Властелин мира. Часть 6

Голосов пока нет

– Что случилось? – кусок бифштекса застрял поперек горла, и Джонсон никак не мог его проглотить.

– Где ваши люди?!.. Немедленно к оружию! В Гринхауз проникли партизаны.

– Партизаны?! – Джонсон побледнел и сорвал с шеи салфетку. – Вот тебе и раз!.. Вчера Книппс... А сегодня...

– Да скорей же, остолоп! – Харвуд выхватил пистолет, повертел им перед носом у Джонсона. – Их только двое, да третий – Чен. Немедленно поймать всех. Живыми!.. Они, вероятно, во втором корпусе. Забросайте их газовыми гранатами.

Не ожидая ответа, он сразу же помчался к своему коттеджу. Надо спасать Паркера, Чихать на эту старую развалину, но без его миллионов никуда не сунешься.

Как и ожидал Харвуд, Паркер лежал посреди своей комнаты связанный, с кляпом во рту, и стонал, закрыв глаза.

– Мистер Паркер?!.. Что?!.. Что такое?.. – Харвуд подбежал к нему, перерезал веревки, помог встать на ноги. – Скажите хотя бы, кто осмелился?

– Ох... ох... – Паркер шатался из стороны в сторону. – Китаец... Проклятый китаец...

– Какой китаец? – выкрикнул Харвуд, разыгрывая беспредельное возмущение. – Чен?! Этого мерзавца сейчас повесят! Обождите минутку, я сейчас прикажу...

– Нет, нет! – Паркер уцепился за его рукав. – Я не отпущу вас ни на миг! И немедленно, – вы слышите: немедленно! – едемте отсюда! Иначе я порываю с вами всякие отношения!.. Ох... ох... Дайте же мне воды, в конце концов!

– Пожалуйста, мистер Паркер. Я очень, очень виноват перед вами... Сейчас мы проведем опыт. Джонсон привез чернокожих.

Окна комнаты выходили в парк, но, выстрелы, хотя и приглушенные, долетали и сюда, поэтому Харвуд говорил не умолкая:

– Да, привез чернокожих. Очень хорошая партия: свежие, не изнуренные. Надеюсь, вы будете удовлетворены результатом.

– Какой опыт?! Какие результаты?! – Паркер сердито грохнул кулаком по плексигласовому окну. – Через десять минут зайдет солнце!.. Мы выезжаем немедленно, и это будет испытанием вашего "излучателя". Если мы доберемся до Сингапура невредимыми, я тотчас же подпишу договор. В противном случае он вам не понадобится.

– Хорошо.

Харвуд подошел к телефону.

– Джонсона!.. Нет?.. Передайте, чтобы кончал дело и немедленно шел ко мне... Да.

Вскоре стрельба затихла. А через несколько минут в комнату вошел Джонсон. Уже по его сияющему потному лицу Харвуд понял: пойманы!

Тупой, мутной волной его грудь захлестнула злость: ну, погодите же! Вымотать жизнь из тела, растянуть мучения на неисчислимое количество секунд, сделать так, чтобы сама смерть показалась счастьем, – вот что мог бы сделать он!.. Жаль, мало времени. Но все равно, он не даст им быстрого конца. Пусть сознание станет для них наихудшим палачом, с неумолимой точностью отсчитывая, сколько еще осталось дышать свежим воздухом!

– Мистер Джонсон, прошу, займите мистера Паркера. Я вернусь через пять минут.

Не ожидая возражений миллионера, Харвуд выбежал во двор.

– Где они?

Часовой показал в сторону, на караульное помещение.

Харвуд вбежал туда и остановился на пороге.

– А где китаец?

Китайца не было.


Нелегкое дело – искать путь в лабиринте переходов, подбирая ключ к каждой двери.

Почти час добирались Щеглов и Петерсон ко второму корпусу, а ведь им помогло то, что Джек узнал ту часть подземелья, по которой когда-то вел его Смит.

Щеглов уже начал беспокоиться: следовало бы наведаться к Блеквеллу. Но хотелось покончить с делом одним махом. Да и цель, казалось, была близкой.

Но где же та замаскированная дверь?.. Блеквелл сообщил лишь основные ориентиры: узкий коридор, большая мастерская, стена против фрезерного станка.

Станок есть. Однако нет ни малейшего намека на дверь. На всякий случай Щеглов перепробовал ультразвуковые свистки. Никакого действия. Значит, надо ощупать всю стену.

– Вот! – крикнул Петерсон. – Смотрите: диски с цифрами. Это...

Он не успел закончить. Раздалась звучная автоматная очередь. Совсем близко разорвалась граната, затем еще одна.

И сразу же в глаза Щеглову и Петерсону ударило что-то невыносимо едкое; в легкие ворвалось удушливое, царапающее, как вата, посыпанная стеклом. Они еще отстреливались, но уже не видели и не слышали ничего.

Их взяли голыми руками.

И вот теперь они стоят, привязанные к опорам главного интегратора, а Харвуд расхаживает, помахивая стеком.

– Итак, мистер Чеклофф, простимся. Вы проиграли игру. Ровно через... – Харвуд взглянул на часы, – ровно через пятьдесят три минуты, то есть в восемнадцать тридцать, этот интегратор взлетит на воздух вместе с вами. Вагнер не солгал: агрегат заминирован. Но я несколько изменил схему включения фугасов. Они включаются очень просто, без всяких ультразвуковых игрушек... Вы, вероятно, мечтали стереть с лица земли мой Гринхауз. Сегодня ваша мечта осуществится... Итак, прощайте, и в считанные минуты вашей жизни думайте о чудесном "излучателе", которого вам, к сожалению, так и не удалось увидеть. Уверяю: теперь уже вас не спасет никто и ничто!

Он подошел к Петерсону, хлестнул его изо всех сил стеком по лицу, плюнул и вышел. Щелкнул замок.

Щеглов выждал некоторое время, а затем прошептал:

– Выше голову, друг! Сегодня вечером партизаны начнут штурм Гринхауза. Мы будем спасены.

Он не уточнил, что штурм был назначен на двадцать три ноль-ноль.


– Джонсон, я уезжаю в Сингапур. Вы остаетесь за меня. А если желаете, то... Может быть, поедем вместе? Но на автомашине, потому что в танке места нет.

– Что-нибудь случилось, мистер Харвуд? – забеспокоился Джонсон. – Я с большой охотой... Но в машине... У них теперь пушки...

– Судьба человека в руце господа! – лицемерно вздохнул Паркер. – Но зачем вам, Генри, мистер Джонсон? Чтобы закупить то оборудование, о котором я говорил?.. Пустяки!.. Справитесь сами. Пусть остается. Пусть остается.

Харвуд прекрасно понял, что означают елейные интонации в голосе Паркера: Джонсон должен погибнуть вместе с Гринхаузом. Что ж, может быть, так и нужно: свидетели нежелательны.

– В самом деле. Я не учел. Оставайтесь, Джонсон. Гуд бай!

– Гуд бай!.. – оторопевший начальник охраны постоял несколько секунд, а затем бросился вдогонку. – Мистер Харвуд!.. Мистер Харвуд!

В ответ звонко лязгнула металлическая дверь соседней комнаты.

И тогда Джонсон понял, что его обрекли на смерть. Ему предлагали жизнь, – он отказался. Разве поехал бы Паркер в Сингапур ночью, – пусть даже в танке, – если бы существовала хоть малейшая опасность?

Но с какой же стороны ждать несчастья?.. Партизаны?.. Тогда нужно немедленно организовать оборону. Собрать всех в северной башне – ее стены не пробьет ни один снаряд. Там пулеметы, минометы... Да, а китаец?.. Он может подкрасться в любой миг, ударить ножом, пустить пулю...

