РУБИНОВАЯ ЗВЕЗДА. Окончание

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Мы направлялись в Австралию, не в теперешнюю, а в новую, которая давно сбросила ярмо капиталистического рабства и входила во Всемирный союз народно-демократических республик. Мы, двенадцать человек, составляли делегацию на Конгресс по развитию плодоводства на землях зоны Южного полюса.

Летели мы с поразительной быстротой и, позавтракав в Москве, рассчитывали обедать в Сиднее. Вернее, ужинать: за очень короткий промежуток времени мы совершили прыжок в другое полушарие, где была ночь. Наш воздушный корабль покрывал до четырех тысяч километров в час. Такие скорости стали возможными благодаря успехам атомной техники. Еще во второй половине истекшего, двадцатого века, когда в капиталистических странах усиленно работали над так называемой "водородной" бомбой, стремясь довести ее разрушительную способность до умопомрачительных размеров, в нашей стране не менее энергично изыскивались возможности для мирного приложения гигантских сил, скрытых внутри атомного ядра.

Такие возможности были найдены. Группа советских ученых и инженеров сконструировала новый универсальный двигатель, работающий на термоядерном горючем. Небольшой по размерам, очень экономичный, он позволял получать немыслимые сегодня мощности и произвел переворот в промышленности и на транспорте. Именно такой двигатель, типа "Москва-17", стоял на нашем корабле.

- Где мы находимся? - спросил я штурмана.

- Над Арафурским морем, - ответил он, взглянув на навигационную карту. - Здесь разбросано много островков и нам придется сесть на один из них, чтобы продуть тепловые камеры двигателя. Васильев, стоп! - скомандовал он.

Водитель повернул рукоять, и наш корабль снизился к поверхности земли и неподвижно повис в воздухе над небольшим островом.

- Коротенькая остановка. Минут сорок, не больше. Не возражаете? - спросил штурман старшину делегации.

- Как считаете нужным. Торопиться нет особенной нужды. Что за остров?

- Мар-Сийен.

- Неужели? - наш старшина - нахмурился и покивал головой. - Да, да, Мар-Сийен! Ну, что ж! Сюда, наверно, давным-давно никто не заглядывал. Любопытно будет побывать на этом клочке земли, с которым связана одна из самых тягостных страниц в истории человечества. Особенно для вас, юноша! - обратился он ко мне. - Вы, конечно, изучали новейшую историю, и вам это название говорит немало...

Мар-Сийен! Да, я знал это название и события, связанные с ним. Такие, вещи не забываются.

Мы приземлились.

- Пройдемся, - сказал наш старшина, открывая металлическую дверку каюты салона.

Мы ступили на землю острова Мар-Сийен. Залитый волшебным лунным светом, остров, тем не менее производил самое угрюмое впечатление: перед нами лежала равнина, взбугренная и изрытая так, будто по ней прошел циклопический плуг. На севере и востоке равнину ограничивали коричневые холмы, испещренные глубокими морщинами и поросшие гигантскими колючими сорняками. Это, кажется, был единственный вид растительности, который мы встретили здесь. Все в целом являло картину глубочайшего запустения.

...И вот память перевернула страницы истории. В эпоху, непосредственно предшествовавшую той, в которой я очутился, капиталистические монополии приобрели огромную л зловещую власть на значительной части темного шара. Среди этой кучки финансовых олигархов особенно выделялись два семейства: Нэллоны, овладевшие чуть ли не половиной мировых запасов атомного сырья, и наследники Дюрана, сосредоточившие в своих руках производство напалма и новейших отравляющих веществ. Алчность монополистов не имела предела, они готовы были обречь на гибель все человечество ради своих непомерно растущих прибылей.

Даже буржуазные экономисты не могли не видеть этого. "Тысяча", управляющая нашей страной, - писал один из них, - это совершенно безумные, жестокие маньяки. Монополистические объединения, как древние рептилии силлурийской эры, как чудовищные драконы, снуют вокруг гибнущей цивилизации".

Во второй половине минувшего века все чаяния и усилия лучших, здоровых сил наций были устремлены на мирное сотрудничество народов. Но атомные милитаристы не останавливались ни перед какими крайностями, чтобы сорвать это сотрудничество, чтобы продолжать держать мир в страхе и напряжении.

Ослепленные блеском золота, опьяненные запахом крови, эти маньяки не хотели понять, что дни их сочтены. Силы мира и демократии выбивали из-под их ног одну позицию за другой - в Европе, в Азии, на большой части одного, потом другого полушария. Тогда враги мира и жизни замыслили нанести решительный удар. Две мировые войны, в результате которых, как известно, свыше трети человечества навсегда порвало с капитализмом, не научили их ничему. Этим ударом они хотели достигнуть окончательной победы. На деле он стал похоронным ударом колокола, пробившего их последний час.

К этому моменту военная истерия за океаном достигла своей вершины. Пропаганда всячески раздувала и поддерживала настроения человеконенавистничества и обреченности. Астрономы сулили светопреставление, точь-в-точь такое, какого ожидали тысячу лет назад. В буржуазной литературе, в искусстве господствовал культ смерти и разложения. Появились секты, официально испрашивавшие у правительства разрешения на принесение человеческих жертв. Так выглядела идеологическая подготовка грядущей бойни. А в народных массах продолжали зреть и набухать семена великого гнева.

В этой обстановке монополисты задумали свое последнее и самое чудовищное преступление, свое последнее "Бикини". Но теперь готовился не эксперимент. Не было и прежней рекламной шумихи, напротив, все работы окружались глубочайшей тайной. Операция, носившая условное название "Молох", была направлена, в первую очередь, против великой коммунистической державы и стран, идущих по ее пути. Эта операция предусматривала комбинированный удар с помощью водородных межконтинентальных ракет и радиоактивного тумана.

В качестве плацдарма был избран остров Мар-Сийен. Окружавшая его магнитная силовая завеса делала эту цитадель поджигателей войны неприступной.

Однако в самом замысле этой сверхбандитской затеи заключался серьезный просчет. Их наука, скатываясь все ниже и ниже, оказалась в безвыходном тупике и уже неспособна была создать что-либо, кроме средств истребления. Зато в руках свободной, прогрессивной части человечества находились величайшие открытия конца двадцатого столетия: искусственный синтез белка и способ вызывать распад материи на расстоянии, два могущественных рычага управления всем существующим. Используя упомянутый способ, ученые могли даже влиять на геологические процессы, происходящие в верхних слоях земной коры.

Прогрессивное человечество остановило топор палача, занесенный над миром. Межконтинентальные ракеты были уничтожены на полпути к цели, они распались, не взорвавшись, и обломки их поглотил океан, а радиоактивный туман был развеян искусственно вызванным циклоном. Так началась последняя, решительная схватка между силами смерти и силами жизни, мира и прогресса.

А дальше произошло вот что: остров под ногами обитателей Мар-Сийена потрясся до самого основания. Глубокие трещины - результат сильнейших подземных толчков, избороздили площадки, с которых только что улетели в стратосферу смертоносные ракеты. С грохотом рушились многоэтажные лаборатории. Пыль и пепел грандиозным столбом поднялись к небу. Все вокруг - стены зданий, сооружения, сама почва засветились бледным розовато-зеленым сиянием. Материя теряла свои формы; бетон, стекло, сталь, зыблясь, рассыпались прахом, как будто сила, поддерживавшая в них сцепление частиц, перестала существовать...

Грозная, неодолимая волна народных движений смела с лица земли всю остальную нечисть. В течение нескольких десятилетий вся земля от полюса до полюса была превращена в цветущий сад. Исключение составил только остров Мар-Сийен. После его падения здесь все было оставлено нетронутым, он сохранился, как обломок прошлого, свидетельствующий человечеству о переломном моменте в его истории, как музейный экспонат, призванный напоминать о том, к чему никогда не может быть возврата.

- Пройдемте туда, за холмы, - сказал наш старшина, - время у нас есть. Там был город и кое-что, возможно, сохранилось...

Мы переваляли через холмы и спустились в долину. Странные руины возникли перед нашими глазами. Сорняки достигали здесь необычайных размеров и опутывали остатки сооружений до самого верха. Среди массы этих бесформенных развалин каким-то чудом частично уцелели два здания. От одного остались голые стены. Во втором, имевшем круглую форму храма, сохранился зал. Пол его был выстлан цветными метлахскими плитками с повторяющимся рисунком свастики - эмблемы фашизма. Сквозь разрушенный купол проникали лунные лучи и освещали конусообразную кучу стекла посредине зала. Она состояла из множества разбитых больших ампул. Такие же ампулы - порожние, но, видимо, когда-то подготовленные к наполнению, валялись кругом.

Густой слой пыли и занесенных ветром сухих колючек покрывал все. Какие-то высохшие кости валялись на мраморном столе, напоминавшем алтарь. Чьи это были кости? И какие "научные" опыты производились здесь?

Мы вздрогнули, вспомнив страшное назначение этих ампул.

- Храм Молоха! - произнес кто-то.

- Скажите лучше: "кухня дьявола"! - ответил старшина. - Ну, пойдемте назад.

...Дальше тянулись такие же развалины. Лунный свет не скрашивал их безобразия. Прах и тлен царили здесь, и - молчание, судорожное молчание руин, последнее и самое страшное из молчаний - молчание забвения.

И вдруг в эту гнетущую тишину врезался вибрирующий звук. Это не был крик человека, но, вместе с тем, он не походил ни на один из голосов известных нам животных. Это был высокий, непрерывный, протяжный вой, полный неописуемой звериной тоски и бессильной злобы. Мы от неожиданности шарахнулись в сторону и в ту же секунду заметили скользнувшее среди развалин продолговатое, зеленое и, как показалось нам, чешуйчатое тело.

- Назад! - крикнул один из нас, выдергивая, из кобуры электронный охотничий пистолет.

- В самом деле, пойдемте-ка прочь отсюда, - сказал старшина. - Кто знает, какие гады могут водиться здесь. Да уже и время.

Торопливо шагая назад, мы все же не могли не остановиться еще раз. Наше внимание привлекли пещеры, высверленные в склонах холмов. Держа в одной руке пистолет, а в другой карманный фонарь, я зашел в одну из этих нор. Она имела продолжение в виде зигзагообразного хода, уходящего куда-то вниз. Это не был естественный ход, так как имел подобие ступенек. Но и за дело человеческих рук трудно его было принять, слишком первобытна, груба была работа. Из этой дыры тянуло нестерпимым зловонием.

Я, задыхаясь, поторопился выскочить на воздух. И тотчас один из товарищей, схватив меня за руку, крикнул:

- Смотрите!

