Властелин мира. Часть 5

Голосов пока нет

На улице Сент Эндрюс Роуд, возле главного полицейского управления, огороженного, как настоящая крепость, несколькими рядами колючей проволоки, к лимузину и бронетранспортеру присоединился средний танк. При выезде из города эта небольшая колонна задержалась, пока разминировали дорогу, а затем двинулась по автостраде на перешеек Кра – к дамбе, связывающей Сингапур с собственно Малайей.

Лишь очень немногие знали, что в черном лимузине едет мистер Паркер.

Миллионер рисковал жизнью: партизаны вновь появились в районе Сингапура. Конечно, лучше было бы воспользоваться вертолетом, но после одной воздушной катастрофы, которая, к счастью для него, окончилась благополучно, Паркер боялся даже подходить к самолету. Да, в конце концов, и вертолет не давал полной гарантии: во время последнего налета на военный аэродром партизаны захватили батарею зенитных пушек и перегнали на свою территорию несколько реактивных истребителей.

Каждое движение мистера Паркера, каждая затраченная им минута стоили больших денег. А весь в целом он оценивался в полмиллиарда долларов, и можно было предполагать, что после успешного разгрома английской "Денлоп Раббер компани" эта сумма удвоится. Видимо, очень большой бизнес заставил миллионера бросить все дела и направиться в глубь Малайи.

Генри Харвуд сообщил, что закончил сооружение нового интегратора и готов продемонстрировать его действие. Между строками письма Паркер прочел намек на то, что Харвуд еще не договорился с Книппсом окончательно и готов даже порвать с ним. Подобное положение требовало немедленных действий.

Если бы существовала хоть малейшая возможность вызвать Генри Харвуда вместе с аппаратом к себе, миллионер сделал бы это не задумываясь. Но этому препятствовал целый ряд обстоятельств, и прежде всего то, что в Сингапуре не удалось бы осуществить тот опыт на чернокожих, который позволит установить эффективность нового оружия.

И вот мистер Паркер, сжавшись в уголке просторной комфортабельной машины, мчится по автостраде через джунгли, откуда в любую минуту может вылететь меткая пуля. Но эта местность все же кое-как охраняется, а вот дальше, за Пятым постом, придется пересесть в раскаленный смрадный бронетранспортер.

...И не знает миллионер, что если бы не стечение обстоятельств, не спасла бы его ни броня транспортера, ни пулеметы и пушки танка. Над обрывом у взорванного моста, в нескольких километрах от Гринхауза, стоит наготове противотанковая пушка, и смуглый наводчик Чен по первому же сигналу пошлет термитный снаряд туда, куда прикажет командир.

Но командир не приказывает. Вражеская колонна медленно переползает по временному мосту быструю горную речку...

А над колонной, над противотанковой пушкой, над Гринхаузом из Сингапура в направлении партизанской базы летят отрывистые радиосигналы.

Долго будут потеть английские и американские шифровальщики, чтобы раскрыть содержание тарабарского набора знаков. Шифр выбран надежный.

Радиограмма-приказ расшифровывается так:

"ПАРКЕР ВЫЕХАЛ В ГРИНХАУЗ В СОПРОВОЖДЕНИИ БРОНЕТРАНСПОРТЕРА И ТАНКА. УНИЧТОЖИТЬ!"

Плывут и плывут радиоволны в эфире. Радист партизанского центра в Сингапуре рискует собой и радиостанцией...

Но по графику связь с центром должна быть сегодня лишь в 12.00. И поэтому "знаменитый радист" Ми-Ха-Ло не прикасается к приемнику. Он сидит на пороге своей хижины и грустно посматривает на неестественно яркую зелень "римбы", прислушиваясь, не возвращаются ли бойцы, ушедшие на задание.

Скучно Михаилу, тоскливо. Привлекательность тропического пейзажа, романтика путешествий в неизведанные чужие страны исчезли, рассеялись, едва лишь удалось познакомиться с ними ближе. Осталась любовь к Париме да тоска по родине.

Разве мало где побывал Михаил в Советском Союзе? Родился на Украине, работал на Дальнем Востоке, бывал в Заполярье и в Казахстане. Но все это была родная страна.

Здесь его окружают искренние, хорошие люди. "Римба" чуть-чуть похожа на дальневосточную тайгу. И влажная духота в Малайе такая же, как в Колхиде, возле Батуми. Но почему-то все кажется не таким, как нужно. Объясняется это очень просто: сердце стремится домой.

Придется ли возвратиться на родину?

Михаил вскочил и подбежал к приемнику. Бессмысленно пробовать услышать голос Москвы днем. Но он все же попытался.

Нет, не слышно... Лишь шорохи атмосферных разрядов да неистовые вопли джазов на всех диапазонах.


Рано утром, изнемогая от усталости, инженер Щеглов закончил проверку последнего каскада и, обессиленный, сел на тумбу главного интегратора.

На протяжении нескольких последних дней почти не приходилось отдыхать. Почему-то всегда случалось так, что расстроенный каскад обнаруживался лишь перед рассветом, и для его налаживания необходимо было часов пять-шесть поработать вдвоем с Петерсоном.

Американец вначале злился, что ему выпала роль обыкновенного лаборанта, чертыхался, требовал поменяться сменами, отказывался от помощи, но затем притих. Теперь он почти все время молчал и что-то сосредоточенно обдумывал.

Нет, Петерсон был неплохим инженером, – Щеглов имел достаточно оснований для такого заключения. Отказ от руководства при ремонте интегратора означал, что американец что-то задумал.

Подозрение Щеглова укрепилось, когда Джек сказал:

– Прошу, не проговоритесь, что наладка почти закончена. Это опасно и для вас, и для меня.

Щеглов понимал это и сам, но заявление Петерсона его удивило: лакей хочет провести своего хозяина. К чему бы это? Не стремится ли Джек захватить интегратор в свои руки?

Щеглов припоминал странное поведение Петерсона при их первой встрече, бессмысленную угрозу сделать из мнимого шпиона "честного человека", намеки на необходимость вырвать у Вагнера секреты, – и терялся, не зная, какой из всего этого сделать вывод.

Несомненно было одно: в борьбе против Харвуда появился хоть и временный, но все же союзник. Оставалось выяснить его позиции.

Во всяком случае, и Петерсону не стоит говорить, что ремонт интегратора закончен. Прежде чем предпринимать решительные действия, нужно иметь хотя бы день-два на обдумывание.

Щеглов включил агрегат, убедился в его безукоризненной работе и, не чувствуя радости большой победы, задумался над тем, как повредить интегратор, чтобы это было и незаметно, и давало бы возможность легко отремонтировать его в случае необходимости.

Теперь Щеглов знал это сложное радиотехническое сооружение до мельчайших деталей. Конечно, человеческая память неспособна сберечь хаотическое нагромождение знаков и линий на схеме, зато был схвачен принцип действия каждого узла и всего интегратора в целом. Щеглов постепенно убеждался, что конструкция профессора Вагнера далеко не безупречна. Мало того: в мозгу инженера все четче и четче вырисовывались контуры иного, вполне своеобразного, даже противоположного по своему действию аппарата. Возник лишь первый, робкий намек на возможность применения этого агрегата, но Щеглов в уме уже окрестил его "дифференциатором" в противовес интегратору профессора Вагнера.

Но подобный аппарат пока что оставался далекой мечтой. А сейчас предстояло отыскать уязвимое место только что отремонтированного сооружения. Как оказалось, это было нелегким делом, и Щеглов едва справился с ним до прихода Петерсона.

– Неудача! – проворчал он в ответ на молчаливый вопрос Джека и вышел из лаборатории.

На этот раз он сыграл плохо. Как и всякий смертный, он торжествовал победу над соперником, поэтому в голосе его звучали интонации, несколько отличающиеся от нужных.

Петерсон внимательно посмотрел ему вслед, запер дверь лаборатории и направился к интегратору.