Как затравленный волк, Джонсон окинул взглядом помещение, подбежал к окну.

Солнце только что село, а на землю уже наваливалась тяжелая черно-сизая мгла. Недавно прошел ливень, и казалось, что клочки зловещих туч снижаются, обволакивают предметы, заглатывают остатки дня.

– Свет!.. Включите свет! – закричал Джонсон в телефонную трубку.

Вспыхнули яркие лампочки. Но от этого темнота стала лишь более страшной. Она сгустилась, приблизилась, и за пределами освещенности теперь могло появляться что угодно, оставаясь незамеченным.

Джонсон не выдержал наступления мрака. Втянув голову в плечи, перебежал от коттеджа Харвуда до караульного помещения и скомандовал:

– Всем на северную башню! Немедленно!

С этой минуты Гринхауз фактически не охранялся.

Лишь у входа в лабораторный корпус так же стояли неподвижные, словно вытесанные из камня, два охранника-даяка.

Полудикари с современным огнестрельным оружием в руках, обманутые и одурманенные существа, которых колонизаторы используют для самых зверских преступлений, эти двое получили приказ от самого хозяина. Никто не смог бы снять их с поста, никого они не пропустили бы в лабораторию, даже собственных матерей. Сильные, выносливые, они могли убить кого угодно, сами не зная, за что.

Их не обеспокоила суматоха в Гринхаузе, а затем наступившая настороженная тишина. Все, что происходило в стороне от входа в лабораторный корпус, их не касалось. У них была простая до абсурда задача: не подпустить никого ближе, чем на пятнадцать шагов.

Вот одному из даяков что-то послышалось. Он насторожился, сделал шаг в сторону и вдруг, бросив автомат, замахал руками перед лицом, – так, словно хотел отогнать надоедливую осу. Затем вскрикнул и упал.

Второй даяк посмотрел на него с удивлением и испугом, однако не поспешил на помощь, а, наоборот, отошел подальше, под защиту стены, и водил глазами, выискивая в темноте неожиданного, неведомого врага.

Нигде ничего не было слышно. Крепость-лаборатория, в которой круглосуточно гудели, жужжали, рычали всевозможные трансформаторы, моторы, станки, в этот вечер замерла, как природа перед грозой. Лишь стрекотание цикад нарушало тоскливую тишину.

Именно эти однообразные, надоедливые звуки и поглотили легкий шорох. Крошечная бамбуковая стрела, выпущенная из сумпитана – малайского духового ружья, проскользнула почти неслышно и чуть-чуть царапнула даяка по руке.

Но эта стрела была страшнее разрывной пули "дум-дум". Даяк даже подпрыгнул. Не теряя ни секунды, он начал высасывать и выплевывать кровь из ранки, стараясь не допустить распространения смертельного яда.

Тщетными были его попытки. Через минуту он уже не мог стоять на ногах и сел. Через две упал навзничь.

И тогда сверху, из-за каменной балюстрады правого крыла дома, выглянул старый Чен. С ловкостью, неожиданной в пожилом человеке, он спустился вниз по пожарной лестнице и юркнул в дверь корпуса.

Но не успел он пробежать и нескольких шагов, как прозвучала очередь из автомата. Второй даяк, умирая, сумел отомстить. Две или три пули попали в Чена.

Эти выстрелы явились как бы сигналом. Внезапно погас свет. Послышалась стрельба с северной башни. Ей отвечали откуда-то из-за водокачки.

Шел ночной бой – неожиданный, стремительный, жестокий.

А старый Чен полз и полз вверх по каменным ступенькам. Наконец уронил голову на холодный мрамор.

Лишь один шаг остался до верхней площадки. Двадцать шагов отделяли Чена от запертой лаборатории, в которой, привязанные к интегратору, Щеглов и Петерсон с надеждой прислушивались к звукам боя.

Но у каждого в жизни бывает последний рубеж, дальше которого продвинуться уже нельзя.

Глава 22
Конец "Властелина мира"

С наблюдательного пункта – громадной секвойи, откуда был виден почти весь Гринхауз, – сообщили, что в расположении врага происходит нечто непонятное: слышалась приглушенная стрельба, а затем группа вооруженных людей провела по двору двух арестованных.

– Это Щеглов и Чен! – вскрикнул Лымарь. – Нужно немедленно начинать наступление. Их еще можно спасти!

Собственно, к штурму было все готово. В глубокой ложбине перед Гринхаузом было сосредоточено несколько сот бойцов; артиллеристы и минометчики заканчивали последние приготовления. Но все равно, приказ просачиваться в расположение врага отряд получил лишь с наступлением сумерек.

Один за другим, стараясь не выдать себя ни одним звуком, бойцы выходили из ложбины, ползли через кустарник и исчезали в отверстии колодца. Вентиль был закрыт полностью, но вода наполняла трубу почти до половины.

Что ждало этих отважных людей там, впереди?

Непобедимые в своей массе, партизаны в минуты передвижения по трубе и выхода из нее становились бессильными. Каждого из них могла встретить пуля или цепкие пальцы вражеских солдат. Но никто не уклонился от опасного и тяжелого задания.

Вместе со всеми пошел и Михаил Лымарь. Его не пускали, но он все же настоял на своем, ссылаясь прежде всего на то, что никто кроме него не знает товарища Щеглова.

Бывают минуты большого возбуждения, когда человек, совершив ряд поступков, позже не может вспомнить ничего, кроме самого главного. Сознание, направленное на выполнение задачи, обходит несущественное, не фиксирует деталей.

Именно так случилось с Лымарем.

Париме не позволили пойти в бой. Она проводила Михаила к выходу из ложбины, тщательно проверила, как прилажено у него оружие, зачем-то застегнула пуговицу на воротнике его гимнастерки, прильнула всем телом, прошептала по-малайски какую-то фразу, поцеловала и легонько подтолкнула в плечо:

– Иди!

Михаил хотел на миг задержать ее, сказать что-то очень теплое, очень хорошее, но девушка выскользнула из его объятий и скрылась в темноте.

Что она ему сказала?.. "Люблю?"... "Жду?"...

Он этого не знал. Различные языки существуют как бы нарочно, чтобы люди не могли понимать друг друга. Но каждое слово на любом языке может звучать по-разному. Незначительное изменение в ударении, сила, тембр звука определяют не только содержание слова, но и отношение одного человека к другому. И эти оттенки воспринимаются не ухом, а сердцем.

Сердце Лымаря почувствовало: "Она любит! Любит по-настоящему, искренне, сильно".

И как же странно складывается судьба человека! Пришлось увидеть полмира, встречать красивых девушек, которые влюблялись в него, бомбардировали нежными письмами, а он оставался холодным и безразличным. А тут, на чужбине, встала на пути хрупкая смуглая Парима, назвала любимым, очаровала сердце и разум и сделалась самой дорогой в мире... Вот так приходит любовь – неведомыми, необъяснимыми тропками...

Худощавые, жилистые малайцы проскальзывали свободно, а ему, широкоплечему великану, приходилось туго. Он несколько раз хлебнул воды. Натирал шею коротко подвешенный автомат. Цеплялся за стены и тормозил продвижение мешок с патронами и гранатами. Путь казался необыкновенно длинным, прямо бесконечным. Но, к удивлению, все неприятное сразу же забылось.

Чьи-то сильные руки помогли ему встать на ноги. Блеснул луч фонарика, осветив вертикальную узкую лесенку. Человек в замасленном комбинезоне молча показал рукой, куда двигаться дальше.

И на дне резервуара, и на верхней площадке насосной станции было полно бойцов. Лучи фонаря, падая со двора через окно, не могли осветить темное помещение, но на мокрой одежде партизан переливались бесчисленные блестки. Стояла такая тишина, что даже звон капель воды, падающих в резервуар, казался громким.