Мы увидели существо, выползавшее из соседней норы. Дрожь омерзения пробежала по нашим спинам. Это было нечто невообразимо гнусное пресмыкающееся с длинным, вялым телом, покрытым зеленоватой скользкой кожей, с головой и глазами жабы. Величиной оно превосходило самого крупного из виданных мной аллигаторов, но было еще отвратительнее.

Несколько секунд оно глядело на нас с непередаваемой ненавистью, затем опустило перепончатые веки и попятилось, медленно втягивая тело обратно в нору.

Почти бегом оставили мы эти места...

Поднимаясь по лесенке на борт корабля, мы еще раз услышали тот же хватающий за душу, злобный и тоскливый вопль: "Ууууу-аааа-ууу..."

Теперь мы знали, кто его испускает.

- Что же это такое? - спросил я старшину, потрясенный всем виденным.

- Все, что осталось от них, - вполголоса, очень серьезно ответил он. - Кто знает, для чего выводили они этих тварей? Во всяком случае, не для доброго дела...

Наш воздушный корабль несся над простором океана - беспредельным, спокойным, высеребренным луной. И, по мере того, как мы удалялись от этого клочка земли преданного проклятию и забвению, тягостное чувство оставляло меня, сменяясь ощущением свободы, полета, радостным сознанием того, что дело мира и жизни победило, что капитализм, этот дурной сон человечества, давно миновал.

Глава IX

МАЙОР СОБОЛЬ ОБЪЯВЛЯЕТ ШАХ

В двенадцатом часу ночи собеседники возвращались на центральную усадьбу. Кристев отказался от приглашения к ужину и, ссылаясь на недомогание, ушел к себе во флигель. Боровских незаметно сделал Алмазову знак задержаться. Они отстали от идущих впереди на несколько шагов.

- Савва Никитич, что вы наделали? - сказал Боровских. - Вы привезли его сюда?

- Да, Виктор Михайлович! Состояние его весьма удовлетворительное. Он так рвался сюда. Когда он пришел в себя, чуть ли не первой просьбой было - отвезти его в этот сад. Да и пребывание здесь, без сомнения, скажется на его окончательном выздоровлении самым благоприятным образом.

- Жаль, конечно, что я не мог предупредить вас, - сказал Боровских. - Ну, что сделано, то сделано. Нужно тотчас же поставить в известность Павла Ефимовича.

Они догнали Любушко. Алмазов, беря его под руку, шепнул:

- Пойдем к тебе, есть неотложный, серьезный разговор...

Когда Любушко, Алмазов и вошедший с ними Боровских оказались с глазу на глаз, академик опросил:

- Что за таинственность? Скажи, наконец, Савва Никитич, кого же ты привез ко мне?

- Профессора Кристева, - спокойно отвечал Алмазов.

- Как?! - ахнул Любушко, отступая на шаг. Он перевел взгляд с Алмазова на Боровских, нервно потер руки. - А этот профессор Кристев?

- Это - не профессор Кристев, - оказал Боровских. - Прошу, Павел Ефимович, извинить меня за небольшую, но необходимую, мистификацию. Я также не тот, за кого вы меня принимаете. Моя фамилия - не Боровских, и к мичуринской науке я имею очень отдаленное отношение. Я - майор Соболь.

Любушко внимательно посмотрел на него.

- Ага! Так, так. Начинаю понимать. Однако, дела: Кристев - не Кристев, Боровских - не Боровских... Может быть и профессор Алмазов - не Алмазов?

- Нет уж, за собственную достоверность могу поручиться, - засмеялся Алмазов.

- Но кто же все-таки тогда этот лже-профессор?

- Первоклассный негодяй, вполне достойный своих хозяев, - отвечал Соболь. - Так сказать, сильно уменьшенная копия: те убивают оптом и наживают миллиарды, этот убивает в розницу и получает сотни.

- Так что ж, изолировать его немедля, и дело с концом! - сказал Любушко. - Со боль покачал головой.

- Это было бы проще всего. Но пока придется повременить. Будьте начеку. Примите меры, чтобы подлинного Кристева никто не видел...

В этот момент на лестнице раздались тяжелые, спотыкающиеся шаги, дверь распахнулась, и в комнату ворвался дед Савчук - без фуражки, с разорванным воротом рубахи, с разбитым в кровь лицом.

- Сбежал! - крикнул он, задыхаясь.

- Кто? - в один голос воскликнули Любушко и Алмазов.

- Да цей чортов гестаповський прохвессор! и Соболь схватил трубку телефона, подул в раковину.

- Так и следовало ожидать, - сказал он, кладя трубку обратно. - Уходя, он порвал провода.

...За двадцать минут, прошедшие с момента, когда мнимый Кристев покинул лужайку, разыгрались некоторые непредвиденные события. Трудно передать состояние лже-профессора, добравшегося, наконец, до отведенной ему комнаты: это было сложное сочетание растерянности и тревоги. Купить секрет было нельзя ни за какие деньги. Похитить - тоже, ибо секрета не существовало. Плод был здесь, он дразнил взгляд и воображение. Но взять его, унести, скрыть от людских взоров, лишить кого бы то ни было возможности пользоваться его чудесными свойствами было немыслимо. Это поразительное достижение науки уже составляло достояние множества людей, причастных к созданию "Рубиновой звезды". Яблоко не возвращало утраченной молодости, Любушко ясно сказал об этом. Мнимый Кристев чувствовал себя как человек, который протянул руку, чтобы схватить видимый предмет, и схватил воздух. И это рождало растерянность.

А тревогу вселяло все: перемена в отношении к нему Любушко после обеда - еле уловимая, но все же перемена, настойчивое стремление академика втянуть гостя в обсуждение очень специальных вопросов. Лже-профессору потребовалась вся изворотливость, чтобы уклониться от этих, может быть, намеренных ловушек. Тревожило внезапное исчезновение Твердохлеба, которому председатель облисполкома поручил его сопровождать. Чутье подсказывало старому волку, что он висит на волоске.

Нужно было действовать. Но как? Убить Любушко? Сам лже-профессор понимал всю бессмысленность такого поступка. В сознании мнимого Кристева не укладывалась мысль, что такое ценнейшее открытие может быть не засекречено. Должна же иметься какая-то технология, значит - должны быть записи, дневники, формулы, словом то, что явилось бы для него "оправдательными документами". Фрэнк не любил платить деньги даром. Эти документы и следовало взять.

Придя к такому выводу, мнимый Кристев решил действовать не медля ни минуты. Сейчас Любушко, его сотрудники и гости, видимо, ужинают. Момент был благоприятным. Лже-профессор достал из портфеля диковинный инструмент, напоминавший тот универсальный консервный нож, которым, как уверяет прилагаемая для покупателей инструкция, можно не только открывать жестяные банки, но и заколачивать гвозди, шинковать капусту и, кажется, даже тачать сапоги. Впрочем, инструмент имел отнюдь не мирное, хозяйственное назначение: перед этим последним творением гангстерской техники не мог устоять ни один замок, даже сейф представлял не больше затруднений, чем коробка с крабами. Мнимый Кристев пощупал - хорошо ли выходит из ножен финка, скрытая под левым бортом пиджака (этим оружием снабдил его Щербань). Потом повернул выключатель и вышел из комнаты.

В двухэтажном доме, в комнате Любушко, горел свет, и это неприятно поразило мнимого профессора. Он решил попытать счастья в лаборатории, занимавшей правое крыло нижнего этажа. "Гость" обогнул дом и увидел еще одно освещенное окно. Так как окна в первом этаже были расположены довольно высоко, он встал на выступ стены, схватился за открытую раму и подтянулся. То, что лже-профессор увидел в комнате, поразило его, как удар молнии. Видение продолжалось две-три секунды, но отпечаталось в мозгу с необычайной яркостью и рельефностью. В кресле, в профиль к окну, сидел одетый в пижаму смуглый, черноусый человек - настоящий, живой Кристев. Перед ним на столе стояла серебряная ваза с рубиновыми плодами.

Выпустив раму, мнимый Кристев почти свалился па землю. У Безымянного (вернем ему прежнюю кличку) все спуталось в голове: "Рубиновая звезда", Любушко, дед Савчук, Кристев мертвый и Кристев живой, документы... На миг он предположил, что помешался. Даже волшебная таблетка не внесла просветления в запылавший мозг. Понятным стало одно: он разоблачен! Сейчас, сию секунду его могут взять. Безусловно, его уже подстерегают во флигеле или снаружи. Бежать! Исчезнуть!..

Прогуливаясь после обеда по саду, Безымянный составил себе четкое представление об его топографии. Одна из дорожек вела к калитке в дальней стене сада, за стеной пролегал тракт на Чаплынку, районный центр.

Отойдя от центральной усадьбы, Безымянный достал из кармана плоский футляр с гримировальными принадлежностями. При помощи специальной жидкости он торопливо отделил от лица усы. Ватка и жидкость из другого флакона избавили его кожу от смуглого оттенка.

Впереди черным прямоугольником на фоне белой стены выделялась глухая дверь. Безымянный устремился к ней. Но путь не был свободен: в нише, скрестив на груди руки и, как показалось Безымянному, ехидно улыбаясь, стоял дед Савчук. Он заметил "гостя", когда тог еще возвращался во флигель, и с этой минуты неотступно следовал за ним по пятам. Он видел, как мнимый Кристев заглядывал в окно, как уничтожал сходство с подлинным Кристевым... Последние сомнения старика рассеялись. Теперь, забежав немного вперед, он успел занять позицию у калитки.

- Куда изволите гулять... господин прохвессор? - осведомился дед Савчук.

- Иду в райисполком по срочному делу, - ответил Безымянный, стараясь придать осанке своей и голосу максимум внушительности.

- В райисполком? - протянул дед Савчук. - Та райисполкомовские писаря вже да-авно спят и десятый сон видют... Вертайте лучше назад, прохвессор.

- Ну, это дело не ваше, - резко сказал Безымянный. - Пустите, я тороплюсь...

- Не пущу, - спокойно отрезал дед.

- Что такое?! - Безымянный повысил голос. - Да как вы смеете?..

- Вертайте лучше назад, прохвессор, - повторил дед. - Не то зашумлю, - угрожающе добавил он.

- Да какое вы имеете право... Почему назад?..

- Усы поискать, бо обронили, - с нескрываемой насмешкой пояснил дед.

Безымянный понял, что дальнейшие объяснения ни к чему не приведут. Внезапно и стремительно выбросив вперед кулак, он нанес в лицо деду удар в практике бокса именуемый "прямым справа". Савчук пошатнулся, попятился, но на ногах устоял. В следующий миг он вцепился в Безымянного.

Завязалась борьба. Несмотря на свои девяносто лет дед Савчук был крепок, как дубовое корневище. Безымянный почувствовал, что имеет дело с нешуточным противником. Сперва старик начал даже брать верх. Ему удалось прижать Безымянного к земле лицом вниз

- Га, гестаповський прохвессор! - торжествующе хрипел дед Савчук, придавив врага коленом и крутя ему руки назад. - Теперь не уйдешь!

