Властелин мира. Часть 4

Голосов пока нет

"Кто бомбил? Что повреждено? – Харвуд бежал к энергоузлу, не выбирая дороги. – Партизаны?.. Может быть, они уже пробрались в Гринхауз?"

Лишь включив резервную электросеть, Харвуд вздохнул с облегчением: все в порядке, бомбы не принесли большого вреда. Электростанция цела, разрушена лишь трансформаторная будка.

Полагалось бы проверить электрические защитные приспособления на башнях, но Бетси все еще вопила, а вскоре к ней присоединился и старый Книппс:

– Мистер Харвуд, где вы?.. Прикажите немедленно подать машину, мы выезжаем!

О, тут уже медлить нельзя! Толстяк не из тех, кто любит ожидать.

– Прошу прощения, сэр! – виновато сказал Харвуд, подбегая к ним. – Взорвался склад боеприпасов. А все – Смит!.. Сколько раз я приказывал ему тщательно проверить электропроводку в складе...

Эту версию пришлось придумать специально для Книппса, который ужасно боялся партизан.

– Гм... гм... – миллионер посопел носом, критически взглянул на залитые ярким светом прожекторов дома и вдруг спросил ехидно: – Надеюсь, ваш склад боеприпасов не на чердаке лаборатории?!

Харвуд проследил глазами за взглядом Книппса и чуть не вскрикнул: крыша лабораторного корпуса была разворочена силой мощного взрыва. Если поврежден главный интегратор – все пропало.

– Детонация, сэр! – ответил он с подчеркнутым безразличием. – Взорвались мины установленного там миномета. Повреждения незначительны, я проверил это.

– Гм... гм... Но мы все же уедем завтра. И не в полдень, а рано утром.

– Очень сожалею, сэр! – Харвуд низко поклонился, чтобы скрыть раздражение и тревогу. – Очень сожалею!

Итак, уезжает, а о деньгах – ни слова!.. Паркер, как и подобает деловому человеку, подписал бы предварительное соглашение. А этот старый боров виляет и крутит, оттягивает заключение договора и обручение, и за его словесными вывертами не понять, чего он хочет... Ясно одно: денег не даст и он... Миллионы ускользают из рук... Значит, нужно удержать их любой ценой!

Харвуд посмотрел на свою невесту умоляющим взглядом влюбленного до безумия:

– Я хотел бы надеяться, что мисс Беатриса останется на несколько дней в нашем очаровательном Гринхаузе...

Но Бетси Книппс сейчас было не до лирики. Она все еще дрожала и пугливо осматривалась по сторонам.

– Нет, нет, Генри!.. С меня достаточно... Заканчивайте ваши опыты и немедленно приезжайте к нам... Кстати: нельзя ли поставить охрану с пулеметами возле нашего дома?

– Не беспокойтесь, дорогая!.. Вас охраняет могучий интегратор! Спите спокойно!

– Хорошо, Генри, я буду спать спокойно. Но вы поставите хотя бы одного часового, да?

– Да, да, моя дорогая! – Харвуд поцеловал руку невесты, вздохнул так, что ему позавидовал бы не один из провинциальных Ромео, а когда Бетси ушла – выругался: ничего не помогает!

Лишь теперь он мог оценить, что произошло.

"Партизаны! Проклятые туземцы! – думал он, направляясь к лабораторному корпусу. – Но где они взяли бомбардировщик?.. Слава богу, у нас не Индокитай!.. Или, может быть, какой-нибудь Джонни спьяну швырнул эти две бомбы, а сейчас докладывает, что разгромил партизанский центр?"

Но дело, конечно, не в этом. Гораздо важнее знать, не поврежден ли интегратор.

– Цел! – обрадованно вскрикнул Харвуд, вбегая в лабораторию. – Цел!

Вероятно, бомба не была крупной. Она разворотила крышу, прогнула стальной потолок, обрушила штукатурку. А главный интегратор, громадное сооружение под колпаком из прозрачной пластмассы, как и прежде, поблескивал стеклом и никелем, – безукоризненная конструкция, шедевр радиотехники.

Отдышавшись, Харвуд надел "радиошлем" и включил интегратор. Но экран оставался холодным и немым.

Харвуд бросился к одному, другому, третьему прибору... Результат был такой же – никакого действия.

Казалось бы, все в порядке. Тусклым розовым светом теплятся бесчисленные миниатюрные радиолампочки. Ни один из индикаторов не показывает какого-либо повреждения схемы.

У Харвуда по спине пополз неприятный холодок: нечто подобное случилось, когда был закончен монтаж главного интегратора. По неизвестным причинам устройство закапризничало, а затем вовсе отказалось работать... Свыше месяца пришлось ковыряться тогда в невообразимой путанице проводов, прежде чем было найдено незначительное повреждение. Сколько же придется затратить времени теперь, когда агрегат вышел из строя после взрыва бомбы?.. Даже имея полную схему и детальную инструкцию, необходимо ощупать каждый проводничок, проверить каждую деталь. А их десятки тысяч.

"Смит... Где же Смит? – думал Харвуд, торопливо проверяя главные узлы интегратора. – Неужели погиб при бомбежке?"

Откровенно говоря, в первые минуты после неожиданной тревоги Харвуд даже пожелал этого. Но сейчас было не до личных счетов: каков ни есть из Смита инженер, все же пригодилась бы и его помощь. "Но где же Смит?"

Харвуд несколько раз подходил к телефону, звонил и в экспериментальную, и в энергоузел, и на сторожевые башни. Смит как сквозь землю провалился.

Он появился лишь перед утром и, войдя в лабораторию, удивленно выпучил глаза на Харвуда:

– Что случилось? Придумал что-нибудь новенькое?.. А я вот шел, и вижу...

Харвуд не дал ему договорить:

– Беги быстрее к Вагнеру. Приведи его сюда. Немедленно!

Смит хладнокровно посвистал:

– Поздно! Вагнера уже нет в живых. Я только что оттуда.

Харвуд вскочил как ужаленный:

– Мерзавец! Изверг! Что ты наделал?! Да знаешь ли ты...

– А, мерзавец?! А, изверг?! – Смит выхватил револьвер и выстрелил в Харвуда. Но его рука утратила былую точность движений. Он не попал. А через мгновение на него навалился Харвуд.

Несколько секунд на полу возле интегратора катался сплошной клубок тел. А затем раздался еще один выстрел, и Харвуд поднялся, пошатываясь.

– Идиот! – прохрипел Смит. – Идиот!..

Это были его последние слова.

Глава 14
Банкрот ищет спасения

Влажная, душная, темная ночь. Ни звездочки, ни проблеска в небе – оно затянуто сплошной пеленой тяжелых туч.