На верхней площадке распоряжался пожилой китаец. Это, вероятно, и был мастер Чжоу, сообщник Чена.

– Чжоу? – шепотом спросил Лымарь. – Где товарищ Щеглов?

– Там, – Чжоу озабоченно махнул рукой в сторону большого, тускло освещенного здания. – Случилось несчастье, инженер Чеклоу в опасности.

– Значит, нужно начинать! – заволновался Лымарь.

– Нет, нет, нельзя!

Лымарь умолк и прижался лицом к стеклу.

Вот и пришлось побывать на территории загадочного, страшного Гринхауза. Где-то здесь уже много дней живет и борется Петр Сергеевич Щеглов. Его жизнь все время была в опасности, а сейчас висит на волоске... Он надеется на спасение со стороны партизан, он полон веры в победу. Но ему и в голову не приходит, что вместе с малайскими партизанами через несколько минут пойдет в бой и Михаил Лымарь, радист потопленной пиратами "Игарки".

По ступенькам здания, на которое указал Чжоу, быстро пробежал какой-то человек.

– Чжоу! – зашептал Лымарь. – Смотрите!

Но показывать было уже излишним. Там раздалась громкая очередь из автомата. Тотчас же началась беспорядочная стрельба откуда-то из-за насосной.

– Чжоу, свет! – крикнул командир группы.

Грохнул взрыв. На Гринхауз упала темнота.

– Вперед!

Распахнулась дверь. Неудержимой лавиной высыпались бойцы, бежали за своими командирами в назначенные планом наступления стороны.

Кто-то схватил Михаила за руку:

– За мной!

Чжоу, Лымарь, еще несколько человек помчались к лабораторному корпусу.

Сзади шел бой. А тут было совсем тихо.

На ступеньках корпуса лежали две темные фигуры. Лымарь швырнул туда гранату, а когда она разорвалась, бросился вперед.

– Стой! – крикнул Чжоу. – Опасно!

Он нащупал у двери кнопку, нажал ее, думая, что этим выключил защитную электросеть, и очень осторожно, ощупывая перед собой воздух стволом автомата, двинулся вверх по лестнице.

Но вот впереди послышался стон. Чжоу ускорил шаги, посветил фонариком и ахнул:

– Чен!.. Чен ранен!

Старый китаец поднял голову, прошептал:

– Направо... первая дверь... товарищ Чеклоу...

Громадными прыжками, позабыв об опасности, Лымарь побежал туда, дернул за ручку двери, но та даже не вздрогнула. Он начал бить каблуком – тоже безрезультатно.

– Гранату!

Лымарь выхватил из рук бойца гранату, привязал ее вместе со своей к двери. Осталось лишь выдернуть предохранительную чеку. Но сзади послышался голос Чжоу:

– Обождите!.. Чен, дорогой, где ключи?.. Ключи, ключи!

Старый китаец умирал. Он уже не мог издать ни единого звука, но ценой невероятного, последнего в жизни усилия расправил зажатые в кулак пальцы правой руки, и о мраморные ступени звякнула связка ключей.

– Товарищи, сюда!

И вот открыта стальная дверь. Луч фонарика выхватил из темноты большое странное сооружение под прозрачным колпаком. А у этого сооружения, накрепко привязанные к опорам, обрисовались инженер Щеглов и какой-то другой, незнакомый Лымарю, лысый коренастый человек.

– Быстрее! – крикнул Щеглов. – Быстрее!.. Немедленно дайте сигнал отступления! Через несколько минут эта крепость исчезнет с лица земли!

Три красные ракеты вырвались из-за насосной станции, крутыми дугами врезались в беззвездное мрачное небо, бросили на дома, на стены, на деревья тревожные багровые отблески. Три красные ракеты, а затем еще три – приказ о немедленном отступлении, стремительном отходе на прежние позиции.

Что случилось? Ведь захвачен почти весь Гринхауз – враг отстреливается лишь из одной башни.

Но приказ остается приказом.

И вот через главные ворота захваченной и добровольно отданной крепости быстрым шагом проходят молчаливые, подавленные бойцы. Идут, стараясь подавить стыд и обиду, несут нескольких убитых и тяжелораненых.

А впереди всех с мертвым Ченом на руках идет старый мастер Чжоу. Никто не увидит в темноте, как по щекам Чжоу катятся скупые суровые слезы. А если и увидят – пусть. Право на эти слезы дала свыше чем тридцатилетняя дружба, совместные страдания, совместная борьба.

Прощай, старый Чен!.. Прощай, друг!.. Ты не дожил до окончательного освобождения страны, ставшей для тебя второй родиной, но в будущей победе есть и твой вклад, и о тебе будут петь пантуны малайские матери, а в человеческой памяти ты навсегда останешься не старым и немощным, а молодым, сильным, красивым Ченом-Победителем.

Несет мертвого Чена его друг, старый мастер Чжоу...

А в той же колонне бьется, вырывается из рук Щеглова американский инженер Джек Петерсон:

– Пустите!.. Вы не имеете права!.. Я не могу оставить Гарри!.. В спальне Харвуда остались все рисунки интегратора!.. Пустите! – кричит он почти истерически. – Я успею!

Его слова тонут в мощном грохоте. Сзади, там, где в темноте остался Гринхауз, раскололось небо, разверзлась земля. Ослепительная вспышка взлетела к тучам, дернулась назад и взметнулась вновь, уже багрово-черная от дыма. Десятки тонн новейшей взрывчатки, газовая смесь в опустевших цистернах из-под горючего, напалмовые мины под главными объектами, – все взорвалось одновременно. Гринхауз – эта страшная крепость-лаборатория, обреченная с самого начала на уничтожение – перестал существовать, исчез, рассеялся.

Самовольно, без приказа, остановилась колонна. С облегчением вздохнула единой грудью: отступление было не напрасным. Значит, бой выигран?

Но через несколько минут вновь послышалась команда:

– Занять оборону!.. Минеры – к шоссе!.. Надеть каски и котелки!.. Быстрее!

Бой не кончился. Он лишь начинался.


Грохот взрыва прорвался сквозь рев мотора "излучателя".

На мгновенье притормозив машину, Харвуд взглянул в заднее броневое окошко и удовлетворенно качнул головой:

– Все!

Паркер не расслышал. Он сидел в уголке, согнувшись в три погибели, бледный, дрожащий, задыхаясь от запаха горючего и выхлопных газов, и мысленно прощался с жизнью. Право, он отдал бы половину состояния, лишь бы очутиться в своем роскошном особняке у Сентрал-Парка в Нью-Йорке.

– Все! – прокричал Харвуд, склонившись к его уху. – Гринхауз не существует!

Впереди лежала идеально ровная бетонированная автострада. Лучи фар не натыкались ни на одно живое существо. Но Харвуд не выключал интегратора. Безостановочно, один раз в секунду, вокруг броневой башенки вращалось кольцо с четырьмя зеркальными рефлекторами. Мощные пакеты волн сверхвысокой частоты вырывались из этих рефлекторов, неслись во все стороны, чтобы парализовать любую попытку причинить вред тому, кто стал "властелином мира".

"Смейся, паяц, – напевал Харвуд, посматривая на Паркера с пренебрежением, – над разбитой любовью..."

Но слишком рано было праздновать победу!

В ту ночь на автостраде дежурили все партизанские посты: не была исключена возможность того, что Харвуд вызовет в Гринхауз помощь из Сингапура.

Когда "излучатель" Харвуда, промчавшись по подземному туннелю, с мощным грохотом выскочил из кустов у Гринхауза и направился к автостраде, тотчас же по радио был послан приказ перехватить этот странный танк.