Однако старик переоценил свои силы. Безымянному, прошедшему после войны дополнительную тренировку в школе "джи-мэнов" и притонах крупных заокеанских городов, было известно множество, запрещенных приемов рукопашной борьбы. Одним из таких приемов он и воспользовался сейчас. Дед Савчук охнул и свалился теряя сознание. Безымянный безумно торопился, и только это спасло старика от смерти. Калитка была заперта на простенький замок, крякнув, сразу уступил универсальному инструменту. Через несколько секунд Безымянный был на дороге, ведущей в Чаплынку, где его с обеда поджидали зеленая машина и Щербань.

Деда Савчука обнаружил в траве Костров. Когда он привел старика в чувство, дед с полминуты глядел на него непонимающими глазами, потом вскочил и не говоря ни слова, кинулся на центральную усадьбу. Костров недоуменно пожал плечами и пошел вслед за ним.

...Принесли из флигеля вещи, принадлежавшие мнимому Кристеву. В числе их был объемистый портфель с ремнями, в каких командировочные возят полотенце, смену белья, пластмассовую мыльницу и прочий дорожный инвентарь вместе с бумагами.

И здесь Соболь обнаружил такие же предметы. Но, кроме них, в портфеле находились две коробки. В одной лежало с полдюжины тщательно закупоренных пробирок с какой-то плесенью. Открыв другую коробку, испещренную дырочками, Соболь увидел множество крохотных белых личинок. Любушко долго и внимательно рассматривал их через увеличительное стекло.

- Какая подлость! - сказал он, поднимая, наконец, голову. - Знаете, что это такое? Страшнейший бич плодовых садов! - Любушко привел латинское название вредителя. - До сих пор эта пакость в Советском Союзе не встречалась. Зато в Южной Америке она разорила тысячи садоводов. Заведется несколько таких вот штучек на дереве, и - прощай, фруктовый сад!

- Вот так фитопатолог! - воскликнул Костров.

- Кто же все-таки этот субъект, скажите нам, товарищ Соболь? - снова обратился к майору Любушко.

- Человек без родины и без имени, - ответил Соболь. - Работал для гитлеровцев в Америке, попался, и был заслан в "Третью империю" уже как американский разведчик. Потом стал "двойником" и обслуживал обе стороны. Во время оккупации Крыма подвизался в керченском гестапо.

- Точно! - вставил дед Савчук.

- После войны сидел в тюрьме в Бонне как военный преступник. Вызволили его оттуда новые хозяева. Сами понимаете: такой тип сущая находка для любой охранки.

- Я не сомневался, что, кроме охоты за "Рубиновой звездой", у него есть другие, далеко идущие цели. Сейчас нужно не только обезвредить этого субъекта. Он тянет за собой нить, которая должна привести к фигуре покрупнее. А в ее распоряжении имеется кое-что посерьезнее этих "иностранцев" (Соболь постучал ногтем по коробке с дырочками), нечто такое, что угрожает уже не растениям, а людям...

- Где же вы думаете теперь его искать? - спросил Алмазов.

- Игра идет к концу. У него теперь может быть только один маршрут - на Ялту. Нужно сделать все возможное, чтобы перехватить его прежде, чем он достигнет

Черноморского побережья.

- Берите мой "ЗИМ", Виктор Михайлович. Отличная машина, - предложил Алмазов. Соболь махнул рукой:

- Э, он сейчас уже мчится где-нибудь на подходах к Перекопскому перешейку и, конечно, нарушает связь и впереди.

- Товарищ майор! - дед Савчук вскочил и вытянулся по-военному. - Разрешите доложить?

- Говорите, Иван Иванович.

- Воевал я трохи, товарищ майор. И тут допомогнуть хочу. И есть у меня думка. Вам треба к нему в тыл выйти?

- Да.

- Так що ж гадать: пойдемте через Сиваш, товарищ майор.

- А ведь идея! - сказал Любушко. - Ему, чтобы в Крым выбраться, нужно крюк сделать по Присивашью километров 70. Да от Перекопа до побережья самой лихой езды еще часа четыре. А через Сиваш вы пешком через час до Крыма доберетесь. Тут до деревни Чуваш напрямик километров пять-шесть. Там и связь, там и машину достанете. Вам своего "подшефного" на дороге еще ожидать придется.

- Верно! - согласился просиявший Соболь. - Идея принимается, Иван Иванович. Да только кто поведет?

- Я и поведу! - сказал дед Савчук.

- Сейчас?

- Как команду дадите, товарищ майор, так и пойдем - только шесты взять...

- Рискованная затея! - вмешался Костров. - Ночью? Попадете в прогноину и поминай вас, как звали.

- Это я-то? В прогноину? - воскликнул дед Савчук, до крайности обиженный таким недоверием к его опыту сивашского следопыта. - Роту давайте: под самый Чуваш выведу и голенищ не замочат!

- Да я пошутил, Иван Иванович! - оправдывался смущенный Костров.

- Та разве ж то шутки? Дело государственное! - серьезно сказал дед Савчук.

Любушко, Алмазов, Костров крепко жали руки уходящим:

- Желаем успеха!

Алмазов пристально поглядел в глаза Соболя.

- Виктор Михайлович, объявляете шах?

Соболь кивнул головой.

- Объявляю шах! - сказал он.

Глава Х

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ ЗЛАТАНА КРИСТЕВА

Проводив Соболя и деда Савчука, академик и профессор некоторое время молчали. Потом Алмазов произнес:

- Какова наглость, а? Но теперь, я думаю, убийца не минует расплаты...

- Убийца? Разве он кого-нибудь убил?

- Да, ты не знаешь: этот негодяй убил - настоящего Кристева.

- Убил?! - Любушко высоко поднял брови.

- Да.

- И Кристев умер?

- Да. Во всяком случае, довольно долго находился в состоянии клинической смерти.

И Алмазов посвятил академика в события недавней ночи. Рассказывал он сжато, образно. Любушко словно наяву видел "Хаос", пещеру, машину с красным крестом, бешено мчащуюся к Алуште, и бездыханное тело Кристева, опускаемое на операционный стол в хирургической клинике института имени Павлова.

...Дверь операционной захлопнулась перед Соболем. Майор решил подождать исхода смелой операции: Алмазов сообщил, что она будет продолжаться минут двадцать. Соболь опустился на диван. Внешне майор был спокоен и только часто поглядывал, на циферблат ручных часов.

А в операционной, сверкающей белой краской стен, стеклом, никелем хирургических инструментов, уже кипела деятельность, четкая, быстрая, почти бесшумная, целиком подчиненная движению секундной стрелки часов, на которую была положена судьба человеческой жизни. Как по мановению волшебной палочки, комната наполнилась ассистентами, в большинстве молодыми научными работниками, учениками Алмазова. Сам Алмазов, уже в белой шапочке, с повязкой, закрывающей рот, склонился над обнаженным телом Кристева, смуглым, мускулистым, озаренным светом бестеневой лампы.

Еще в пещере профессор с удовлетворением отметил, что убитый был очень крепким, здоровым человеком. Тех, кто умирает от долгих хронических или тяжелых заразных болезней, от больших изменений в жизненно важных органах, вернуть к бытию невозможно. Здесь было иное дело: перед Алмазовым лежало тело человека, который погиб неожиданно. Никакой недуг не подточил его здоровья, внутренние органы были совершенно целы, за исключением поврежденного сердца. Все это вселяло в Алмазова надежду на успех.

В самой технике операции не было, в сущности, ничего особенно нового. Область сердца уже не являлась запретной зоной для ножа хирурга, и операции на сердце не были редкостью даже в маленьких районных больницах. Не было новостью и оживление организма. Известный профессор Неговский, Алмазов и другие хирурги в годы Великой Отечественной войны не раз возвращали к жизни раненых воинов, уже пять-шесть минут находившихся в состоянии клинической смерти. Но сейчас в стенах клиники, видевших удивительные, почти фантастические операции, делалась попытка оживить человека, агония которого завершилась не пять и не шесть, а 32 минуты назад! Успех означал бы неоценимый вклад в науку, ибо даже каждая отвоеванная у смерти минута являлась огромным шагом вперед в борьбе за человеческую жизнь. Успех подтвердил бы, что препарат Алмазова представляет открытие первостепенной важности. Это наполняло Алмазова и ассистентов огромным внутренним напряжением.

Прежде всего, нужно было извлечь из тела клинок, Алмазов совершил это с присущей ему виртуозностью и, взглянув на обломок кинжала, бросил его в таз. Введя зонд, он установил, что рана проникает в область предсердия и правый желудочек сердца. Профессор мгновенно принял решение: грудную клетку не вскрывать. Смело и осторожно он расширил входное отверстие, чтобы ввести в рану изобретенный им пластырь, тонкую пленку животной ткани, насыщенную до отказа сгущенной консервированной кровью и прошедшую обработку низкой температурой.

С помощью особого инструмента Алмазов наложил пластырь на поврежденный участок сердца.

Теперь предстояла самая сложная и неизмеримо более трудная часть операции. Нужно было заставить сердце работать, восстановить кровообращение и дыхание.

По знаку профессора к операционному столу подкатили высокий штатив с прибором для артериального нагнетания крови. Вместе с ней организм должен был получить адреналин - могучий возбудитель деятельности сердечной мышцы и некоторые другие вещества, питающие кровь кислородом.

Алмазов методически нажимал резиновую грушу, напоминавшую прозаический парикмахерский пульверизатор. Ассистент внимательно следил за манометром, который показывал давление. Уровень крови в ампуле медленно понижался. Казалось, оперирующие перестали дышать. В глубокой тишине слышалось только тиканье настенных часов, да посапывание небольших мехов, которыми начали вдувать воздух в легкие Кристева.

Прошла минута... другая... третья... И, наконец, живые, склонившиеся над мертвым, уловили в груди Кристева еле заметное содрогание. Это был первый толчок пробужденного к жизни человеческого сердца, чрезвычайна слабый, едва уловимый... Но он прозвучал для всех, находившихся в операционной, как набатный удар колокола.

- Теперь - кровь в вену... скорее! - сказал Алмазов прерывающимся голосом. И, взглянув на часы, добавил:

- Запишите: "11 часов 34 минуты 2 секунды. Первый удар сердца".

С момента, когда тело Кристева положили на операционный стол, прошло 11 минут.

Затем в истории болезни одна за другой стали появляться новые записи:

"11.37. Обозначается сокращение шейной мускулатуры. Начало самостоятельного дыхания".

"11.45. Дыхательное движение грудной клетки".