Помог ли ему счастливый случай, пригодился ли длительный опыт исследования сложных конструкций, но повреждение, причиненное Щегловым, он обнаружил и устранил быстро – часа через два. И тогда, гордясь своей проницательностью, взволнованный близкой возможностью осуществления мечты о перевоспитании всего человечества, он включил главный интегратор и надел "радиошлем".

...И как два месяца назад, он отчетливо, словно совсем рядом, услышал знакомый голос Бетси Книппс. Но теперь в нем звучало уже не восхищение, а обида, злость, ненависть:

– ...Мерзавец!.. Вы воспользовались моей светлой любовью, чтобы стать на ноги, а затем изменить и моему отцу, и мне!.. Вы клянчили у меня деньги – я вам их давала. Так где же моя корона "Королевы вселенной"?.. Вы отдадите ее племяннице Паркера?.. Х-ха! Не дождется!.. Я заберу у вас все ваши страшные машины, этот жалкий Гринхауз, даже ваши лакированные туфли! Тут все мое! Мое!.. Я купила вас всего вместе с потрохами и могу купить еще тысячу таких, как вы! Даже теперь, когда мы потеряли на "Денлоп Раббер" половину состояния!.. Прочь отсюда и возвратите мне все!

Она визжала как торговка, и разрыдалась как ребенок.

После паузы заговорил Книппс, сухо, угрожающе:

– Убытки вы мне компенсируете немедленно – во-первых. Во-вторых, как владелец Гринхауза и всего, что в нем находится, я могу конфисковать ваши аппараты. Чтобы этого не случилось, я должен получить тридцать четыре процента акций компании по производству интеграторов. А что касается мисс Бетси – это ваше личное дело. Во всяком случае, вы можете свободно жениться на Эдит Паркер, поскольку официального обручения с моей дочерью у вас не было.

– А, не было?! – трагический плач дочери миллионера вновь перешел в пронзительный визг. – Не было?!.. Я еду отсюда!.. Немедленно!.. Немедленно!!.. Немедленно!!!

– Погоди, Бетси, – недовольно попытался остановить ее Книппс. – Дело идет о серьезных денежных делах.

Визг поднялся до таких высоких нот, что у Джека кольнуло в ушах.

– Хорошо, мистер Книппс, – вежливо и твердо сказал Харвуд, воспользовавшись небольшой паузой. – Мы обо всем поговорим послезавтра, в Сингапуре.

– Да. А теперь – подайте нам вертолет. Как видите, мисс Бетси очень расстроена.

– Вам придется подождать, мистер Книппс. Вертолет возвратится из Сингапура только к вечеру. Может быть воспользуетесь моей автомашиной? Это совершенно надежно: вас будет сопровождать бронетранспортер и танк.

Вряд ли такой способ передвижения привлекал пугливого миллионера. Но Бетси вновь завела свое "немедленно!", и он неохотно промямлил:

– Да. Мы поедем. Гуд бай, мистер Харвуд. Я жду вас во вторник.

– Гуд бай, мистер Харвуд! – взвизгнула Бетси, а вслед за этим прозвучала звонкая пощечина. – Гуд бай!

Харвуда, пожалуй, ничто не могло пронять. Он ответил таким спокойным тоном, словно ничего не случилось:

– Гуд бай, мистер Книппс!.. Гуд бай, мисс Книппс!.. Кстати, пощечины сейчас не в моде.

Несколько минут в тишине слышались только шаги. Потом загрохотали моторы, звякнули железные ворота, шум начал удаляться.

Негромко выругался Харвуд... Разбилось что-то стеклянное... Шаги... Чей-то шепот на незнакомом языке... Снова шаги... Заскрипела дверь...

А рокот моторов удалялся и удалялся... И вдруг в той стороне послышался резкий взрыв, затем еще и еще... Затрещал и умолк пулемет... Снова взрыв, очень сильный.

– Партизаны! – побледнел Джек Петерсон.

Да, рокота моторов уже не было слышно. Зато слышалось чье-то радостное лопотанье – то ли по-китайски, то ли еще как-то.

– Партизаны!! – Петерсон едва подавил в себе неудержимое желание броситься, куда глаза глядят.

Он боялся партизан не меньше, чем Паркер и Книппс. Ему представлялось, что там, на автостраде, у разбитых машин сейчас выламываются в диком танце сотни чернокожих, которых нельзя назвать животными лишь потому, что они двигаются на двух ногах. Ему и в голову не приходило, что в "римбе" у полуразрушенного моста было лишь двое честных, миролюбивых, смуглых людей, и один из них – Чен-младший – выстукивал телеграфным ключом радостное сообщение о выполнении задания, не подозревая, что в лимузине, пылающем рядом с развороченным танком, ехал не американский, а английский миллионер.

– Партизаны!!! – шепчет Джек Петерсон. – Надо перевоспитать и их!

И в его мозг, как что-то далекое, второстепенное, несущественное, едва-едва пробивается скрипучий голос Паркера и почтительный Харвуда:

– Ну, так когда вы продемонстрируете мне "излучатель власти"?

– Прошу прощения, мистер Паркер! Вертолет с чернокожими прибудет вечером. Значит, завтра.

– М-м... Плохо!.. Да, советую уничтожить главный интегратор, если он действительно не нужен. А также и...

Петерсон вздрогнул, как от удара электрического тока. Он понял, что может последовать за этим "и"...

– Ну, там увидим!

Он решительно выключил интегратор и вышел из лаборатории.

Глава 18
С заклинаниями против бомб и пуль

Джек Петерсон сидел в небольшой камере сосредоточенный, торжественный, молчаливый.

Со стороны это было довольно смешное зрелище: визитный костюм с иголочки и "радиошлем", – нечто похожее на гибрид водолазного шлема и каски пожарника, – представляли странное сочетание. Но для Петерсона сейчас не существовало ничего в мире. Напрягая всю свою волю, он старался думать лишь о радостном, лишь о светлом, лишь о хорошем.

Он вызывал в своей памяти минуты умиления, охватывавшие его в детстве, когда седенький розовощекий пастор с амвона рисовал картины райского блаженства. Он силился припомнить всех тех нищих и калек, кому в свое время пожертвовал хотя бы несколько центов. Он старался восстановить чувства возвышенности и ликования, сопровождающие завершение напряженной работы. Обращался к своей первой любви и к последнему вздоху своей матери. К искренности и к щедрости. К верности и к честности. Он должен был во что бы то ни стало думать лишь о хорошем, обходя плохое.

Но попробуйте-ка не думать о белом медведе, если кто-нибудь вам это запретит!

Невероятная, непреодолимая сила гнала прочь воспоминания о благочестии пастора, а вместо них подсовывала иную, более яркую картину: разъяренный, с пеной на губах пастор стегает прутом его, Джека, за какую-то парочку яблок из пасторского сада.

"Нет, нет, так и нужно было сделать! – старается затушевать Джек давнюю обиду. – Мальчишек нужно приучать к честности!"

Но одно лишь воспоминание о честности вновь приводит к тому же пастору: лукавый поп, использовав неграмотность отца Джека, заставил погасить дважды, – да еще и с процентами! – один и тот же долг.

"Нет, нет! – отмахивается Джек от собственных мыслей. – Там произошло какое-то недоразумение!"

Но едва удалось отделаться от воспоминаний о пасторе и перейти к разделу "пожертвования", как вовсе не захотелось вспоминать о тех жалких центах, которые доставались от Джека бедным и голодным.

Да, Джек однажды отдал два доллара, – все, что имел, – бедняге Эдди Гопкинсу. Гопкинса за долги выселили из фермы; у него умирала жена, а дочь, – голубоглазая, златокудрая, первая любовь Джека, – голодала... Джек не решился предложить ей свою помощь – это было бы оскорблением и для него, и для нее. Он отдал деньги Гопкинсу, а тот сразу же направился в салун да и пропил с горя все до цента...

