя нет медицинской подготовки, но ты могла бы работать у нас лаборанткой, – предложил Рашков.

В небольшом одноэтажном здании, среди густой зелени лесопарка, ее встретила быстрая в речи и движениях светловолосая женщина лет тридцати, Дина Швеллер. Она обратилась к Герде так, словно продолжала только недавно прерванный разговор:

– Знакома ты с проблемой сна?

– Очень мало, – созналась Герда.

Дина начала объяснять:

– Раньше спали часов восемь в сутки. Теперь – два-три. Но и этих часов страшно жаль. Более двухсот лет назад философ Бергсон сказал: "Спать – это ничем не интересоваться, не уметь и не желать отвечать и быть спрошенным". Значит, прибавлю от себя, не жить, прозябать. Видишь, как волновала необходимость тратить время на сон людей того времени, когда во сне проводили треть жизни. Но и сейчас мы тратим на него почти восьмую часть.

– Это ведь неизбежно, – заметила Герда.

– Нет. Физиологи давно уже начали искать причину сна, чтобы в конце концов устранить ее. Еще в начале двадцатого века французы Лежандр и Пьерон (они работали вместе) предположили, что после длительного лишения сна изменяются нервные клетки глубоких слоев лобной области мозга. Они считали, что эти изменения быстро исчезают, когда человек или животное выспится. Лежандр и Пьерон впрыскивали хорошо отдохнувшим собакам кровь, сыворотку или спинномозговую жидкость собак, которым по нескольку суток не давали спать, и у нормальных животных появлялась неодолимая сонливость и изменялись клетки лобной доли мозга.

Такими исследованиями занимался несколько позже советский ученый Константин Быков.

Однако скоро выяснилось, что дело совсем не так просто. Введение "сонной жидкости" (ее назвали гипнотоксином) вызывало у собак не сон, а просто отравление, потому что им вводили чуждое их организму вещество. Даже когда вводили кровь или спинномозговую жидкость вполне нормальных собак, то часто получался такой же результат.

Австрийский ученый Экономо предположил, что в головном мозгу есть "центр сна", который регулирует ритм сна и бодрствования.

Но только Иван Павлов по-настоящему объяснил сущность сна. Он точными опытами доказал, что сон – это тормозной процесс и что его можно вызвать искусственно. Павлов писал: "Корковая клетка под влиянием условных раздражений непременно рано или поздно, а при частых повторениях очень быстро приходит в тормозное состояние". В другом месте он говорит: "Сон и то, что мы называем внутренним торможением, есть один и тот же процесс".

– А торможение отчего? – спросила Герда.

– Ты правильно поставила вопрос, – ответила Дина. – Оказывается, причина не так проста. Во-первых, рефлекс. В течение множества поколений уже выработался определенный ритм смены сна и бодрствования. Затем – отсутствие внешних раздражений. Засыпанию способствуют тишина, темнота, покой.

Потребность во сне можно кое в чем сравнить с потребностью в пище. В определенные часы хочется есть по привычке.

– Но постой, – возразила Герда, – долго не ешь – захочется есть. Не только из-за рефлекса. Нужна же пища восстановить силы?

– Я и сказала, – подтвердила Дина, – дело не так просто. Конечно, организм нуждается в сне. А почему? Несомненно, нервные клетки, как и мышечные, устают, от длительной работы изменяется и их химический состав.

– Значит, Лежандр и Пьерон все-таки правы?

– Не совсем. Они упрощали дело. Только через много десятилетий нашли состав, восстанавливающий нормальный химизм клеток. Теперь-то мы им широко пользуемся. Но еще пришлось основательно поработать, чтобы устранить рефлекс привычки ко сну. Этим занималось не одно поколение физиологов.

– Так почему все же спим?

– По-видимому, состав несовершенен, – уверенно объяснила Дина. – Но с этим нельзя примириться.

– Нельзя, – повторила Герда.

Дина улыбнулась:

– Значит, будешь вместе с нами бороться?

– Буду.


Сантиметр за сантиметром увеличивалась рука Герды, и в то же время постепенно вырабатывался навык все больше обходиться одной правой.

Опыты на собаках давно уже были закончены. Теперь подопытными были человекообразные. Герда помогала впрыскивать вновь разрабатываемые составы обезьянам, изучать под микроскопом тончайшие срезы мозгового вещества. Она старалась осмыслить полученные данные, делать обобщения, выводы. Подсобная работа понемногу перерастала в самостоятельную.

Все чаще ей приходилось обращаться к книгам. Возникал какой-нибудь вопрос – она вызывала Информационный центр, узнавала, какие новые или старые труды отвечают на этот вопрос. Затем вызывала библиотеку Института комплексной медицины, сообщала автоматическому библиотекарю шифр нужной книги, и через несколько минут транспортер доставлял ее, в стене откидывалась заслонка, лопаточка мягко клала книгу на стол и втягивалась обратно.

Читая книги, работая с препаратом, восстанавливающим химизм нервно-мозговых клеток, Герда постепенно приходила к выводу, что он по своему составу уже является совершенным.

"Но тогда почему мы спим? Разве нельзя полностью отказаться от сна? Все ли дело теперь только в препарате? Может быть, Дина ошибается, есть другая причина, кроме химических изменений?.. Действие этой причины надо преодолеть".

Герда не решалась заговорить с Диной о своих сомнениях. Она справедливо считала себя еще слишком малокомпетентной в этой области по сравнению с теми, кто имеет специальное образование и давно уже работает.