Первый пост у разрушенного моста Харвуду удалось проскочить. Но через несколько километров, на крутом повороте, перед "излучателем" грохнул взрыв, и на автостраду упало очень толстое дерево.

Харвуд затормозил так, что Паркера швырнуло вперед, прямо на рычаги. Он расквасил нос и завизжал:

– Что вы делаете?! Приказываю...

– Молчите! – огрызнулся Харвуд, уже не придерживаясь правил хорошего тона. – Дорога на Сингапур отрезана!

Он попробовал объехать это дерево, но несколько снарядов, упавших перед "излучателем", показали, что маневр не удастся.

Харвуд немедленно повернул назад: за мостом есть другая, хоть и не асфальтированная, но все же приличная дорога.

У моста повторилась та же история: взрыв мины, падение тяжелого дерева на автостраду, а затем выстрелы из пушки.

Дорога здесь проходила по взгорью. На крутые восточные склоны горы взобраться невозможно: там сплошной стеной высились джунгли. С западной стороны насыпь автострады спускалась к низкорослому кустарнику, который не мог быть препятствием для мощного гусеничного "излучателя". Но там, в долине реки, раскинулась трясина.

Не решаясь прорываться через болото, все еще надеясь на счастливый случай, Харвуд носился на "излучателе" по небольшому отрезку автострады, и с каждым рейсом это расстояние уменьшалось: партизаны сжимали кольцо, создавая новые преграды.

Вначале Харвуд не видел ни одного человека. Ему казалось, что против него на поединок вышли силы природы: падают деревья, пересекая путь, взрываются куски мертвой стали, заряженные такой же мертвой взрывчаткой. Это было страшно, однако оставалась надежда на то, что, если партизаны попробуют приблизиться, "излучатель" парализует их волю, заставит бежать без оглядки.

Но вот при свете фар на расстоянии в несколько сот метров Харвуд увидел людей, двигавшихся навстречу ему с круглыми коробками-минами в руках. Они шли неуверенной походкой, пошатывались, но шли!

Харвуд включил максимальное усиление. Это был предел "излучателя власти", – лучи такой мощности, которые должны были согнуть кого угодно.

Партизаны уже не могли идти. Они падали на шоссе, но все равно ползли, – ползли вперед со своими страшными минами.

И Харвуда охватил ужас. Он не заметил касок на головах малайцев, забыл, что даже тонкий слой металла задерживает значительную часть ультравысокочастотных колебаний. Но если бы Харвуд и вспомнил, это не придало бы ему храбрости. Привыкнув к холодным и безразличным машинам, поверив полностью в их могущество, он впервые столкнулся с людьми, которые готовы были встретить смерть непобежденными, смерть не во имя денег и славы, а во имя будущей жизни.

Его "излучатель" мчался прямо на них. Через несколько секунд они погибнут, взорвавшись на собственных минах. Неужели же они выдержат двойной натиск – разрушительных лучей и страха перед стальным гусеничным чудовищем?!

Не выдержал сам Харвуд.

Уже не в состоянии затормозить, повернуть "излучатель" назад, он резко дернул на себя левый рычаг управления.

С истошным завыванием, ломая по пути кустарники и небольшие деревья, "излучатель" ринулся влево, вниз по крутому склону. Напрасной была попытка остановить его стремительное движение. Разогнавшись в ложбине, машина подпрыгнула на одном из бугров как на трамплине, и, лязгая в воздухе гусеницами, поблескивая рефлекторами, в которых отражалось багряное зарево, пролетела метров десять и с размаху шмякнулась в упругую, липкую топь.

Мотор еще работал. Стальные траки двигались, устремлялись вперед. Но многотонная стальная махина, не трогаясь с места, начала погружаться в трясину.

– Вылезайте! Быстрее! – выкрикнул Харвуд, ухватив Паркера за воротник. Но миллионер лишь визжал, отбиваясь руками и ногами.

– Черт с вами! Подыхайте, старая обезьяна! – Харвуд схватил драгоценный портфель, пистолет, открыл крышку люка и вылез, высматривая местечко посуше и понадежней.

К болоту подбегали партизаны. На багряном фоне мрачного неба обрисовался силуэт высокого широкоплечего человека в странной каске. Это был один из тех, кто пересек Харвуду путь и выстоял перед интегратором.

Бешеная злоба охватила Харвуда. Он прицелился и выпустил в этот силуэт весь магазин своего пистолета. Человек пошатнулся и упал.

– Издохни! Издохни! – прошипел Харвуд. Он отшатнулся непроизвольно, так как мимо уха просвистела пуля, поскользнулся... и попал под один из кронштейнов вращающихся рефлекторов.

Несколько секунд, пока работал мотор, стальной рычаг тащил за собой Харвуда, сдирая с него кожу, ломая ребра.

Но Харвуд этой боли не ощутил. Сверхвысокочастотные колебания, сконцентрированный до высшей степени поток самых жесточайших страданий врезался в него, в своего создателя.

Ничто не могло остановить этот поток: конструкция "излучателя" была безукоризненной, и после остановки мотора резервные источники тока включились автоматически, а когда болото засосало первый интегратор, самостоятельно включился запасной.

Харвуд выл, хохотал, вопил, словно его резали живым на куски... А рядом в зловонной липкой жиже, начавшей заливать и верхнюю площадку "излучателя", молча барахтался мистер Паркер, бывший американский мультимиллионер.

Никто не спас бы ни Паркера, ни Харвуда, если бы даже очень хотел этого – слишком далеко прыгнул "излучатель". А по доброй воле трясина пленных не отпускает.

На рассвете все кончилось. Лишь тусклое пятно среди предательской зелени на поверхности болота говорило о том, что именно здесь состоялось последнее действие фарса при участии того, кто возомнил себя "властелином мира".

Дорогой ценой досталась партизанам эта победа. Восемь убитых, тринадцать раненых да несколько десятков оглушенных и временно ослепленных интегратором – таковы потери ночного боя.

Но этот бой – не первый и не последний. Еще будут и будут бессонные ночи, штурмовые походы, наступления и отступления. И поэтому колонна усталых людей не плетется, а идет быстрым, четким шагом. Потаенными тропами, через горный хребет, в глубь "римбы", которая и прячет и кормит отважных.

На перевале колонну догнала Парима. Девушка еще издали начала искать глазами самого высокого, самого широкоплечего. Но его нигде не было видно.

– Ми-Ха-Ло... Где Ми-Ха-Ло? – обеспокоенно спросила она у одного из бойцов.

Боец, не отвечая, грустно склонил голову.

И тут Парима поняла, что случилось что-то очень страшное, непоправимое...

Расталкивая людей, она бросилась вперед... и остановилась, окаменев. Перед ней двигались носилки, на которых лежал ее любимый.

– Убит?? – Парима вскрикнула, пересекла путь санитарам. – Стойте!.. Убит... Не несите его в "римбу"!.. Он любил солнце...

Уже не в силах сдержать себя, она, рыдая, упала на неподвижное тело.

– Что ты делаешь, сумасшедшая! – закричал санитар, оттаскивая ее за плечи. – Ми-Ха-Ло не убит, он ранен!

– Ранен? – Парима вскочила на ноги и, еще не веря, прошептала: – Ми-Ха-Ло, это я... Ми-Ха-Ло, ты меня слышишь?

Михаил ничего не видел и не слышал. Он был тяжело ранен в голову. Но он дышал. Он жил. И этого достаточно.

– Отойди. Я понесу, – девушка взялась за один край носилок. – Медленнее!.. Ему очень больно.

И вновь колонна двинулась вперед, – терять времени было нельзя.