"11.49. Вздох...".

Златан Кристев вступил в свою вторую жизнь.

Алмазов снял повязку, прикрывающую рот и распахнул дверь. Рука профессора ни разу не дрогнула во время операции, но теперь Соболь увидал крупные капли пота, выступившие на его лбу, и красные пятна на щеках. Из глаз, казалось, изливались два потока света.

Соболь вскочил, словно подброшенный пружиной.

- Дышит! - весело крикнул Алмазов. - Через сутки я поставлю его на ноги. Виктор Михайлович, я сделал свое дело. Теперь, вы делайте свое!

Любушко и Алмазов спустились в первый этаж. Кристев еще не спал, поджидая Алмазова. Здесь состоялось знакомство Любушко с подлинным Кристевым. Академик был в курсе последних достижений медицины и, как близкий друг Алмазова, знал о его работе над удивительным препаратом. И все же он не без любопытства глядел на человека, который побывал там, откуда, по сложившемуся мнению, нет возврата, и вернулся на сорок третьей минуте клинической смерти.

- Как самочувствие? - осведомился Алмазов.

- Отличное! - отвечал Кристев, беря руку Алмазова и пожимая ее. - Чем и когда, Савва Никитич, смогу и выразить вам безмерную мою благодарность?

- Что вы меня благодарите? - сказал Алмазов. - Я уже более чем щедро вознагражден тем, что вижу вас живым. Никакое, самое горячее "спасибо" не заменит мне вашего первого вздоха. Благодарите русскую, особенно советскую науку! Нигде, в любой другой стране, ученые не сделали столько, сколько сделали у нас для того, чтобы чудо вашего возвращения в этот мир стало возможным...

- Я ее и благодарю - в вашем лице, - улыбнулся Кристев.

- Ну, зачем же только в моем? Коли уж благодарить, так начнем с великого Пирогова... А Портнягин, Шаховской, Недохлебов и другие русские хирурги, которые еще в начале века смело вторглись в запретную зону сердца? А Кулябко? А Андреев, который оживил извлеченное из трупа сердце ребенка через 96 часов после смерти? А мой коллеги Джанелидзе, Колесников, Чечулин, Неговский? Ведь операцию я вам по Неговскому делал...

Хорошо Иван Петрович Павлов сказал: все мы, дескать, впряжены в одно общее дело, и каждый из нас двигает его по мере возможности. У нас зачастую и не разберешь - что "мое", а что "твое", но от этого наше общее дело только выигрывает. Вот так-то!

- Да будет благословенна такая наука, - отвечал Кристев. - Я знаю слова Павлова, которые вы привели. И помню, откуда они взяты, это завещание Павлова советской молодежи. Там еще сказано: "Наука требует от человека всей его жизни. И если бы у вас было две жизни, то и их не хватило бы вам". Так вот, родные и дорогие мои друзья, клянусь вам: ради такой науки, нашей науки, я готов отдать и свою вторую жизнь!

Глава XI

ЗЕЛЕНАЯ МАШИНА

Соболь не ошибался: зеленая "Победа" уже мчалась по дорогам Крыма и скоро должна была выскочить на асфальтированную трассу, по которой ежедневно тек нескончаемый поток машин с курортниками на Алушту, Ялту и дальше на Симеиз...

Машину вел Щербань, а позади него находился человек, который еще три часа назад назывался профессором Кристевым так же самозванно, как ранее носил имена Карла фон-Марвиц, Джозефа Раиса, Эмилио Бальягас, Сайреддин-бека и даже женское имя Луизы Штрубе.

Щербань сидел за рулем насупившись, темнее тучи.

Он даже не представлял себе, что ответит начальству, если оно узнает о его самовольной поездке в Чаплынку или если его машину заметят нынче в Алуште или Ялте. Были у Щербаня и другие, не менее основательные, причины нервничать.

После первой встречи с Безымянным шофер понял, что попал между двух огней. Выдать Безымянного? Щербань слишком хорошо знал, на что способен его зловещий гость. Молчать и повиноваться? Все равно, рано или поздно, роль Щербаня во всей этой истории станет известна. Тогда ему тоже не сносить головы. Он лихорадочно искал выхода, и в тот злополучный день, незадолго до того, как передать машину в распоряжение Безымянного, отозвал жену на двор. Оглядываясь и спеша, Щербань сунул ей запечатанный конверт.

- Отнеси сейчас, знаешь куда?.. - он назвал адрес. - Передашь в окошечко дежурному, скажи: начальнику, срочно. Если спросят "от кого?" - начальник, мол, знает. И уходи, не задерживайся, в объяснения не ввязывайся.

В записке, вложенной в конверт, было всего несколько фраз: "Задержите человека, который ищет встречи с приехавшим из Болгарии профессором Кристевым. Приметы - серый костюм, синяк под правым глазом. Он может рассказать вам много интересного".

К этому моменту ряд звеньев уже находился в руках Соболя. Уже велись розыски человека с синяком. Просматривая сведения о прибывших в этот день на Южный берег, майор обратил внимание на имя профессора Кристева. А так как имелись некоторые намеки на задачи, которые преследовал "Б - 317", то Соболь понял, что находится на верном пути. Анонимка Щербаня явилась предпоследним и, нужно сказать, запоздавшим звеном той цепочки, которая привела Соболя к дверям гостиницы "Магнолия".

Установить принадлежность зеленой машины не составило затем особых затруднений. Оказалось, что зеленая "Победа" под номером "КМ 44-60" находилась в пользовании директора одного крупного санаторного подсобного хозяйства. Шофера допросить не удалось: на другой день после убийства Кристева он уехал в областной центр за запасными частями. Но Соболь уже знал цель поездки Кристева, а, следовательно, и место, где искать его двойника, Все это подсказало ему письмо Кристева к жене, найденное в номере. Догадывался он также, где может находиться зеленая машина. Прежде, чем направиться в "Сад чудес", майор провел полтора часа в Чаплынке и во дворе Дома колхозника обнаружил "Победу" с номером "КМ 44-60"...

Сперва Щербань был очень доволен своей выдумкой и находил, что сделал ход чрезвычайно дипломатичный и хитрый. С одной стороны, он избавлялся от Безымянного, с другой - оставался в тени со своим черным прошлым. На случай ареста он запасся, как ему казалось, солидным козырем, ценой которого, возможно, мог купить себе прощение. "Я выполнил свой долг перед Родиной!" - рассуждал Щербань, хотя, в сущности, прекрасно понимал, что спасает лишь собственную шкуру. Сейчас, в машине, на пути к Алуште, все эти хитросплетения казались ему жалкими. Его била нервная дрожь. Заполняя все, парализуя волю, над ним довлел безотчетный, панический, безрассудный ужас перед Безымянным. Если бы тот догадывался!..

Ужас Щербаня еще больше усилился бы, будь он в силах заглянуть в мысли своего спутника. С минуты, когда лже-профессор увидел Кристева живым и сообразил, что его наглая игра проиграна, Безымянным владело состояние, определить которое затруднился бы самый опытный психиатр. То ему хотелось остановить машину, выскочить, бежать и забиться в какую-нибудь щель. То он представлял себе, как направляет клинок в грудь Любушко или Кострова. Попадись теперь дед Савчук к нему в руки, он бы разделался с ним!..

Минутами к нему возвращалось ощущение реального, и тогда он видел, как огромно то, на что заносил руку. Он вдруг ощущал себя пигмеем, и это еще пуще разжигало в нем лютую злобу. О, чего он не дал бы сейчас, чтобы выжечь чудесный сад, оставив на его месте смрад и пепел. Но Безымянный давал себе отчет, что это не в его силах, и даже не в силах тех, кто его послал...

Нервы Безымянного были взвинчены до крайности, и все же он не мог не заметить настроения своего подручного.

- Что вы трясетесь, чорт побери! - сказал он, беря шофера за плечо.

- Неможется мне... малярия у меня, - пробормотал Щербань.

- Какая там малярия. Скажите просто: трусите! - бросил Безымянный. - Далеко еще до Алушты?

- Километров десять, - ответил Щербань и, собравшись с духом, добавил: - Нельзя нам на Алушту ехать.

- А что?

- Если машину мою там увидят, не сдобровать мне. Да и на ялтинской дороге инспекция остановить может, а у меня путевой лист в другую сторону.

Это было разумное предположение. Но в интонации Щербаня прозвучало нечто, заставившее Безымянного насторожиться. Откуда такая нервозность? Сразу обострились чувства, блеснула мысль: "а если?"...

Он нагнулся к Щербаню и вцепился в его плечо:

- Говори: выдал?

- Да что вы, господин штурмбаннфюрер! - плаксиво взвизгнул Щербань. - Богом клянусь...

Но по тому, как неудержимо затряслись руки шофера на баранке, как завихляла машина, Безымянный догадался, что его худшие опасения подтверждаются.

- Поверим, - сказал он, откидываясь на сиденье. - Другая дорога есть?

- Только горами можно проехать, через заповедник. А там пропуск нужен.

- Ладно. Сворачивайте вон на ту колею, направо. Она ведь, кажется, ведет к заповеднику?

 

Дед Савчук и Соболь, вооруженные длинными шестами, торопливо шли к берегу Сиваша. Старик то и дело поглядывал вверх и неодобрительно крякал. Одна за другой исчезали звезды. Начинал потягивать ветерок, и туча закрывали небо. Соболю все чаще приходилось пускать в ход карманный фонарик.

- Отсюда пойдем, - сказал дед Савчук, останавливаясь, наконец, у самой воды и вглядываясь в темноту. - Ну, товарищ майор, чур не отставать... Следом держите.

Они ступили на дно Сиваша. Во тьме тянуло гнилой сыростью, под ногами хлюпала, шевелилась, как живая, топкая масса. Соболь местами с трудом вытаскивал сапоги из податливого, чмокающего ила.

Дед Савчук, полагаясь на свой опыт, приуменьшил трудности перехода. Изменилось Присивашье в послевоенные годы, да и Сиваш был уже не тот, что до войны. Неоднократные бомбежки "нарушили" дно Гнилого моря, усеяв его тысячами новых, скрытых под водой, гибельных ловушек. Но дед подбадривал себя и своего спутника.

- Це што - чистая прогулка! - рассуждал он, прощупывая шестом дно впереди себя. - Идешь соби, нихто тебе - ни тпру, ни ну. А при фашистах шел я раз...

И дед пустился описывать одно из своих ночных приключений на Сиваше во время Отечественной войны. Он вел трех партизан на тот берег и уже у самого Литовского полуострова смельчаки выдали себя громким всплеском.

Довольно долго пришлось им просидеть в воронке, по горло в воде, наблюдая, как над их головами проносятся цветные нити трассирующих пуль.

- Так и прошивають, так и прошивають: вжик-вжик-вжик...