Глава 33
Задача решена

Эти размышления прервал рокочущий басок. Он говорил с мягкой укоризной:

– А ты ведь нарушаешь предписанный тебе режим лечения!

Она вскинула глаза. Улыбающийся Рашков сидел прямо против нее, отделенный только метровой шириной стола.

– Ох! – произнесла она. – Не заметила...

Чуть не сказала: "Как ты вошел?", но ведь он в своем кабинете.

Рашков продолжал:

– Забываешь, что ты еще не совсем здорова. Надо помогать восстановительным силам организма. Тебе пока не следует так увлекаться работой. Ты должна соблюдать ритм труда, отдыха, сна.

Сна? А может быть, он и вовсе не нужен.

Она это не сказала, только подумала.

– Пойдем-ка погуляем в лесопарке, – предложил Рашков.

И вот они снова среди этих деревьев и кустов, но теперь совсем иных. Творящим дыханием весны напоена природа. Невидимый за густой зеленью, сгорает закат. Лиловые и белые гирлянды сирени пахнут трепетно и нежно. С утомленным, ровным гудением пролетела одинокая пчела. Еще неуверенно, словно настраиваясь, где-то вблизи и вверху начал свою песню соловей и смолк.

Прихотливая тропинка завела их в глубокую чащу. Кругом ни души, словно ближайший город за тысячу километров.

Они вышли на маленькую поляну. Мощные раскидистые дубы вперемежку с белеющими березами и пирамидальными елями обступили ее.

Закат догорел. Прозрачные сумерки вытеснили яркий день. Тишина стала еще глубже. Синее безоблачное небо медленно холодело, зеленело. Четче вырезался лунный серп. И там, над лесом, проступила вечерняя звезда.

С незапамятных времен обращало к ней взоры человечество. Вечерняя и утренняя, она радовала его своим блеском и красотой, недаром назвали ее именем богини красоты и любви. Загадочная, веками она пленяла воображение. Когда люди уже почти всё знали о Марсе и всё о Луне, еще мало было известно о Венере.

Но разуму и воле человека нет преград. Сперва советская "Венера-4" села на таинственную планету. Затем ее облетели снаряды-роботы.

А позже – первые посещения людей.

И вот теперь отважный отряд человечества, вооруженный последними достижениями техники, с огромными трудностями, с риском для жизни переделывает природу своевольной планеты, готовит ее к заселению. А она, Герда, хотя и занята здесь полезным делом... да ведь тут заменить ее несравненно легче, а там она приобрела уже немалый опыт, который теперь зря пропадает...

И все же... не только печаль.

Рука растет.

И Рашков...

Он ласково касается сильно удлинившейся культи.

– Только не совсем понимаю, – говорит Герда, – ну, рука удлиняется. Вижу, чувствую. Но почему ее развитие в строго предопределенных формах? Растут кости. Вырастет запястье, кисть, все мелкие косточки, пальцы, ногти. Все расположится нормально; займет свои места...

– Сомневаешься?

– Теперь уж нет.

– Ну и тем более удивляться не следует. Тебя ведь не удивляет, что из семени развивается то, чего в нем нет. Определенная форма данного вида с характерными для него корнями, стеблем, ветвями, листьями, цветами, с определенным циклом развития. Не удивляет, что из крошечного яйца вырастает полный животный организм со скелетом, мышцами, мозгом, нервами, кожей, волосами, органами пищеварения, внутренней секреции, размножения, с наследственными инстинктами, повадками. А ведь все это гораздо сложнее, чем одна рука.

– Правда, – задумчиво говорит Герда.

Полнота ощущения жизни все более захватывает ее. Наверно, это и оттого, что, хотя Герда вынуждена была вернуться на Землю, она и здесь нашла для себя творческий труд. Здесь, в Институте комплексной медицины, где разрабатываются всё новые и новые проблемы. И она начинает приобщаться к разработке их, правда еще первыми, робкими шагами...

Или все-таки главное сейчас – Рашков?

Он смотрит на нее такими ласковыми, доброжелательными глазами – о нет, не только доброжелательными.

И тут вечернюю тишину прорвали звуки.

Сначала тихие, нестройные.

Это опять попробовал музыкальное горло соловей.

Он настроил свой инструмент и уже уверенно, властно наполнил лес пением. Негромкое, оно казалось необычайно сильным. Короткое щелканье, разливистые рулады, ритмичный щебет, звон тончайших колокольчиков сменяли друг друга. Словно произвольно, случайно менялись и переходили друг в друга ноты, звонкость, тембры. И в то же время было в них что-то неуклонно закономерное, словно подчиненное замыслу композитора.

Тысячи лет назад пели соловьи. Тысячи и сотни лет назад слушали их люди, и всегда с замиранием сердца, с восхищением перед великим композитором – природой. И еще через многие тысячи лет вот такими же ароматными вечерами будут слушать эту песню. И на Венере, и на Марсе будут – будут! – петь соловьи.

Поэты и прозаики пытались описать соловьиную песнь. Знатоки делили ее на "колена". Но нет никаких "колен". Есть только мощная, торжествующая, наполняющая весь благоговейно прислушивающийся мир песня любви.


Когда Герда, придя к Дине, стала сбивчиво излагать ей свои соображения относительно антисонного препарата, она с изумлением увидела, что и Дина тоже смущена. От ее авторитетного тона не осталось и следа.

– Да, – сказала она, – наши гипнологи окончательно убедились, что дело не только в препарате.

– Так почему спим? И клонит ко сну?

– Знаешь, – сообщила Дина, – они пришли к выводу, что все же не удалось еще окончательно преодолеть рефлекс.