Вот тебе и щедрость... Вот тебе и честность... А кто виноват? Кто?

"Нет, нет, – умоляет сам себя Джек. – Надо о чем-либо ином. Это слишком печальное!"

Но иное тоже не радует. Друзья изменяли. Напряженная, длительная работа не обеспечивала от грядущей безработицы. Жена, действительно любившая его, погибла... О чем же думать еще?

Исчезает приподнятость, тускнеет торжественность настроения. Навязчиво лезут невероятно прозаические мысли: в этой камере очень жарко – значит, следует улучшить вентиляцию... Проклятые лакированные туфли – так сжали пальцы, что отерпла нога!

"К чертям вентиляцию! К чертям туфли! – злится Джек Петерсон. – Думай о светлом, думай о хорошем!"

...А в кассетах интегратора шуршит и шуршит пленка. Электромагнитные колебания мозга Петерсона, усиленные в сотни раз, ложатся на нее причудливыми зигзагообразными линиями.

У аппарата – Щеглов. Выполняя странное желание Джека, он старательно следит за записью.

Вспыхнула табличка: "Закончено". Щеглов выключил интегратор.

Через несколько секунд в лабораторию вошел мрачный и печальный Петерсон. Он сел в кресло, снял и раздраженно швырнул прочь лакированные туфли, в одних носках подошел к прибору.

– Как запись?

– Хороша.

– Значит, интегратор работает... Работает... – задумчиво повторил Петерсон. – Смит в свое время пытал людей, чтобы записать на пленку человеческие страдания. А я хотел зафиксировать мысли о счастье. И это было очень трудно... Скажите, господин хороший, смогли бы вы хоть час думать лишь о приятном?.. Отвечайте правду, мне это очень важно знать...

Щеглов посмотрел на Петерсона внимательно, с любопытством: Джек и впрямь ведет себя странно. Иногда просто хочется верить, что тоска в его глазах – это чувство честного, но сломанного жизненными невзгодами человека.

– Могу, Джек. Вспоминая свою родину, я думаю о хорошем и день и два... и всегда! Это не значит, что я не видел плохого или что у нас все безупречно. Но то все второстепенное, несущественное. Если у человека есть светлая мечта и он стремится к ней – мозоли на ногах не помешают.

Петерсон раздраженно взглянул на свои туфли:

– А мне мешают. Хоть у меня цель посветлее вашей.

Он помолчал, прошелся по лаборатории. Спросил резко:

– Скажите, в конце концов, мистер Фогель: кто вы?.. Я ненавижу вас и одновременно восхищаюсь вами. Вашей выдержкой. Вашей мастерской игрой. Вашей талантливостью, наконец. Отремонтировать интегратор мог лишь действительно талантливый инженер... Так как же вы, человек образованный, умный, не понимаете, что война во второй половине двадцатого столетия означает самоубийство всего человечества?! Я ненавидел немцев: вы убили мою жену, вы два долгих года издевались надо мной в концлагере. Но я простил вас во имя будущего мира... И вот теперь вы мечтаете о том, чтобы с помощью интегратора покорить весь мир... Неужели же вам недостаточно двух разгромов Германии? Зачем вы тащите ее к окончательной гибели?.. Вот и Харвуд мечтает о том же. Полтора месяца тому назад, вот в этой комнате, я слышал его ужасный бред об истреблении всего человечества ради жизни немногих избранников... Зачем это?.. Зачем?.. И для миллионера, и для безработного вполне достаточно килограмма хлеба и куска мяса в сутки...

Нет, вот так прикидываться честным человеком нельзя! Это – настоящий крик души.

Щеглов подошел к Петерсону, положил руку на его плечо:

– Джек, напрасно вы меня агитируете. Я вовсе не Фогель, вовсе не немец и уж никак не шпион. Я – советский инженер. И тоже не желаю, чтобы повторился кошмар войны. Интегратор мне не нужен. Его следует уничтожить!

Петерсон посмотрел на Щеглова так, словно хотел проникнуть в сокровеннейшие тайники его души. А тот сказал, серьезно, искренне:

– Джек, это правда. Рассказывайте, что вы задумали. Вдвоем легче.

Еще несколько секунд Петерсон молча взвешивал "за" и "против". Надел "радиошлем", прислушался... Потом поманил пальцем Щеглова:

– Интегратор надо не уничтожить, а использовать!.. Записать на пленку самые светлые человеческие чувства, самые лучшие порывы, зафиксировать электромагнитные колебания радости и умиротворения. А затем при помощи интегратора облучить весь мир!

Так вот что задумал этот чудак!.. Щеглов едва удержался от улыбки:

– С молитвой против бомб и пуль?

– Нет, с интегратором! – твердо ответил Петерсон. – И для осуществления этого величественного плана нужно прежде всего овладеть "излучателем власти".

– А это что за штука?

– Это новый интегратор чрезвычайной мощности. Завтра утром Харвуд начнет его испытывать... На людях... Имею все основания полагать, что на нас с вами.

Тут Петерсон и передал Щеглову подслушанный разговор.

Долгое время оба сидели молча: положение действительно было неважным.

– Где этот "излучатель"? – спросил Щеглов.

– Кажется, во втором корпусе, – ответил Петерсон. – Там была какая-то лаборатория, куда никого из нас не пускали.

– Хорошо, – сказал Щеглов. – Беру это дело на себя. Только прошу – не вмешивайтесь и не мешайте. А сейчас ложитесь спать.

Петерсон пожал плечами. Он уже пожалел, что рассказал коллеге о грозящей опасности.

Глава 19
Когда портится мотор

Мистер Харвуд вошел в свою спальню в прекраснейшем настроении.

Все шло как нельзя лучше. Книппс побоялся выступить против Паркера и удовлетворится подачкой в несколько сот тысяч долларов. Паркер сегодня окончательно согласился открыть неограниченный кредит на сооружение завода интеграторов тотчас же после испытания "излучателя власти". Джонсон сообщил, что вылетит из Сингапура в полночь, – раньше этого времени вывозить чернокожих на аэродром просто небезопасно.

Итак, еще день-два – и прощай, проклятая Малайя!

Как хорошо, что нет уже ни Вагнера, ни Смита – меньше хлопот.

Вот только Бетси... Жалковато: она все же хорошенькая. Но пусть перебесится, да поймет, что брак Генри Харвуда с Эдит Паркер, которую даже ее собственный дядя называет "лупоглазой жердью", является просто-напросто одним из видов коммерческой сделки. После свадьбы молодожены приобретают полную свободу действий, – тогда уж можно встретиться и с Бетси Книппс. Девочка хочет подержаться за корону "Королевы вселенной". Он может предоставить ей такое удовольствие... за небольшую плату, конечно!

Харвуд хохотнул и выкрикнул:

– Чен, ванну!

Кандидат во "Властелины мира" пекся о своем здоровье. Недавно он разузнал, что одна из выдающихся женщин-ученых Советского Союза, миссис Лепешински, предлагает использовать обыкновенную питьевую соду для укрепления нервной системы и улучшения обмена веществ в организме. Теперь ежедневно перед сном Харвуд принимал содовые ванны и был удовлетворен результатом действия этого средства.

– Чен, ванну!

Уже вторично отдает Харвуд приказ – и не слышит в ответ почтительного: "Готова, мистер!" Что случилось с косоглазым? Ведь такого предупредительного лакея, как уверяет губернатор, не найти во всей Малайе!

Харвуд подождал еще несколько минут и уже начал злиться, но вот в дверь неслышно проскользнул Чен. Он был так бледен и напуган, что Харвуд даже вскочил с места:

– В чем дело?.. Что случилось?

– Я... я...

– Ну, что ты?.. Что?.. – раздраженно выкрикнул Харвуд.

– Я... не приготовил ванну...