...Рассеивался туман над перевалом. С каждой минутой светлело, голубело небо.

Всходило солнце, и надо было ожидать, что грядущий день будет безоблачным.

Эпилог

Раздался мелодичный гудок. Петр Сергеевич Щеглов, подойдя к визефону, нажал кнопку:

– Слушаю.

Абонент молчал. Экран не вспыхивал.

– Слушаю вас, товарищ!

И вновь ни звука. Но контрольная лампочка горела, и это свидетельствовало, что аппарат исправен.

– Товарищ, вы, вероятно, впервые имеете дело с визефоном?.. Нажмите красную кнопку рядом с диском.

Едва он это произнес, как вмиг по экрану пробежали разноцветные линии, приобрели плотность и яркость, отчетливость и рельеф, обрисовали фигуру миловидной смуглой девушки в красном платье.

– Парима! – вскрикнул Щеглов. – Каким образом?.. Почему не писали?.. Где вы сейчас?.. Немедленно приезжайте сюда!

– Я здесь, в Москве... Вылетела неожиданно, ракетопланом...

Девушка, вероятно, еще не пришла в себя после молниеносного путешествия в стратосфере, не свыклась с мыслью, что она оказалась в Советском Союзе. Ее лицо было беспомощным и растерянным.

– А где... Ми-Ха-Ло?.. – Парима зарделась, запнулась: она давно овладела русским языком, но в этот миг с губ сорвалось то имя, которое навсегда осталось в ее сердце.

– Ми-Ха-Ло работает... – Щеглов смутился и не мог этого скрыть.

– Михаил болен?.. С ним что-нибудь случилось?.. – Парима беспокойно сдвинула брови, подошла ближе к экрану. – Говорите... Сразу же говорите... Я не получала от него писем почти месяц.

– Нет, все в порядке, Парима. Просто я не хочу, чтобы...

Сзади с грохотом упал стул. Из гостиной в кабинет, ощупывая руками воздух, шел Лымарь.

– Парима?.. – переспросил он горько. – Вы пишете ей письмо?.. Не нужно... – Михаил наткнулся на стол, поморщился от боли. – То есть напишите. Но все, как есть. Хватит ее обманывать. Я слеп, да. И письма за меня пишет инженер Щеглов.

Щеглов сделал Париме торопливый знак и, не погасив экран визефона, выключил микрофон и динамик. Затем подошел к Михаилу, посадил его на диван и сказал:

– Хорошо. Письма писал я. Что же дальше?

Михаил вскипел:

– Петр Сергеевич! Я уважаю вас, как родного отца. Но... нельзя шутить. С этим не шутят... Парима знала меня сильным, зрячим. А теперь...

Щеглов взял его руку, крепко сжал ее:

– Я не шучу, мой друг. И никто, кроме подлецов, не решится издеваться над чужой бедой... Но Париме я не напишу... так как написал об этом уже четыре года тому назад. Она знает обо всем. И лишь о том, что тебе восстановили слух, я не успел написать.

– Написали?! Четыре года назад?

Лымарь склонил голову.

Острая боль сжимала – его сердце: почему все так случилось?.. Какая несправедливость судьбы: иметь чистые, неповрежденные глаза, и – не видеть почти ничего, едва различать свет, потому что пуля повредила участок мозга, ведающий зрением...

Выходит, что обманывали не Париму, а его... И у Паримы вместо любви теперь – жалость. Жалость к калеке...

– Михаил! – укоризненно сказал Щеглов.

Лымарь не шевельнулся. Тогда Щеглов подошел к визефону, повернул аппарат экраном в эту сторону и включил микрофон.

– Успокойте, – сказал он шепотом Париме. – Ему нельзя волноваться.

Но девушка его не видела и не слышала; она тянулась взглядом куда-то в сторону, к шкафу. Ей, вероятно, была плохо видно, и она даже налегла на экран.

Щеглов придвинул аппарат еще ближе, и по тому, как заблестели глаза Паримы, понял: теперь видит.

– Ми-Ха-Ло... – прошептала девушка. – Ты на меня не сердишься, Ми-Ха-Ло?

Это не было умышленным обращением к прошлому, – к тем далеким дням, когда там, в малайских джунглях, лишь зарождалась их любовь. Губы сами произносили то, что хотело сказать сердце.

А Михаилу, как тогда в "радиорубке", казалось: мерещится, звучит в мозгу нежное-нежное, давнее-давнее... Пробыв три с половиной года почти глухим, он все еще не свыкся с восстановлением слуха.

– Ми-Ха-Ло... Мой милый, мой хороший... Я знаю все... И вот приехала, чтобы быть всегда с тобой...

Михаил вскочил, лихорадочно обвел комнату взглядом невидящих глаз, вскрикнул:

– Петр Сергеевич, я схожу с ума... Я слышу голос Паримы...

– Нет, нет, дорогой, – тепло ответил Щеглов. – Это действительно ее голос.

– Не может быть! – взволновался Лымарь. – Я не хочу... Я не могу...

– Вот видишь – нервы! – засмеялся Щеглов, погрозив Париме пальцем. – Придется отложить лечение. Парима приедет дней через...

– Мой дорогой, – тихо и радостно сказала Парима. – Я уже приехала. Петр Сергеевич, как добраться к вам?

Михаил бросился на голос. Сдвинул стул. Ударился о тумбу визефона. Обхватил руками холодное стекло экрана.

– Парима!!!


Как часто бывает, что человек страдает, тяготится жизнью, а горе-то воображаемое.

Чаще всего это случается с влюбленными. И он и она жить не могут друг без друга. Это видят все вокруг, и только они сами не способны разобраться в своих чувствах. Бредут в пьянящем тумане, вздыхают, не замечая ничего и никого, а за ними стелется, стелется ромашковый след. "Любит – не любит"... Как назло, всегда выпадает "не любит"... Вот тебе и трагедия... А встретятся невзначай эти двое на майской росистой тропке, в саду, залитом лунным светом, или даже молча послушают до утра соловья, – вот и станет понятным все, что было таким простым и одновременно таким запутанным.

Хуже бывает, когда не в эту первую робкую, а в глубокую, настоящую любовь вдруг ворвется большое горе. Хуже, а может быть, и лучше, потому что любовь, как и дружба, проверяется не в миг веселья, а в трудные минуты.

Большое горе постигло Михаила Лымаря. Пуля попала ему в голову, повредила зрительные центры мозга и привела к слепоте.

Врачи обещали вернуть ему зрение. После трех операций он действительно стал отличать свет от тьмы. Но это был предел. Хирургия исчерпала свои возможности.

Оставалась надежда еще, на один метод. На какой именно – Петр Сергеевич Щеглов не говорил, ссылаясь на запрещение разглашать незаконченные работы научно-исследовательского института биофизики.

Может быть, новый метод и впрямь окажется эффективным. Но Михаил уже потерял надежду: разве возвратишь зрение человеку, страдающему слепотой психического происхождения?

Несколько последних месяцев его, не переставая, грызла совесть. Как он мог проявить малодушие и скрыть от Паримы свое увечье?! Пусть он сделал это, чтобы не причинять горя любимой, пусть надеялся на успешное лечение, – но ведь Парима никогда не простит обмана... Да и может ли он иметь право на ее любовь? Не лучше ли сделать так, чтобы она забыла его навсегда?

Какими далекими и какими несущественными кажутся ему эти переживания сейчас!

Он сидит рядом с Паримой, держит в своих руках ее руку и представляет любимую именно такой, какой она была вечером перед штурмом Гринхауза.

Говорят, земля, за которую пролил кровь, становится навсегда родной. А для Михаила Лымаря далекая Малайя стала родной вдвойне.