– И нет выхода? – разочарованно произнесла Герда.

Дина вынула из стенного шкафчика рулон пленки и положила его перед недоумевающей Гердой.

– Что это?

– Запись биотоков коры головного мозга нормально бодрствующего человека.

– И что же?

– Ее подключают к мозгу другого человека или того же самого, когда наступает час его периодической потребности во сне. Подключают после приема антисонного препарата. Одну и ту же запись можно использовать много раз.

– Думаешь, окончательно уничтожит потребность во сне?

– Уничтожает. Уже доказано. Оказывается, в то время как мы работали, пытаясь улучшить состав антигипнотоксина, другая группа физиологов производила на себе эти опыты. Они не спят уже по неделе и больше и чувствуют себя великолепно.

– А это, – спросила Герда, – чьи биотоки?

– Мои собственные, – ответила Дина, – я на себе их и испытываю. Впрочем, испытания заканчиваем. Уже ясно. Этот метод скоро начнем широко применять.

– И как токи действуют?

– Они подавляют и заменяют собой те биотоки, которые излучает кора головного мозга в период возникшей потребности во сне. Дело в сущности не новое. Ведь давно уже лечат биотоками здорового человека самые разные заболевания: нервные, сердечные, многих внутренних органов. Больное, аритмичное сердце начинает нормально биться. Больные секреторные железы начинают правильно работать. Особенно благотворно воздействие заимствованными биотоками на центральную нервную систему, да это и не удивительно: мозг командует всеми функциями организма.

– Можно и мне? – спросила Герда, указывая на рулон.

– Нет. Этот метод еще не введен в общее употребление, а Рашков запретил подвергать тебя каким бы то ни было экспериментам, пока не закончено лечение: уж очень оно сложно.

Рашков. Едва Дина назвала это имя, разом исчезло все: и лаборатория, и пленка, и Дина – остались только глубокие глаза Рашкова, темные, манящие.

"Рашков. Но ведь он намного старше меня. Ну и что? Для кого это имеет значение, кроме Информационного центра?"


И вот Герда вновь сидит против Рашкова в его кабинете. Его предок, до удивления похожий на него, смотрит со стены с той же приветливой, ободряющей улыбкой. На стол, на пол и противоположную стену легла широкая полоса солнечного света. За окном вьются первые снежные пушинки вновь наступающей зимы. Очень легкие, они нерешительно колеблются в воздухе, прежде чем лечь на землю, на крыши, на деревья.

Обе руки Герды лежат на столе. Нормальные человеческие руки.

– Завтра улетаешь, – сдерживая себя, почти без всякого выражения говорит Рашков.

Герда молчит.

– Ты счастлива?

Теперь в его тоне появился как бы оттенок упрека.

Еще короткое мгновение молчания. И ответ:

– Конечно. Как же иначе? Снова вступаю в строй.

– Разве на Земле нет для тебя дела?

– Как могу не вернуться туда? Будет отступлением. И не смотри на меня так, не за пределы Солнечной системы улетаю!

Глава 34
Ощутимые результаты

Прошло несколько лет.

По всемирному вещанию было передано важное сообщение: в освоении Венеры сделаны первые значительные успехи. Количество кислорода в атмосфере продолжает увеличиваться, хотя его все еще мало. Содержание водяных паров заметно возросло, а углекислоты – уменьшилось, правда пока недостаточно.

Шаг за шагом жизнь на Венере приближается к земной.

С уменьшением количества углекислого газа медленно понижаются температура и атмосферное давление. Среди облаков изредка появляются просветы, и ослабевает парниковый эффект.

Очевидно, сравнительно скоро температура и давление уменьшатся настолько, что из облаков хлынут обильные горячие дожди. Они будут сопровождаться усилением гроз, и без того невероятно мощных. Это будет страшный разгул стихий. Но ведь он предусмотрен. Меры принимаются. Жилье, все другие сооружения и аппаратуру обезопасят от наводнений. Стихия в буквальном смысле войдет в берега: уже подготовлены ложа будущих морей, определены их размеры, контуры, глубины. Проложены русла рек.

Постепенно моря станут остывать, в них начнет зарождаться жизнь. Но люди не будут ждать миллиарды лет ее естественного развития. Они сами заселят нужными организмами воды Венеры, ее сушу, ее леса, сады и степи, которые они создадут.

Много еще шагов должны сделать люди для освоения планеты. Но поступь человечества неуклонна.

И Ольге пришло в голову... Представим себе: на Венере вырастет большая ветвь земного человечества. Постепенно жизнь войдет в норму.

И пожалуй, там заблаговременно нужно начать создавать исторический музей. Как филиал земного. И со своим особым отделом истории завоевания Венеры.

В Мировом Совете эту мысль одобрили и поручили Ольге организацию музея. Поставили условие: она должна отправиться на Венеру, чтобы своими глазами увидеть первый период ее освоения.

Мировой Совет находит, что поселенцы Венеры не должны терять преемственную связь с жизнью Земли. Их будущие поколения станут изучать историю близких и далеких предков на материале нового музея.

О помощниках в строительстве музея, а затем и в работе его позаботятся на месте.

Итак, она будет на одной планете с Пьером!

И все же...

Оставалось еще одно обстоятельство, которое сильно тревожило Ольгу. Расстаться с дочерью – к этому она внутренне себя подготовила. Но как отнесется к этому Анна? Ведь она и с отцом уже рассталась надолго.

