РУБИНОВАЯ ЗВЕЗДА

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Смерть - не сметь!
В. Маяковский.

ПРОЛОГ

"ЗАВТРА Я УВИЖУ ЭТО ЧУДО..."

Летний вечер глядит в окно. В двухстах шагах дремотно дышит море, крохотные волны еле слышно шевелят гальку на пляже. В комнату плывут запахи садов, напоенных за день солнцем, таким щедрым на этом благословенном берегу.

На втором этаже гостиницы "Магнолия" в небольшом номере над письменным столом склонился смуглый, черноусый человек. Из-под пера авторучки на бумагу ложатся ровные синие строчки:

"Алушта, 12 августа. Родная моя Адриана!

Вот я в Советской стране, на Южном берегу Крыма. "Ботев" пришел в Ялту вчера, чудесным утром. Ты не представляешь себе, как хороша Ялта, окруженная амфитеатром гор, с ее белыми санаториями, с оживленной набережной. Когда вечером на ней загорается цепочка электрических огней, то кажется, что красавица - Ялта надела золотое ожерелье...

На молу меня встретили местные научные работники и среди них - директор знаменитого. Никитского ботанического сада. Никитский сад! Это - зеленая поэма; я привезу домой большущий фолиант с красочными рисунками, и это поможет тебе яснее представить то, что трудно описать пером. И в Ялте, и в Никите, и в других местах меня встречали с чисто русским радушием и хлебосольством. Побывали мы в институте виноградарства и виноделия, с его замечательной коллекции, где мирно соседствуют тысячи плодоносящих кустов винограда - всех сортов, со всех концов мира. Пили отличное... нет, отличное - это мало: восхитительное, сказочное вино... вино для поэтов, созданное виноделами - поэтами своего дела. И я, понятно, не мог не поднять бокал этого солнечного напитка за здоровье советских людей, в знак горячей любви и дружбы, которые питает к великому русскому народу, своему освободителю, наш болгарский народ.

Сегодня я приехал в Алушту, чтобы отдохнуть денек после дороги в этом уютном городке. Завтра на рассвете за мной придет автомашина..."

Златан Кристев положил перо и вышел на балкон. Час был не ранний. Крупные южные звезды уже сверкали на небе. Но где-то неподалеку продолжали раздаваться азартные возгласы волейболистов. Вскоре стихли и они... Напротив сиял огнями огромный белый корпус. Воздух теперь заполнили вечерние, приглушенные звуки: по шоссе с шорохом проносились машины, везущие курортников в Гаспру, Мисхор, Симеиз и другие утолки Крыма. Ветерок принес звуки вальса из балета "Щелкунчик". В эту вечернюю симфонию вплеталось журчанье речушки, впадающей в море поблизости от гостиницы.

Кристев постоял, несколько раз вздохнул грудью и, возвратясь в комнату, снова взялся за перо.

"...Мне кажется, что я попал в край вечной весны. Где-то тихо, играет музыка, за окном смеются по-настоящему счастливые люди. Окна в окна, напротив, санаторий горняков. Час назад я сидел на скамейке перед ним и разговорился с одним из отдыхающих. Золотая звездочка блестела на его груди. Он оказался проходчиком с криворожской шахты, Героем Социалистического Труда Николаем Бурковым. Здесь отдыхает немало его товарищей: забойщиков, бурильщиков, крепильщиков, горных мастеров и техников, инженеров, механиков и машинистов. Впрочем, на Южном берегу можно встретить кого угодно: и председателя сибирского колхоза, и знаменитого певца из Москвы, и рыбака с Курильских островов, и пионерку - отличницу учебы из Заполярья.

Дворцы Южного берега обрели своего настоящего хозяина. Все здесь для него: это солнце и звезды, и ласковое море, и пышная зелень субтропических растений. Для него - лечебные кабинеты, прославленные врачи, новейшие достижения медицины... И я, Адриана, радуюсь с этими счастливыми людьми, потому что все это появляется и у нас. И я начинаю еще больше любить этих людей и эту землю, потому что сегодня вижу здесь завтрашний день нашей родины во всем его блеске.

...Теперь - о главном. Я еду дальше завтра утром и, может быть, завтра же увижу то, что в русских сказках называется "диво дивное". Я увижу "Рубиновую звезду", достижение свободного человеческого гения..."

Стук в дверь прервал его на половине фразы. Кристев открыл и увидел незнакомца, одетого в легкий серый костюм.

- Прошу извинить! - сказал гость, снимая шляпу, - Я имею честь видеть товарища Златана Кристева?

- Да, я Кристев.

- Профессор кафедры фитопатологии Софийского университета?

- Да. Прошу войти.

Теперь Кристев мог как следует рассмотреть незнакомца: бритое, помятое лицо его было довольно обыденно. И только глаза привлекали внимание: странные какие-то глаза - мертвые, пустые. Такой взгляд бывает у опоенных куколем или у людей, злоупотребляющих наркотиками. Присмотревшись, можно было заметить под бравым глазом на скуле небольшой, тщательно запудренный, кровоподтек.

- Присаживайтесь, - сказал Кристев, стараясь подавить охватившее его томительно-неприятное чувство. - Чем могу быть вам полезен?

- Выползов Дмитрий Иванович! - отрекомендовался незнакомец. - Работаю в санатории ученых заместителем директора по хозяйственной части.

Он сделал паузу, потом отступил на шаг и, сложив умоляюще руки, воскликнул:

- Дорогой и уважаемый профессор? Товарищ Кристев! За что же вы нас обижаете?

- Как, как? - спросил Кристев, удивленный до крайности. Он не мог припомнить, чтоб кого-нибудь обидел за эти два дня.

- Я говорю: нашу здравницу обижаете! - пояснил Выползов. - В санатории работников электропромышленности в Ялте побывали? В Гурзуфский дом отдыха заехали? Карасан посетили? А санаторий ученых стороной обошли - вот и обида!

Кристев улыбнулся. Все стало на свои места (о, русское радушие!). Взгляд гостя уже не казался ему таким страдным.

- Товарищ Кристев! - продолжал Выползов, придавая голосу оттенок официальной торжественности. - Мне поручено, просить вас на товарищеский ужин. Ждут вас, и знаете кто? - он назвал несколько имен крупных ученых, хорошо известных Кристеву. - Созвездие, можно сказать! И как приятно будет нашим лауреатам Сталинской премии видеть в своей здравнице лауреата Димитровской премии!

- Да ведь мне рано утром ехать нужно... - слабо запротестовал Кристев.

Выползов отступил еще на шаг и замахал руками:

- И ни-ни-ни! Мне голову снимут, если я вас не привезу. А что вам ехать рано - нужно, так и это легко уладить. Машина со мной, мигом домчу, сорок минут

езды. А к утру - солнышко не взойдет - обратно вас доставлю!

Кристев решил, что отказываться, действительно неудобно. Его ожидали заслуженные, уважаемые люди, к тому же некоторые из них трудились в области близкой Кристеву.

- Ну хорошо, поедемте, - он взял шляпу и трость. - Только, пожалуйста, чтобы после ужина тотчас обратно...

Выползов, поддерживая профессора под локоть, спустился с ним по лестнице. Зеленая "Победа" ждала их у подъезда. Выползов сел за руль, Кристева посадил рядом с собой.

- Мигом домчим! - продолжал болтать он, поворачивая баранку, - Для такого почетного гостя...

Машина легко одолела подъем и понеслась по шоссе, оставляя справа и слева гостеприимные огоньки здравниц.