Жадно расспрашивает он о знакомых местах, о людях, с которыми рука об руку боролся за освобождение Малайи, удивляется, как бурно развивается молодая народная республика.

Прошло немного времени со дня окончательного освобождения страны, а уже через "римбу" пролегли железные дороги и шоссе, строятся школы и заводы, кинотеатры и порты. А вблизи того места, где когда-то был Гринхауз, недавно заложена мощная гидростанция.

И невольно перед глазами бывшего радиста "Игарки" и бывшей малайской партизанки вновь и вновь проплывает то, что минуло и никогда не повторится.

– Ми-Ха-Ло, дорогой, а где сейчас мистер Петерсон?

– Не знаю, Парима. Обещал писать и, действительно, сообщил, что прибыл в Соединенные Штаты, а затем умолк.

– Погиб, наверное. Или получил наследство.

Михаил двинул плечами. Он видел Петерсона лишь несколько минут и не интересовался этим человеком.


А Джек Петерсон, "всемирный миротворец", в эти минуты шел по узкой, неказистой уличке Нью-Йорка, – по уличке, известной всему миру, ибо ее название стало символом империализма.

Нет, Джек не стал миллионером, – это засвидетельствовал бы каждый, увидевший его изможденное лицо, потрепанную одежду, ботинки, бесстыдно просившие каши.

Так почему же этот полунищий попал на Уолл-стрит, на улицу, где даже миллионеры кажутся жалкими бедняками в сравнении с теми, кто ворочает миллиардами?.. Почему же он вышел из небоскреба, на двери которого висит скупая, черная с золотом табличка: "Паркер Нейншл Банк"?.. Неужели, ссылаясь на знакомство с мистером Паркером-Вторым, клянчил у кого-нибудь из его наследников несколько долларов на пропитание?

Нет, Джек Петерсон не протягивал ладонь за милостыней. Он протягивал свои руки: возьмите их, они еще сильны и могут сделать многое! Он не продавал своего самолюбия, но шел на более значительную жертву: готов был продать свой мозг, свои способности, неисчерпанную творческую энергию. Что угодно, – он согласен даже проектировать машины для уничтожения, лишь бы получить возможность восстановить проект интегратора, с помощью которого наконец будет установлен мир и согласие во всем мире.

Слепой, неразумный человек!.. Он все еще избегал политики, убегал, как черт от ладана, когда его приглашали на митинг сторонников мира; вместе с множеством других обывателей вслед за желтой прессой повторял всяческие басни о коммунистах. Гринхауз его не научил ничему.

Вколоченное в голову с детства не рассеивается за несколько дней. Петерсон полюбил русского инженера Щеглова, радиста Лымаря и красивую малайку Париму, свыкся с мыслью, что и среди малайцев есть умные, искренние, хорошие люди. Однако он воспринимал каждого из этих людей в отдельности как индивидуума, а представить их в целом, в массе, не умел и не хотел. Петерсон оставлял это на потом, когда под действием облучения все люди на земле действительно станут равными по своим умственным способностям и будет устранена причина возникновения всяческих политических группировок.

Свыше четырех лет Джек Петерсон один-одинешенек ведет невероятно тяжелую борьбу за создание интегратора. На постоянную работу его никто не берет, так как он производит впечатление помешанного, едва начнет говорить о своих грандиозных замыслах. Несколько раз его сажали в тюрьму за бродяжничество, но сразу же выпускали: этот "клиент" откровенно радовался обретенному крову и пище и немедленно принимался за расчеты.

Свыше четырех лет, отказывая себе во всем, Петерсон тратил все до последнего цента – на бумагу и чертежные принадлежности, не позволял себе потерять хотя бы минуту, – рассчитывал, чертил, аккуратно, как на выставку, – и приносил чертежи в убогую каморку своего знакомого, в один из самых нищих закоулков Бруклина.

И вот недавно случилась непоправимая беда: тот дряхлый дом завалился, а газ, вырвавшийся из поврежденной магистрали, послужил причиной пожара. Погибло все, в том числе и чертежи будущего интегратора.

Начать все сначала Петерсон не в силах; у него просто не хватит энергии довести дело до конца... Эх, если бы удалось вспомнить схему профессора Вагнера!.. Казалось, когда-то она врезалась в мозг так, что ее оттуда и не выковырнешь!.. Но это было тогда, когда голову Петерсона облегал чудесный "радиошлем". А теперь для восстановления в памяти схемы интегратора нужно прежде всего иметь этот интегратор. Круг замкнулся.

Четыре года назад Майкл Паркер-Третий, наследник Паркера-Второго, в знак благодарности за печальное сообщение, предложил Петерсону солидную должность в лаборатории военной радиоаппаратуры. Джек гордо отклонил это предложение. Сегодня, упрекая себя в безрассудстве, он пришел к Паркеру, чтобы заявить о своем согласии. Но Паркер-Третий даже "не узнал" его.

Петерсон постоял на углу Уолл-стрита и Бродвея, собрался было свернуть влево, к Баттери-Парк, – там были удобные лавочки, – а затем передумал: холодно. На ночлег устроиться лучше в Риверсайд-Парк, хотя бы за Сто шестнадцатой Западной улицей, где-нибудь вблизи Колумбийского университета. Там есть некоторая защита от пронизывающего северо-восточного ветра.

Но в кармане не было ни цента, а до Сто шестнадцатой Западной улицы отсюда не менее пятнадцати километров. Раз в жизни, имея деньги и свободное время, можно пройтись по этому отрезку Бродвея – "Великого Белого Пути", который и впрямь ночью освещен чуть ли не ярче, чем днем. При одном воспоминании о подобном путешествии с пустым карманом мимо шикарнейших магазинов, ресторанов и кафе у Петерсона стало на сердце тоскливо и скучно.

Нет, лучше уж направиться через мост к Бруклину, и там, где-нибудь у Мертл-авеню, отыскать вентиляционную шахту метро. Врежется в ребра металлическая сетка, зато не будет досаждать холод.

Пройдя два квартала по Бродвею, Петерсон у Сити-Холл повернул вправо, к Бруклинскому мосту.

Он шел быстро, почти бежал, как бегают все жители этого города, девиз которых: "Время – деньги!"

Сейчас, в сумерках, среди разношерстного потока людей, двинувшихся из деловых кварталов Манхеттена к Бруклину, Джек Петерсон казался одним из многих, – мелким клерком или третьеразрядным техником, которого где-то ждет костлявая сердитая миссис, ветхая удобная кровать и пилюли против головной боли. И, в конце концов, эта перспектива была вовсе не такой страшной, как казалось Джеку в прошлом. Даже захотелось иметь вот такое уютное логово, – собственное, друга – хоть какого-нибудь, лишь бы он выслушал и поддержал... Друг!.. Как ему не хватало сейчас друга!

Джек попытался заговорить со своими соседями по потоку. Но все были безразличными, усталыми, молчаливыми.

И он оставил попытку рассеяться, найти у кого-нибудь поддержку. В самом деле, кто в Нью-Йорке, да и вообще в Америке, может заинтересоваться чужой судьбой?.. Тут каждый за себя, каждый против всех. А он хотел один сделать добро им всем... Но может ли интегратор, хоть и самый мощный, взбудоражить, пробудить эту серо-черную полосу людей?.. Облучишь их и раз, и второй. Им покажется, что действительно нужно быть честными, искренними, работящими... А затем они уйдут на работу, вернутся уставшими и голодными, с расстроенной дневной кутерьмой и бешеным темпом движений нервной системой... Облучать их вновь и вновь?.. Но тогда ни один мозг не выдержит перенапряжения, и чудесный интегратор станет обычным средством уничтожения... А владеющие миллиардами, – разве они согласятся на облучение?.. Пусть против нового, сверхмощного интегратора не устоят стальные каски. Будут изобретены иные средства защиты; монополисты останутся монополистами, и все пойдет по-прежнему...