Да, Анна огорчилась. Но все же не настолько, как боялась Ольга. Совсем новое чувство захватило Анну.


Ольга внимательно присматривалась к мужу. Он сильно изменился. Все эти годы Пьер жил в ее памяти таким, каким был до катастрофы. Короткие письма мало что меняли в ее представлении о нем. И потому ее болезненно поразила перемена в Пьере: отсутствие прежней стремительности, порывистости, замедленный по сравнению с прежним строй движений, речи, мыслей.

Но они встретились сперва ненадолго: у Пьера своя работа, а Ольге надо безотлагательно отправиться на строительство музея.

И все-таки она теперь на одной планете с Пьером!


Место для музея было выбрано на высоком плоскогорье. И это плато, и его окрестности выглядели непривлекательно, да и где на Венере можно найти приятный для глаза пейзаж?

Кругом разворошенный, вздыбленный, выбитый из недр вулканическими силами рыжий камень. Недалеко от площадки, где сел доставивший Ольгу микросамолет, плоскогорье круто обрывается, и там, внизу, все то же нагромождение камней, потоки застывшей лавы.

Но здесь уже расчищена площадь для строительства.

Тоскливый дневной свет вдруг стал ярче. Ольга подняла голову. Небо было, по обыкновению, закрыто тяжелыми, густыми, низко плывущими облаками. Но на западе открылась чистая глубокая синева. Там засияло солнце. И тотчас же исчезло.

На Земле так часто видят солнце. Пусть не такое большое, как здесь, зато ласковое, доброе, щедрое. А здесь его появление все еще редкость.

Милая зелень лесов, садов, полей! Аромат земных цветов! Земные растения, животные, птицы, насекомые – все то, что составляет неповторимый колорит Земли, лицо родины и колыбели человечества.

Ну что ж? Разве не для того она и покинула все это, чтобы принять участие в создании здесь новой Земли, быть может еще более прекрасной?

Ольга вместе со своими новыми друзьями – девушками и юношами – занялась строительством. Хотя первоначальная работа и не требовала особой квалификации, сюда направили тех, кто интересовался по преимуществу историей. Они, по всей вероятности, останутся работать в музее.

Оглядывая внимательно место, предназначенное для его постройки, Ольга не могла не оценить удачный выбор. В ее распоряжении уже был план всего комплекса зданий и окружающей местности: как она будет выглядеть после завершения реконструкции планеты.

Огромная ровная площадь. Прекрасный вид вниз, на будущие дальний лес и степь. Запроектированная широкая река, которая прорежет их и вольется в море. Берег его будет недалеко. Вокруг музея раскинется парк.

Уже многие дома на Венере, опирающиеся на упругие первые этажи, отлично выдержали сильнейшие землетрясения. Не менее устойчивы и здания на рессорах. Постройки этих типов и будут воздвигнуты на территории музея. Он не должен быть копией земного. Об этом позаботятся зодчие. Им предстоит создать оригинальный и выразительный архитектурный комплекс.

Он будет готов не скоро. Но радость созидания начинается с первого же дня – сегодняшнего.

Ольга подняла голову. Всё те же тяжело плывущие, грузные, непроницаемые облака...


Шоу вызвал к теле Пьера. Тон председателя Штаба освоения Венеры был суховат, официален.

– Пьер Мерсье, – сказал он, – удовлетворен ли ты своей работой?

– Да, – ответил Мерсье, – а главным образом тем, что вообще работаю.

Шоу пристально глядел на него.

– А мы не удовлетворены, – сказал он. – Каждый человек должен давать обществу все, на что он способен. А ты на рядовой работе. Мы предлагаем тебе другую.

– Какую? – настороженно спросил Пьер.

– Ты должен войти в Штаб освоения, стать моим ближайшим помощником. А еще лучше – занять мое место. Ты к этому более способен, и знаний у тебя неизмеримо больше.

– Нет! – вырвалось у Пьера.

– Почему?

– Я не могу... не знаю... но не могу.

Шоу нахмурился.

– Никто не может заставить тебя работать там, где ты не хочешь. Но подумай. Как бы у тебя не возникло чувство неудовлетворенности.

Он отключился.

Пьер долго и мучительно думал.

"Нет, – сказал он самому себе. – Я не тот. И наверно, уже не буду таким, как прежде. Это хорошо, я многое понял. Но не чувствую себя вправе стать руководителем".

Он, пожалуй, не мог бы объяснить себе, почему не вправе, но знал: это так.


Вскоре после разговора с Шоу Пьер принимал у себя дорогую гостью – Ольгу. Они не могли еще жить вместе. Собственно, почему не могли? Пьер выполнял несложную работу, какую можно было бы найти и вблизи строительства исторического музея. Да, но для этого надо было бы обратиться в Штаб освоения с просьбой опять перебросить кого-то вместо него на другое место, и притом уже не на короткий срок. Здесь и без того люди не пользуются такой свободой выбора места работы и жительства, как на Земле. Нет, нет! Не нужно ради своего удобства просить лишний раз перебрасывать человека.

А Ольга, его чуткая Ольга, он знал, отлично его понимала, хоть они ни разу и не заговорили об этом.

Чтобы от строительства музея добраться до Северного полярного района, Ольге пришлось дожидаться попутного самолета. Затем она пересела на рейсовый самолет местного сообщения.