– Ф-фу! – Харвуд вытер пот, но не подал виду, что готов расхохотаться над отчаянием китайца. – В такую духоту не приготовить ванну? Да что это, в конце концов!

– Простите, простите, мистер!.. У меня такого никогда не бывало... – бормотал китаец. – Я служил у генерала Кането Фурухаши, японского коменданта Сингапура... У господина Макдональда Бейли, бывшего губернатора... У мистера...

– Достаточно. Что же случилось?

– Нет воды, мистер... Я не виноват, мистер. Я только что из насосной станции, мистер... Мотор испортился, мистер... Мастер говорит, что нужен капитальный ремонт, мистер...

– Хорошо, хорошо. Это не его дело. Передай ему мой приказ: пусть делает что угодно, а завтра вода должна быть.

– Будет выполнено, мистер!

Китаец попятился к дверям, низко поклонился и исчез.

Случись это в какой-нибудь иной день – Харвуд, вероятно, рассердился бы не шутя: этого еще не хватало – лишать себя комфорта из-за невнимательности туземцев! Слишком уж часто начало у них все портиться: моторы, трансформаторы, автомашины.

Но сегодня босс был настроен миролюбиво: а, пустяки! Оборудование за три года работы в гнилом климате действительно может выйти из строя. Ремонтировать его, конечно, никто не собирается. Через день-два все имение, а главный интегратор в первую очередь, превратится в пыль и пепел... Харвуд на Чена накричал для порядка. Китаец очень испугался. Это хорошо. Вот такими и должны быть "люди-роботы".

...Однако если бы Харвуд увидел в эту минуту своего слугу, он бы жестоко разочаровался в своем идеале "живых машин".

Едва лишь Чен-старший вышел из дома, как на его лице появилось спокойное и сосредоточенное выражение.

Рабская покорность, унизительное самоуничижение – все осталось там, в комнате того, кто считает себя пупом земли. Привыкший ползать перед сильными обожает, чтобы перед ним ползали слабые. Так пусть же босс считает Чена былинкой, клонящейся от дуновения ветра; насекомым, которого можно растоптать в любую минуту; похожим на себя, но более мелким мерзавцем!.. Пусть!.. Мистер Харвуд не подозревает, что его ожидает участь всех предыдущих хозяев Чена-старшего. Мистера повесят партизаны, как повесили японского генерала Кането Фурухаши, бывшего губернатора Макдональда Бейли и еще нескольких преступников!

Не стоило бы дразнить мистера преждевременно. Пусть купался бы в соде, – все равно это не удлинит его век, если будет провозглашен приговор народа. У Чена действительно никогда не было случаев невыполнения приказа хозяина. Но что ж, ничего не поделаешь.

Лишь позавчера пришлось отослать с шифрограммой последнего голубя, а сегодня товарищ Чеклоу попросил срочно отправить на базу очень важное сообщение. Столь важное, что если оно не будет получено своевременно, то погибнут сотни, а может быть и тысячи людей.

Существовал выход из Гринхауза, – выход, о котором позабыли и Смит, и Харвуд, – труба водопровода.

При постройке этих лабораторий выяснилось, что наиболее удобное место для сооружения артезианского колодца находится метрах в двухстах от главного корпуса Гринхауза. От этого колодца провели на значительной глубине трубу к большому бассейну у мастерских, а уже оттуда воду перекачивали в водонапорную башню.

Спустя несколько недель вся местность за стенами Гринхауза густо заросла кустарником. Кусты закрыли люк над артезианским колодцем, и для всех стало привычным, что вода в Гринхаузе, так сказать, "собственная".

Этот потайной ход открыл сообщник Чена – слесарь водопровода.

Лишь однажды Чен воспользовался этим выходом, – несколько месяцев тому назад, когда Харвуд и Смит неожиданно выехали в Сингапур. Именно тогда старик принес в Гринхауз клетку с почтовыми голубями Паримы, а ей показал, где находится люк.

Но чтобы выбраться отсюда по этому пути, нужно прежде всего снизить уровень воды в подводящей трубе, остановить моторы насосов. Вот почему пришлось срочно "испортить" механизмы водокачки.

Когда Чен вошел в насосную, то увидел картину, способную убедить каждого: ремонт в разгаре, мастер и его помощник из кожи лезут, чтобы уложиться в срок. Но если бы кто-нибудь, – даже не специалист, – проследил за работой этих людей на протяжении нескольких минут, то убедился бы в противоположном: тут чистые детали нарочно, пачкали грязным маслом и расшвыривали по углам, исправное превращали в испорченное, прочное – в шаткое.

Мастер, – худощавый пожилой китаец, – поднялся, вопросительно посмотрел на Чена. Тот отрицательно покачал головой, показал полпальца, сел на корточки, закурил трубку.

Мастер понял: нужно подождать минут тридцать. Он мазнул себя по лицу грязной рукой, улыбнулся: хорошо, мол, вывозился? И вновь начал с остервенением громыхать железом.

Время от времени Чен выходил из насосной и поглядывал на окна спальни Харвуда. Наконец, свет в них погас.

Китаец еще раз проверил, не забыл ли он выполнить какое-нибудь из поручений босса.

"Пижама – на стуле... Содовая вода – на столице... – шептал он сосредоточенно. – Ночные туфли?.. Есть... Разбудить в семь... Разбудим. Обязательно разбудим..."

Он подошел к мастеру и тронул его за плечо. Мастер движением головы послал помощника к дверям.

– Когда назад?

– Может быть, даже утром, – шепотом ответил Чен. – Оружие?.. Одежда?

– Есть... – мастер открыл люк и показал пальцем вниз.

Они молча пожали друг другу руки. Чен сделал прощальный знак помощнику мастера и полез в люк.

Железная лесенка шла вертикально вниз. В ее конце, почти у самой воды, находилась ниша для мотора. Именно тут и был устроен тайник.

Чен быстро переоделся, прихватил хорошо смазанный карабин, положил в резиновый мешок несколько гранат, электрический фонарик и письмо инженера Щеглова. Закончив приготовления, решительно вошел в воду, достигавшую ему до груди.

Труба, через которую наполнялся этот резервуар, была довольно широкой. Человек мог двигаться внутри нее на четвереньках. Но воздух наполнял лишь ее верхнюю часть, сантиметров на пятнадцати.

Как ни туго было со временем, Чен не торопился. Погружаясь в воду, он продвигался вперед на метр-два, опираясь на скользкие стены керамической трубы, поднимал руку вверх, и лишь убедившись, что она попадает в воздух, переворачивался на спину и делал несколько глубоких вдохов. Это была не напрасная предосторожность: в прошлый раз Чен чуть не утонул в том месте, где труба несколько понижалась.

Последний отрезок пути был самым тяжелым. Вода заполняла трубу полностью, и Чену пришлось удерживать дыхание свыше минуты.

Добравшись до колодца, Чен прежде всего прикрыл вентиль артезианской трубы, чтобы снизить уровень воды: на обратном пути задерживаться нельзя. Крышка люка заржавела и не открывалась, но наконец Чен преодолел и это препятствие. Он вылез из колодца и напрямик, через низкорослый кустарник, двинулся влево, к автостраде.

Путешествие было почти безопасным: колонизаторы вряд ли сунутся в джунгли ночью, а хищные звери вовсе не так уж многочисленны и страшны, как кажется некоторым. Только и всего, что придется пробежать свыше восьми километров до ближайшего партизанского поста.

Но не годился уже старый Чен в скороходы! К взорванному мосту он добрался настолько усталым, что упал и долго не мог отдышаться. Наконец, собравшись с силами, полез на крутую гору, цепляясь за кусты.

У хорошо знакомого ориентира – высокого дерева над обрывом, Чен остановился и тихо свистнул.

Из зарослей тотчас же послышался отзыв – крик ночной ласточки, мигнул огонек. А через несколько секунд Чен-старший уже сидел рядом со своим сыном возле пушки.