Значит, нужно изолировать всех, кого привлекает война, всех, кому по вкусу порабощение человека человеком, всех, кто, не работая, живет продуктами чужого труда... Добровольно они не согласятся на это, ясно. Они начнут борьбу с новейшим оружием в руках. Ну, так отнять это оружие и...

Петерсон подумал об этом, и у него сжалось сердце: да ведь он же дословно повторил то, что предлагают коммунисты!.. Оружие против оружия! Уничтожить монополистов!..

Так какой же смысл мучиться, мечтать, существовать лишь ради создания чудесного интегратора?

Джек шел все медленнее и медленнее. Остановился, оглянулся.

Нью-Йорк, город-великан, город-хищник, возник перед ним во всей своей неповторимой красоте.

Огни... Миллионы огней... Мерцают, переливаются, изменяются в цвете. Сосредоточиваются в группы. Тянутся полосами. Все живет, пульсирует, словно город переваривает людей, попавших в его утробу.

Слева, на южном конце Манхеттена, огни вскарабкались на невероятную высоту. Это сгрудились небоскребы, которые должны каждого подплывающего к Нью-Йорку поразить, напугать, подавить своей надменностью, массивностью, бездушием. Где-то там, в порту, стоит статуя Свободы. Но тусклого огонька ее факела не видно. Его надежно заслонили долларовые цитадели Уолл-стрита.

– Свобода! – прошептал Джек Петерсон.

Он взглянул вниз, через перила.

Резкий ветер сорвал с него ветхую шляпу, понес и очень далеко швырнул в грязные и холодные полны Ист-Ривера.

А вслед за этой шляпой, словно сожалея о ней, прыгнул с Бруклинского моста и Джек Петерсон, – человек, нашедший правильный путь лишь тогда, когда уже не было сил сделать по этому пути ни шага.

Он летел долго, – Бруклинский мост очень высок.

И в последнее мгновение, в момент наибольшего напряжения мозга, перед Петерсоном ярко, как на экране, вспыхнула полная схема интегратора, – схема, которая была ему уже совсем не нужна.


Щеглов привел Париму в большой светлый зал, улыбнулся и с подчеркнутой торжественностью сказал:

– Вы хотели видеть дифференциатор?.. Вот он!

– Где?

Парима удивленно оглянулась: не то, что дифференциатора, а вообще ничего, говорившего о медицине, она не замечала. Помещение походило на радиостудию: на полу – мягкий ковер, у стен – прожекторы и громкоговорители; небольшая тумба, обрамленная красивой пластмассой. Вот и все.

Девушка поочередно заглянула в углы, постучала кулаком по мягкой обивке стен, посмотрела даже на потолок и смущенно повела плечом:

– Не вижу.

Ей казалось, что инженер шутит. Она окончила курсы радистов, свыше года работала на сингапурской радиостанции и, конечно, сразу заметила бы то сложное радиотехническое сооружение, о котором так много говорил Щеглов.

Инженер подошел к тумбе и открыл крышку:

– А это?

– Это?! – удивилась Парима. – И здесь свыше пяти тысяч радиоламп?

– Этого я не говорил, – засмеялся Щеглов. – Я сказал – "триодов". Но это не лампы, а кристаллы. Каждый из них имеет объем два кубических миллиметра. Схема – печатная. Лишь это и дало возможность достичь такой портативности.

Он приподнял крышку прибора, и Парима восхищенно вскрикнула: какой монтаж!

Однако слово "монтаж" сюда уже не подходило. Тут не было проводов и обычных радиотехнических деталей, к которым эти провода припаиваются. Каждый из каскадов дифференциатора представлял собой тонкую пластмассовую пластинку, на которой серебром и специальными красками была отпечатана радиосхема. Сопротивлениями служили полоски краски. А крохотные кристаллические триоды, играющие роль электронных радиоламп, были заштампованы в пластмассу, и лишь точки металла в местах присоединения к схеме указывали на их присутствие.

– Необыкновенно!.. Необыкновенно! – Парима не удержалась и по-детски всплеснула руками. Затем улыбнулась смущенно. – Ах, простите... Петр Сергеевич, скажите: так это и есть тот интегратор, который вы начали проектировать в Гринхаузе?

– Не интегратор, а дифференциатор, девушка! – с шутливой назидательностью ответил Щеглов. – Это – во-первых. А во-вторых... Как бы вам сказать?.. Я, действительно, мечтал о чем-то подобном. Но... Но когда я вернулся из Малайи в Советский Союз и предложил свой проект, мне без лишних слов показали два агрегата. Один из них – интегратор, но такой мощности, которая Харвуду и не снилась. А другой... – инженер кивнул головой в сторону пластмассовой тумбы.

– Дифференциатор?

– Да. Моя заслуга состоит в том, что я дал ему это короткое название вместо длиннейшего, которого натощак не произнести. Ну, да еще в том, что я предложил применить печатные радиосхемы и этим уменьшил объем конструкции ровно в двадцать раз.

– Вы обещали объяснить принцип работы дифференциатора.

Щеглов посмотрел на часы:

– Пусть попозже, Парима. Сейчас начнется сеанс. Я приведу Михаила, а вы забирайтесь в уголок и сидите тихохонько, как мышка. Хорошо?

Парима серьезно качнула головой. Она согласна выполнять любые условия, лишь бы присутствовать на первом лечебном сеансе, от успеха которого, возможно, зависит все.

Щеглов помог Лымарю сесть на диван и вышел.

Парима была не дальше, чем в пяти метрах от Михаила. Подойти бы сейчас к нему, поцеловать, сказать что-нибудь такое нежное, такое хорошее, чтобы после этих слов стало у него на душе легко и светло!

Сидит Ми-Ха-Ло на диване точно такой же, каким был пять лет тому назад, – широкоплечий, высокий, но очень бледный. Никто бы не сказал, что он слепой. Просто задумался человек, устремил в пространство рассеянный взгляд ясных глаз, вспоминает, обдумывает... Вот проскользнуло воспоминание о чем-то досадном – и на лице появилось выражение страдания. А вот разгладились морщины, набежала улыбка... Может быть, о Париме?

Сквозь неплотно прикрытую дверь из коридора послышались голоса. Парима отодвинулась дальше, за ширму. Она еще успела увидеть, как Михаил вскочил, одернул пиджак, а в комнату вошли инженер Щеглов и высокий белобородый человек. Это, вероятно, и был академик Довгополов, руководитель научно-исследовательского института биофизики.

С этого времени, не решаясь высунуть нос из своего убежища, она, как и Ми-Ха-Ло, воспринимала все лишь на слух. Но Парима хотя бы знала в лицо человека, на которого возлагалось столько надежд. А Михаил мог только фантазировать.

Лымарю показалось, что академик чем-то очень рассержен. Он пожал руку Михаила, пробормотал свою фамилию и, продолжая разговор, набросился на Щеглова:

– Дать такое усиление?!.. Мой дорогой, да знаете ли вы, насколько серьезно это дело – изучение человеческого мозга?!

В этой фразе было что-то очень и очень знакомое. Лымарь напряг память и вдруг вспомнил: профессор!.. Да, именно эту фразу, с этими же интонациями, произнес много лет назад высокий седеющий профессор... Это было в институте экспериментальной физиологии, где шестнадцатилетний Миша Лымарь впервые увидел приборы для записи биотоков мозга.

И такой приятной показалась Михаилу эта неожиданная встреча, что он, забыв о торжественности момента, о тревоге, не оставлявшей его последние дни перед решающим опытом, придвинулся ближе и сказал басом:

– Альфа-ритмы!