И на земле – мрак. Гринхауз – эта современная лаборатория в глубине джунглей – умолк, притаился. Лишь кое-где тускло тлеют небольшие лампочки – энергию нужно беречь. Временный владелец Гринхауза профессор Генри Харвуд – банкрот. Он лишен возможности купить несколько сот тонн горючего, чтобы наполнить опустевшие цистерны. У него нет денег для оплаты лаборантов и охранников. И это тогда, когда нужно собрать все силы, чтобы отремонтировать главный интегратор и закончить монтаж прибора, успешное испытание которого принесет долгожданные миллионы... Бессмысленно обращаться к Паркеру, Книппсу, даже к Бетси. Харвуд нужен им лишь как "Властелин мира", а вовсе не как нищий изобретатель. Им безразлично, какой ценой достался успех: украл, нашел, отнял – все равно. Победителей не судят... Харвуд отпраздновал частичную победу и получил за нее крупный аванс. Теперь приходится расплачиваться по векселям...

Нет, старый Вагнер ошибался: Харвуд вовсе не был бездарным и даром времени не терял! Он почти закончил постройку "излучателя власти" – портативного интегратора, конструкцию которого начал разрабатывать еще Вагнер. Это было закованное в сплошной стальной панцирь сооружение на гусеничном ходу, с несколькими зеркальными антеннами-рефлекторами на вращающейся башне. Где-то внутри этого чудовища, копируя причудливые извивы зигзагообразных линий на пленке, будут возникать электромагнитные волны. Узким незримым пучком они вырвутся из антенн, понесутся на сотни километров, чтобы вызывать у всех, встречающихся на пути, чувства ужаса, обреченности, тоски; чтобы расшатывать волю, нарушать те точнейшие процессы, которыми человеческий мозг обеспечивает существование всего организма.

Главный интегратор Вагнера был пройденным этапом. Этот прибор нужен, чтобы с его помощью быстро конструировать что-либо иное. Но он не может служить оружием. Расчеты показали, что, даже увеличив мощность интегратора в тысячу раз, нужного эффекта достичь не удастся: электромагнитные волны распыляются в воздухе, погасают, не достигнув объекта. А Харвуду прежде всего нужна дальнобойность аппарата. И ее даст "излучатель власти" – прибор, который излучает волны короткими импульсами очень большой мощности.

Лишь трое людей знали об "излучателе власти". Даже лаборанты и техники, монтируя этот агрегат, считали, что имеют дело с новым типом радиолокатора. Сейчас, после гибели Вагнера и Смита, придется посвятить в тайну кого-нибудь еще. Одному здесь не управиться... Что же делать?

Как хищник в клетке, Харвуд бегал из угла в угол своего кабинета в поисках выхода.

"Можно взять в качестве помощника Петерсона... Но это равносильно тому, что подписать самому себе смертный приговор... Привлечь русского?.. Натравить одного не другого?.. Соблазнить деньгами, славой, сыграть на честолюбии?.. – лихорадочно обдумывал он возможные комбинации. – Это, пожалуй, приемлемо. Но нельзя дать им возможность договориться..."

Это был риск, но ничего иного не оставалось.

И вот у главного интегратора, за несколько шагов от того места, где пять недель назад Джек Петерсон чуть не убил Генри Харвуда, сидят двое чрезвычайно любезных и вежливых людей.

– Итак, мистер Петерсон, забудем прошлое. Смита я прогнал прочь – это был необычайный подлец. Теперь мне нужен помощник. Я мог бы вызвать любого инженера из Америки, но избрал именно вас и уверен, что не ошибся. В случае моего успеха вас ждет богатство и слава. Неудачу я буду переживать один, это не скажется даже на вашем жалованье... Для уверенности друг в друге мы подписываем соглашение. Вот оно... – Харвуд пододвинул к Петерсону заранее заготовленный текст. – Подпишите. Устраивает ли вас жалованье?

Джек Петерсон слушал Харвуда в странном опьянении. Неожиданный, внезапный поворот судьбы казался ему чем-то невероятным.

Но сомнений нет: черным по белому написано, что на Джека Петерсона, инженера, возлагается вся ответственность за главный интегратор и за опыты, которые будут проведены при помощи этого агрегата.

Еще раз в мозгу Джека мелькнула мысль о тех неисчислимых богатствах, которые может дать интегратор. Но тотчас же ее смяла, вытолкала прочь иная, более яркая и величественная мысль о будущем царстве справедливости.

– Согласен! – сказал он хрипло.

– Значит, приступайте к работе. Прежде всего нужно проверить интегратор, – тот олух Смит тут что-то натворил. Ковыряться одному – дело гиблое, поэтому с вами будет работать уже знакомый вам мистер Чеклофф. Талантливый инженер, но... но опасный человек. Прошу, следите за ним и не давайте ему воли. Чтобы он не удрал, я приму соответствующие меры.

– Я предпочел бы работать с Гарри Блеквеллом.

– К сожалению, это невозможно, – вздохнул Харвуд. – Блеквелл уволился и выехал в Америку.

Джек не расспрашивал. О судьбе своего друга он узнает позже и попытается ему помочь.

– Хорошо, мистер Харвуд. Пусть будет Чеклофф.

Он умолчал о своих подозрениях относительно Фогеля-Чеклоффа, имея достаточно веские основания считать его одним из надзирателей Харвуда.


...А Щеглов, даже не подозревая о событиях, совершающихся в Гринхаузе, в эти минуты шарил по закоулкам своей тюрьмы. Он теперь превратился в настоящего заключенного и, как каждый заключенный, искал возможности бежать.

Его перенесли сюда спящим. Смит, навещая Вагнера, прежде всего запирал остальные комнаты. Не удавалось даже заметить, откуда он появляется и куда исчезает. А дверей наружу, казалось, не было. Инженер ощупывал все выступы, заглядывал в каждую щелочку – нигде ничего.

В передних кабинетов, за толстыми герметическими задвижками, находились автоматические подъемники. В свое время они, вероятно, использовались для снабжения лабораторий материалами, а теперь заключенные получали с их помощью пищу в термосах. Но в те отверстия смог бы пролезть лишь кролик.

На всякий случай Щеглов решил исследовать это приспособление тщательнее. Нажимая на кнопки управления, он несколько раз поднимал и опускал площадку подъемника. Туда и назад – двадцать секунд. Следовательно, расстояние, до верхнего этажа порядочное.

Инженер засунул руку в отверстие, чтобы изучить механизм приспособления, и едва успел выдернуть ее: площадка внезапно двинулась вверх.

Почему?.. Что-то испортилось?.. Или, быть может, сработал защитный прибор?

Однако похожая на неглубокую кастрюлю площадка тотчас возвратилась. На ней лежал небольшой острый нож.

– Странно! – пробормотал инженер и спохватился: нужно бросить опасную привычку рассуждать вслух.

Это могла быть выдумка Петерсона, – недаром он после смерти Вагнера исчез, словно сквозь землю провалился.

"Погоди! – злорадно подумал инженер. – Теперь поиздеваюсь я".