Они не виделись много недель и теперь, переживая радость встречи, обменивались скупыми взволнованными фразами. Но не хватало времени даже на короткую беседу: уведомить базу по радио, как рассчитывал Чен-старший, не удалось – по графику связь с базой будет лишь в шесть утра.

– Ну, пока, сын! – Чен поднялся и привязал к поясу резиновый мешок. – Пойду.

– Куда?.. На базу?! – изумился Чен-младший. – Туда пять часов быстрой ходьбы!.. Погоди!

Недавно каждый из постов получил по мотоциклу. Пользоваться этим видом связи разрешалось лишь в исключительных случаях. Но разве сейчас не исключительный случай?

К сожалению, Чен-младший еще не научился водить мотоцикл. Умеет ездить начальник поста, он же командир пушки. Оставить пост начальник не имеет права. Но все же ему пришлось пойти на нарушение воинской дисциплины: сводка Чена должна попасть в штаб срочно.

– Ну, так смотри же, смотри! – приказывал командир Чену-младшему. – Не усни!.. Будь внимателен!

Мотоцикл извлекли из тайника, проверили баллоны, пополнили запас бензина, и вот в непроходимые дебри, забивая разноголосый шум ночных джунглей, врезался мощный рокот мотора.

"Римба", столь напугавшая Михаила Лымаря, была вовсе не такой безлюдной, как ему казалось. За последние десять-пятнадцать лет, со времени начала борьбы прогни японских, а затем и английских захватчиков, у джунглей отвоевывался участок за участком. Вначале это были крошечные островки среди беспредельного моря зелени, – убежища для населения и немногочисленных партизан. А позже, когда на борьбу за свою независимость поднялся весь народ Малайи, и партизанские отряды сгруппировались в единую Народно-освободительную армию, в джунглях начали возникать настоящие поселки, – с небольшими "заводами" по производству мин и гранат, ремонтными мастерскими, типографиями, школами, "отделениями связи". Дороги прорезали "римбу" по всем направлениям. Проложить их было очень трудно, однако на выполнение этого задания выходило почти все население.

Вот по такой дороге, – не идеальной, конечно, но вполне пригодной для передвижения, – и примчался старый Чен на багажнике мотоцикла на базу освобожденного от оккупантов района.

В штабе еще не спали. Главное командование Народно-освободительной армии поставило перед этой группой задачу захватить Гринхауз. Сейчас происходило совещание по этому поводу.

Загадочная крепость в джунглях у автострады давно вызывала подозрение малайских партизан. Были основания считать, что там проводятся важные опыты с целью создания новых средств уничтожения, – об этом говорили тревожные сводки разведчиков, которым удалось устроиться на работу к Харвуду. Но разузнать о направлении работ в Гринхаузе более-менее точно не удавалось.

И лишь инженер Щеглов объяснил в своем предпоследнем письме все. Правда, он тогда еще не знал о существовании "излучателя власти", и, не надеясь, что среди партизан найдутся специалисты-биофизики, не вдавался в детали. Зато он предложил ряд конкретных мер защиты от вредного излучения интегратора и, в частности, посоветовал обеспечить каждого бойца каской, котелком, кастрюлей или вообще чем-либо металлическим для защиты головы.

Когда Чен вошел в штаб – обычную бамбуковую хижину на сваях, один из командиров докладывал, что его отряд выполнил задание: разгромил склад противника и захватил несколько десятков касок и свыше тысячи котелков.

– Котелки? – Чен засмеялся и подошел к столу. – С каких пор ты, Дуллах, увлекаешься поварским делом?.. Цзин ли, товарищи!

И хоть это было слово воинского приветствия бойцов Китайской Народной армии, все, в том числе и малаец Дуллах, откликнулись:

– Цзин ли, Чен! – ведь в Малайе китайцев больше, чем малайцев, а пример великой державы, изгнавшей иноземных захватчиков, воодушевлял на освободительную борьбу все народы Азии.

– Садись, Чен, – сказал командир соединения. – Значит, ты получил приказ?

– Нет, – Чен взглянул на него встревоженно. – Когда он отослан? Там было что-нибудь важное?

– Вчера утром. Лишь одно слово: "Приходи".

– Ну, это ничего, – успокоился Чен. – Но на голубей я больше не надеюсь. Вы получили все три моих сводки?

– Да.

– Так вот еще одна. Очень срочная. От товарища Чеклоу, – Чен протянул командиру записку.

Все молча, заинтересованно посматривали на небольшой клочок бумаги, исписанный мелкими четкими строками. Радист Ми-Ха-Ло рассказал об инженере Чеклоу много хорошего. То, что инженер попал в Гринхауз и сумел раскрыть его тайну, имело для партизан немаловажное значение.

Командир прочел записку дважды. Сказал после длительного раздумья:

– Плохие дела, товарищи. Товарищ Чеклоу советует наступать на Гринхауз не позже, чем сегодня ночью.

– Это невозможно! – решительно сказал один из командиров.

– Совершенно! – поддержал его другой.

...Остальные молчали. Но видно было, что никто не одобряет этого предложения Щеглова: за несколько часов, оставшихся до рассвета, не удастся даже подтянуть отряды к Гринхаузу.

– А ты как считаешь, Чен?

Старик сидел, смежив веки. Что он мог ответить?.. Ему, инженеру Чеклоу, еще нескольким единомышленникам в Гринхаузе грозит большая опасность, и именно сегодня днем, как сказал инженер. Но наступать необдуманно – значит, пожертвовать многими людьми. В прошлом году была сделана подобная попытка. Партизанам не удалось даже приблизиться к Гринхаузу – их встретил очень меткий пулеметный и минометный огонь. Инженер Чеклоу объяснил, что у Харвуда есть прибор, при помощи которого можно видеть ночью и слышать на много километров. Прибор испортился, но уже завтра Харвуд его отремонтирует, поэтому нужно спешить... И Чен спешил...

Он открыл глаза, взглянул на часы и тихо сказал:

– Нельзя. Даже если полностью перекрыть воду, понадобится не меньше часа, чтобы в Гринхауз пробрались хотя бы сто наших людей. К тому же я ничего не подготовил.

– Итак, завтра ночью. План штурма остается прежним. Торопись, Чен, у тебя остается мало времени.

...И вновь через "римбу" по ухабистой дороге, пронизывающей дебри, как туннель, на максимальной скорости мчится мощный трофейный мотоцикл.

Вот он резко затормозил у обрыва. С его багажника встал худощавый пожилой китаец, молча пожал руку водителю и исчез в темноте.

Старый Чен возвращался туда, где его каждую минуту могло ожидать издевательство, а возможно и смерть.

Глава 20
События развиваются стремительно

Ровно в семь Чен подошел к спальне Харвуда и нажал кнопку у большой, украшенной тонкой резьбой двери.

– Вы приказали вас разбудить, мистер!

Из репродуктора, врезанного в стену и замаскированного ажурной решеткой, послышался громкий зевок, звон пружин матраца, а затем голос Харвуда:

– Ванна?

– Готова, мистер!

– Войди.

Тихо зажужжал мотор. Медленно открылась толстая, стальная, лишь извне облицованная деревом дверь,

Чен подошел к окну, нажал еще одну кнопку. Сразу же поползла вверх густая стальная сетка. Сквозь толстенные стекла из плексигласа, способного противостоять любой пуле, в комнату заглянуло мрачное утро.

Теперь нужно включить радиоприемник и прибор для осушения воздуха. Температуру в спальне снизить ровно на пять градусов.

Все тут механизировано. Предприняты все меры против неожиданного покушения.

Автоматические приспособления работают четко. И точно так же четко и бесшумно выполняет свои несложные обязанности Чен – человек-автомат. На его лице застыло почтительное выражение, к которому примешивается некоторое самоудовлетворение: задание хозяина выполнено, ванна готова. Хозяин, если пожелает, может похвалить своего верного слугу.