- Страшно было? - спросил Соболь.

- Ни! - сказал дед. - Одна думка была - людей вывести. А вот я, товарищ майор, хочу вас спросить: почему вы того гестаповца сразу не заарестовали? Вы ж знали, що то не прохвессор?

- Знал. Да не время еще было.

- Не один он?

- Нет, Иван Иванович, не один. Есть еще опаснее.

- Як це ж вы его упустили?

- Наша работа, Иван Иванович, не из одних успехов складывается. Бывают и промахи, и неудачи. Враг тоже хитер, пальца в рот ему не клади - всю руку откусят. Но наша сила в том, что он действует в одиночку или небольшой группой, а нам весь народ помогает, вот как вы...

- Эге! - сказал дед. - Коли всем миром глядеть, да позорче - тут ему, сукиному сыну, и ходу нет... Так не уйдет, товарищ майор?

- Не уйдет, Иван Иванович! Мы еще его вам на очную ставку представим.

Дед снова крякнул, на этот раз одобрительно и сурово.

- Ну, добре. Теперь постойте на месте трошки, я вперед пройду...

И старик исчез в темноте. Соболь стоял по колени в воде и поглядывал на небо. Погода портилась. Ветер дул все резче, настойчивее.

- Сюды идите, на голос, - позвал дед Савчук.

Соболь зажег фонарик и увидел деда шагах в десяти. На лице старика появилось озабоченное выражение.

- Неладно выходит, - заметил он, когда Соболь приблизился к нему. - Ветер-то западный...

Еще до этого Соболь несколько раз замечал, что дед, подержав во рту палец, ставит его перед собой. Майору, в прошлом армейскому разведчику, военному следопыту, был хорошо известен этот нехитрый, но вполне оправдывающий себя прием: легкий холодок на одной из сторон пальца позволял безошибочно определять направление самого слабого ветерка. Но он не совсем понимал, какое значение может иметь это для их перехода.

- А что?

- Воду гонит с Азовского моря. Бачите: прибывает.

Вода, действительно, доходила уже до пояса.

- Торопиться треба, товарищ майор...

Они двигались вперед в медленно, но неуклонно, прибывавшей воде. Потом дед еще раз ушел во тьму, строго наказав не двигаться с места. Светящийся циферблат часов на руке Соболя показал, что прошло десять... двенадцать... пятнадцать минут. А на шестнадцатой он услышал громкий всплеск, а затем хриплый, прерывающийся голос:

- Това... рищ... майор...

Забыв все, Соболь кинулся вперед. Вспыхнул фонарик, и луч его, побежав по воде, осветил только небольшие мутные волны.

- Иван Иванович! - крикнул Соболь. Над водой показалась голова деда с вытаращенными глазами. Выплевывая воду, он прохрипел:

- Не ходите... Сам...

Но Соболь не внял этому предостережению. Разгребая руками воду, он устремился на помощь, и вдруг почувствовал, что сам уходит куда-то вниз. Вместо ила, вязкого, цепкого, но способного выдержать тяжесть человеческого тела, под ним была трясина. Впечатление было такое, что кто-то схватил его за ноги и тянет м с неудержимой силой.

Однако майор не растерялся. Спасительный шест был с ним. Упершись шестом в край трясины, он стал отпихиваться в противоположную сторону, как учил его дед. Если "чаклак" неширокий, он должен выбраться. А мысль о том, что дед Савчук захлебывается и, того гляди, может утонуть, заставила его напрячь все силы. Прогноина, действительно, оказалась узкой. Соболь коленями ощутил более надежную почву и всем телом упал на нее. Шест в фонарик остались в трясине.

Соболь, нащупывая ногой дорогу, сделал несколько шагов в направлении плеска. Дед Савчук барахтался где-то совсем рядом, но все слабее и слабее. Соболь скользнул в воронку от авиабомбы и подхватил под мышки обвисающее тело деда. Майору, молодому и более сильному, удалось довольно быстро выбраться из воронки, отлогих краев которой не мог одолеть старик.

Дед Савчук еле держался на ногах. Он долго отфыркивался, так как порядком хватил сивашского рассола, и крутил головой. Потом как-то сразу пришел в себя, нашарил и подтянул к себе плававший на воде шест.

- Итти треба, товарищ майор, не то утонем...

Он объяснил Соболю, что дальше идут глубокие, по местным понятиям, места - метра полтора. А при подъеме воды даже Соболю, который был почти на голову выше деда, будет "с ручками". Уже сейчас вода доходила Соболю до середины груди, деду - до горла.

- Давайте, я вас понесу, Иван Иванович! - предложил Соболь. - А вы будете дорогу шестом прощупывать.

Посадив старика на плечи, майор двинулся вперед, преодолевая сопротивление воды, то и дело сплевывая густосоленую влагу, набегавшую ему в рот.

- Правее... левее, - изредка подсказывал дед. Ноги наливались свинцом. Шею приходилось вытягивать, иначе опасность захлебнуться угрожала уже самому Соболю, и от этого мучительно ныли шейные мускулы я позвонки. Дед, казалось, тоже стал свинцовым... Но Соболь брел, не останавливаясь, зная, что должен во что бы то ни стало выйти на тот берег.

Наконец перед ними блеснули огоньки.

- Чуваш! - со вздохом облегчения сказал дед. Дно стало повышаться, ил сменился песком. Дед Савчук и Соболь, мокрые до нитки, ступили, наконец, на крымскую землю. Вскоре они были в сельсовете, где Соболь смог воспользоваться телефоном, а еще через двадцать минут в его распоряжении был "газик".

- Езжайте, товарищ майор, - сказал дед Савчук, - а я отдохну. Утречком, по свету, домой подамся.

Соболь глядел на деда с нескрываемым восхищением. Схватив руку старика обеими своими руками, он крепко потряс ее:

- Прямо скажу, Иван Иванович, орел вы!

- Який же я орел! - шутливо отмахнулся дед. - Вот те, что Сиваш перелетали, щоб Крым штурмовать - те орлы...

Уже светало, когда Соболь выбрался на асфальтированную трассу, километрах в пятнадцати выше Алушты. Он поставил машину сбоку дороги и сделал вид, что копается в моторе. Позиция была удобная: "газик" закрывал его, а он сам, стоя лицом к дороге, зорко наблюдал за проходящими машинами. Соболь был уверен, что прибыл вовремя. На всякий случай он еще из Чуваша попросил следить за машинами на трассе Алушта - Ялта, и теперь два его коллеги, в форме автоинспекторов, останавливали и проверяли на этом участке путевые листы у каждой легковой машины.

Чем светлее становилось, тем больше возрастал поток автомобилей. Шли, солидно покачиваясь, щегольские голубые автобусы, шли "ЗИМы", "Москвичи", "газики", но они не привлекали внимания Соболя. Шли "Победы" - темно-вишневые, синие, серые, коричневые, оливковые... были и зеленые, но с другими номерами.

Около шести часов утра показалась еще одна зеленая машина, шедшая на большой скорости. Это была "Победа" с номером "КМ 44-60".

Соболь вскочил в свой газик.

- За ней! - приказал он шоферу. - Выдерживайте дистанцию побольше, они не должны заметить, что мы следуем за ними.

На повороте, не доезжая до Алушты километров шесть, зеленая машина вдруг завихляла, потом остановилась на миг, как будто водитель колебался, потом свернула вправо, на проселочную дорогу.

- Эге! - сказал Соболь. - Это что-то новое. Значит, они решили ехать другим путем.

Он велел шоферу сделать интервал побольше: на этой колее движения почти не было.

Миновали поворот, другой. Дорога вошла в густые и высокие заросли орешника. За третьим поворотом зеленая машина исчезла. "Газик" прибавил ходу, проехал вперед - машины не было.

- Назад! - сказал Соболь.

Они медленно поехали обратно. Майор внимательно осматривал зеленую стену, тянувшуюся до, обе стороны.

- Стоп!

В одном месте заросль была прорежена. Соболь, выпрыгнув, увидел на траве свежие следы колес. Они вели далеко вглубь чащи. Там, сливаясь окраской с окружающей зеленью, стояла "Победа" "КМ 44-60". Соболь шагнул к ней и распахнул дверцу.

В машине, навалившись лицом на баранку и безжизненно свесив руки, сидел Щербань, заколотый ударом ножа в спину.

Глава XII

НА ЗАПОВЕДНОЙ ЗЕМЛЕ

Асфальтированная трасса, ведущая на Южный берег, у Алушты сворачивает направо и огибает мощный узел гор, поросших густым лесом. На алуштинских склонах это, главным образом, буки, гигантскими цилиндрическими колоннами уходящие в небо, на ялтинских - крымская сосна с раскидистой кроной. Широко, привольно раскинулся на площади в тридцать тысяч гектаров Крымский государственный заповедник. Здесь заботливо охраняются просторы горных панорам, зеленый сумрак пышных дубрав, водопады, источники, пещеры, скалы, ущелья, удивительное разнообразие животного и растительного мира во всей его нетронутой красе.

Когда-то лучшие места здесь облюбовали монахи. Затем тут была создана царская охота. И только после Октября чудеснейший этот уголок стал народным достоянием и открыл свою зеленую сень для курортников, туристов и экскурсантов, для многочисленных научных работников - геологов, зоологов, ботаников, почвоведов.

Степан Григорьевич Ракитин, один из тех, кому поручено беречь и охранять эту красоту и богатство, после обеда собрался в обход центрального участка заповедника. Закинув за плечо винтовку, он взял бинокль и, выйдя на крыльцо, вздохнул полной грудью: хорошо!

Ракитин был не просто лесничим, прозаическим сторожем - такие здесь не к месту. На работу наблюдателя лесной охраны людей приводит страстная любовь к природе, без этого качества немыслим хороший работник заповедника. Эта же страсть привела сюда и Степана Григорьевича. Судовой механик в прошлом, он в конце концов променял море на лесную чащу, и здесь из него выработался замечательный натуралист-практик. Живую природу он любил горячо, глубоко, сильно - и она, отвечая на это чувство, открывала перед ним свою зеленую книгу, говорила с ним тысячами живых, понятных ему голосов, языком ветра, трав, зверей и птиц.

Надвинув на брови фуражку, посасывая незажженную трубочку, Ракитин спустился в ложок и присел на огромный, в три обхвата, ствол дерева, вывороченный недавно бурей. Это был один из любимых его уголков: пейзаж, словно из русской сказки, не хватало только медведицы с медвежатами. По склону росли тиссы, тысячелетние, редчайшие реликты.