Он торопливо написал по-английски на клочке бумаги: "Нужен револьвер!" – и послал это "письмо" вместе с ножом наверх.

Ответ пришел немедленно. На куске грубой оберточной бумаги было нацарапано торопливым неуклюжим почерком: "Через два часа".

Щеглов растерялся. Если это в самом деле друг, то откуда он мог взяться?.. А если провокация, то с какой целью?.. Нож, конечно, пустяк. Но револьвер...

Там, за стальными стенами этого подземелья, происходило что-то странное. Со дня смерти Вагнера не работал интегратор. Целые сутки Щеглову не давали есть. А теперь вот эта переписка...

Не связано ли все это с медальоном старого профессора?

Щеглов украдкой вытащил из кармана небольшую четырехугольную вещицу. Так себе, ничего необыкновенного. А внутри медальона – совсем крохотный свисток.

"Это – ультразвуковой свисток... – вспомнил Щеглов написанные рукой Вагнера торопливые строчки. – На его тон настроен один из необозначенных на схеме узлов главного интегратора. Включается "адская машина". Харвуд об этом не знает..."

В конце концов, это было вполне вероятным. Щеглов, имея дело с ультразвуком, однажды шутки ради устроил в своей комнате удивительный замок. Дверь открывалась автоматически, как только подуешь в крохотный свисток такого высокого тона, что звук даже не воспринимался ухом. Конструкция работала безукоризненно: подобрать "ключ" к такому замку почти невозможно. Инженер убедился в этом на собственном опыте: потеряв этот свисток, он возился несколько часов, но замок все же не отпер, и был вынужден взломать дверь.

Но почему же Вагнер не воспользовался ультразвуковым свистком?.. Может быть, потому, что отсюда к интегратору не доходит ни единого звука?

Инженер вынул свисток из медальона, дунул в него, прислушался... Ничего не слышно... Ну, пусть полежит до поры до времени.

Щеглов посмотрел на часы – прошло всего лишь тридцать минут.

Чтобы хоть как-нибудь убить время, он вновь заглянул в комнату Петерсона, долго копался среди книг в кабинете Вагнера и наконец, когда прошел назначенный срок, направился к подъемнику.

Но не успел он подойти к своей комнате, как сзади послышался легкий шорох, а вслед за этим бодрый голос Харвуда:

– Хеллоу, мистер Чеклофф! Вы не сердитесь на меня?

Щеглов искоса взглянул на Харвуда, отметил про себя место, где могла находиться потайная дверь, и пошел дальше.

Пистолет!.. Вот тебе и пистолет!.. А нож возвращать не следует.

Проходя мимо отверстия подъемника, Щеглов не удержался и заглянул туда. Заглянул, и застыл пораженный. Там действительно лежал крохотный, почти игрушечный пистолет.

Не приходилось рассуждать, что да как. Быстрым движением он схватил оружие и спрятал в карман. Это было сделано вовремя: через несколько секунд после этого в переднюю вошел Харвуд.

– Хеллоу, мистер Чеклофф!.. У вас очень мрачный вид – так, словно вы собираетесь меня убить?

Если бы Щеглов имел хоть малейшую уверенность в том, что пистолет заряжен, он выпустил бы в Харвуда всю обойму. Но теперь пришлось еще раз напрячь волю, погасить вспышку гнева, сделать невозмутимое лицо.

– Вы не ошибаетесь, мистер Харвуд. Я сделал бы это с наслаждением, но без приговора суда не имею права.

– Я подожду, подожду, мистер Чеклофф! – захохотал Харвуд. – Прошу прощения за невнимательность к вам. Надеюсь, теперь мы будем видеться ежедневно.

– Вот как! – насмешливо сказал Щеглов. – Следовательно, вас привлекает молитвенная тишина этого подземелья?

– Нет. Я предлагаю вам выбраться отсюда на чистый воздух и стать моим помощником.

– Н-да! – Щеглов сел в кресло и, как стопроцентный американец, положил ноги на стол. – Итак – повышение? Чему обязан?

– Случайному стечению обстоятельств. – Харвуд устроился в той же позе рядом со Щегловым. – Я прогнал Смита за то, что он испортил главный интегратор. Ну, да и еще за некоторые делишки. Теперь, как настоящий джентльмен, я хочу предоставить вам блестящую возможность показать свои способности. Отремонтируете интегратор – выиграете. Не отремонтируете – проиграете. Но и я проиграю вместе с вами, ибо потеряю время, в течение которого первоклассный специалист обязательно справился бы с этой сложной задачей.

– О, мистер очень наивен! – любезно улыбнулся Щеглов. – Мистер считает, что советский инженер сломя голову помчится доказывать свое превосходство над американским, да?

– Да, – вздохнул Харвуд. – Гол в мои ворота. Начнем атаку с иной стороны. Нужно срочно отремонтировать интегратор, а...

– ...а Вагнера уже нет! – очень серьезно продолжил Щеглов.

– Да. Два – ноль в вашу пользу. Вагнер действительно знал агрегат, как свои пять пальцев. У меня есть более важные дела. Интегратор поручаю вам. Отремонтируете – изучите в совершенстве. А через три года...

– ...Вы хотели сказать – через пять тысяч рабочих часов?

– О, вы сумели извлечь из Вагнера даже это?! Поздравляю вас! Три – ноль... Может быть, старик намекнул вам и про "адскую машину" под интегратором?

До сих пор Щеглов мысленно издевался над Харвудом: все его ухищрения и впрямь были наивными. Теперь приходилось признать, что Харвуд хитрее и дальновиднее, чем это казалось на первый взгляд. Ну что ж, пусть беседа продолжается в прежнем тоне.

– Один в вашу пользу, мистер Харвуд. Был об этом разговор, был. Но не только об этом. Вагнер рассказал мне также, что вторую "адскую машину" он предусмотрительно установил у вас под кроватью, и она вот-вот взорвется.

– А, чепуха! – шутливо отмахнулся Харвуд. – Я ее уже давно выбросил прочь... Ну, так как же, дорогой... – он по-панибратски толкнул Щеглова в грудь. – Согласны?

Щеглов сделал то же самое в ответ, но тотчас же отдернул ладонь:

– Мистер носит панцирь?

– О, да! – ничуть не смутился Харвуд. – С некоторого времени. Советую и вам. Нагрудник из молибденовой стали. Удобно, надежно.

– Пуля пробивает? – деловито поинтересовался инженер.

– Не всякая, – Харвуд встал и сказал уже иным тоном. – Итак, спрашиваю в последний раз: согласны ли вы стать моим помощником?

– А если не согласен? – Щеглов тоже встал и, прищурив глаза, посмотрел на Харвуда.

– Тогда я запру вас здесь навсегда. Или по крайней мере надолго.

Инженер уже давно решил: надо согласиться. Можно и раскрыть секрет интегратора, и удрать при удобном случае... Но пистолет... Кто его прислал?.. Где находится неизвестный друг, и существует ли он вообще?