Так, по крайней мере, расшифровывает мысли старого китайца мистер Генри Харвуд. Но даже он, кандидат во "Властелины мира", имея возможность разрушить, подчинить какой угодно человеческий мозг, в то же время бессилен понять, прочесть хотя бы простейшую из мыслей Чена.

А Чен сейчас решает сложный вопрос: не уничтожить ли Харвуда немедленно, пока не поздно?

Стальной нагрудник... Смотря на причудливо изогнутый, похожий на высохшую скорлупу краба стальной лист, Чен с трудом сдерживает улыбку. Свыше полутора лет жизнь Харвуда висит на волоске, и этот волосок Чен рассечет в тот же миг, как будет отдан приказ. Нож, пуля, яд – найдется все, что нужно. Неважно, что Харвуд заставляет его пробовать еду с каждой тарелки. Не имеет значения, что спит босс в комнате, похожей на сейф. Давно сняты копии со всех ключей, изучены охранные приспособления. Чен пока что не получил приказа казнить Харвуда. Преступника должен судить трибунал. Но солдат Народной армии в тяжелую минуту может принимать решение самостоятельно. Сейчас настала именно такая минута.

Лишь одно сдерживает Чена: не удалось узнать, где запрятана та страшная машина, о которой говорил товарищ Чеклоу. Тут, где земля пробуравлена всяческими туннелями и камерами, можно запрятать все, что угодно. Будешь искать и день, и два. А за это время нагрянут оккупанты из Сингапура – и все пойдет прахом. Значит, нужно выследить, где находится "излучатель власти".

– Чен, Джонсон вернулся?

– Нет, мистер.

– Ч-черт!.. Одеваться!.. Быстрей!

На этот раз Харвуд даже нарушил режим и не высидел в ванне положенного срока.

Наскоро одевшись и не выпив какао, он помчался в радиорубку.

Дело принимало плохой оборот: Джонсон сообщил, что по пути к аэродрому на полицейскую машину было произведено нападение. Несколько полицейских убито, арестованные бежали. Джонсону едва удалось спастись.

– Санавабич! Сук-кин сын! – прошипел Харвуд. Радиосвязь поддерживалась на узконаправленных волнах, поэтому никто подслушать не мог. – Вы не стоите рома, всасываемого за сутки вашим глупым брюхом!.. У вас на плечах не голова, а горшок!.. Почему вы не попросили еще двадцать-тридцать охранников?!

Харвуд выходил из себя, ругался, но ничего поделать не мог. Раньше вечера вывезти заключенных из Сингапур-Джел нельзя. Таков приказ губернатора.

Испытание "излучателя власти" откладывалось на целые сутки. Захочет ли Паркер ждать столько времени?.. Он может рассердиться, уехать – и тогда провалится вся затея.

А Джонсон передал еще более неприятное сообщение: мистер Книппс в Сингапур не прибыл. Следовательно, он попал в какую-то беду.

Конечно, "излучатель" можно было бы испытать на туземцах из числа обслуживающих Гринхауз. Но в том-то и дело, что Паркер требовал массового эксперимента. Он уже видел, как неистовствуют, плачут, смеются, бьются головой о стены люди под влиянием всемогущего излучения. Теперь он стремился увидеть то же действие на многих людях на значительном расстоянии. Деловитый миллионер даже предложил свой план испытаний: после облучения арестантов в камерах вывезти их на автостраду, выпустить на волю, а затем включить "излучатель власти", с расстояния хотя бы в полкилометра. Если ни один из подопытных не удерет, – интегратор будет принят с оценкой "отлично".

Услышав условие, Харвуд вздохнул с облегчением: он ждал более сложного задания. С таким справиться легко – нужно лишь включить лучи, парализующие работу мускулов. И вот теперь все пошло вверх тормашками.

Ему удалось оттянуть до одиннадцати. Затем Паркер поставил вопрос ребром: пора начинать.

Пришлось объяснить, что случилось. А чтобы миллионер не попытался уехать преждевременно, Харвуд с преувеличенным страхом сказал, что, по его мнению, сэр Книппс и его дочь попали в руки партизан.

Он не ожидал, что это вызовет у Паркера совсем нежелательную реакцию.

– Немедленно... по радио... танковую колонну... Я сейчас уеду... – миллионер засуетился, забегал по комнате, не зная, за что взяться. – Мы проведем испытания, позже... позже...

– Мистер Паркер, я должен уведомить вас, что у чернокожих на вооружении появились американские противотанковые пушки. Кто может гарантировать, что снаряд не попадет именно в тот танк, в котором... А может быть, вызвать вертолет?

Миллионер лишь махнул рукой и сердито засопел.

– Мистер Паркер... – Харвуд подошел к нему и почтительно склонил голову. – Я гарантирую вам безопасность. В любую минуту мы с вами сядем в "излучатель власти" и через несколько часов будем в Сингапуре. Я поставлю пленку с лучами страха. От автострады будут удирать все так, словно она станет раскаленным потоком лавы. Мы проедем свободно, и на нас никто не посмеет даже взглянуть. Это говорю я, Генри Харвуд, и уверяю, что дорожу своей жизнью не меньше, чем вы... Мы можем уехать хоть сейчас.

Да, Харвуд взял правильный тон! Паркер постепенно успокаивался.

– Свяжитесь с резиденцией губернатора. Я считаю, что для меня можно сделать кое-что даже против правил.

Однако прошло еще часа два, пока Джонсон сообщил, что вылетает вертолетом, имея на его борту двадцать закованных в кандалы арестованных малайцев.

Нужно было закончить последние приготовления, собрать бумаги и вещи, приготовить к уничтожению лишнее. Сегодня ночью Гринхауз должен исчезнуть с лица земли.

– Простите, мистер Паркер, я вынужден оставить вас до прибытия Джонсона. Советую вам отдохнуть: нас ожидает дальняя дорога, а мой "излучатель власти", к сожалению, не очень комфортабелен.

Изысканно откланявшись, он поспешил в свою спальню.

Письма, деловые бумаги, черновики и неисчислимые варианты проектов "излучателя", – вся дребедень, недавно казавшаяся столь необходимой, – летели из сейфа на пол. Блеснув золотой монограммой: "Отто Вагнер. Германия. Берлин", шлепнулась о стенку и папка с рукописью старого профессора. Теперь все это не нужно. Нужное – вот...

Из тайника в сейфе Харвуд достал объемистый портфель из тяжелой крокодиловой кожи. Тут находилось все, что давало возможность осуществить самый дерзкий в истории человечества замысел.

Деньги – неприкосновенный запас... Проект последней модели "излучателя"... Кассеты с фотокопиями рукописи Вагнера.

Он взвесил на руке круглые пластмассовые коробочки. Каких-нибудь сто граммов, не больше. Но, в конце концов, зачем они нужны, это фотокопии? Пусть летят на пол, чтобы сгореть через несколько часов.

В последний раз Харвуд обвел взглядом свою спальню: не забыл ли чего-нибудь? Проверил, заперта ли дверь. Опустил стальную сетку окна. Затем нажал кнопку в глубине сейфа, и эта глыба металла, легко повернувшись вокруг оси, открыла путь в туннель, круто падающий вниз.

Никто, даже Вагнер и Смит, не знали о существовании этого хода. Отсюда через подземное хранилище, в котором находился "излучатель власти", можно было пройти в любой уголок Гринхауза и даже за его пределы. Все двери здесь были снабжены надежными цифровыми замками. Ультразвуковые свистки – игрушка. Тем или иным способом, пусть даже ценой большого труда, соответствующий тон подобрать можно. А тут необходимо в строгой последовательности повернуть десять дисков с цифрами на ободках так, чтобы получилось вполне определенное десятизначное число. Лишь перепробовав миллиард комбинаций, можно наткнуться на это число случайно.