С четверть часа прошло в молчании. Потом заскрипели тормоза и "Победа", свернув с гудронированного полотна, начала спускаться по узкой тропе. Впереди чернели какие-то бесформенные громады, не то скалы, не то руины.

- Где мы едем? - опросил Кристев. Он вспомнил мертвенный взгляд незнакомца, и ему снова стало не по себе, зябко, жутко, будто и впрямь рядом сидел оборотень, каким в болгарских деревнях старухи пугают ребят. Какое-то смутное подозрение овладело им; наигранной, фальшивой казалась угодливость Выползова, так несвойственная советским людям, с которыми до сих пор встречался Кристев.

- Где мы? - повторил профессор.

В этот момент машина остановилась.

- Неужели бензин кончился? Вот незадача! - сквозь зубы сказал Выползов. - А ведь совсем пустяки осталось. Глядите! - он выключил фары. - Вон санаторий, за этим камнем...

Кристев, нагнувшись к окошечку, вглядывался во тьму. Внезапно его шею туго охватила согнутая полукольцом рука спутника. Мягкая, влажная масса легла на лицо. Он вдохнул тошнотворно-сладкий, лекарственный запах, рванулся и потерял сознание...

Глава I

ЦАРЬ МИДАС

В большой комнате, стены которой внизу были отделаны панелями из мореного резного дуба, а вверху затянуты обоями из тисненой кожи, в мягких креслах сидели два человека. Один был глубокий старик, другой - отлично одетый пожилой джентльмен. Зеленые шторы затеняли высокие окна, и это создавало в комнате приятный полусвет, а специальные аппараты поддерживали в ней неизменно ровную, тепличную температуру.

Нельзя сказать, чтобы комната эта отличалась роскошной обстановкой. Самым ценным здесь были несколько полотен старых голландских и испанских мастеров на стенах. Впрочем, все, что вдохновляло и волновало великих мастеров кисти, создавших эти картины, оставляло обоих собеседников глубоко безразличными. Картины висели здесь лишь потому, что были баснословно дороги.

У старика было множество комнат, домов и вилл, отделанных куда роскошнее. Желтая пресса, захлебываясь, расписывала его загородный дворец, для которого была ограблена чуть ли не половина Европы, его калифорнийское имение, его зимние сады с тропическими, растениями, собственные пульманы, яхты, самолеты и многое другое, на что старик в свое время растрачивал созданные народом богатства. Но все это теперь было не нужно ему, точнее сказать - бесполезно, ибо Дюран - виднейший представитель династии знаменитых Дюранов, одного из самых богатых семейств в стране, находился в последнем градусе дряхлости. Он не был болен, нет - просто преждевременно сошел на ту ступень человеческой жизни, которая предшествует смерти.

Когда-то это был широкий в кости, хорошо упитанный человек. То, что сидело теперь в кресле, представляло только пародию на прежнего Дюрана, сделанную, казалось, злым карикатуристом. Это было существо дряблое и согбенное, с редкими клочьями седых волос на ссохшемся черепе, мутным взглядам запавших глаз и бесцветными губами. Тело съежилось, мышцы почти утратили способность сокращаться, рост уменьшился на треть, и ни грелки, ни шелковый халат на драгоценном гагачьем пуху уже не в силах были согреть его кровь, все медленнее и медленнее обращавшуюся в жилах. Несмотря на вставные челюсти, он неимоверно шамкал и к тому же часто забывал предмет разговора. Поэтому беседовать с ним было истинным мучением. Тем не менее, этот старик отчаянно цеплялся за жизнь. Операция "омоложения" вызвала лишь кратковременный прилив энергии. Организм затем дорого расплачивался за нее: дряхление прогрессировало с поразительной быстротой. Сейчас он задремал на половине доклада, и отлично одетый джентльмен, грызя черенок потухшей трубки, невозмутимо ждал, когда Дюран снова откроет глаза. Не без злорадства глядел он на собеседника, обложенного подушками. Сам очень богатый человек, он втайне завидовал своему хозяину.

- Да! - думал он, глядя на Дюрана. - Твои миллиарды уже не в силах спасти тебя... царь Мидас!..

Он сравнивал Дюрана с мифологическим царем, который был наделен даром превращать в золото все, до чего бы не прикоснулся. Мидас оказался обреченным на голодную смерть, ибо золотом становились даже подаваемые ему кушанья, даже хлеб. Такая же, примерно, участь ожидала Дюрана с его несметными богатствами. Процесс еды превратился для него из наслаждения в пытку, желудок зачастую не в силах был переварить даже те ничтожные количества пищи, которые требовались для поддержания жизни.

"Человек с обыденной внешностью" - с такой подписью опубликовал как-то иллюстрированный журнал портрет отлично одетого джентльмена. В самом деле, ничего бросающегося в глаза не было в его облике, коротко подстриженных седеющих усах, стандартных очках и трубке, в его костюме. Однако при столь заурядной внешности человек этот был наделен большой, странной и опасной властью: он держал в руках нити огромной разведывательной системы, которая, по подсчетам сведущих людей, насчитывала тысячи тайных сотрудников, рассеянных по всему миру и вооруженных всеми средствами шпионажа - от традиционных кинжала и яда до последних новинок, вроде пластической взрывчатки и микропленки, которую можно скрыть под почтовой маркой на конверте. Человек этот состоял личным консультантом президента по проблемам разведки и, что, пожалуй, важнее, - советником самого Дюрана.

...Дюран, наконец, медленно поднял веки. Губы зашевелились, и он зашамкал без всякой связи с темой прерванного разговора:

- ...Угодливые улыбки... деланное участие... но они лгут! Все лгут - наследники, родные... они ждут моей смерти... А я... хочу жить... Слышите, Фрэнк!.. Любой ценой...

Тот, кого Дюран называл просто по имени - Фрэнком, с вежливым безучастием выслушивал эти сетования.

- Старая песня! - говорил он себе.

Жалобы Дюрана были прерваны появлением третьего лица. Вошедший поклонился Дюрану и, пожал руку джентльмену с обыденной внешностью.

- А! Современный доктор Фауст! - слегка иронически приветствовал его Фрэнк. - Милости просим!

"Современный Фауст" походил скорее на мясника: это был грузный мужчина с лицом, наспех выкроенным из куска сырой ветчины, с тяжелой одышкой и грубыми замашками политического дельца.

Сопя и отдуваясь, он подошел к столику, находившемуся около кресла Дюрана, взял один из пузырьков и, встряхнув, многозначительно посмотрел на свет.

- Принимали?

Миллиардер вяло покачал головой.

- Все это... ерунда... эти сиропы... Дайте, - он умоляюще взглянул на "современного Фауста", - дайте вашего... лекарства, Дан...

- Стоит ли? - поморщился Дан,

- Да... я хочу...

- Смотрите. Я предупреждал вас! Вы потом будете чувствовать себя еще хуже.

- Все равно... я прошу, Дан... полчаса жизни...

Дан достал из кармана плоский футляр, в котором находились шприц и хрустальный флакон с опаловой жидкостью. Состав этого лекарства был известен ему одному. Наполнив шприц, он обнажил дряблую, безжизненную руку пациента и сделал впрыскивание.

Снадобье тотчас произвело магическое действие. Взгляд Дюрана ожил, стан выпрямился, руки перестали трястись. Он отложил слуховой прибор и уже не шамкал.