– Я буду иметь в своем распоряжении полную схему интегратора?

– Пусть так в конце концов, – Харвуд сделал вид, словно пришлось пойти на большой риск.

– Тогда – согласен.

Они молча вышли из комнаты, направились по коридору. У простенка против двери бывшего кабинета Вагнера Харвуд остановился и вынул из кармана крошечный свисток.

– Старик увлекался ультразвуком и оборудовал эту лабораторию надежными запорами. А впрочем, для вас это не диво.

Он дунул в свисток. Большой отрезок очень толстой стены с тихим шорохом повернулся вокруг своей оси, открыл два узких прохода в туннель.

Еще одна дверь, еще... Бронированная кабина лифта... И вот, наконец, последняя дверь открылась в какую-то большую полутемную комнату. Посреди нее, под колпаком из прозрачной пластмассы, пульсируют, мерцают многочисленные бледно-розовые огоньки.

– Главный интегратор! – торжественно сказал Харвуд.

Щеглов внимательно посмотрел на агрегат.

Да, профессор Вагнер имел право гордиться! Ничего похожего на эту конструкцию Щеглов до сих пор не видел.

Глава 15
Друзья и враги

Даже обычный массовый радиоприемник – конструкция сложная и капризная. Казалось бы, ничего особенного в нем нет – катушки, провода, рычажки да несколько десятков неказистых сопротивлений и конденсаторов. А вот умолкнет – ищи тогда, что случилось.

С машинами легче. Повреждения там преимущественно зримые: что-то сломалось, погнулось, расшаталось. Найди испорченную деталь, замени новой – вот и все. В радиотехнике дело обстоит по-иному. Все "штучки" в приборе на вид целы-целехоньки. А режим нарушен. Возможно, перегорела лампа. Может быть, пробит конденсатор. Или приблизились друг к другу провода, которые должны быть на определенном расстоянии. Или окислился и не проводит ток какой-нибудь контакт. Или...

Этих "или" не счесть. Самое сложное в радиотехнике то, что всегда приходится иметь дело с невидимым. Неисправность могут найти лишь приборы.

Да, нелегко отремонтировать даже приемник. Какая же сложность возникла перед Щегловым, когда он столкнулся с агрегатом, имеющим тысячу электронных радиолампочек?!

...Свыше недели, не разгибая спины, ковыряются двое инженеров в паутине проводов, а успеха нет и нет.

Они не разговаривают между собой и лишь изредка бросают друг на друга недоброжелательные взгляды. Каждый считает другого шпионом, надзирателем. И это невыносимо. Это невозможно: вместо того, чтобы объединить свои усилия, они толкутся на месте.

– Послушайте, любезный! – наконец, не выдержал Щеглов. – Вы в самом деле инженер или только надзиратель?

Петерсон вскипел:

– Именно такой вопрос я хотел задать вам! Зачем вы проверяете десятый каскад? Я его уже проверил.

– А зачем вы взялись за двенадцатый? Я его настроил еще вчера.

Это и впрямь было трагикомично: затратить целый день на бессмысленную повторную работу.

– Так вот, мистер Петерсон, предлагаю работать поочередно. Двенадцать часов я, двенадцать вы.

– Согласен, – проворчал Джек. – Начинайте вы. Терпеть не могу работать ночью.

Он тотчас ушел. А Щеглов вздохнул с облегчением: наконец удалось избавиться от чужих глаз.

Свисток, нож, пистолет... Необъяснимое продолжалось. Неизвестный друг молчит.

Проверив закоулки и заперев дверь лаборатории, инженер вошел в небольшую, обшитую листовым свинцом камеру для исследований, поставил вместо мишени один из испорченных конденсаторов, прицелился из крошечного пистолета и нажал на гашетку.

Раздался негромкий выстрел. Пуля пробила конденсатор и глубоко врезалась в свинец.

"Неплохо! – подумал инженер. – Все-таки это настоящее оружие!"

Он проверил и сосчитал патроны, спрятал в карман пистолет и вернулся в лабораторию. Теперь осталось решить вопрос об "адской машине" под интегратором. Если Харвуд заговорил о ней наугад – надо быть начеку, проверяя монтаж, можно случайно замкнуть провода управления мины и взлететь на воздух вместе со всей лабораторией.

"Один из необозначенных на схеме узлов... – припоминал Щеглов строку из записки Вагнера. – Где же его искать?"

Было ясно, что это приспособление находится где-то в глубине агрегата, к тому же невысоко над фундаментом, чтобы не выглядывали провода, идущие к "адской машине".

Для защиты от вибраций главный интегратор был смонтирован на громадной бетонной тумбе, возвышавшейся над полом не менее чем на метр. Беглый осмотр этой тумбы не дал ничего. Тогда Щеглов пополз под агрегат, тщательно изучая каждый квадратный сантиметр фундамента.

Откровенно говоря, это была работа не из приятных: неосторожное движение могло стоить жизни.

Инженер не торопился. Он часто переворачивался на спину и внимательно сверял монтаж со схемой. Ему, специалисту по ультразвуковой технике, должны были броситься в глаза знакомые приспособления автоматики, – нужно быть лишь внимательным.

И он все же нашел то, что нужно.

В самом неудобном месте, куда нелегко даже руку просунуть, виднелись крошечные микрофоны – веночком, а рядом с ними – усилитель и переключатель-реле. От переключателя отходили два коротко обрезанных и скрученных между собой проводничка.

– Минутку, минутку... – соображал инженер. – Не западня ли?

В охранительных приспособлениях частенько устраиваются подобные фальшивые повреждения. Прибор якобы испорчен, не включен. Но это для неосведомленных. Механизм – в напряженном ожидании, и горе тому, кто к нему прикоснется!.. А рядом с этим приспособлением для надежности запрятано еще одно, резервное.

Профессор Вагнер оказался предусмотрительным Он устроил целых четыре приспособления, которые на неслышимый призыв крошечного свистка должны были ответить мощным грохотом разрушительного взрыва. Четыре устройства разных видов, – по одному возле каждой опоры интегратора, – в таких местах, куда и не доберешься.

И все равно там уже побывала чья-то рука. Все провода у переключателей были обрезаны. Но где же концы, ведущие к "адской машине"?

Уже с меньшей осторожностью Щеглов вылез из-под интегратора и, включив мощный прожектор, направил его на фундамент агрегата. Лишь теперь, когда косые лучи обрисовали шероховатость бетона, а от выступов легла длинная тень, удалось заметить: от каждой из опор к внешней стенке бетонной глыбы протянулись неглубокие впадины. Они соединялись в одной точке и шли дальше вниз, под стальные плиты пола.

Значит, Харвуд не солгал. Он действительно обнаружил ультразвуковые приспособления и обезвредил "адскую машину". Эти углубления не что иное, как вновь забетонированные канавки, в которых когда-то проходили провода к мине.