На несколько минут Харвуд задержался у "излучателя", чтобы проверить его готовность.

Извне это был обычный средний танк, но без вооружения. Вокруг небольшой башни, поддерживаемые массивными кронштейнами и подвижным кольцом, расположились четыре отполированных до зеркального блеска рефлектора. Внутри машины все было забито сложнейшей радиоаппаратурой. Тут действительно не оставалось ни одного свободного уголка – даже портфель пришлось положить на сиденье.

Харвуд завел мотор "излучателя", проверил работу интеграторов – основного и вспомогательного, – вложил в кассету пленку с наиболее четкой записью и, довольный осмотром, вышел потайным ходом во второй корпус, а оттуда – во двор.

– Мистер, простите! – к Харвуду со стороны главной лаборатории спешил Чен.

– Что случилось?

– Простите, мистер... Мистер Петерсон приказал передать вам, что он закончил работу. Просит, чтобы вы пришли.

– Скажи, что я занят. Приду завтра.

– Хорошо, мистер, – китаец поклонился и исчез.

Харвуд посмотрел на часы: до прибытия вертолета оставалось десять-пятнадцать минут. А почему бы, в конце концов, и не заглянуть к Петерсону?.. Отремонтировал интегратор... Что ж, это по плечу лишь незаурядному инженеру.

А может быть, подарить Петерсону жизнь?.. Ведь и в Америке при постройке завода интеграторов понадобятся и специалисты, и надсмотрщики. Конечно, за ним надо посматривать. Но работать он будет.

И Харвуд направился к лабораторному корпусу.


...Даже теперь, когда инженер Щеглов окончательно убедился в том, что Джек Петерсон вовсе не шпион, не имело смысла рассказывать американцу о готовящемся наступлении партизан на Гринхауз. За себя инженер мог поручиться полностью, за прочих – отчасти. Но кое-что временный союзник, должен знать. И Щеглов рассказал Петерсону, что Чен, которого они оба так недолюбливали, желает отомстить Харвуду за давнюю обиду, поэтому готов помочь им во всем. В доказательство своих слов инженер показал один пистолет и передал Джеку второй.

Петерсон ухватился за это сообщение. Он тотчас же предложил вызвать сюда Харвуда, схватить его и каким угодно способом вырвать у него все нужные данные, а с также ключи от тайников и выходов.

Щеглов холодно взвесил шансы на успех. Если бы чуть попозже! Тогда арест Харвуда был бы своевременным и даже необходимым. А сейчас можно испортить все дело: в поисках босса его помощники начнут шарить по всем закоулкам и не дадут возможности сконцентрироваться в насосной более-менее значительной группе бойцов. Но и ждать нельзя: из отрывков подслушанной Ченом беседы выяснилось, что испытания "излучателя" начнутся, как только Джонсон возвратится из Сингапура.

– Хорошо. Вызывайте Харвуда, Чен! – наконец сказал Щеглов.

Откровенно говоря, он не надеялся, что Харвуд придет.

Прошло более получаса – босс не являлся. Щеглов и Петерсон скучали, посматривая в окно.

И вдруг сзади них послышался голос Харвуда:

– Хелло, джентльмены! Ай вечюр лайф, – пари на ваши головы, – вы потеряли надежду увидеть меня сегодня.

Джек вскочил, напрягся, но, перехватив молниеносный взгляд Щеглова, сдержался и пробормотал:

– Вы так неожиданно... Нервы, знаете...

Щеглов посматривал на Харвуда с подчеркнутой заинтересованностью. Сложный все-таки тип!.. Жестокость и талантливость, цинизм и бравадная храбрость, лицемерие и трусость, и множество других разнообразнейших человеческих качеств соединялись в этом американце, как соединяется в воде сладкое и горькое, душистое и смрадное, создавая невыносимо отвратительный букет.

– Я лично не принимаю пари, мистер Харвуд. Наши головы и без того в ваших руках. Особенно теперь, когда интегратор, наконец, отремонтирован.

– Ну, что вы, мистер Чеклофф!.. Наоборот!.. Я пришел сюда, чтобы предложить расширить наше сотрудничество. Не хотите ли вы...

– Э, нет! – перебил его Щеглов. – Я хочу, чтобы вы прежде всего убедились в безукоризненной работе интегратора, в восстановлении которого есть частица и моих заслуг. Видите ли, торгуясь, нужно показывать товар лицом.

– Вы делаете успехи, мистер!.. Готов удовлетворить вашу просьбу. Только, прошу, отойдите чуть дальше, хотя бы вон в тот угол. Откровенно говоря, не люблю, когда у меня стоят за спиной.

– Хорошо, – спокойно сказал Щеглов и, сделав шаг, щелкнул себя по лбу. – Проклятые москиты!

Это был сигнал. И по этому сигналу Джек Петерсон прыгнул на Генри Харвуда, сбил его с ног, а Щеглов выхватил пистолет:

– Предупреждаю: ни единого звука! Я нервный и могу нажать на гашетку непроизвольно.

Если бы даже земля заколебалась под ногами у Харвуда, он, вероятно, был бы менее поражен. Допуская, что на него могут броситься с ножом или иным острым предметом, он надевал стальной нагрудник. Огнестрельное оружие в руках Щеглова было такой неожиданностью, что Харвуд потерял ту частицу секунды, которая еще могла бы спасти ему жизнь.

Он вырывался молча, сжав зубы. Затем, обессиленный, перестал сопротивляться и прохрипел:

– Что вам нужно, наконец?

– Сейчас, сейчас... – Петерсон торопливо связывал ему руки и ноги заранее приготовленной проволокой. – Прежде всего, где Гарри Блеквелл?

Харвуд не ответил. После заточения Петерсона Блеквелл взбунтовался и сделал попытку к бегству. Несколько "лечебных", по выражению Смита, процедур облучения согнули его волю. Теперь Блеквелл сидит в изолированной камере под этим корпусом, и покорно, как настоящая машина, выполняет порученные ему расчеты. Освободить его нельзя ни в коем случае: он не забыл пыток – во-первых, а во-вторых – знает почти всю конструкцию "излучателя".

– Где Блеквелл?! – лишь теперь нервное напряжение вырвалось у Петерсона наружу. Он весь дрожал.

Дрожь проняла и Харвуда:

– Я уже ск-казал, что Б-блеквелл уехал в Америку...

– Ложь!.. Чен, идите-ка сюда!

Харвуд дернулся: Чен?! Он тут?!.. Так пусть же как верный пес бросится на этих двух! Пусть зубами, когтями – чем угодно! – отстаивает своего хозяина!

Но Чен даже не взглянул в сторону Харвуда, не обратил внимания на призыв Петерсона. Быстрыми шагами, сосредоточенный, он подошел к Щеглову и что-то зашептал ему на ухо. Харвуд услышал лишь одно слово: "Паркер". Щеглов утвердительно кивнул.

– Чен, прошу вас... – властная интонация в голосе Петерсона сменилась просительной. – Скажите, где Блеквелл?

Старый китаец посмотрел на Щеглова. Тот сделал едва заметный жест.

– Инженер Блеквелл через несколько минут будет здесь, – сказал Чен и вышел из лаборатории.

Харвуд отвернулся, закрыл глаза. Как хищник, попавший в западню, после первого припадка бешеной злости он затих, притаился, выискивая шанс на спасение. Его мозг работал в эти минуты напряженно.

Прежде всего – любой ценой выиграть время. Вскоре прилетит Джонсон, а тогда дело может пойти по-иному. Значит, нужно отмалчиваться, оттягивать, по капле раскрывать те тайны, которые будут от него потребованы.

Он ожидал вопросов, но их не было. Щеглов не торопился: до сумерек еще далеко, а раньше ничего сделать не удастся. Петерсон, взволнованный предстоящей встречей с другом, которого уже не надеялся видеть в живых, возбужденно бегал по лаборатории с пистолетом в руках, – лысый, коренастый, мало похожий на инженера.