На этом полушарии несколько часов назад началась долгая венерианская ночь. Машина шла выше облачного слоя. Блестели, медленно мерцая, крупные звезды. В западной части неба все ярче и ярче разгоралось полярное сияние. Оно охватило огромное пространство и было похоже на пелену с разорванными зубчатыми краями. Пелена колебалась, она словно жила и дышала и была так прозрачна, что сквозь нее просвечивали звезды и даже часть Млечного Пути. Сначала пелена была пепельного цвета, потом в ней стало зарождаться голубовато-розовое свечение, сперва в глубине, затем начало выбиваться на поверхность, постепенно усиливаясь и все заметнее окрашивая ее.

А внизу неровные, бугристые слои туч лежали, словно неведомая, пустынная, всхолмленная страна. Нет, не лежали, а двигались в одном направлении – на восток, куда несло их атмосферное течение. Они плыли, плыли нескончаемо. Кое-где в них отражалось полярное сияние, а местами они были темными, мрачными.

Встреча с Пьером была для Ольги радостной. И чуть грустной.

Были причины и для радости, и для грусти.

Вот он, рядом с ней, любимый человек, муж, отец ее дочери. Ее неуравновешенный, полный неиссякаемой энергии Пьер. Теперь он уже иной. Лучше, чем был? Да, конечно. Но тяжело травмированный, это все время чувствуется. Будет ли он когда-нибудь вполне счастлив? Кто знает?

И Анна... Как ни налаживается жизнь на Венере, очень нескоро настанет такое время, когда любой день, при желании, она сможет провести в родительском доме. Правда, в последнее время и на Земле это бывало редко. Но там все же есть сознание полной возможности...

Ольга и Пьер стояли у раскрытой двери. Искусственный дневной свет озарял все вокруг. Чуждая планета...

Наверно, те, кто пришли с Земли, никогда не забудут ее. Все лучшее на Венере станет напоминать им Землю. Даже когда здесь будет совсем хорошо, эта память полностью не изгладится. От нее будут свободны только те, кто родится и вырастет здесь, кто будет знать Землю по рассказам других, по книгам, картинам, фильмам, теле. Придет время – они смогут видеть Землю и ее жизнь отсюда так же отчетливо, как теперь видят ее с Луны. Мало того, наступит и такое время, когда они сумеют посещать Землю как туристы. Возможно, появятся и переселенцы с Венеры на Землю. Но родина их будет здесь. И на Земле они станут тосковать по Венере, как земные люди тоскуют по родной планете.

Глава 35
Перспективы и надежды

Сверху кажется, что невысокие, сильно вытянутые здания висят в воздухе, как бы приподняты над почвой. Как лучи звезды, они исходят из одного центра, расходясь в разные стороны, – все одной длины и на равных расстояниях друг от друга. Их окружает густой хвойный лес. Когда самолет стал медленно опускаться на маленькую лесную поляну, Жан с наслаждением вдохнул запах хвои.

Это был первый созданный человеческими руками сосновый лес на Венере. Но тот, кто без предупреждения увидел бы его впервые, мог подумать, что этим стройным, высоким деревьям лет по сто. А на самом деле прошло всего пять земных лет с тех пор, как привезенные с Земли однокрылые семена легли во взрыхленную и удобренную почву сравнительно спокойной в сейсмическом отношении равнины. Выкачали магму, поставили дома на высоких рессорах. Изредка здания все же сотрясали мощные подземные толчки, рессоры сжимались и расправлялись, а внутри зданий почти ничего не чувствовалось.

Живя на Земле, Жан не задавал себе вопрос, как ее покрыли богатыми лесами. Он принимал этот дар не очень отдаленных предков как нечто само собой разумеющееся. Люди обычно живо интересуются тем, что делается в настоящем или намечено сделать в будущем. Но далеко не все задумываются над тем, что застали готовым.

А ведь подавляющая часть земных лесов была создана так, как этот, венерианский. Население Земли слишком долго расточительно обращалось с природой. Множество лесов свели, погубили. Когда был создан Мировой Совет, одним из первых его мероприятий было восстановление лесов. К тому времени уже были найдены сильные стимуляторы роста.

Жан углубился в лес.

Стройные колонны сосен унесли ввысь небольшие редкие вершины – пучки зеленых и желтеющих раздвоенных игл. На желтую бумагу похожа тонкая облупливающаяся кора, у основания стволов она толстая, внутри красная, а снаружи морщинисто-корявая и покрыта, как сединой, светло-серыми наростами. Кое-где вытекает тягучая янтарная смола и падает вниз удлиненными каплями, за которыми тянутся быстро застывающие смоляные нити. Внизу к стволам крепко присосались каменно твердые плоские грибы – наросты. Местами на склонах низеньких холмиков алеют крупные ягоды земляники. Конструкторы леса не забыли и о ней. Почва устлана постоянно осыпающейся желтой хвоей. Повсюду разбросаны миллионы коротких растопыренных шишек. Щебечут, чирикают птицы. Вдали торопливо стучит дятел. Со стуком, подпрыгнув, упала шишка. Жан поднял голову; шишку сшибла, очевидно, мелькнувшая в вышине рыжеватая белка.

Вот и ручеек бежит. По берегам его пышно разросся низкий папоротник с широкими резными листьями.

Тихо шелестят кроны деревьев.

Жан идет по узкой тропинке. Шуршит сухая хвоя. Он разгребает ее ногами, а под ней желтые грибы – лисички на толстых пузатых ножках. Шляпки у них узкие, почти одной толщины с ножками. А вот затаился большой боровик.

У подножия сосны широкий конус муравейника, сложенный из пожелтевшей хвои. Рыжеватые насекомые суетятся на нем. Их завезли с Земли.