Щеглов извлек медальон профессора Вагнера, раскрыл, внимательно посмотрел на свисток.

"Адская машина", безусловно, осталась замурованной в фундаменте. Извлечь ее оттуда непросто, да вряд ли и нужно: если отсечь провода, по которым мог бы пройти ток, она станет совершенно безвредной.

А если Вагнер хорошо замаскировал где-нибудь хотя бы еще одно приспособление?

"Тогда – конец!" – у Щеглова по спине пробежал неприятный холодок.

Инженер давно вышел из того возраста, когда жизнью рискуют отчаянно, без нужды. Хлебнув горя, познав счастье, он вовсе не собирался отправляться в иной мир и хорошо усвоил, что против хитрого и лукавого врага нужно действовать также осторожно и хитро. Но сейчас медлить было нельзя.

В конечном счете, он согласился на предложение Харвуда с тем, чтобы бороться и победить, – пусть даже ценой собственной жизни. Если мина не обезврежена – прежде всего будет разрушен этот интегратор, который в руках Харвуда может принести людям очень много бедствий...

Резким движением Щеглов поднес к губам свисток, дунул в него изо всех сил... и, выждав несколько секунд, вздохнул с облегчением.

Теперь инженер почувствовал даже раздражение: проклятый Харвуд! Все же он сильный враг и сломить его будет нелегко!


Петерсон вошел в лабораторию ровно в девять, нечленораздельно пробормотал приветствие, ткнул в руки Щеглова бутерброд:

– Ешьте.

– Тсенкью, благодарю! – инженер сел на стол и начал есть, поглядывая на Джека своими холодными серыми глазами.

Невзирая на усталость, у Щеглова было чудесное настроение: кажется, удалось найти одно из повреждений. Интересно, заметит ли это Петерсон?

– Нет, там я уже проверил. Следующий каскад.

Так и есть, пропустил!

– Послушайте, дорогой, я отсюда вижу, что индикатор пляшет как бешеный. Неужели вы не догадываетесь, что этот контур расстроен?

Петерсон дернулся, еще раз проверил показания приборов, и его одутловатое лицо мгновенно стало багровым:

– Благодарю. Но не хотите ли вы пойти отсюда ко всем чертям?

– Нет, – Щеглов поспешно проглотил последний кусок бутерброда и подошел к интегратору. – Вы ведь знаете, что одному здесь не справиться. Я вам помогу.

Когда расстраивается колебательный контур сложной радиоаппаратуры, настроить его не так-то просто. Над этим узлом Щеглов и Петерсон возились часов пять. Наконец, уже около трех часов дня включили главный интегратор.

Лишь на мгновение вспыхнула и тотчас же потускнела зеленая линия на экране. Но и это был немалый успех.

– Пойдемте обедать, мистер Чеклофф... – сказал Петерсон более дружественным тоном, чем обычно.

– Ну что ж, пойдемте.

Утомленные и довольные, каждый по-своему, они вышли из лаборатории и спустились на первый этаж. Это и была дозволенная трасса выделенного им "жизненного пространства". Лаборатория и бывший кабинет Харвуда на втором этаже да спальня и столовая на первом – вот и все. Запрещалось переступать за красные линии, предусмотрительно прочерченные поперек каждого коридора. Волей-неволей приходилось подчиняться. В первый же день Харвуд показал каждому из "помощников" очень поучительный, как он выразился, фокус: протянутую за красную линию палку немедленно расщепляла пуля. Только внешняя дверь не имела электрической защиты, но она охранялась круглосуточно.

Кроме Харвуда, в лабораторный корпус имел право входить молчаливый, неприветливый повар-китаец. Петерсон и Щеглов не любили его: он вкусно готовил и умело подавал еду, однако имел неприятную привычку торчать у стола и, не моргая, смотреть на обоих сразу своими безразличными невыразительными глазами. Его старались просто не замечать, как не замечают чего-то надоедливого, но неизбежного.

Вот и сегодня: Щеглов ответил молчаливым кивком на поклон повара и уткнулся в книгу. Петерсон хотел сделать то же, но вдруг, вспомнив что-то, спросил:

– Скажите, где Гарри Блеквелл?

Китаец пожал плечами.

– Высокий, худощавый, светловолосый, – объяснил Петерсон. – Он работал два месяца назад в этой лаборатории вместе со мной.

Казалось, китаец начал что-то припоминать, но потом повторил свое движение.

– Осел! – проворчал Петерсон.

Повар не шелохнулся. Все, что касалось его лично, он пропускал мимо ушей. Но свое дело он знал хорошо. Едва Щеглов потянулся за минеральной водой, китаец, как всегда, предупредил его движение: схватил стакан и бутылку. Однако его рука почему-то вздрогнула, и на руки инженера брызнуло несколько капель влаги.

– Простите, мистер! – китаец очень испугался, выхватил салфетку, начал вытирать Щеглову руки.

– Ах, оставьте! – недовольно сказал инженер. Лакеев он не выносил.

– Простите, простите, мистер!

...И вдруг Щеглов ощутил на своей ладони нечто тяжелое, металлическое. Он взглянул и не поверил своим глазам: патроны к его пистолету! Шесть штук – комплект!

Китаец стоял за спиной Петерсона – по-прежнему безразличный, молчаливый. Лишь на одно мгновение его глаза сверкнули радостно, лукаво да на губах проскользнула теплая дружеская улыбка.

Глава 16
Ми-Ха-Ло

Длинный узкий ствол хорошо замаскированной ветвями и травой пушки медленно передвигается слева направо. А в ложбине, в каких-нибудь ста метрах отсюда, – также вправо, – по временному мосту через болото переползает большой пятнисто-зеленый бронетранспортер.

Осталось подать сигнал – и американский термитный снаряд, вылетев из американский противотанковой пушки, пронижет американскую броню и выкурит из бронетранспортера тех нескольких, что замерли у пулеметов и тревожно поглядывают на враждебные им дебри.

Но сигнала все нет и нет.

Смуглый юноша-наводчик укоризненно и умоляюще поглядывает на командира, а тот, оторвавшись от бинокля, отрицательно качает головой:

– Нельзя, Чен! Нельзя!.. – командиру, пожалуй, тоже хочется поджечь этот бронетранспортер, но есть что-то более высокое, более важное, заставляющее его сдержать порыв. – Не имею права, Чен!

Юноша обиженно надул толстые, по-детски розовые губы, но глянул на часы и вскрикнул:

– Двенадцать!.. Что передать?

– Все в порядке. Один – на Гринхауз. Оттуда – ничего.

Устроившись на ящике радиостанции, юноша начал торопливо шифровать сводку.

Все здесь американское и английское: авторучка, блокнот, часы, пушка, радиостанция. А люди – местные. И новейшая "импортная" техника им, вероятно, по вкусу.

– Быстрее, Чен! – торопит командир, стуча пальцем по циферблату хронометра. – Ты опоздал на три минуты. Ми-Ха-Ло тебе этого не простит!