Но вот послышались шаги в коридоре. Петерсон бросился туда и закричал:

– Гарри!.. Милый!.. Да как же...

Он запнулся.

В комнату, поддерживаемый Ченом, шаткой походкой пошел очень высокий и такой худой человек, что его, казалось, можно было бы завязать узлом. Лицо Блеквелла имело бледный, даже зеленоватый цвет. Голова тряслась. Большие черные глаза были полны тоски и боли.

В первый миг Блеквелл, вероятно, не мог понять, что здесь происходит. Связанный босс... Джек и незнакомец с пистолетами в руках... А затем взвизгнул и ткнул в Харвуда острым, как веретено, пальцем:

– Он... он... пытал меня!

– А, пытал?

Петерсон, "всемирный миротворец", поставивший своей целью перевоспитать самых мерзких преступников, забыв о собственных пацифистских установках, прыгнул на Харвуда, ухватил его за классический нос, прищемил и крутил. Повторяя:

– Пытал?!.. Пытал?!

– Достаточно! – Щеглов оттолкнул Петерсона. – Он получит то, что заслужил, но немного позже.

Джек поднялся, пошатываясь, тяжело дыша.

– Ну, мистер Харвуд, теперь отвечайте: куда вы запрятали "излучатель власти"? – Щеглов сел на стул и закурил папиросу. – Затем: где находится тайный ход из Гринхауза наружу?

– Не скажу!.. Ничего не скажу! – истерически выкрикнул Харвуд.

– Не так громко. Я вас предупреждал.

Блеквелл подбежал к Щеглову, ухватил его за рукав:

– Я скажу. Во втором корпусе. Меня туда водили однажды. Там есть замаскированная дверь. Внизу большой зал. "Излучатель" смонтирован в танке.

– Вы туда не доберетесь! – зашипел Харвуд. – Нет, нет, не доберетесь!.. Мистер Петерсон, я могу возвратить вам фотокопии рукописи Вагнера. Кассеты лежат на столе в моей спальне.

– Хорошо, мы их заберем, – невозмутимо ответил за Джека Щеглов. – Сообщите, как туда пройти. И еще одно: когда возвратится Джонсон?

– Сейчас, сейчас! Вы погибнете все!

– Увидим. Чен, прошу вас: предупредите мистера Джонсона, что испытание "излучателя" переносится на завтра. Объясните также, что мистер Харвуд милостиво разрешает не беспокоить его до утра. А сейчас... Сейчас...

Щеглов посмотрел на Петерсона, задержал взгляд на Блеквелле. Мал, очень мал отряд даже для того, чтобы удерживать оборону, не говоря уж о попытке захватить весь Гринхауз. Да и что может сделать Гарри, если он едва стоит на ногах?.. А сейчас нужно немедленно начать поиски "излучателя" и потайного хода.

Он взвесил на ладони порядочную вязку ключей, отобранных у Харвуда, взглянул на плоский футлярчик с ультразвуковыми свистками, открывающими замки самых прочных дверей.

Ясно, что у Харвуда не вырвешь признаний, а если и получишь, то лживые. Придется искать вслепую. Но возле пленного нужно кого-нибудь оставить. Мало ли какие неожиданности могут встретиться здесь, где расступаются стены, открывая подземные переходы.

– Идите, Чен. А вы, Блеквелл...

Еще раз посмотрел Щеглов на долговязого американца. Можно ли доверять ему?.. И решил: можно. Хотя бы потому, что ни один человек не забудет издевательств и не пожелает их повторения.

– А вы, Блеквелл, остаетесь на страже.

Он протянул Гарри отобранный у Харвуда пистолет:

– Стреляйте без сожаления. Но лишь в крайнем случае. Рот мы ему заткнем, чтобы не закричал.

Здесь и была допущена ошибка. Большая ошибка инженера Щеглова, приведшая впоследствии к целому ряду неприятных событий.

...Прошло не больше пяти минут с того времени, когда Щеглов и Петерсон отправились на розыски "излучателя". И вот вдали, нарастая, возник рокот мотора.

Харвуд встрепенулся. Гарри Блеквелл насторожился... Оба смотрели за окно: один – нетерпеливо и злорадно, второй – испуганно.

Рокот усиливался. Мимо окна проскользнула тень; большой вертолет, замедляя ход, приземлялся на площадке за хозяйственными постройками, метрах в двухстах от этого корпуса.

Отныне все внимание Блеквелла непроизвольно сосредоточилось на южной части Гринхауза. Он не хотел этого. Он отворачивался, заставляя себя думать о чем угодно, лишь бы не о том, что вот-вот в лабораторию ворвутся охранники. Но его взгляд встречался со взглядом Харвуда – торжествующим, хищным взглядом, – и у Гарри тоскливо сжималось сердце.

Слабый и безвольный, с расшатанной, подавленной психикой, Блеквелл в присутствии других не боялся бы ничего. Но теперь, с глазу на глаз с побежденным, но по-прежнему страшным врагом, он испугался.

Харвуд это заметил. Ему показалось, что выход найден.

Вырастая в стране, где каждый стремится вырвать кусок изо рта более слабого, Харвуд в свое время увлекался гипнозом. Он полагал, что, приобретя загадочную власть над мозгом людей, можно разбогатеть и даже стать миллионером. Его надежды не оправдались. Но он проштудировал всю литературу по этому вопросу, много тренировался и достиг определенных успехов в гипнозе. Наиболее поддаются гипнозу изможденные, слабые люди. Блеквелл именно таков.

Харвуд, не моргая, уставился на Блеквелла. Тот вертелся, отворачивался, но неведомая, непреодолимая сила заставляла его посмотреть на босса еще раз.

Прошло десять, двадцать, тридцать минут... На Блеквелла навалилась дремота. Он мог заснуть, в конце концов. Но это было не то, что нужно Харвуду: ни развязаться, ни выбросить кляп изо рта не удастся. А медлить нельзя – счет пошел на секунды. Он решил прибегнуть к хитрости.

Блеквелл протирал глаза, безуспешно борясь с сонливостью, как вдруг услышал хрипение. Багрово-красный от натуги, Харвуд задыхался.

Жалостливый отроду, Блеквелл не мог видеть мук другого человека, пусть даже врага. Он подбежал к Харвуду, перевернул его на другой бок, но хрипение усилилось.

– Предупреждаю: не закричите! – Гарри вытащил изо рта Харвуда кляп и поднял пистолет.

– Спасибо... – прошептал тот. – Вы спасли меня от удушья... У меня в носу полипы... Как хочется спать... Хочется спать... Хочется спать...

Голос Харвуда крепчал, исполнялся твердости, властности:

– Приятное тепло приливает к голове... Слабеют мускулы... Подгибаются ноги... Хочется спать... Спать...

И Гарри ощутил: да, в самом деле мускулы отказываются служить, все тело охватывает сладостная расслабленность и безволие.

"Да что же это со мной?! Я на посту!" – он встряхнулся, подскочил к Харвуду, крикнул:

– Молчите! Буду стрелять!

Смотря ему прямо в глаза, Харвуд умолк на несколько секунд, а затем сказал негромко, твердо:

– Закройте глаза!.. Так!.. Спите!

Это было последнее, что помнил Гарри Блеквелл в своей жизни.

Покорный воле Харвуда, безразличный ко всему, кроме приказа гипнотизера, он, как сомнамбула, подошел к нему и развязал проволоку на его руках и ногах.

– Ляжьте!.. Спите!

Харвуд вскочил с места, расправил окаменевшие мускулы, подбежал к открытой шахте лифта, которым недавно спустились Щеглов и Петерсон.

– Встаньте!.. Идите сюда!.. Прямо!

С закрытыми глазами Гарри приблизился к отверстию, сделал еще шаг и упал вниз, на острые железные грани коробки лифта у основания колодца.