Глядя на землю, Степан Григорьевич обратил внимание, что трава вокруг примята. Он встал и обошел дерево. Да, здесь отдыхал кто-то... Вон и сухие листья собраны кучей и ветки наломаны. Ракитин нахмурился: ветки ломать в заповедном лесу - это уже было злостное нарушение. Он пошел по ложку, легко находя след, поднялся по откосу и застыл. Около горного потока, с шумом пробегавшего шагах в двадцати, стоял чужой человек. Он, видимо, только что умылся, так как вытирал лицо носовым платком. Значит, это он ночевал здесь!

Ракитин спрятался за куст и стал наблюдать. Вытерев лицо и причесавшись, незнакомец снял пиджак, скинул ботинки, носки и, закатав брюки, вошел в поток, русло которого было завалено большими камнями. Что он делает, догадаться было нетрудно: незнакомец запустил руку по локоть под один камень, под другой, третий, и, наконец, выхватил из воды довольно большую форель.

Присев на камень, он тут же оторвал ей голову, выпотрошил зубами и пальцами и принялся есть. Все говорило о том, что незнакомец крайне голоден.

Безымянный (а это был он), отделавшись от своего ненадежного подручного и опасного теперь свидетеля, принял решение два-три дня скрываться в заповеднике, пока уляжется суматоха и несколько остынет след. С топографией заповедника он был знаком. Во время войны здесь базировались отряды крымских партизан. Безымянный, в начале оккупации Крыма служивший в войсках СС, принимал участие в разработке карательных операций и изучил карту. Но он слишком понадеялся на свою память и теперь убеждался, что отсюда не так-то легко выйти.

Уже вторые сутки Безымянный скитался по лесному лабиринту, стараясь выбраться на дорогу, пересекающую горы. Она должна была вывести его прямо к Ялте. Он преодолевал склоны, котловины, балки, пересекал поляны, переходил вброд горные ручьи и везде - справа, слева, впереди, вверху и внизу была чаща. Буки, величественные, как колонны храма, окружали его. С буками соседствовал ясень, встречались здесь дуб, граб, липа, черешня. Лесной узор, как в калейдоскопе, не повторялся. Долины рек, поросшие черной ольхой и дикой грушей, поляны, затканные цепкими зарослями боярышника, терна и ажины - все это сливалось в одну могучую зеленую симфонию. Но она оставляла пришельца равнодушным, ему было не до поэзии. Она даже пугала: лес, как зачарованный, не хотел выпускать его.

Безымянный ясно видел крушение всех своих замыслов. Пора было кончать и исчезать. Но "кончать" - означало выполнить последнюю часть задания: встретиться с резидентом в Ялте и получить от него инструкции, как поступать дальше.

Безымянный сделал по заповеднику уже километров тридцать. Его начал мучить голод. В кармане сохранилась солидная пачка денег, но здесь они были бесполезны так же, как на необитаемом острове. Нервный подъем минувших суток сменился физическим и психическим упадком. Самым ужасным было то, что во время борьбы с дедом Савчуком Безымянный выронил коробочку с наркотическими таблетками, утратил талисман, который давал ему силы и мужество, делал его "сверхчеловеком".

Он, не веривший ни во что, кроме чистогана, как и многие преступные, аморальные и в существе своем трусливые личности, был суеверен. А накануне он натолкнулся на дурной знак. На краю очаровательной лужайки, щедро изукрашенной солнечным светом, Безымянный увидел человеческий череп, который скалил зубы из-под заржавленной каски с фашистской свастикой, будто хотел сказать: "Здорово, приятель! Я пришел сюда, как ты, чтобы сеять смерть... и видишь, что от меня осталось?"

Потом, устроив себе у поваленного дерева ложе из сухих листьев и наломанных веток, Безымянный пытался заснуть. Но его тревожили голоса леса, какое-то пересвистыванье, шорохи, легкий топот чьих-то копыт (за сутки Безымянный встретил лишь одно живое существо, это была молоденькая лань). А после полуночи с вершин гор сорвался ветер, и лес шумел низко, протяжно, грозно.

Разбудили Безымянного на заре другие голоса, исходящие из недр леса, и издаваемые, несомненно, живыми существами. Могучие трубные звуки, насыщенные страстью и гневом, волнами прокатывались по лесу. Безымянный вскочил, содрогаясь. До сих пор он никогда не слышал ничего подобного. Он не знал, что это трубят олени-самцы. Выбрав зеленую поляну, они созывали ланей на брачный пир. И горе рогачу, который вздумал бы затесаться в чужой гарем! Тогда между самцами-соперниками завязывается поединок не на жизнь, а на смерть. Даже у старых лесничих, давно обживших чащу, эта песнь любви и гнева оставляла неизгладимое впечатление. ("Аж сумно делается!", - говаривал Степан Григорьевич). А Безымянного, непосвященного в лесные тайны, она заполнила суеверной, пробирающей до стука зубов, жутью...

- Эй, товарищ!

Безымянный вздрогнул, поднял голову и увидел на берегу человека с винтовкой за плечами.

- Вы что здесь делаете?

- Видите, ловлю рыбу...

- Вы знаете, что находитесь на заповедной территории. Здесь ловить рыбу запрещено.

- Разве? - Безымянный сделал удивленное лицо. - Прошу извинить.

- Пропуск у вас есть?

- Нет... вернее есть - у старшего. Я, видите ли, турист. Отбился от своей группы и заплутался в лесу. Вы сможете вывести меня на дорогу? Я вам заплачу...

- Выведу.

Безымянный проворно обулся и пошел за лесничим. Дорога оказалась совсем близко.

- Очень вам благодарен! - сказал Безымянный. - Сюда, вверх, кажется, путь на Ялту? Да, возьмите же за труды... - он полез в карман.

- Не надо, - остановил его Ракитин. - А отпустить я вас пока не могу. Вам придется подойти со мной на кордон, уплатить штраф. Ну и, понятно, индивидуальный пропуск выправить.

- Да вы, собственно, кто будете?

- Наблюдатель лесной охраны.

- И прекрасно. Поймите: я очень тороплюсь, дорогой товарищ, - вкрадчиво сказал Безымянный. - Мне нужно догнать моих спутников, они могут сегодня уехать на пароходе. Получите с меня штраф, и дело с концом. И вам хлопот меньше, и мне.

- Да у меня, все равно, и квитанций нет.

- И не нужно, не нужно! - замахал руками Безымянный. - Я вижу, с каким человеком имею дело. Берите, берите! - он вытащил из кармана пачку денег и совал бумажки Ракитину. - Я вам еще на литр прибавлю...

- Не пью, - отрезал Ракитин, отводя руку с деньгами. - Пойдемте на кордон.

С четверть часа они шли молча .

- Послушайте, не будьте формалистом! - снова начал Безымянный. - Ну хорошо, ну я виноват... Но ведь любителю - натуралисту можно и простить оплошность. Я ведь рыбу ловил из научного интереса...

У Ракитина на языке вертелся язвительный вопрос:

"Какой, собственно, научный интерес может иметь пожирание рыбы живьем?" Но он удержался и сказал:

- Там разберемся. А почему вам так не хочется на кордон итти? У вас документы в порядке, гражданин?

Безымянный сразу отметил перемену в обращении: вместо "товарищ" - "гражданин".

- Я же все объяснил вам, упрямый вы человек. Так не возьмете штраф? Я вам предлагаю двести... даже триста рублей.

- Нет.

- Пятьсот? Возьмете, в последний раз спрашиваю? - сказал Безымянный, опуская руку в карман.

- Вы что, угрожаете мне? Нет - и весь сказ... Назад! - вдруг закричал Ракитин, наотмашь и со всей силой ударяя задержанного по кисти.

Браунинг выпал из руки Безымянного на землю.

- Так вот ты какой "турист-натуралист"! - усмехнулся Ракитин, снимая с плеча винтовку и щелкая затвором. Он подвинул к себе носком сапога пистолет, поднял его и сунул за пояс. - А ну, давай вперед!

Вскоре они вышли на Чучельский перевал. Отсюда открывалась необъятная, грандиозная панорама горного Крыма. Прямо перед ними вздымался коричневый купол Роман-Коша, высшей точки крымских гор. Вдали виднелась белая отвесная стена скал с темнеющими отверстиями сталактитовых пещер, а направо уходили гряды гор, покрытых кудрявым зеленым руном леса. Совсем, совсем далеко синела полоска моря, а надо всем этим в бездонной голубизне неба парил гриф, раскинув двухметровые крылья. Отсюда он казался пичужкой. Ракитин тысячу раз видел эту картину, но и в тысяча первый она вызывала в нем восхищение. Особенно хороши были здесь осенние закаты: все краски солнечного спектра ложились на горы, человек пьянел от этого зрелища как от вина.

Безымянный угрюмо глядел на горную панораму. Все это было не для него, у всего этого были другие хозяева...

- Да! - молвил Ракитин, угадав его мысли. - Не для вашего брата это приготовлено, не для таких, как ты, "туристов" с пистолетами... - Он выразительно сплюнул. - Не дадим мы вам эту красоту насиловать и поганить. Заповедана для вас эта земля, слышишь! Да и не только этот кусок, а вся, что дальше лежит, - до самого Тихого океана...

- Я ногу стер, - со злобой сказал Безымянный. - Разрешите отдохнуть хоть несколько минут. Иначе вам придется меня на руках нести.

- Ну, отдохни, отдохни! - согласился Ракитин. - Подыши напоследок свежим воздухом. Только не вздумай, смотри, на какие-нибудь штуки пускаться. Сядь спиной ко мне.

Степан Григорьевич опустился на откос и поставил винтовку между колен. Безымянный снял ботинок и стал вытряхивать из него мелкие камешки. С ногой не случилось ничего особенного, он просто хотел выиграть время, собраться с мыслями.

В этот момент перед Ракитиным упала записка. Он повернул голову и увидел выглядывающее из-за куста лицо Соболя. Лесничий хорошо знал его, так как майор не раз бывал в заповеднике. Соболь предостерегающе приложил палец к губам. "Дайте ему возможность бежать, - стояло в записке. - Так надо. Принимаю его у вас с рук на руки".

Ракитин, уже не оборачиваясь, поживал головой - "понимаю, мол". Лицо скрылось, а лесничий обнял ствол винтовки, громко зевнул и склонил голову. Безымянный, бросив искоса быстрый взгляд, заметил, что он дремлет. Не было ли здесь подвоха? Может быть, лесничий притворяется, чтобы спровоцировать попытку к бегству и на "законном основании" пустить ему пулю в спину? Однако Безымянный знал, что у русских такие приемы не приняты .

- Тысячу возьмете? - вполголоса спросил Безымянный.

Ракитин молчал. Тогда, выждав немного и убедившись, что стража его, действительно, сморило, Безымянный начал потихоньку отползать в сторону кустов. Голова Ракитина свешивалась все ниже... Скоро кусты скрыли пленника, а еще через несколько минут он мчался во весь опор по тропинке в сторону дороги.