- Неужели же у вашей науки нет средств вернуть мне не двадцать минут, а двадцать лет жизни? - заговорил Дюран, со злобой глядя на Дана. - Внешне все готовы разбиться в лепешку ради любой моей прихоти. А в мыслях ждут - не дождутся моего конца. Еще бы! Старый Дюран оставит после себя большую кость, будет что погрызть! Кажется, только одна категория людей не жаждет моей смерти: я говорю о врачах, о наших замечательных врачах, которые заинтересованы, чтобы агония длилась подальше. Ведь за каждую глубокомысленную мину, которую они корчат у меня на консилиумах, они получают изрядные куши!..

Дюран, выпалив эту ожесточенную тираду, с трудом перевел дух.

- Да и вас, Дан, я не знаю, за каким чортом держу в своих медицинских советниках. За что плачу я вам бешеные деньги? За ваше дьявольское зелье, двадцать минут действия, которого вырывают два месяца из последних немногих крох бытия, еще отпущенных мне?.. Кому вы можете помочь? Разве только человеку, которому надоело жить...

- Вы попали в цель, шеф! - вставил Фрэнк тоном, в котором звучала едва уловимая издевка. - Если кому - либо понадобится распрощаться с жизнью, то лучше нашего уважаемого профессора никто не сумеет отправить человека на тот свет "большой скоростью".

Профессор Дан Кэссел обладал обширными познаниями в медицине, особенно в области микробиологии, Вместе с тем он претендовал и на славу мыслителя. Недавняя его книга наделала много шуму.

Книга профессора, социально - экономический и философский этюд, называлась крикливо: "Слишком много людей".

Все беды и неурядицы современности автор объяснял слишком большим числом "лишних ртов" (из числа трудящихся, конечно) и взывал к древней троице - голоду, болезням, войне.

Нового, собственно, в этой книге ничего не было: все те же назойливые рассуждения на тему об убывающем плодородии земли, жульнические выкладки, подтверждающие якобы перенаселенность земного шара, винегрет из неомальтузианских бредней и гитлеровской "Майн кампф".

Ученый холоп доллара не только проповедовал. Он уже много лет искал то, что возвел в своей книге в степень мечты. Он искал средство, с помощью которого можно было бы истреблять людей как можно быстрее и дешевле. Словом, "профессор" Кэссел вместе с рычагом "дипломатии плаща и кинжала", каким являлся Фрэнк, и их боссом Дюраном составляли законченный ансамбль.

Дюрану все же хотелось сейчас хоть чем-нибудь уязвить Кэссела.

- Скажите прямо: ваша наука не знает способов помочь мне? - настойчиво повторил он.

- Вы хотите сказать "наша наука"? - хладнокровно отпарировал Кэссел. - Действительно, все усилия нашей науки давно направлены в противоположную сторону. И вам это известно так хорошо, как никому другому.

Но Дюран не унимался. Его бесило самодовольство профессора, которое он расценивал, как равнодушие к своей судьбе.

- Я все же хочу знать, - сварливо сказал Дюран, - куда девались два миллиона, которые, я пожертвовал на ваш бактериологический институт?

- Вы не правы, шеф, - вмешался Фрэнк. - Эти миллионы не пропали даром, - Последние достижения Кэссела оценены нашими авторитетами очень высоко. Еще немного - и он сделает смерть быстрой, легкой и доступной для самых широких масс. Его "Летамин К" будет настигать свои жертвы молниеносно... Рабочих - за их станками, пахарей - за их плугами, студентов - за их учебниками, старух - за их молитвами, детей - в их колыбелях... Это будет подлинное благодеяние для человечества...

- Хватит, Фрэнк! - прохрипел взбешенный Дюран. - Поймите, что речь идет не о человечестве, провались оно в преисподнюю, а обо мне лично. А это - две совершенно разные вещи!

Кэссел понял, что дальше перегибать палку рискованно. Он даже сделал в сторону Фрэнка укоризненный жест.

- Недавно, - сказал он, - в печати появились кое - какие намеки на нужное вам средство. Возможно, что оно существует.

- Где?

- В Советском Союзе.

- О чем вы говорите?

- О "Рубиновой звезде".

- Что это такое?

- Пока имеются только отрывочные сведения. Несомненно одно - это открытие первостепенной важности.

- Кому принадлежит это открытие?

- Некоему академику Любушко.

- Можно это купить?

Задав этот вопрос, Дюран тут же осекся. Последовала продолжительная пауза. Он смотрел на Кэссела, Кэссел и Фрэнк переглядывались. Сам Дюран, видимо, чувствовал неуместность и нелепость такой постановки вопроса. Он знал, что его имя, как символ кровавых подлостей и безмерной алчности, ненавистно всем честным труженикам мира. Даже реакционный журналист сравнил однажды Дюрана со свирепым троглодитом, наделенным огромной мощью, но совершенно лишенным общественного сознания.

С другой стороны, Дюрану и его советникам претила сама мысль вступить в отношения с миром, который они ненавидели всеми фибрами души.

Наступила короткая, неловкая пауза. Фрэнк раздумывал, почесывая мундштуком трубки переносицу. Дан, развалившись в кресле, потирал одна о другую мясистые, красные кисти рук.

- М-да - вымолвил, наконец, Кэссел. - Здесь, пожалуй, деньги будут бессильны...

Но у Фрэнка уже, видимо, сложились иные соображения на этот счет.

- Вы говорите пустяки, Дан! - резко сказал он. - Деньги вовсе не бессильны и в данном случае. Если нельзя купить, то можно взять иным путем!

- Отлично, Фрэнк, отлично! - сказал Дюран. - Я всегда был уверен, что у вас правильно поставлены мозги. Что ж, я не буду ограничивать вас в расходах.

- На днях я посылаю в Россию человека, на которого можно будет возложить это поручение.

- Это - надежный человек? - спросил Дюран.

- Вполне. К тому же он хорошо знает местность, где ему придется действовать.

- Кто он? Как его зовут?

- У него было так много имен, что настоящее стерлось, как чеканка на старой монете. Его называют просто "Безымянный". Для меня он, если угодно, - "Б - 317".

- Расскажите мне о нем.

- Он отлично владеет русским и еще несколькими славянскими языками. Он обладает удивительным даром перевоплощения. Это человек, который ни перед чем не остановится для достижения цели. Ему легче убить собственного отца, чем Кэсселу разгрызть орех.

- Это его бизнес? - спросил Дюран.

- Не только бизнес. Тут еще мания. При всех своих, •если можно так выразиться, талантах, он одержим манией убивать. Мне известны случаи, когда он убивал походя, из удовольствия.

- Он, должно быть, наделен большим мужеством?

- Парадокс: вовсе нет. Но он - наркоман. Наркотик дает ему недостающие качества, точнее - их суррогаты вместо мужества - нахальство, вместо сообразительности - отчаянность. Тогда он действует стремительно и ошеломляюще дерзко. По существу, место этому субъекту - в хорошей, крепкой железной клетке. Я, признаться, остерегаюсь оставаться с ним наедине.

- Да это сам дьявол! - воскликнул Дюран.

- Нет. И у него есть свой бог доллар.

- Тогда, - и здесь Дюран изобразил на лице неописуемое подобие улыбки, - тогда, значит, мы молимся одному богу! Дайте понять этому субъекту, что я озолочу его, если он хорошо справится с поручением. Но задачу нужно поставить шире...

Дюран сжал кулаки, мутный огонек вспыхнул в запавших глазницах. Это все еще был воинствующий представитель своего мира.

- Повторяю: не жалейте денег, Фрэнк. Я даю вам открытый лист. Но я ставлю непременным условием: секрет должен быть изъят целиком, чтобы никто там не мог уже воспользоваться плодами открытия. Нужно отрезать для русских все пути к этой возможности.

Фрэнк и Кэссел понимающе и одобрительно закивали головами.