Жан нагнулся, сорвал крупную ягоду земляники. Она растаяла под языком и оставила чудесный аромат земной ягоды.

Еще не целиком взята в руки планета. Но можно ли теперь допустить хоть долю сомнения? Вся будет в наших руках!

Однако Жан нерадостен. Не веселые обстоятельства привели его – в который уже раз! – в Венерианский филиал Института комплексной медицины. В вестибюле одного из зданий его встретила Ли. Наряду с прибывшими с Земли учеными в филиале работают наиболее опытные врачи Венеры.

– Панаит ждет тебя, – сказала она. Детские черты ее лица были очень серьезны.

– Всё то же, не так ли? – спросил Жан.

– Почти.

– Почти! Значит, появилась надежда?

– Мы никогда от нее не отказывались.

– Есть ли какой-нибудь новый способ лечения?

Ли чуть замешкалась с ответом:

– Не хочу тебя заранее обнадеживать. Но кое-что испытываем.

– Что, если можно спросить?

– Можно, конечно.

Она еще помолчала.

– Дело это очень сложное. Язык, на котором после травмы заговорил Панаит, как ты уже знаешь, принадлежит давным-давно вымершему индейскому племени. Прежде всего надо было узнать, почему, забыв все нынешние языки, он вспомнил этот. Изучал ли он его когда-нибудь? Или мы тут имеем дело со своеобразным проявлением родовой памяти?

– А она существует?

– Вне всякого сомнения. И не только у человека, но и у животных. Что такое инстинкт? Ну, вот так... Выяснить, изучал ли Панаит этот язык, оказалось довольно легко. Не изучал. А вот происходит ли он от того племени, доискаться было очень сложно.

– Неужели все-таки доискались?

– Да, но, как видишь, очень нескоро. Дело-то старинное. Этим занимались этнографы, анатомы, физиологи, цитологи, генетики. Когда они изучали строение организма, хромосомы, гены, им стало почти ясно, что его отдаленные предки принадлежали к этой народности.

– Почти? Не наверняка?

– Этого и не требовалось. Ведь подтверждение – язык. Ну и теперь начинаем лечить.

– И вылечите?

– Не знаю...

– Постой, – спохватился Жан, – я ведь не так уж редко бывал... Но ни ты, ни кто другой не говорили мне об этих исследованиях.

– Собственно, и теперь не следовало бы, – заметила врач, – чтобы не внушать тебе преждевременной надежды.

– Хорошо, не буду надеяться, – не очень искренно сказал Жан. – Так что же вы намерены предпринять?

– Видишь ли, еще в двадцатом столетии установили, что носитель памяти – рибонуклеиновая кислота мозговых клеток. Только тогда еще не умели дифференцировать и изменять ее тончайшее строение. Теперь уже известно, что один состав несет в себе индивидуальную память, а другой – родовую. И даже больше: состав дифференцируется в зависимости от количества минувших поколений, только количество это, разумеется, не определяется с точностью до единиц, а в десятках и сотнях. Вот почему надо было установить, какой вид памяти у Панаита сохранился, а какой потерян. Теперь начнем лечить препаратом рибонуклеиновой кислоты нужного состава.

– Я читал, – сказал Жан, – что такие случаи, как с ним, бывали и в старину. Не так ли?

– Да, в результате сильной физической или душевной травмы. Лечить тогда почти не умели. Да и сейчас только начинаем. Опыты на животных дали хорошие результаты. Но ведь головной мозг – это то, в чем человек меньше всего схож с животными. Лечить будем, а гарантии, сам понимаешь... Если б он только язык забыл, – продолжала Ли. – Но ты же знаешь. Кое-как его удалось обучить французскому. И ты мог убедиться, что он не помнит ничего. Лишился всех накопленных знаний. Ну вот ты всегда рассказываешь ему о его прежней жизни...

– Да, но он слушает так, словно речь идет о ком-то другом. И учиться чему бы то ни было ему страшно трудно, раз утеряны все прежние ассоциации...

Жан вошел в небольшую комфортабельную комнату Панаита. Юноша только что вернулся с прогулки и включил вещание. Передавали всеобщие известия. Панаит с любопытством слушал. Вещание можно было слушать на любом живом языке. А теперь оно было доступно Панаиту и на его языке: приемник сочетали с переводной машиной, куда заложили древнее наречие. Жан услышал короткие отрывистые фразы, быстрые, стреляющие слова, перемежающиеся громкими придыханиями.

– Здравствуй, Панаит, – сказал Жан. – Почему же ты не слушаешь на французском?

Юноша смущенно улыбнулся: ему легче было слушать на своем древнем языке. Да и при этом многое не доходило до его понятия. А перевод – примитивный: тот язык крайне беден.

– Как ты себя чувствуешь, Панаит?

– Хорошо, – сказал юноша, – только скучно.

– Что же ты делаешь?

– Копаю землю. Семена сажаю. Но нет треков.

– Каких треков?

– Ну, таких... Охотиться.

Очевидно, он имел в виду какое-то животное, для которого в современном языке не имелось названия. Ясно было также, что впечатления отдаленнейших предков преобладали в сознании Панаита над впечатлениями окружающей жизни.

Жану показалось, что теперь он может ухватиться за ниточку, чтобы вытянуть из Панаита рассказ о жизни древнего народа, возможно, подробности, еще неизвестные историкам. Но у Панаита в памяти опять все спуталось, и он не смог продолжать разговор. Скоро Жан убедился, что хотя они друг друга понимают, но говорить почти не о чем. Он понял и то, что Панаит, хоть и сказал "хорошо", на самом деле страдает от одиночества. Пусть он всегда среди людей, пусть уже до какой-то степени овладел одним из распространенных языков, но общаться ему с людьми трудно.