– О, Ми-Ха-Ло – знаменитый радист! – грустно вздохнул юноша, включая радиостанцию. – Его передатчик поет как цикада!.. А мой...

Он не докончил: в наушниках послышалось громкое повизгивание передатчика партизанской базы. Но оно походило не на пение цикады, а скорее на пулеметную очередь.

Чен едва поспевал записывать. За полторы минуты приема он изрядно вспотел, и все же был вынужден передать сигнал "РПТ" – "Повторите!". Зато и свою сводку он прострочил ключом буквально за несколько секунд и лишь тогда вздохнул с облегчением.

Командир наблюдал за юношей с дружеской улыбкой:

– Ну, передал тебе Ми-Ха-Ло "сто чертей"?

– Передал! – ответил Чен с гордостью. – За опоздание. А за прием – нет!.. Я ведь лишь один раз попросил "РПТ"!.. Не верите?

– Верю, верю, только расшифровывай побыстрее.

В радиограмме ничего особенного не содержалось. Предлагалось замаскироваться более тщательно, усилить наблюдение и открывать огонь лишь для самозащиты. Сводки на базу посылать с голубями.

– С голубями! – презрительно повторил радист и любовно вытер крышку радиостанции довольно грязным рукавом. – Что там голуби?!.. Медленно, ненадежно... Подобьют голубя – да и попадет сводка в чужие руки...

Он был совсем юн, этот радист-наводчик, и опытный командир пушки улыбнулся тайком: паренек уверен, что малайские партизаны испокон веков используют радиосвязь!.. Нет, голуби еще послужат, как служили и раньше!

...А в нескольких километрах от этого места низко над лесом в эти минуты действительно, летел небольшой пепельно-серый голубок.

Ему было туговато: кто-то пустил в него автоматную очередь. Пуля перебила его маховые перья. Он летел, проваливаясь на левое крыло, часто отдыхал и вновь настойчиво продолжал свой путь над джунглями Малайи.

Голубку было невдомек, что он несет на себе письмо с очень важным сообщением – трубочка под крылом лишь тормозила движения. Его просто влекло "домой" – к той небольшой бамбуковой клетке, которая так часто меняет свое местонахождение, к тем теплым и нежным рукам, которые умеют ласкать и кормить.

Ах, и далек же тот "дом"!.. Плывет и плывет внизу бесконечный серо-зеленый массив. Ползут вверху тяжелые темные тучи.

Голубок не знает, что вот-вот начнется ливень, ему почему-то тяжко, душно, он старается как можно быстрее лететь вперед.

Но вот, наконец, и большая поляна среди чащи. Вот и знакомая хижина на высоких сваях...

Голубок напряг последние силы и с размаху сел на остроконечную кровлю, однако не удержался там: с неба хлынули сплошные потоки дождя.

Мокрая, изнемогающая птица упала на ступеньки хижины и поползла к двери.

– Кай прилетел! – послышался звонкий девичий голос. – Милый Кай, что случилось?

Девушка подбежала, взяла голубка, стала вытирать ему перья... А пепельно-серый Кай доверчиво посматривал на нее своими черными блестящими глазенками: да, это она – та, что всегда ласкает и кормит.

Девушка отвязала трубочку с шифровкой, посадила голубя в клетку и, надев плащ, выбежала из хижины.

Хотя ливень длился лишь несколько минут, вода стояла уже чуть не до колен. Девушку это не смутило. Она быстро перебежала ко второй хижине, ловко, как обезьянка, взобралась по лесенке.

– Шифровка от Чена-старшего! – сказала она торжественно, кладя на неуклюжий деревянный стол крошечный кусочек бумаги. – Видишь, и пригодились мои голуби!

Командир партизанского отряда, – невысокий коренастый малаец, – взял записку и, то и дело заглядывая в шифровальный код, начал читать.

Девушка смотрела на него озабоченно и заинтересованно. Заметив по выражению лица командира, что ничего плохого не случилось, просияла:

– Все в порядке, да?

– Да, – рассеянно ответил тот, продолжая расшифровывать письмо. – Чеклоу... Мистер Чеклоу... Ты не помнишь, Парима, кого называл Ми-Ха-Ло?

Девушка вздохнула:

– Не помню. У русских такие сложные имена...

– Ну, так позови Ми-Ха-Ло.

– Ой, я не могу! – ужаснулась Парима. – Он сердит на меня, даже не смотрит в мою сторону. Я назвала его слоном, за то, что он сильный, мудрый и спокойный... А он почему-то обиделся и сказал, что я – попрыгунья-макака...

– Не болтай глупостей! – строго прикрикнул командир и отвернулся, пряча улыбку. – Знаменитый радист Ми-Ха-Ло пошутил!

...А "знаменитый радист" Ми-Ха-Ло, он же Михаил Лымарь, сидел в своей "радиорубке", как называлась обыкновенная хижина, крытая пальмовыми листьями, и тоскливо посматривал то на часы, то на дверь.

С некоторых пор он потерял спокойствие, и случилось это совсем неожиданно. Его и Париму обстреляли из пулеметов около Гринхауза. Пришлось спасаться бегством: охранники таинственной крепости были прекрасными стрелками и видели ночью не хуже, чем днем. И вот, когда уже удалось выбраться за пределы огня. Парима вывихнула ногу. Пришлось несколько километров нести ее на руках.

Конечно, ничего предосудительного в этом не было – на войне часто приходится таскать на себе раненых и больных. Но когда девушка, чтобы было удобнее ее нести, обвила руками шею Михаила да еще коснулась щекой его щеки, у него почему-то кругом пошла голова, стало так радостно, так хорошо, что захотелось нести эту легонькую девчушку хоть на край света...

Пока заживала нога, Парима лежала в своей хижине, и Михаил часто приходил к ней осведомиться о состоянии здоровья. Позже начала заходить в "радиорубку" она. Темы для разговоров находились: Михаил умело оперировал скромным запасом китайских и английских слов. Этого было вполне достаточно.

Все шло так хорошо... И вот – на тебе! – случилась беда...

Когда впервые удалось "поймать" Москву, Михаил так обрадовался, что схватил Париму на руки и подбросил так высоко, что чуть не пробил кровлю хижины, а затем, – уж совсем нечаянно, – прижал девушку к груди...

Парима обиделась, ясно. Когда Михаил поставил ее на пол, она посмотрела на него сосредоточенно, грустно и тихо сказала:

– Ты, Ми-Ха-Ло, как слон!

При воспоминании об этом у Михаила вспыхнули уши: и впрямь как слон!.. Рад, что силен... Вот и получи!

Он тогда попробовал превратить все в шутку. Назвал Париму макакой, – она ведь ловка и быстра, как обезьянка. А девушка обиделась пуще прежнего и с тех пор не приходит.