- Любой ценой... слышите, Фрэнк! - закончил Дюран уже замедленно, коснеющим языком. Голова его опускалась на грудь. Действие снадобья закончилось. Собеседники встали и направились к двери. "Царь Мидас" дремал, отвалив нижнюю челюсть, уронив руки на колени; из уголка рта на лацкан шелкового халата сбегала бесцветная струйка слюны.

Глава II

ЖИВАЯ ТОРПЕДА

- Пора?

- Нет еще.

Человек, сидевший около торпедного аппарата, торопливо докуривал сигарету. Курить на подводной лодке строжайше запрещалось, больше - это было преступлением. Но на него, этого европейца с бритым, помятым актерским лицом и гладко зализанным пробором, законы, видимо, не распространялись. Он был выше закона. К нему обращались с какой-то суеверной почтительностью.

Он сидел на рифленом железе пола в одних трусах, подбросив под себя синюю матросскую куртку, прислонившись спиной к полированной стали торпедного аппарата.

Ради него, этого незнакомца, шла подводная лодка на десятиметровой глубине к чужим берегам.

- Пора!

Европеец погасил сигарету и потянулся, хрустнув суставами. Командир подводной лодки, черномазый, как жук, Фуад-бей подходил к нему, улыбаясь подобострастно с бутылкой коньяка в одной руке и стаканчиком в другой.

- За ваш успех, эффенди!

Человек в трусах устремил на него взгляд опустошенных глаз. Странные это были глаза: казалось, какой-то искусный хирург отпрепарировал их у трупа и вставил в живое тело. Фуад-бея и его матросов этот взгляд приводил в состояние, близкое к оцепенению.

Европеец медленно покачал головой.

- Вы, пожалуй, выпейте за мой успех. Я - не хочу.

Он достал из крохотного кармашка на трусах пластмассовую коробочку, а из нее круглую коричневатую таблетку, кинул в рот. Потом, закрыв глаза, несколько секунд оставался неподвижен. Капитан ждал, когда он начнет одеваться в водонепроницаемый костюм.

На голову человека надели легкий шлем с круглым прозрачным глазком. Гибкая трубка связывала шлем с кислородным баллоном. На спину прикрепили нечто вроде четырехугольного плоского и длинного ранца. Этот предмет имел двойное назначение: нижнюю половину его подводный пловец мог использовать как цистерну. Наполняя ее водой, он тем самым уравновешивал свое тело с окружающей водной средой или, по желанию, делал его тяжелее. В верхнюю половину ранца положили сверток, тщательно упакованный в тонкую прорезиненную ткань. Широкие расходящиеся плавники на руках и ногах делали человека похожим на гигантскую амфибию.

Такой костюм позволял подолгу оставаться под водой и проплывать на небольшой глубине 15 - 20 километров. Ближе подойти к чужому берегу подводная лодка и не рисковала. Задание было определенное: высадить пассажира прямо в море, не всплывая на поверхность.

Беззвучно откинулась хорошо смазанная заслонка торпедного аппарата. Пассажир полез в трубу головой вперед и вытянулся там на скользкой, холодной поверхности металла. Звякнул запор. Здесь особенно хорошо был слышен стук моторов подводной лодки. Они работали на минимальных оборотах, еле - еле вращая винты.

Фуад-бей постучал по трубе (человек внутри зажмурился, собрал мускулы в комок), потом взглянул на часы.

- Первый аппарат - пли!

Стремительный удар сжатого воздуха выбросил человека в морские глубины. Он понесся вперед, оглушенный толчком, окруженный пенящимися и бурлящими струями потревоженной воды. Вокруг живой торпеды образовался огромный пузырь воздуха и понес ее к поверхности.

Над водой появилась голова в шлеме, повела круглым глазком. Всего несколько мгновений понадобилось ей для того, чтобы ориентироваться: кругом расстилалось ночное, штилевое море; над головой, в другом - черно - синем - бездонном океане мерцали звезды. Водная ширь, безмолвие, тьма окружали человека. Только на севере востоке брезжило бледное, почти незаметное сияние. Затем над водой появилась кисть руки, оснащенная плавником. Человек-торпеда взглянул на светящийся циферблат компаса на руке и нырнул. Можно было не торопиться, до рассвета оставалось еще много времени.

Теперь он заметил, что каждое его движение оставляет светящийся, призрачный след. Редкие пузырьки воздуха, выходящие из аппарата, улетали вверх бриллиантовыми шариками. Море светилось. Миллиарды мельчайших существ, источающих этот свет, окружали его, затерянного в беспредельной массе соленой воды. Двумястами метров ниже лежала мертвая бездна Черного моря. Он плыл ритмично, бережно расходуя силы.

Внезапно впереди показалось светлое пятно. Оно беззвучно приближалось, и пловец остановился, повис в воде в лягушачьей позе, едва шевеля плавниками. Пловец догадался, что это косяк хамсы, сотни тысяч рыбешек, сбившихся в одно огромное стадо. Затем он увидел совсем близко вожака, крупного самца, освещенного трепетным светом. Вожак вел стадо, руководясь инстинктом, по каким-то своим, ему одному известным путям. Сзади оплошной серебристой массой роилась более мелкая хамса.

Внезапно вожак метнулся в сторону. Может быть, его испугало это большое лягушкообразное существо, притаившееся на пути косяка. За вожаком повернуло все стадо. Светлое пятно стало удаляться, меркнуть. Потом до слуха донесся прерывистый, то затухающий, то усиливающийся звук. Это, несомненно, был звук мотора. Был ли то пограничный катер или рыбацкий баркас, идущий на поиски вот такого косяка?.. Но и звук мотора стих.

Когда пловец вынырнул, земля оказалась намного ближе, нежели он рассчитывал. Темная отвесная громада поднималась в сотне метров, у подножья обрыва серела узенькая полоска пляжа. Он медленно поплыл вдоль берега. Глаза, уже привыкшие к темноте, ощупывали каждый крупный камень на берегу.

Теперь он собирался вступить на эту землю, которая не ждала, не звала его, где каждая былинка травы, каждое живое существо, даже сами звезды были ему враждебны. Но пока ничто угрожать не могло. Курорт находился в километре от берега, отдыхающие крепко спали в своих постелях. Ближайший колхоз отстоял еще дальше.

Ноги коснулись дна. Он выполз на берег. Где-то очень далеко внезапно забурчал громкоговоритель, который, видимо, забыли выключить. Сняв плавники, шлем, стянув костюм, пришелец достал из ранца сверток, а остальное скатал в плотный клубок. Выбрав на пляже камень поувесистее, он связал все вместе поясом. Потом снова вошел в воду и, отплыв от берега, опустил узел ко дну.

На берегу оставался только сверток в прорезиненной ткани. Он заключал в себе легкий, хорошо скроенный, пиджак кремового цвета, белые брюки, туфли, носки, шелковую рубашку - шведку. Компас полетел в воду, вместо него кисть руки охватили часы - браслет. Пришелец разложил по карманам остальные предметы: коробку "Казбека", спички, толстую пачку советских денег, паспорт, удостоверение на имя сотрудника одного из институтов Академии наук. Поколебавшись, он достал круглую коробочку и положил в рот еще одну таблетку. Потом аккуратно причесал влажные волосы и пошел по тропинке в гору: ночной гуляка в отутюженных белых брюках, любитель ранних купаний...

Незваный гость поднимался по тропинке вверх в полной уверенности, что не встретит никого на этом пустынном берегу в столь ранний час. Он ошибался. Вскоре пришелец услышал за собой легкие, летящие шаги и задыхающийся голос:

- Гражданин, минуточку!