Все же после этой встречи с Панаитом Жан почувствовал: за осторожными словами Ли таится надежда.


Он думал о Мерсье, своем любимом учителе.

Думал о Герде.

С каждым годом Жан все более убеждался, что образ Герды постоянно присутствует в его воображении. То первое впечатление, которое она произвела на него там, на Земле, когда он встретился с ней в числе других учеников Мерсье... потом совместный полет в межпланетном корабле... выгрузка... Страшная катастрофа на время стерла зарождавшееся чувство... нет, не стерла, а заглушила... Затем работа вместе... ее внимательный взгляд, который, как ему кажется, часто останавливался на нем... ее голос с теплыми, порой даже ласковыми нотками... Это на самом деле так или ему кажется?

Может быть, как это иногда бывает, он склонен принимать желаемое за действительность?

Будущее покажет...

А пока ему радостно думать, что она, окончательно выздоровевшая, скоро будет опять здесь.

Панаит! Вот кому тяжело.

Но Институт комплексной медицины уже совершил настоящее чудо с Гердой. Значит, можно надеяться!

А вообще впереди столько захватывающе радостного! Как много уже сделано для укрощения Венеры! И предстоит окончательная победа над ней.

Ну, а потом... очередь за другими планетами!

Эпилог

Вот и приходит час моего расставания с далекими нашими потомками. Я смотрю на них через громадную толщу лет, как смотрят с темной улицы через окно в ярко освещенную комнату. Отчетливо вижу их, смотрю им прямо в глаза, а они меня не видят.

Как хотелось нарисовать картину их безоблачного счастья!

В общем, они действительно счастливы. Но если быть правдивым, безоблачной картины все же не получается. А без правды и все описание ничего не стоило бы.

У многих из них счастье сложное, беспокойное.

Пьер Мерсье работает. Но надлом остался – разве может такое пройти бесследно?

Выправится ли Пьер? Зарубцуется ли окончательно его душевная рана? По совести говоря, не знаю. Но хочется надеяться, что когда-нибудь это будет. Он еще не стар, всего только седьмой десяток. У него впереди еще десятилетия радостного труда.

Так или иначе – радостного. И потом – не берусь утверждать наверняка, – такой сильный человек, быть может, впоследствии сумеет преодолеть надломившую его травму, восстановить свою утраченную волю к широкомасштабной, творческой, руководящей деятельности. Авторитета у него для этого достаточно, знаний – тоже. Хочется верить, что так будет...

Можно ли назвать вполне счастливой Ольгу?

Счастливой – да. Вполне – нет.

Ее захватила увлекательная работа: исторический музей на Венере. Но не может она не думать о том, какой след оставила пережитая Пьером трагедия.

Анна и раньше не часто бывала в уютном домике на берегу Женевского озера, а теперь, когда родители покинули Землю, он и вовсе перестал существовать для нее.

Думала ли она когда-нибудь, что будет жить с отцом и матерью на разных планетах? Как часто взор ее машинально обращается к телеаппарату, но тут же она спохватывается: сейчас уже не вызовешь мать, отца.

Когда-нибудь связь между Землей и Венерой будет так же проста, как в пределах земного шара (если, конечно, не считать утомительных пауз). Может быть, это будет и скоро. Но для нее очень нескоро.

Когда Еритомо сказал ей, что он включен в состав экипажа первого межзвездного корабля, она вздрогнула:

– Мы расстанемся?

– Это зависит от тебя, – серьезно сказал Еритомо.

Анна была поражена:

– И ты... ради меня... ради нас... готов отказаться?

Он тут же развеял ее сомнения:

– Когда в Мировом Совете обсуждали состав дальней экспедиции, я назвал тебя. Нашли, что это было бы хорошо: может быть, в далеких мирах окажутся такие разумные существа, с которыми придется объясняться на языке музыки. Но если ты предпочтешь отказаться...

– О нет, нет! – ни секунды не размышляя, воскликнула Анна. Ее лицо озарилось радостью и тотчас же омрачилось печалью.

Радость: не расставаться с любимым и участвовать в новом подвиге человечества. Печаль: на сколько времени придется разлучиться с родными?

Далеко от Земли, на маленьком астероиде, уже монтируют фотонный звездолет. Вблизи Земли он стартовать не может: мощный поток излучения истребил бы все живое на ней.

Для первого полета избрана ближайшая звезда – Альфа Центавра. Путешествие туда и обратно продлится немногим больше четырех лет. Быстрее света лететь нельзя, но и световая скорость – недостижимый предел. Однако скорость фотонного звездолета близка к этому пределу.

На Земле за это время пройдет около девяти лет.

Как будет тяжела для Ольги и Пьера такая длительная разлука!

А для самой Анны...

Для нее, если правду сказать, легче: она будет с ним.

И потом – какое счастье быть в числе первых исследователей неведомого!

– Когда-нибудь люди доберутся до центра нашей Галактики? – задумчиво проговорила она.

– Не когда-нибудь, а очень скоро! – убежденно воскликнул Еритомо.

– Сколько же на это понадобится времени?

– Не так много, в оба конца двадцать четыре года.

– А... на Земле сколько же пройдет времени?

– Около сорока тысяч лет.

Страшная цифра! Кого же найдет на Земле космический путешественник, вернувшийся спустя такой огромный промежуток времени?