– Да к чему тут альфа-ритмы! – напустился Довгополов и на него. – Для исследования альфа-ритмов эту методику действительно можно использовать. Но здесь... Напрасно, товарищ Щеглов, вы ищете поддержки у больного!.. В нашем случае речь идет о мозге, в котором вследствие травмы возникло торможение. Ну?.. Что вы мне на это скажете?

И снова, едва сдерживая смех, вмешался Михаил:

– Юноша может приобрести новые знания, изменить специальность, постареть, стать совсем непохожим на себя внешне, но "альфа-ритмы" останутся для него неизменными на протяжении всей жизни.

Наступила пауза. Михаил представил себе, как академик ошеломленно поглядывает то на него, то на Щеглова, как бы спрашивая: не сошел ли с ума этот больной? И это была столь выразительная картина, что Лымарь не выдержал и захохотал:

– Товарищ академик, я повторил фразу, услышанную от вас свыше двадцати лет назад. Как видите, юноша успел постареть, стал непохожим на себя, но об "альфа-ритмах" не забыл. А меня, наверное, вы забыли. Я приходил к вам с преподавателем физики.

– Забыл! – засмеялся академик. – Разве мало ко мне приходило таких, как вы?.. Ну, хорошо, мой дорогой, у нас еще будет время для воспоминаний. А сейчас начнем.

...Забилось и вдруг замерло сердце Михаила. Подходит неизвестное, а может... и страшное.

– Садитесь сюда!

Его привели к креслу, посадили, натянули на голову какую-то холодную металлическую вещь.

– Внимание! – сказал академик. – Петр Сергеевич, ток!

Парима уже не могла сидеть спокойно. Она пододвинулась ближе к краю ширмы, выглянула оттуда. В глаза ударил ослепительный, почти фиолетовый свет. Пришлось надеть синие очки, которые заранее дал ей Щеглов.

Михаил с металлическим шлемом на голове сидел перед прожектором. Свет бил ему прямо в глаза. Академик внимательно следил за приборами на пульте дифференциатора.

– Что вы видите, дорогой?

– Вижу тусклый свет, – хрипло сказал Михаил.

– А сейчас? – академик передвинул рычажок настройки.

– Не вижу ничего! – взволновался больной.

– Ну, так сейчас увидите! – Довгополов подал знак, и Щеглов включил еще один прожектор.

– Вижу.

Несколько раз усиливал свет Щеглов, и каждый раз после какого-то движения руки академика на пульте дифференциатора Михаил заявлял, что не видит ничего.

Парима не понимала, что тут происходит. Щеглов не успел разъяснить методику лечения. Да если бы и объяснил, вряд ли поняла бы Парима все.

Этому больному можно вернуть зрение двумя путями. Усилить, например, электромагнитные колебания поврежденной части мозга с помощью интегратора. Человек начнет видеть. Но слишком дорого придется заплатить за это со временем: интегратор убьет человека рано или поздно.

Академик Довгополов выбрал иной путь: он заставляет бороться за зрение собственный мозг больного.

Вот в глаза Лымаря падает поток света. Хотя и очень слабенькие, но в мозгу больного все же возникают электромагнитные колебания. Дифференциатор эти колебания принимает, усиливает и посылает обратно в мозг, но, как говорят, "в противофазе". Эти колебания не усиливают колебаний мозга, а ослабляют, угнетают их.

Однако мозг борется. Он мобилизует все силы, и все же преодолевает внешнее торможение. Тогда надо еще усилить действие дифференциатора. И снова мозг бросается в бой. На помощь клеткам, которые были повреждены, приходят другие, – ведь это не шутка, что-то необычное угрожает существованию всего организма!

И вот так, – конечно, постепенно, медленно, – на протяжении многих сеансов мозг, так сказать, "тренируется", учится наново самостоятельно выполнять свои сложные функции. Это нечто похожее на восстановление перебитых, разрушенных и затем сшитых мышц. Лишь тренировкой, как ни болезненна и утомительна она, можно вернуть к жизни почти мертвые ткани.

Сложные, очень сложные это вопросы для малайской девушки, не успевшей закончить даже техникум. Но она верит во всемогущество науки; верит в то, что для ее любимого вновь заиграет всеми красками яркий жизнерадостный мир. И сейчас, в минуты, когда от надежды до отчаяния – один шаг, она боится пропустить что-либо – жест, слово, будто от этого зависит все.

– ...А теперь? – допытывается Довгополов.

– Н-не в-вижу... – шепчет Лымарь.

– Как вас зовут?.. – академик внимательно поглядывает на экран, где суетится, выплясывает змейка электромагнитных колебаний мозга больного.

– Как... зовут?.. – медленно, с большим усилием переспрашивает больной. Он морщит лоб, припоминая: а в самом деле, как его зовут и кто он?

Не только слепоту, но и много других заболеваний и недостатков можно вылечить с помощью этого чудесного прибора. Случается, что человек теряет память. Увиденное и услышанное он забывает немедленно. Так пусть же со шлемом дифференциатора на голове заставит свой мозг тренироваться, работать; пусть напрягает его так, как напрягает сейчас этот больной.

– Меня... зовут... Михаил...

– Свет видите?

– Вижу.

Секунду тому назад он не видел. Значит, мозг борется, мозг выздоравливает!

– Достаточно! – шепчет академик. – Кончайте.

Щелкнул переключатель. Погасли мощные прожекторы. Тускло, неприветливо стало в большом зале.

Михаил схватился с кресла и вскрикнул:

– Вижу!.. Вас вижу, товарищ профессор!.. Вы в сером костюме, да?.. Петр Сергеевич, и вас!.. Ой, снова темнеет в глазах!.. Я снова не вижу!.. Не вижу!

– Успокойтесь, успокойтесь, мой дорогой! – ласково, как ребенку, говорит академик. – Это же только первый сеанс. С каждым разом все дольше будет светить для вас свет. И, наконец, засияет навсегда.

– Спасибо! – Лымарь нащупал руку академика и крепко пожал ее. – Спасибо!

Щеглов отвернулся. У него в горле стал терпкий комок, радостной болью сжалось сердце.

Он привык считать себя рассудительным, черствым, не способным к сантиментам, но в это мгновение не мог быть спокойным и он.

Парима плакала не стыдясь. То были светлые слезы радости.

Щеглов взял ее за руку и подвел к Михаилу. Она молча обняла любимого, прильнула щекой к его плечу. И он не удивился, словно знал, что Парима все время была здесь, рядом.

– Пойдем, дорогая! – сказал он тихо.

– Только не волноваться! – погрозил вслед им Довгополов. Он вытер пот со лба и повторил уже с иной интонацией, задумчиво: – Не волноваться!.. Гм... Хорошо говорить!

Академик подергал себя за седую бороду и резко повернулся к Щеглову:

– Прозрел!.. Вы слышите: прозрел!.. Пусть на мгновение, но ведь это начало. Человек, обреченный на самое страшное, спасен... Так разве ради этого не стоило мечтать и бороться?! – Он еще немного помолчал, а затем шутливо пожаловался: – Мой дорогой, о чем же мечтать дальше?.. Покорена земля и воды, энергия атома и межзвездное пространство... Начинает раскрываться самое сокровенное: тайна живого мозга... Что же еще?

Щеглов только улыбнулся в ответ: дорогой академик, впереди еще работы да работы! И всегда, как пылающий маяк, впереди горят яркие мечты. Без мечты – нет жизни.

– Я вижу солнце! – послышался из коридора взволнованный голос Лымаря.

Довгополов и Щеглов оглянулись. Сквозь открытую дверь было видно: у окна, залитые яркими лучами солнца, стояли двое – молодые, сильные, красивые.