Он быстро обернулся. Его догоняла статная, рослая девушка. Придерживая одной рукой платочек на груди, Другую она протягивала к нему:

- Постойте!

По интонации - настороженной и суровой, с какой было произнесено это "постойте!", по торопливости, с которой девушка нагоняла его, незнакомец понял: она видела. Привычный рефлекс сработал мгновенно, кисти рук мертвой хваткой сошлись на нежном горле девушки, Глядя в остекленевшие, не оставляющие надежды, глаза пришельца, она все же успела крикнуть жалобно, высоко, как подстреленная птица:

- Вася!

Этот полустон - полупризыв был услышан. Сверху вместе с осыпающимися камнями донесся тяжелый топот. С гребня прямо на незнакомца огромными скачками неслась чья-то внушительная, массивная фигура. Незнакомец едва успел выпустить из рук тело девушки.

Глава III

"Б-317" ТОРОПИТСЯ

Василий Иванович Колодочка, старшина второй статьи, стоял перед майором Соболь. Моряк в ясных и коротких выражениях рассказывал о событиях минувшей ночи.

...Услышав крик девушки, Колодочка в несколько скачков очутился около незнакомца. Стремительный удар по скуле отбросил субъекта в белых брюках шага на три в сторону. Затем Колодочка кинулся к девушке, приподнял бессильно запрокинувшуюся голову и голосом, в котором звучали тревога и нежность, позвал:

- Маруся! Голубка...

Девушка медленно открыла глаза, она с видимым трудом приходила в себя от потрясения. Губы разжались, и Колодочка услышал прерывистый топот:

- Вася... со мной - потом... его... его останови...

Эти несколько секунд позволили незнакомцу уйти от преследования. На четвереньках, с необыкновенным проворством о н карабкался на откос. Разъяренный Колодочка устремился за ним...

"Да, не хотел бы я попасть тебе под горячую руку!" - подумал Соболь, любуясь моряком. Колодочка, потомственный керченский рыбак, был чрезвычайно крепок и коренаст. Всем обликом своим - чистым, открытым русским лицом, могучей шеей, поднимающейся из разреза белоснежной форменки, широкими, чуть покатыми, литыми плечами, он напоминал Соболю молодого Добрыню Никитича. Старшина принадлежал к числу замечательных флотских силачей. Ударом кулака он забивал в деревянный стол положенную плашмя костяшку домино, скатывал меж ладоней в трубочку дюралевую тарелку, а недавно удивил весь флот, выбросив пятьсот с лишком раз двухпудовую гирю. В стенной газете базы торпедных катеров, где служил Колодочка, его изобразили в дружеском шарже выжимающим одной рукой торпедный катер. Впрочем, никому не пришло бы в голову видеть в нем какой-то феномен - рекорд его на другой день был перекрыт боцманом Смоляниновым. Колодочка являлся лишь одним из передовиков в богатырской семье флотских спортсменов, а спортом на флоте занимаются все. И это не был просто комок мускулов: Соболь обратил внимание на его правильную, выразительную, точную речь - говорил хорошо грамотный, культурный человек.

- Вы какое учебное заведение окончили, товарищ старшина второй статьи? - поинтересовался Соболь.

- В прошлом году экзамен сдал на аттестат зрелости, товарищ майор, - сообщил Колодочка. - А с осени заочно начинаю учиться в юридическом институте.

- Трудновато будет.

- Знаю, товарищ майор. Но привлекают меня гуманитарные науки.

Соболь подвинул стул.

- Да вы садитесь, товарищ старшина! Помнится, сказали вы, что находитесь сейчас в доме отдыха Черноморского флота?

- Так точно, товарищ майор!

- Мне все-таки не понятно, как же вы могли оказаться в пятом часу утра на пляже, в полутора километрах от дома отдыха?

Вопрос этот заметно смутил Колодочку, щеки его порозовели.

- Я, товарищ майор, после отбоя... гм... гм... когда огни погасили... оделся и ушел из дома отдыха. Гулял, товарищ майор.

- Один?

- Нет, товарищ майор.

- С кем же?

- А с ней же, товарищ майор, с Кулешовой Марьей Назаровной. Колхозница она, из селения Малый Маяк...

Колодочка поглядел в узкое, сухощавое лицо Соболя, прямо в серые глаза майора, на дне которых трепетала улыбка и, собравшись с духом, отрезал:

- Невеста моя, товарищ майор.

Майор потрепал каштановую прядь на лбу и улыбнулся. Ему стала ясна причина "самовольной отлучки" старшины.

- Рискованно она поступила! Подумала ли она о том, что этот тип, вероятно, вооружен?

- Не подумала, факт. Она ведь у меня, товарищ майор, ух! смелая!..

- Так вам не удалось догнать его?

Старшина сокрушенно вздохнул:

- Нет, товарищ майор, не догнал. Здорово бегает, собака!

...Колодочка гнался за неизвестным почти до самой Алушты, до места, где расходятся две дороги. Одна из них, шоссейная, образует здесь крутой поворот. Незнакомец бежал как призовой спринтер", слыша за собой ровное дыхание Колодочки, ему казалось, что оно уже жжет ему затылок. И здесь-то, на самом повороте, вывернулся и разделил их большой автобус. Пассажиры, пересевшие в него в Симферополе прямо с поезда, продолжали дремать за белыми занавесочками. А когда автобус прошел, незнакомца уже не было.

Колодочка метнулся в одну сторону - перед ним оказалась железная решетка сада, кинулся в другую - и уперся в белокаменную стену дачи. Преследуемый словно сквозь землю провалился.

Колодочка возвратился на место происшествия сердитый и сконфуженный. Было уже совсем светло. Подругу свою он нашел пришедшей в себя. Подняв тонкие девичьи руки, она оправляла волосы.

- Обидел он тебя? - спросил Колодочка, опускаясь на землю рядом.

- Нет, Вася, тут другое...

И она рассказала Колодочке, как, расставшись с ним, заметила тень, копошившуюся на пляже, как неизвестный связал и утопил какой-то узел (место она хорошо заметила), как решила пойти за незнакомцем и остановить его...

Солнце уже взошло и неторопливо расцвечивало спокойную гладь моря, берег и зелень над пляжем. Но этот любимый и прекрасный мир уже не казался молодым людям таким безмятежным, как накануне, во время прогулки. Оба они, и Колодочка, и Кулешова, родились и выросли на этой земле. Один охранял морские рубежи Родины, другая - мирно трудилась на этом берегу, и оба отлично понимали, что такое граница, и знали, на какие хитрости может пуститься враг. А враг - теперь это было ясно обоим - уже осквернил эту землю своим прикосновением, он топтал ее сейчас нечистой своей ногой, ходил среди мирных отдыхающих людей, приняв обличье курортника. Нужно было помочь найти его и обезвредить.

- Спасибо за сообщение, товарищ Колодочка! - сказал Соболь, пожимая руку моряка.

- За что благодарите, товарищ майор? Бить меня нужно, что упустил. Ну, уж если он теперь снова мне попадется...

- Теперь вы вряд ли его узнаете. Он уже, вероятно, "сменил кожу". А, впрочем, если это случится и вы сумеете узнать его - держите покрепче. Этот субъект так же опасен для каждого из нас, как ядовитая змея, выпущенная в курортный парк. Вот пока все, что я могу вам сказать.

Отпустив Колодочку, майор снял телефонную трубку.

- Товарищ полковник? Говорит майор Соболь: по имеющимся сведениям Безымянный прибыл... да... Есть, явиться доложить обстоятельства...