Пройдут многие поколения. Никто и понаслышке не будет знать его современников, за исключением тех, что оставили особенно яркий след в науке или искусстве. Все новое, незнакомое. И пусть эти люди будут еще лучше, еще совершеннее тех, кого он оставил, но как же будет себя чувствовать возвратившийся? Ни родных, ни друзей – никого из тех, с кем свыкся, с кем провел детство, молодость. И даже памяти о них не осталось...

– Знаешь, Еритомо, – сказала Анна, – в какой-то книге мне встретилась старинная легенда. Один монах вышел из своей обители в лес набрать дров. Он услышал пение. Пела невзрачная на вид птица, но голос ее был так обаятелен, что монах невольно заслушался. То была неведомо как залетевшая туда райская птица. Монах слушал, как ему показалось, всего три минуты. Но на самом деле прошло триста лет – так сладостно было пение. Когда же он вернулся в монастырь, то не нашел никого из прежней братии. И только один глубокий старик припомнил, что ему когда-то рассказывали: давным-давно отлучился в лес монах, исчез без вести, и больше никто никогда не слышал о нем.

– Хорошая легенда, – сказал Еритомо. – Она говорит о силе красоты. Будет и такое время, когда космический корабль увлечет земных людей к туманности, отстоящей от нашей Солнечной системы на три миллиарда световых лет. Путь туда и обратно со скоростью, близкой к скорости света, займет восемьдесят четыре года – половину нынешней человеческой жизни. Но возвратиться на Землю, быть может, и не придется: кто знает, что произойдет с ней за шесть миллиардов лет! Возможно, что ее уже и вовсе не будет.

Он заглянул в потемневшие голубые глаза Анны:

– Тебе страшно об этом думать?

– Об этом как раз и не страшно, – неожиданно весело ответила она. – Быть может, тогда уже и наше Солнце потухнет. Но если сейчас земное человечество готовится заселить другие планеты Солнечной системы, то к тому времени оно сумеет перебраться в миры иных солнц, как предсказывал Циолковский. Он мечтал, что когда-нибудь люди и самую Землю свернут с ее орбиты и на ней, как на гигантском корабле, направятся к какому-нибудь другому солнцу. Не об этом ли говорил русский поэт Валерий Брюсов, обращаясь к земному Человеку:

Верю, дерзкий! Ты поставишь
Над Землей ряды ветрил.
Ты по прихоти направишь
Бег в пространстве меж светил.

И насельники Вселенной
Те, чей путь ты пересек,
Повторят привет священный:
Будь прославлен, Человек!

– А что это такое – "ветрила"? – удивился Еритомо.

– Старинное слово. Паруса.

– Как у буера, что ли?

– Ну, примерно.

– Какая своеобразная фантазия!

Анна вздохнула:

– Это когда еще будет! Такая отдаленная перспектива не страшна. Тяжелы ближайшие девять лет. Отец... Мать...


Такова противоречивая логика человеческих чувств: отдаленное будущее мы воспринимаем точным разумом, а сегодняшний день – биением сердца. И все же...

Человечество славно и тем, что разорвало цепь земного притяжения. А ведь это притяжение не только материальное.

Анна больше не исполняла публично свою сонату. Она считала вещь незаконченной. После своего выступления она почувствовала это с особенной остротой. Все в ней протестовало против конца, звучащего поражением. Она стремилась к иному, победному окончанию, но не находила его в себе.

Но глубины творчества не поддаются простому логическому объяснению. Может быть, тут дело в судьбе ее отца? Ведь в основном и вся соната, и ее печальный конец навеяны тем, что произошло с Пьером.

Так счастлива ли Анна?

Она уже сама себе ответила утвердительно на этот вопрос. Но ей предстоит разлука с близкими, она знает, что и им тягостно это расставание. Однако ведь она будет с любимым. Вместе с ним познает ни с чем не сравнимую радость первооткрывателей неведомых миров.

Счастлива ли Герда? Еще бы!

Однако почему она слишком уж спокойно ответила, когда ее спросил об этом Рашков?

Ее ждут на Венере друзья, желанная работа. Как она все время стремилась туда! Но тут, на Земле, она увлеклась новым интереснейшим трудом. Борьба со сном, вечным похитителем времени, захватила ее. Она уже вошла во вкус научной работы. Остаться на Земле? С Рашковым? Кто знает, когда она с ним встретится, если отправится на Венеру?

Нет, нет! Там трудности и опасности, там друзья, и она вернется к ним.

Итак, борьба с собой. А это значит: нет у нее безоблачного счастья. Но есть счастье труда, преодоления стихий!

А Рашков?

Герда сказала ему: "Не за пределы Солнечной системы улетаю".

Но за пределы Земли!

И кто знает, как жизнь сложится дальше? Но как бы то ни было, Рашков – один из счастливейших людей: его научные достижения огромны, он вместе со своими помощниками побеждает болезни, борется не только за счастье всего человечества, но и за здоровье и жизнь отдельных людей. Как отрадно видеть исцеленными и маленькую Марину, и Герду, и многих, многих других. И знать, что это твой труд избавил каждого из них от страданий. Никто не должен страдать!

Вполне ли счастлив Жан?

Работа его радует.

Но Герда...

Трагедия неразделенной любви на протяжении всей истории человечества была одним из самых тяжких несчастий. С ней ничего не поделаешь. Самые сильные чувства не поддаются контролю.

Счастливо человечество в целом: оно идет вперед и вперед. Счастье – в движении. В движении человечества есть и падения, и взлеты, но в целом путь его – вперед и вверх!