Беглец прикидывал, сколько времени может быть в его распоряжении? На худой конец минут пять, десять, возможно - пятнадцать. Скоро он обогнет кордон Алабач, расположенный на альпийском лугу, а затем окажется перед самым трудным этапом. Чтобы спуститься на ялтинский участок заповедника, нужно перевалить. Яйлу - голое плоскогорье, лежащее на вершинах. После зеленых массивов Яйла поражает резким контрастом. Странно видеть в самом сердце заповедника, среди буйного изобилия зелени, эту каменистую пустыню, где на известняках растут лишь мхи да лишайники.

"Лесничий, очнувшись, не замедлит, конечно, начать преследование, а на Яйле человек виден за километр, - соображал беглец. - Да, шансов мало..."

Вдруг Безымянному необыкновенно повезло.

Выбежав на дорогу, он увидел трехтонку, из-под которой торчали ноги шофера. Из кабины выглядывало миловидное женское личико. А в кузове грузовика стояло нечто; до такой степени неожиданное, что даже Безымянный, у которого все тряслось внутри, остановился и поднял брови. Эта была щегольская закрытая карета, в каких когда-то ездили вельможи, карета, сверкающая черным лаком, зеркальными стеклами и бронзой затейливых фонарей. Не хватало только звероподобного бородатого кучера. Трудно было представить себе что-нибудь бесполезнее и нелепее этого музейного экспоната среди величавой природы заповедника.

- Любуетесь? - спросил шофер, вылезая из-под машины. - Хороша? Самого императора Александра третьего! - важно сообщил он. - На киносъемки возил, здесь царский приезд на охоту снимали. А теперь обратно везу, в бывший Массандровский дворец. Ну и драндулет: две скорости - "тпру" и "но "! - захохотал он, находя свою потрепанную трехтонку несравнимо красивее и удобнее царского экипажа.

"С этим веселым парнем, видимо, нетрудно будет столковаться" - решил беглец.

- Подвезите, пожалуйста, меня до ялтинского шоссе, товарищ шофер, - попросил он.

- Отчего не подвезти, можно, - согласился шофер. - Только в кузове придется ехать. А хотите, садитесь в карету. Никогда, небось, в царской карете не ездили? - и он снова захохотал, очень довольный своей выдумкой.

Однако Безымянному эта шутливая идея представилась серьезной находкой. Во-первых, в карете его никто не увидит, во-вторых, - никому и в голову не придет искать его там. Подхохатывая шоферу, он полез в карету. Весельчак завел мотор. Грузовик, урча и содрогаясь, начал медленно одолевать крутой подъем.

Безымянный опустился на кожаные подушки, захлопнул дверцы и задернул занавески. Сквозь узенькую полоску стекла поверх занавесок он скоро увидел пустыню Яйлы и тысячью метров ниже пестрый коврик гурзуфского курорта. На краю плато показались карликовые сосны. Затем машина пошла вниз, и на склонах захватывающей дух крутизны возникли ряды хвойных гигантов.

Через сорок минут трехтонка выехала на ялтинское шоссе. Безымянный перевел дух: он вырвался из зеленого плена.

Глава XIII

НА ЗАПОВЕДНОЙ ЗЕМЛЕ (Окончание)

Соболь выпрыгнул из грузовика первым, когда шофер начал притормаживать. Майор проделал весь путь из заповедника до ялтинского шоссе буквально на запятках беглеца: он вскочил на машину, как только она тронулась, и довольно удобно устроился в кузове, позади кареты, так что его не могли видеть ни Безымянный, ни водитель.

Солнце уже склонялось к западу. Внизу, всего в двух километрах, виднелись белые фасады ялтинских здравниц. Безымянный, пройдя сотню шагов, остановился у ворот, украшенных лепными кистями винограда. На стеклянной доске значилось: "Управление винкомбината "Массандра". Он вошел в ворота и направился к двухэтажному серому зданию.

- Вам кого? - встретила его вопросом пожилая женщина в синем халате, со щеткой и ведром в руках. - Занятия уже кончились.

- Да? И директор ушел?

- Ушел.

- Ах, какая досада! Тогда разрешите, я позвоню по телефону...

- А идите вот сюда, - сказала уборщица, указывая на приоткрытую дверь одного из кабинетов. - Просите прямо: квартиру директора. У нас свой коммутатор.

Безымянный подождал, пока шаги женщины затихли в конце коридора, прикрыл дверь и взял трубку.

- Коммутатор комбината? Дайте Ялту...

Полминутой раньше мимо этой двери прошел Соболь и поднялся на второй этаж, в коммутаторную. Показав девушке удостоверение, он знаком попросил дать ему наушники. Девушка соединила абонента с Ялтой, и Соболь услышал следующий диалог:

Безымянный: Наберите 35 - 72. Это что?.. Ага! Мне Алексея Алексеевича. Это вы? Говорит Прокофьев. Да, да.

Ялта: Я думал, что вы болеете. Как ваше самочувствие?

Безымянный: Я очень нездоров. Несмотря на это, хотел бы видеть вас. Сегодня. Ялта: Хорошо. Вечером. В конторе.

Безымянный: Время?

Ялта: 10.30. Захватите лекарство для Маши.

Безымянный: Какое?

Ялта: Глюкозу.

Безымянный: Запомню.

Спустившись в Ялту и выйдя на набережную, Безымянный взглянул на часы. Было еще только 8. Он зашел в парикмахерскую и сел в кресло. Соболь поджидал его на скамеечке поодаль, под мохнатой пальмой.

Набережную заполняли гуляющие. Кузнец с московского автозавода в добротном костюме серого коверкота и желтых туфлях направлялся сыграть партию в бильярд и встречался со знаменитым полярником, который в пижаме, с перекинутым через плечо мохнатым полотенцем, возвращался с пляжа в свой санаторий. Студентки в широчайших, восточной расцветки, шароварах и дымчатых очках спешили сменить этот экзотический костюм на вечернее платье. Граждане всех возрастов и положений облепляли киоски с газированной водой... Словом, на ялтинской набережной было очень оживленно, как и положено в отличный августовский вечер. На скамьях парапета не было ни одного свободного места - столько оказалось желающих полюбоваться морем, удивительно тихим, палево-голубым в этот час.

В саду ресторана "Аврора" играл симфонический оркестр. Под пестрыми зонтами курортники пили душистое крымское вино и лимонад. За одним из столиков старшина второй статьи Василий Колодочка и Маруся Кулешова ели мороженое. Колодочка заканчивал отпуск и накануне воскресного дня решил свезти свою подругу в Ялту.

На танцевальной площадке известный киноактер выписывал ногами затейливые вензеля. Маруся с любопытством следила за его хореографическими упражнениями.

- Он это нарочно, Вася? - спросила она Колодочку.

- Кто?

Маруся фыркнула. Но затем взгляд ее упал на один из столиков напротив, улыбка погасла, лицо побелело, серые глаза странно округлились.

- Он! - с трудом произнесла подруга Колодочки.

- Да кто? - спросил старшина.

- Тот... на берегу...

Колодочка посмотрел в том же направлении и увидел склоненный над тарелкой свеже-прилизанный пробор. Гражданин, на которого указала Маруся, со свирепым петитом поглощал отбивную котлету. Так лицо Колодочки тоже стало серьезным:

- Ты не ошибаешься?

- Ой, нет! - шепотом сказала Маруся. - Глаза, Вася...

Колодочка встал и решительно направился к столику напротив. Он не совсем ясно представлял себе, что скажет, что сделает, но знал одно - этому человеку сейчас будет худо. Он хорошо помнил слова Соболя: "Если вы встретите этого субъекта и сумеете его узнать - держите покрепче".

Но на полпути ему преградил дорогу сам Соболь в штатском костюме.

- Добрый вечер, старшина, - сказал он. - Веселитесь? Добро! - и, не давая Колодочке ответить, взял его под локоть и увлек к своему столику. Он сидел далеко позади Безымянного.

- Садитесь, старшина. Вы угадали - это он, (Соболь заметил, что пальцы Колодочки складываются в кулаки). Но не торопитесь. Возьмите себя в руки и пока ничего не предпринимайте. Не подавайте вида, что он сколько-нибудь вас интересует. Есть?

- Есть, товарищ... - Колодочка хотел добавить "майор", но спохватился. - Может быть, моя помощь потребуется?

Соболь, прищурясь, поглядел на моряка, что-то соображая.

- Пожалуй, - согласился он после короткого раздумья. - Но дело, учтите, небезопасное...

- Хоть в огонь...

- Ладно. Идите к своей приятельнице и попросите ее подождать. Вы сумеете оставить ее на полчаса?

- Конечно. Она на набережной посидит.

- Когда я надену шляпу, вставайте и идите за мной.

...Человек, на котором теперь были сосредоточены мысли Соболя, Колодочки и Маруси Кулешовой, подозвал официанта, рассчитался, поглядел на часы и, не спеша, пошел к выходу.

Минуты через три вышли Соболь и Колодочка. Темнело. Безымянного не было видно, но Соболь по номеру телефона уже установил, о какой именно конторе шла речь. Майор и старшина прошли всю набережную, свернули в переулок и оказались во дворе двухэтажного особняка. Таблички на фасаде говорили о том, что дом этот сплошь занят учреждениями. Здание было погружено в темноту. Обойдя дом, Соболь и Колодочка увидели тонкую полоску света, пробивавшегося из-под шторы в одном из окон второго этажа.

- Становитесь сюда, в нишу, и следите за этим окном, - приказал Соболь. - С двумя оправитесь?

- Есть, с двумя справиться! - отвечал Колодочка, расправляя плечи.

- Добро. Ждите. Да учтите, что они, вероятно, вооружены.

- Есть.

Соболь снова обогнул дом и вошел в подъезд. На втором этаже он остановился перед входом в контору одной из организаций. Дверь была не заперта. Стараясь ступать как можно тише, майор приблизился ко второй двери с табличкой "Торговый отдел" и покрутил ручку. Эта дверь не поддавалась, но люди там были: слышался приглушенный разговор.

Соболь достал пистолет, спустил предохранитель и постучал по филенке костяшкой согнутого пальца. Голоса смолкли. Он постучал снова.

- Кто? - спросил хриплый голос .

- К Алексею Алексеевичу.

- Зачем? - после короткой паузы спросил голос. - Его здесь нет.

- Лекарство для Маши.

- Какое лекарство?

- Глюкоза...

Соболь услышал, как приходит в движение механизм английского замка. Дверь приоткрылась, и он увидел худую, с запавшими щеками, горбоносую физиономию. Открывший, при виде незнакомого лица, мгновенно сообразил, что попался на удочку. Дверь захлопнулась с такой силой, что чуть не перебила Соболю пальцы. Замок щелкнул, как выстрелил... Донеслись торопливые шаги, скрип открываемого окна.