Майор Соболь достал из несгораемого шкафа папку и склонился над ней, перелистывая документы. Сообщение Колодочки не было для него новостью. В тот момент, когда моряк заканчивал неудавшееся преследование обидчика своей подруги, старший пограничного наряда сержант Гончаренко обнаружил на берегу участок гальки, забрызганный так, будто кто-то отжимал здесь мокрую одежду. Эта и еще некоторые мелочи, ничего может быть незначащие в глазах другого, заставили сержанта насторожиться. Он тщательно засек это место. Таким образом, донесение моряка оказалось уже вторым "узелком" нити, находившейся в руках Соболя. Третьим был извлеченный несколько позже из воды сверток. Но это явилось только началом большой, напряженной, сложной работы, в которой весома и значительна была каждая минута. "Почерк", повадки прибывшего были знакомы; таких субъектов не посылают по мелочам. Предстояло выяснить: куда же направлен удар, найти единицу, растворившуюся в многотысячной массе прибывающих и отъезжающих.

...В это время тот, кого майор Соболь сравнил со змеей, входил в небольшой домик с садом, расположенный в нагорной части Алушты. День был выходной, и он резонно рассчитывал застать хозяина дома.

Хозяин, действительно, находился в палисаднике и был всецело поглощен поливкой цветов.

- Добрый день!

- Здравствуйте. Вам кого?

- Товарища Щербаня.

- Это я.

- Не узнаете?

Семен Щербань, шофер одного из алуштинских учреждений, напряженно всматривался в лицо посетителя. Впечатление было такое, будто его ударили обухом по голове. День перестал быть "добрым", зловещая черная туча застлала сияющее солнце, сад, цветы, все и из этой тучи глядели мертвенные, не предвещавшие ничего доброго, глаза.

- Г... г... господин... штурмбаннфюрер?! - вымолвил он, наконец, посеревшими, трясущимися губами.

- Тсс! - оборвал посетитель. - Пройдемте в дом... И здесь, в комнате, когда Щербань оказался с глазу на глаз со своим гостем, встало похороненное, казалось бы, прошлое.

Семен Щербань, человек с весьма темной биографией, не испытывал никакого желания служить в Советской Армии. В начале Великой Отечественной войны он уклонился от мобилизации, забившись в какую-то щелку. А когда гитлеровцы оккупировали Керчь, он остался в городе. Щербань выдал нескольких известных ему коммунистов, тайно сотрудничал в гестапо, получал иудины серебренники из рук вот этого мертвоглазого, сидел за рулем машины, доставлявшей жертвы в Багеровский ров.

После войны Щербань вынырнул на Южном берегу, нашел подходящее место, где можно было использовать казенную машину для работы "налево", обзавелся домом, садиком... И теперь - этот призрак!

Он пытался втолковать страшному гостю, что прошло слишком много времени, что все забыто, и ему, Щербаню, не грозит теперь суровая кара.

- Нет уж, избавьте!.. - сказал он, наконец, точно топором отрубил.

Посетитель, спокойно выслушав весь этот жалкий лепет и внезапную энергичную концовку, даже бровью не повел.

- Все?

- Да, все. Уж вы на меня не рассчитывайте...

- Так. Теперь послушайте, что скажу и. Как бы вы ни хотели избавиться от меня - сделать это вам не удастся. Напомню: недавно, находясь за рулем в пьяном виде, вы сшибли человека, он получил тяжелые повреждения. Вам удалось скрыться. Человек умер в больнице. Дальше...

Сухим, монотонным голосом он приводил один за другим факты. Щербань глядел на него с суеверным ужасом: зловещий гость знал все, даже то, чему, кажется, свидетелем был только один Щербань.

Гость достал из кармана пачку денег и отделил несколько сторублевых бумажек.

- Пойти выдать меня я вам не дам. Выбирайте: или вам не сдобровать, или - возьмите вот это авансом. Буду хорошо платить. Берите - бумажки не фальшивые.

Щербань колебался. Потом протянул руку...

- Что нужно?

- Во-первых, другой костюм. Во-вторых, выяснить, где остановился профессор Кристев, прибывший из Болгарии. Он здесь, в Алуште. В - третьих, вашу машину. Сегодня ваше начальство, видимо, отдыхает? Я так и думал. Вы сумеете незаметно вывести ее из гаража? Машина будет нужна вечером, часа на два - три. Я сам приведу ее обратно. Ну, что вы смотрите на меня? Поворачивайтесь. Я тороплюсь!

Глава IV

МЕЖДУ ДВУХ СМЕРТЕЙ

В полночь неподалеку от гостиницы "Магнолия" остановилась машина. Из нее выскочил майор Соболь в светлом плаще, низко надвинутой на брови шляпе и быстрым шагом направился к гостинице. С заднего сиденья машины вслед ему глядела огромная овчарка.

Швейцар, кряжистый старик в куртке с позументом, клевал носом за столом в застекленной будочке.

- Профессор Кристев у себя?

- Никак нет, они уехали.

Соболь сделал чуть заметное взволнованное движение

- Давно?

- Да вот-вот, с полчаса. Они сперва уезжали ненадолго, вернулись пешком. Сказали - освобождают номер. Собрались быстренько, рассчитались, взяли документы, уехали. Я еще сам помогал им чемодан выносить.

- Куда уехал?

- Уж это они не сказали. Но так думаю, что на Симферополь, - старик махнул рукой налево. - Потому - пошли на автобусную остановку, как раз к подходу последней рейсовой машины.

- А перед этим, в первый раз, какая машина за ним приходила, не обратили внимания?

- Как же! Я у дверей стоял: "Победа" - новенькая, зеленая, как огурчик.

Соболь вместе со швейцаром поднялись в номер. Здесь еще не убирали, и комната сохранила кое-какие следы пребывания транзитного пассажира: недопитый стакан чая на столе, смятая обертка из - под печенья, забытый на умывальнике тюбик зубной пасты.

Соболь заглянул в шифоньер, внимательно осмотрел все углы, отодвинул стол. Между тумбой стола и стеной валялся небольшой листок бумаги. Это было незаконченное письмо Кристева к жене. Дверь на балкон оставалась незакрытой и, когда профессор с Выползовым выходили из номера, сквознячок подхватил письмо и унес его со стола. Соболь положил листок в карман и, не пускаясь в дальнейшие расспросы, выбежал на улицу.

- Скорее! - приказал он шоферу. - В институт имени Павлова, к Алмазову.

Машина помчалась в сторону, противоположную той, которую только что указывал дежурный гостиницы, - к Ялте. Соболь, сложив кисти рук, крепко хрустнул суставами пальцев. Это означало у него крайнюю степень волнения. Неужели поздно? Уже несколько часов кряду он вдумчиво и напряженно разматывал цепочку, которая привела его к порогу "Магнолии". К сведениям, которыми он располагал о личности ночного пришельца и намекам на его цели, к показаниям Колодочки и Маруси Кулешовой, к другим разрозненным звеньям, находившимся в руках Соболя, прибавилось еще одно, очень существенное звено. Соболь не терял ни минуты напрасно. Неужели теперь цепочка порвалась? Обрыв - это было опоздание, это, может быть, означало потерю дорогой человеческой жизни.

Профессор Алмазов, высокий, с крупными, привлекательными чертами лица, украшенного окладистой седок бородой, встретил Соболя по-домашнему, в пижаме. В правой руке у профессора была газета, в левой длиннейший янтарный мундштук, в котором дымилась ароматная папироса.