И вот сидит теперь Ми-Ха-Ло в своей хижине, слушает, как барабанит ливень по пальмовым листьям кровли, поглядывает с тоской то на дверь, то на часы и вспоминает, вспоминает...


...Извилистая дорога вела его через "римбу" куда-то в сторону от места, где шел бой. Это было очень досадно, но что поделаешь? Михаилу оставалось внимательно присматриваться, чтобы не проглядеть какую-нибудь тропку, идущую в нужном направлении.

Ага!.. Вот какой-то просвет в зарослях!

Михаил пролез в узкую щель между стволами деревьев, преодолел еще некоторое расстояние и плюнул с досады: перед ним стояла сплошная стена высокого и толстого бамбука. Пришлось вернуться назад.

Он осматривал себя, не присосалась ли где-нибудь пиявка, и вдруг заметил, что невдалеке, у поворота тропинки, на мгновение показалась и тотчас же исчезла фигура человека в синем.

– Подождите, пожалуйста! – опасаясь, что человек исчезнет, Лымарь что было мочи побежал по тропинке.

Но и незнакомец бегал неплохо. Имея преимущество в расстоянии и, вероятно, хорошо ориентируясь, он исчез за одним из поворотов, как сквозь землю провалился.

Потерпев неудачу, злой Лымарь сел у обочины тропинки, посматривая по сторонам. Пусть там что угодно, а беглеца он поймает!

Несколько минут было совсем тихо. Но вот справа от себя, очень близко, Лымарь почувствовал движение в кустах.

Он бросился туда. Отклонил ветку... и встретился взглядом с миловидной смуглой девушкой. Их отделяло всего лишь несколько десятков сантиметров.

Она, съежившись, прижав руки к груди, смотрела на него испуганно и тоскливо. Ее глаза были похожи на тернинки, – сизовато-черные, обрамленные густыми ресницами, но с восточным разрезом. Прическа – странная: темные блестящие волосы аккуратно собраны вверху в круглый пучок, неизвестно как скрепленный. Кожа на лице и обнаженных до локтя руках нежная, прекрасного бронзового цвета. Губы свежие, розовые. Красавица!

– Здравствуйте, девушка! – совершенно растерявшись, Лымарь произнес это по-русски. – Не бойтесь меня, я не враг.

А она отодвигалась от него все дальше и дальше, готовая исчезнуть, провалиться сквозь землю, лишь бы не попасть в руки незнакомца.

– Я не сделаю вам ничего плохого... Мне надо в Сингапур... – уже по-английски сказал Лымарь.

Девушка молчала. Тогда он взял ее за руку, вывел на дорожку, посадил. Пленница не сопротивлялась. И эта покорность удивляла и раздражала: разве так можно? Девушка принимает его за врага. Так пусть же будет гордой, непокоренной!.. Или, быть может, она уже поняла, что ей не грозит опасность?

– Девушка, я – Россия! – Лымарь нарисовал на земле острием ножа некоторое подобие географической карты. – Я – моряк. Мне нужно домой. Наш пароход... ну, понимаете... утонул...

Запас английских слов исчерпывался. Девушка, казалось, заинтересовалась рассказом. Она взглянула вопросительно, придвинулась ближе... и схватила пистолет, лежавший на земле.

Но как ни быстро было это движение, Лымарь все же успел перехватить руку девушки и вырвал оружие:

– Э, моя дорогая, нехорошо!.. Я к вам с открытой душой, а вы...

Ему не удалось докончить. Девушка схватила его нож и прыгнула в сторону.

С ее лица сошло выражение обреченности и покорности. Теперь оно было сосредоточенным и решительным. Хрупкая, стройная, она стояла напрягшись, готовая защищать свою жизнь до последнего вздоха.

Михаил улыбнулся: ну что могла сделать эта девочка с ножом против огнестрельного оружия?! Но молодчина!

Несколько секунд длилась пауза. А потом Лымарь взял пистолет за ствол и медленно протянул девушке:

– Возьмите!

Девушка посмотрела на Лымаря с нескрываемым удивлением, но пистолет схватила и тотчас же скомандовала на английском языке:

– Руки вверх!

Он засмеялся и нарочно скрестил руки на груди:

– Послушайте, девушка, давайте без этого. Я слишком устал и умираю с голоду.

– Руки вверх!

– Ну, хорошо, – Лымарь поднял руки. – А теперь что?

Девушка тоже, пожалуй, не знала, что ей делать с пленным. Во всяком случае в ее глазах промелькнула растерянность.

– Девушка, вечер близок! Если вы – партизанка, ведите меня к командиру. Если нет, доведите меня до ближайшего селения. И поймите, прошу: я не англичанин, не американец, а русский. Москва. Понимаете: Москва!

Девушка встрепенулась, как будто даже хотела о чем-то спросить, но затем ее лицо вновь приобрело официальное выражение.

– Вперед!.. Не оглядываться!

И Михаил пошел, мурлыкая себе под нос какую-то песенку. Честное слово, ему нравилось приключение! Лучше идти под конвоем красивой девушки, нежели продираться сквозь мертвые джунгли.

– Быстрее!

Несносная девчонка! Она умеет шагать, не чувствуя усталости! А впрочем, торопиться приходится поневоле – вскоре стемнеет.

Ночь надвинулась почти мгновенно, непроглядная, душная. Метались перед глазами разноцветные светлячки. Тускло поблескивали гнилые стволы погибших деревьев. Но этот свет не рассеивал мрака, а делал его еще более страшным.

– Ну, что же дальше? – Михаил остановился, и девушка наткнулась на него. – Я ничего не вижу.

– Я буду вас вести. Не вздумайте убегать!

Она взяла его за левую руку, приставила пистолет к спине. Скомандовала шепотом:

– Вперед!

– А еще далеко?

Девушка не ответила.

– Моя дорогая, – тихо засмеялся Лымарь. – Лучше я сам буду держать свой пистолет против собственного сердца. Так по крайней мере безопаснее. А то споткнетесь, чего доброго... А я хочу жить.

Он медленно, властно привлек к себе девушку, забрал у нее оружие.

– Не забывайте: у меня остался нож! – сказала она угрожающе.

– Да.

Девушка зашла справа и положила руку Михаила с пистолетом себе на плечо. Конечно, это была наивная предосторожность, но в конечном счете сейчас, когда на этих двух людей в любую минуту мог наброситься какой-нибудь хищник, все остальное отодвигалось на задний план.

Вот так они и шли, почти обнявшись. А "римба" жила своей тревожной ночной жизнью. Неутомимо трещали цикады. Не затихали шорохи в чаще. Прозвучал и оборвался жалобный писк какого-то зверька. Что-то бухнуло глухо – возможно, упало дерево.

Все эти звуки были для Лымаря таинственными и в равной степени угрожающими. Но малайская девушка, которая, вероятно, родилась и выросла в джунглях, тонко различала каждый из них. Она то вынуждала нажимом плеча двигаться быстрее, то задерживалась, прислушиваясь. Зрение у нее было, как у кошки: даже в темноте она видела не только дорогу, а каждую впадину, каждый бугорок.