Соболь налег плечом на дверь.

Безымянный выпрыгнул первым и... забился в могучих объятиях Колодочки. Попытка пустить в ход один из хулиганских приемов завершилась плачевно. Безымянный имел дело не с дедом Савчуком, который из всех ухищрений нападения и самозащиты знал только освященную веками "подножку", а с флотским спортсменом наделенным к тому же из ряду вон выходящей физической силой. Рассерженный Колодочка "слегка", как уверял потом, стукнул противника в подбородок. Но от этого "слегка" у Безымянного в глазах завертелись фейерверочные колеса. Колодочка бережно положил его на землю и почти на лету принял второго противника.

В окне появилась голова Соболя.

- Есть?

- Есть, товарищ майор.

- Оба?

- Так точно.

Соболь, взявшись за подоконник, легко и ловко, как кошка, выпрыгнул, присел на корточки.

- Да вы, невзначай, его не до смерти пришибли? - осведомился он, указывая на Безымянного.

- Что вы, товарищ майор! Можно сказать, как в колыбель принял.

- Что ж он лежит? Да и не дышит, кажется?

- Он брыкаться стал, товарищ майор. Ну, я его чуть-чуть и нокаутировал.

- Да пустите же, - прохрипел горбоносый, тщетно пытаясь освободиться. Он задыхался в руках старшины. Пистолет в его кисти, тесно прижатой к телу, упирался стволом в подбородок. Нажав спуск, горбоносый раздробил бы собственную челюсть.

Соболь высвободил оружие из его пальцев, ощупал карманы задержанного.

- Теперь пустите, - сказал майор Колодочке. - И держите пистолет, он может пригодиться.

- Есть, товарищ майор! - отвечал Колодочка, принимая из рук Соболя "Вальтер" и не без юмора посматривая на противников, имевших в эту минуту довольно-таки помятый вид.

- Этого я поручаю вам, - продолжал Соболь, кивая на Безымянного, который, кряхтя, поднимался на четвереньки. - А этого... Стоп! - вдруг резко и повелительно крикнул он, заметив быстрое движение, которое сделал горбоносый. - Стоп, говорю я вам!

Горбоносый, нырнув двумя пальцами в жилетный карман, поднес что-то ко рту, но Соболь успел перехватить его руку. Нажатием на нервный узел у кисти майор парализовал пальцы врага. Горбоносый не успел раздавить зубами крохотную стеклянную ампулу, она упала на асфальт и разбилась вдребезги.

- Не-е-ет! - протянул Соболь сквозь зубы. - Так просто вы не отделаетесь, мистер... Елагин. Для такой козырной фигуры, как вы, это, конечно, был бы самый легкий выход из игры. Но ответ держать все-таки придется... Прошу вперед! Пошли!

За воротами Соболь посигналил карманным фонариком. Тотчас к ним беззвучно подкатила большая закрытая машина. И два иноземца, сопровождаемые Соболем и Колодочкой, державшими пистолеты наготове, направились к ней, тяжело и понуро ступая по заповедной земле, которая жгла им подошвы.

ЭПИЛОГ

"СМЕРТИ НЕ ПОДВЛАСТНО!

В начале сентября пресса обоих полушарий сообщила о кончине крупнейшего финансового магната современности Хайрама Кэртиса Дюрана. "Царь Мидас" сам ускорил свой конец. Не дожидаясь возвращения Безымянного, он потребовал, чтобы ему сделали вторичную операцию омоложения. С медицинской точки зрения эта операция, заключавшаяся в пересадке некоторых желез, в его возрасте была равносильна самоубийству. Но окружавшим Дюрана врачам была важна не жизнь миллиардера, а весьма значительный гонорар. И операция состоялась. К Дюрану как будто вернулся пыл молодости. Но хирурги, пересадив железы, не могли, конечно, дать ему молодое сердце, заменить кровеносные сосуды, пораженные старческим склерозом. Нагрузка оказалась непосильной: на третий день Дюран умер от кровоизлияния в мозг.

Крупнейшие заокеанские газеты посвятили покойному пространные некрологи. Его величали "великим бизнесменом" и другими пышными титулами. Прогрессивная печать также поместила несколько статей. Самую точную и выразительную характеристику Дюрана дала "Дейли Уоркер": "Этот человек был олицетворением капитализма во всей его отвратительной наготе".

О Безымянном с этих пор не было ни слуху, ни духу. Фрэнк, сопоставляя некоторые данные, пришел к выводу, что его агент не только провалился сам, но и провалил целую группу ему подобных во главе с работником, которого Фрэнк чрезвычайно ценил. "Б-317" был навсегда вычеркнут из списков разведывательного управления.

В это же, примерно, время на Сиваше произошло исключительное событие, сообщение о котором облетело всю советскую печать. Строгановские колхозники, добывая на Сиваше соль, нашли в иле тело красноармейца - Прохора Иванова, как значилось в его документах. Тридцать пять лет пролежал здесь он, один из орлов Фрунзе. И Соль сохранила тело от разрушающей руки времени. Колхозники вынесли тело бойца на берег и бережно положили на траву. Безмолвно стояли они вокруг. Уже кто-то сплел из поздних цветов венок и положил его на грудь воина. И кто-то молвил, высказывая созревшую у всех мысль:

- Деда Савчука покликать надо...

Но дед шел уже сюда сам, морщинистый, крепкий, прямой.

Никто, собственно, не мог сказать: зачем нужно было позвать деда. Мало вероятно, чтобы дед Савчук мог опознать погибшего, в полках Фрунзе было более 20 тысяч человек. Но так или иначе, все чувствовали, что дед Савчук сейчас должен быть здесь, что это очень важно.

И вот дед, сняв шапку, стоял над телом бойца. Прохор Иванов лежал на песке, лицом кверху. Голова его покоилась среди пахучих стеблей душана, синих шариков "миколайчиков" и еще каких-то незатейливых лиловых цветочков. Нетронутым осталось его могучее тело, пробитое вражеским осколком прямо против сердца.

Дед Савчук, обычно такой словоохотливый на воспоминания о всем, что касалось тех дней, сейчас молчал.

Молчали и все окружающие.

Вскоре подошли Алмазов, Любушко, Кристев и Костров, как люди науки чрезвычайно заинтересованные необыкновенной находкой.

Дед Савчук пошел к ним навстречу и отвел Алмазова в сторону.

- Савва Никитич, у меня до вас просьба! Крепко, крепко вас попрошу: оживите того бойца...

Алмазов, потрясенный этой просьбой, глядел в глава старика, в уголках которых поблескивала влага.

- Вы ведь все можете... - умоляюще повторил дед Савчук.

Такая вера в могущество науки, создавшей "Рубиновую звезду" и вернувшей Кристева из небытия, звучала в голосе деда, что никому в голову не пришло улыбнуться наивности его слов.

- Это невозможно! - очень серьезно ответил Алмазов.

- Ни як?

- Нет.

Старик печально поник головой. Алмазов понял, что творилось в его душе.

- Послушайте меня, Иван Иванович! Если я говорю вам "нет", не чувствуйте себя обманутым, - сказал он. - Недалек час, когда для передовой науки не будет ничего невозможного. Уже сейчас она может творить чудеса. Она уже поднимает сады в бесплодных от века пустынях. А завтра она заставит служить делу жизни и эти мертвые воды, - Алмазов обвел рукой Сиваш. - Взнуздав энергию солнца, мы используем ее для блага народа. Наша наука скоро сделает возможными пересадки сердца и, нужно надеяться, научится восстанавливать ткани мозга. Я не хочу сказать, что человек тогда будет жить вечно. Нет, жизнь и смерть есть закон природы. Но наука поможет людям жить сто двадцать - сто пятьдесят лет, сохраняя до конца дней способность к творческому труду, запас сил и бодрости.

...Пусть не поколеблется ваша вера в науку, Иван Иванович. Верьте в нее. Эта наука, действительно, постигла секрет человеческого счастья. Она победит внезапную, насильственную смерть, подобную той, которая настигла этого бойца, и заставит далеко отступить ту, что подкрадывается постепенно. Она победит все болезни...

- Кроме одной - той, которой болен капитализм, - сказал Любушко. - Эта - неизлечима. Да и не медикам врачевать ее.

- Целиком разделяю твое мнение, - ответил Алмазов. - Но будем говорить о жизни. Что может быть почетнее и радостнее борьбы за жизнь человека? Как светло итти путем, который проложили Мечников, Павлов, Мичурин - гении мировой науки и великие жизнелюбы! А - впереди?! Мы овладеваем тайной белка и в скором будущем сможем сами создавать новые живые формы. Осуществить переход от неживого вещества к живому, от химии к биологии - какая ослепительная, сверкающая цель! Какой это будет переворот в науке!

- Я понимаю вас, дорогой друг, - горячо подхватил Кристев. - Создать ткань - трепетную, полную движения, заронить в нее искру прометеева огня и сознавать, что ты ее творец, - нет и не может быть на свете радости выше этой!..

- Да! - продолжал Алмазов. - Тогда откроются необозримые возможности для обновления тканей и органов человека, и задача долголетия будет решена окончательно. Это будет, Иван Иванович! Если нам с вами не придется воспользоваться плодами этой величайшей победы науки, то этого добьется наша смена. Правда, Олег Константинович? - и Алмазов дружески положил руку на плечо Кострова.

Принесли носилки и, опустив на них тело Прохора Иванова, унесли в сельсовет. Люди стали медленно сходиться.

- Пойдемте и мы, - позвал Любушко.

Они повернулись и пошли к станции.

- Я хочу досказать свою мысль, с которой начал, помните, в тот вечер, - молвил Любушко, беря деда под руку. - Все, что делается у нас, - все, все! - делается для того, чтобы человек жил не только счастливо - мы уже живем так! - но и неслыханно долго. Для врагов мира и человечества каждый минувший час, каждый сделанный шаг - шаг к неизбежной гибели. Для нас это - еще шаг к коммунизму, когда будут созданы все условия для долголетия. Мы все участвуем в борьбе за это. И новая эра вернет каждому из нас, за каждый год, вложенный в строительство коммунизма, лишние три-пять лет жизни.

А Прохор Иванов и его соратники вечно будут живы в памяти народной. Ибо дело, за которое они отдали самое дорогое, что имели, несказанно прекрасно и не подвластно смерти!..

Беседуя, они вошли в ворота сада и направились к лужайке, где освещенный закатными лучами солнца, придавшими мрамору, теплые, телесные краски, казалось, в глубоком раздумье сидел, как живой, Мичурин с яблоком в руке.

 



 

 

OCR - Dmitry Bezrukov