Соболю несколько раз в очень сложных и трудных случаях приходилось обращаться за консультацией к профессору, и тогда он дивился проницательности, искусству и глубоким познаниям этого незаурядного ученого.

Путь профессора Алмазова в науке можно было разделить на три этапа. На первом он прославился как выдающийся деятель судебной медицины и блестящий эксперт в этой области. Во время Великой Отечественной войны он занялся давно увлекавшей его хирургией. Профессор появлялся во многих санбатах и полевых госпиталях, расположенных в непосредственной близости к фронту, и - оперировал, оперировал, оперировал... Стоило только разнестись известию: "Савва приехал!" - и светлели лица даже у тяжело раненых. Действительно, нож (так хирурги запросто называют скальпель) в руках Алмазова творил чудеса, спасая жизнь многим десяткам солдат и офицеров, скорбный лист которых, казалось бы был дописан до конца. Об изумительно смелых операциях Алмазова много писали в центральной печати. Он не просто оперировал: он искал и вносил новое в науку, фундамент которой заложил великий Пирогов. В последние годы Алмазов целиком перешел на научно - исследовательскую работу, связанную с некоторыми новейшими проблемами физиологии.

- А, Виктор Михайлович! - добродушно забасил Алмазов. - Вы уж извините отставного медицинского генерала за простоту костюма! Чему обязан столь поздним посещением? Впрочем, - он пристальнее взглянул на Соболя, - сейчас вам, кажется, не до шуток?

- Угадали, Савва Никитич! - сказал Соболь. - Не откажите в участии. Дело чрезвычайно важное.

- Убийство?

- По всем данным.

- Факт установлен?

- Пока нет.

- Сейчас ехать?

- Сию минуту. Чем быстрее, тем лучше. Алмазов вышел в другую комнату, накинул белый халат прямо поверх пижамы. С юношеской живостью он пробежал по коридору, где жили сотрудники, и постучался в одну из дверей.

- Две минуты на сборы! - сказал он заспанному ассистенту. - Халат и, на всякий случай, все, что нужно для операции в полевых условиях.

Через пять минут санитарная машина вылетела из ворот института на ялтинское шоссе.

- Где труп? - осведомился Алмазов.

- Еще не обнаружен. Но я ясно представляю себе место, где он должен находиться...

На одном конце оборвавшейся цепочки был исчезнувший Кристев, не тот, что вышел полчаса назад уз гостиницы с чемоданом в руках, а другой, живой Кристев. На другом конце, ушедшем из рук, находилось его тело. Рядом глубоко продуманных заключений Соболь связывал оба конца воедино. Направление первой поездки Кристева, расчет затраченного времени определяли дистанцию. И на этой дистанции Соболь знал только одно место, где можно было надежно и быстро укрыть результат преступления.

- Убийца задержан? - спросил Алмазов.

- Нет. Но это - задача почти решенная. Сейчас нужно во что бы то ни стало найти тело его жертвы. Это - ключ к дальнейшему. Мы остановимся у спуска в "Хаос"...

"Хаосом" называлось дикое место, очень редкое НЕ этом хорошо обжитом, возделанном и плотно заселенном берегу, скопление бесформенных каменных громад, следы колоссального оползня, произошедшего на полуострове в незапамятные времена.

Соболь выскочил первым, зажег сильный аккумуляторный фонарь и взял собаку на поводок. Майор осветил начало тропы, отлого уходившей от шоссе в сторону и терявшейся в "Хаосе".

- Так! - Соболь указал спутникам на следы шин, явственно отпечатавшиеся на пыльной тропе. - Я не ошибся.

Он двинулся вперед, прослеживая путь недавно прошедшей здесь "Победы". Профессор и его ассистент, в белых халатах, шли за ним. Алмазов нес в руке чемодан чик, ассистент держал на плече легкие полевые носилки.

- Здесь он остановил машину, - говорил вполголоса Соболь. - Здесь разворачивался. Значит - тут или нигде. Вряд ли он мог оттащить тело далеко. Акбар, ищи!

Минут десять они блуждали в каменном лабиринте, то отдаляясь от исходного пункта, то приближаясь к нему, перелезая через мелкие камни и обходя большие. Наконец, собака забегала вокруг какого-то подобия пирамиды из огромных глыб и, подняв морду, коротко взлаяла.

- Акбар, фу! - остановил ее Соболь. - Где? Там?

Акбар поставил уши стоймя и шумно втянул носом воздух.

- Вперед, собачка, вперед!

С ловкостью завзятого скалолаза собака короткими, точными бросками взбиралась на камни. За ней поднимался Соболь. Луч фонаря осветил щель, заваленную обломками песчаника. Соболь принялся отваливать их. Перед ним открылось нечто вроде пещеры. Первой скользнула туда собака.

Соболь выглянул из пещеры и помахал фонариком.

- Савва Никитич! Здесь! Поднимайтесь справа, там есть что-то вроде ступенек...

На полу низкой и тесной пещеры лежало распростертое навзничь тело человека в одном белье. Смуглое, черноусое лицо было обращено вверх, смерть еще не побелила его. Над телом стоял Акбар и поглядывал на людей умными, почти человеческими глазами.

Соболь сразу же обратил внимание на странное обстоятельство: кругом не было ни капли крови.

- Светите! - сказал Алмазов, опускаясь на колени.

Он внимательно осмотрел тело.

- Задушен? - спросил Соболь.

- Нет. Картина представляется в следующем виде: его захлороформировали или с помощью какого-то похожего, очень сильного наркоза привели в бессознательное состояние. Затем его втащили в пещеру, раздели, и уже потом нанесли ножом удар в сердце.

- Понятно, - сказал Соболь. - Убийце были нужны его костюм и документы. Но почему же нет крови?

- Удар был нанесен с такой силой, что тонкий клинок, вроде стилета, сломался. Обломок сидит в теле, плотно запирая рану. Кровь даже не излилась в околосердечную сумку. При ранениях сердца смерть зачастую вызывается тем, что собравшаяся в перикардии кровь давит на сердце и не дает ему работать. Но он умер не по этой причине. В данном случае смерть последовала от травматического шока.

- Давно был нанесен удар?

- Часа полтора назад.

- Он умер тотчас же?

- Нет. Всего несколько минут назад. Может быть, пять - шесть.

- Как же он прожил столько времени с ранением сердца?

- Ничего удивительного. Я знал человека, который жил с обломком кинжала в груди полгода, не подозревая об этом и сохраняя трудоспособность...

- Значит - смерть?

- Да. Но...

Соболь с удивлением посмотрел на профессора: какое же может быть еще "но", когда человек мертв?

- Но пока это только клиническая смерть.

- Я не силен в медицине, Савва Никитич, но смерть есть смерть.

- Объясню потом. А сейчас повторю вам ваши собственные слова: дорог каждый миг. Коллега, скорее - шприц!..

Ассистент приподнял голову убитого, и профессор Алмазов ввел иглу под кожу за ухом. Соболь широко открыл глаза - он ждал от профессора чуда, ему представилось даже, что вот сейчас Кристев поднимет веки, вздохнет... Но ничего не произошло. Ассистент осторожно опустил голову, оставшуюся безжизненной.

С чрезвычайной осторожностью тело на плаще Соболя спустили вниз и положили на носилки. Все это выполнялось с какой-то особенно четкой, напряженной быстротой.

- Теперь - в институт! - скомандовал профессор, когда носилки были задвинуты в машину. Шофер дал полный газ.