– Тс-с! – девушка прижалась к Лымарю и шепотом произнесла какое-то слово, вероятно, по-малайски. – Стрелять!.. Приготовьтесь! – добавила она по-английски.

Лымарь насторожился, но не услышал ничего.

– Быстрее!.. Сюда... сюда... – девушка бросилась назад, потянула его в сторону. – Лезьте!.. Вверх!

Куда вверх – шут его знает!.. Руки Лымаря наталкивались на сплошное сплетение веток. А девушка уже взобралась на дерево, перегнувшееся аркой над тропкой, и тянула за собой Михаила. Наконец вскарабкался и он.

Лишь теперь он понял причину тревоги: невдалеке от них на тропке раздалось хищное рычание.

– Лев?.. Тигр?

Девушка нащупала его лицо и закрыла ему рот маленькой теплой ладонью. Она прижалась к нему при этом, и он услышал, как бьется ее сердце.

В "римбе" происходила драма. С бешеным топотом, тяжело дыша, промчались какие-то большие животные. За ними – помельче, если судить по звонкому перестуку копыт. А потом кто-то закричал, да так, что у Лымаря мороз пробежал по спине.

Что мог бы сделать человек сейчас, в такой темноте, что хоть глаз выколи? Эти два или три метра над землей для хищника ничто.

Но, прижимая к себе маленькую храбрую девушку, Лымарь все равно готовился к бою. И девушка, которая, возможно, сумела бы защитить себя не хуже, чем он, уже не испытывая страха, прильнула к мужчине, которому испокон веков надлежало быть и более храбрым, и более сильным.

Утих шум. Настала тишина. Вновь с тихим свистом "ти-ти-дю" промчалась, хлопая крыльями, ночная ласточка. А двое людей все еще сидели на толстенной ветке дерева, не решаясь продолжать свой опасный путь.

– Как вас зовут, девушка? – шепотом спросил Михаил.

– Парима... – она помолчала и подняла голову с его груди. – А вас?.. Вы действительно русский?

– Да, русский. Вернее, украинец. Михайло Лымарь, – ответил он по-украински.

– Ми-Хау-Ло-Ли-Мау... – девушка запнулась и очень серьезно прошептала: – Какое длинное, какое сложное имя!

– Ми-хай-ло! – повторил он еще раз. Но для Паримы и это было слишком сложно. Пришлось согласиться на Ми-Ха-Ло.

...Вот так и познакомился Михаил Лымарь с малайской партизанкой Паримой.

Как выяснилось позже, Парима в тот день возвращалась из дальней разведки. Лымаря она встретила невдалеке от партизанской базы, но повести его туда побоялась и решила добраться до ближайшего селения. Ночь настала неожиданно быстро, вот и пришлось им заночевать в "римбе".

Парима в прошлом была "ми-цай". Так называют в Малайе девочек, проданных обнищавшими родителями для услужения в богатые семьи. Ей повезло: она не претерпела горькой участи всех "ми-цай", достигающих девичьего возраста. Ее хозяин сбежал, когда началась война с Японией, и с того времени Парима выполняла в партизанском отряде ответственную и опасную работу разведчицы.

Именно Парима и стала для Лымаря проводником, переводчиком, ближайшим другом. А когда выяснилось, что в связи с объявлением в Сингапуре осадного положения пробраться туда нельзя, она предложила Михаилу наладить радиосвязь в партизанском отряде.

Милая, хорошая девушка!

Лишь теперь Михаил понял, что не там, не под стенами Гринхауза, полюбил он Париму. И не там, на тропке в "римбе". Это происходило день за днем, постепенно, незаметно... И вот уже нет сил противиться чувствам... О, если бы только Парима пришла сюда! Он подхватил бы ее на руки, зацеловал бы!..

Он сидел, закрыв глаза, прислушивался к глухому говору дождя, не зная, что уже давно на пороге его хижины, обхватив колени руками, сидит любимая девушка и смотрит на него счастливым и печальным взглядом.

– Ми-Ха-Ло... – Парима произнесла это так тихо, что сама еле услышала за шумом дождя. – Ты на меня не сердишься, Ми-Ха-Ло?

А ему казалось: мерещится.

– Почему ты вздыхаешь, Ми-Ха-Ло?.. Ведь я не нарочно...

Он открыл глаза. Заморгал растерянно. А затем, – куда и девалась решительность! – подошел к девушке, сел рядом, спросил тихо:

– Так ты не сердишься, что я тебя подбросил так высоко?

Она посмотрела на него с удивлением:

– Нет, нет! Это было чудесно!

– Чудесно?! – Михаил вскочил сияющий, полный силы и счастья. – А еще хочешь?

– Хочу... – Парима доверчиво, как ребенок, протянула к нему руки. А он, чувствуя, что способен сейчас гору сдвинуть с места, схватил девушку и подбросил так, что ее локоть, ударившись о крышу, пробил пальмовые листья. Но это, вероятно, было не больно, так как Парима, упав в объятия Лымаря, лишь радостно смеялась. И струя дождя, хлестнувшая их сквозь образовавшееся в кровле отверстие, не была неприятной: Михаил покрепче прижал к себе девушку, защищая ее собственным телом.

Он выпустил Париму из объятий лишь когда к радиостанции начала добираться вода.

– Давай быстрее плащ!

– Ах, Ми-Ха-Ло, милый... – Парима вспомнила о поручении. – Я совсем забыла: немедленно беги к командиру. Шифровка из Гринхауза, от Чена-старшего... А русского инженера зовут... Чеклоу. Да, мистер Чеклоу...

– Погоди, погоди... – что-то очень знакомое послышалось Лымарю в этом имени. – Чеклор... Нет, это не по-русски... Чеклов. Шеклов...

Он умолк пораженный и вдруг выкрикнул:

– Щеглов?!.. Инженер Щеглов?.. Но как он здесь очутился?

А потом, – Парима даже не поняла, как это случилось, – Ми-Ха-Ло поцеловал ее прямо в губы и выскочил из хижины.

– Чеклоу... Шеклоу... – машинально шептала она, прижимая руки к груди.

Она улыбалась радостно и растерянно: теперь ей стало ясно, почему любимому не понравилось имя "Слон". Слон – мудрый, сильный, но медлительный, вялый. А Ми-Ха-Ло как огонь. Его надо назвать "Пламенный Слон". И не по-английски, а по-малайски...

...Здесь, в хижине, носившей почетное звание "радиорубки", сейчас рождалось новое, благозвучное имя. Его трудно перевести на наш язык, но оно понравилось позже многим малайским матерям.

И это имя с грустью, с гордостью, с любовью еще долго повторяла смуглая девушка Парима. Повторяла до тех пор, пока...

Но об этом – позже.