- Вы хотели пояснений? - услышал Соболь голос Алмазова. - Так вот, вкратце, Виктор Михайлович. Если вы, например, прикажете долго жить, и у вас остановятся сердце и дыхание, то это и будет клиническая смерть. Конец ли это? Прежде, когда полагали, что смерть наступает мгновенно, это считали концом. Сегодня советская наука, глубоко изучающая этот критический момент, говорит иное. Переход от жизни к смерти совершается не сразу, не внезапно. Это сложный, длительный процесс, распадающийся на отдельные этапы.

Соболь слушал профессора с напряженным вниманием. Майор имел, конечно, представление о современных - научных воззрениях на этот вопрос. Но то, что говорил Алмазов сейчас, в этой обстановке, приобретало особый смысл. Передовая наука, которая борется за самое драгоценное в этом мире - за человеческую жизнь, передовая наука во всем своем могуществе устами профессора Алмазова должна была решить судьбу Кристева: быть или не быть?

- После остановки сердца и дыхания в теле некоторое время еще теплится жизнь, в клетках еще происходит обмен веществ, - продолжал Алмазов. - И хотя клетки уже не получают кислорода, который доставлялся им током крови, они еще продолжают жить за счет накопленных запасов. Это и есть клиническая, относительная смерть, точнее - первые шаги умирания.

Затем в клетках начинаются процессы разложения, распада. Наименее устойчивыми оказываются самые нежные, самые сложные, нервные клетки мозга, особенно коры больших полушарий. Более грубые, простые клетки, кожных покровов, волос, ногтей живут еще очень долго. Клетки сердечной мышцы сохраняют свои свойства даже через сутки после установленной смерти. Но клетки коры головного мозга погибают безвозвратно через семь - восемь минут после того, как прекратятся дыхание и кровообращение. В этих клетках происходят, как выражаются физиологи, необратимые изменения. А это - самые ценные клетки, они управляют основными жизненными процессами в нашем организме, в том числе и дыханием. И тогда помочь не может уже ничто - это конец, небытие, биологическая смерть...

- Так все-таки, Савва Никитич, - оказал Соболь, - жив или мертв человек, которого мы везем?

- Ни то, ни другое. Он находится, если можно так выразиться, между двух смертей - клинической и биологической.

- И наука знает способы повернуть вспять процесс умирания?

- В недалеком будущем, вероятно, для передовой науки не будет невозможного в этой области. Я верю в это. Пока же хочу обратить ваше внимание на очень важную и интересную деталь: убийца сам испортил себе все дело. Он захлороформировал свою жертву, прежде чем нанести смертельный удар. Знаете ли вы, что недавно ленинградский патофизиолог, профессор Галкин, сделал удивительное открытие? Он установил, что в наркозном сне необыкновенно меняются многие свойства организма. Наркоз позволяет клеткам сохранять жизнеспособность в таких условиях, которые смертельны в нормальном состоянии. Искра жизни поддерживается минимальным количеством кислорода, находящегося в тканях и крови. Весьма вероятно, что именно это обстоятельство и оттянуло наступление клинической смерти. Оружие врага обратилось против него самого.

- Но есть ли возможность задержать наступление биологической смерти?

Алмазов помолчал.

- Еще недавно я ответил бы вам - нет. Сегодня скажу вам - да! Есть. Я вспрыснул этому человеку мой новый препарат, который отодвигает гибель клеток высших отделов центральной нервной системы. Срок их обратимости удлинился. Выигрыш во времени может быть невелик, но он достаточен для того, чтобы мы успели доставить нашего пациента на операционный стол...

- Савва Никитич! - Соболь горячо сжал руку профессора. - Неужели есть надежда?

- Я хочу разделить с вами эту надежду, Виктор Михайлович! Голубчик, для меня это, пожалуй, не менее важно, чем для вас. Это первый случай, когда препарат применен в конкретных условиях. Но не обольщайтесь - это лишь начало чрезвычайно сложной работы, которая сейчас предстоит. Не забывайте, что клинок еще в теле, что сердце остановилось и не сокращается, не гонит кровь по жилам, человек - не дышит. Он еще находится - между двух смертей...

Глава V

САД ЧУДЕС

Две небольшие группы людей ходили по огромному саду. Южное солнце стояло уже высоко, время шло к обеду, а гости, сопровождаемые радушными хозяевами, как будто не чувствовали усталости. Трудно было оторваться от живой, полной красок, картины, которая развертывалась перед ними и представляла взору изумляющее богатство и оригинальность растительных форм.

Большинство гостей прибыло накануне вечером, а двое - смуглый черноусый человек, к которому относились с особым вниманием, и приехавший с ним большой, грузный мужчина по фамилии Твердохлеб - в этот день утром.

Знакомство с хозяином сада было первым впечатлением черноусого гостя. Широкая и тенистая аллея привела его и Твердохлеба к дому на центральной усадьбе. Издалека увидели они на веранде статную фигуру, одетую в просторный длиннополый пиджак из желтоватой чесучи. Приставив ладонь щитком ко лбу, человек в пиджаке всматривался в приехавших. В грузном мужчине он сразу угадал своего старого приятеля, начальника областного сельхозуправления. Второй был ему неизвестен. Большие темные очки в роговой оправе прикрывали глаза незнакомца, в руке он нес объемистый портфель.

Человек в чесучовом пиджаке легкой походкой сбежал по ступенькам им навстречу. Черноусый принял его сперва за юношу.

- Тс-с-с! - шепнул Твердохлеб спутнику. - Да это сам академик Любушко!.. Павел Ефимович, - обратился он к хозяину, - разреши представить дорогого гостя: профессор Кристев из Софии.

- А! Долгожданный! - радушно сказал Любушко, крепко встряхивая руку гостя. - Ну, добро пожаловать!

Ошибку гостя, принявшего Любушко за молодого человека, нетрудно было простить: лицо академика с красивыми, правильными чертами, без единой морщинки, дышало свежестью. Это было лицо человека, отличающегося завидным здоровьем. На самый взыскательный глаз академику трудно было дать больше сорока лет. Но, когда Любушко снял свою соломенную с выгоревшей лентой шляпу, гость увидел совершенно белую шевелюру. Поразителен был этот контраст моложавого лица и седых волос, но самым удивительным на лице были глаза - тоже молодые, вдохновенные, искрящиеся умом и юмором.

И позже, присматриваясь к академику и беседуя с ним, черноусый гость только диву давался. Казалось невероятным, чтобы человек на закате жизни смог сохранить столько молодой творческой страсти, столько кипучей, неуемной энергии. Выбрав момент, Кристев наклонился к уху Твердохлеба и спросил:

- Слушайте, неужели ему 75 лет?

- Хорош? - также шопотом ответил Твердохлеб слегка толкая гостя локтем. - Коллеги его до сих пор вспоминают, каким он в молодости был. Точь-в-точь, как красный молодец из былины. Идет по улице -

Где девушки глядят -
Заборы трещат;
Где молодушки глядят -
Оконницы звенят...

Что говорить, и сейчас заглядишься. А красота душевная, а талант, а знания? Этому человеку, батенька, цены нет. Не подумайте только, что это какой-нибудь баловень счастья, которому все само в руки валится. Ему, конечно, большие возможности предоставлены. Да зато и работает он за десятерых! Сколько научных работников вырастил, скольких мастеров плодоводства!..

Сразу после завтрака отправились осматривать сад. Переднюю группу составляли Любушко, Твердохлеб и профессор Кристев. Во второй группе, следом, шли: помощник и правая рука академика, молодой ученый-селекционер Олег Константинович Костров, порывистый брюнет, со сросшимися на переносице бровями, затем научный сотрудник с корзинкой и несколько колхозных садоводов, приехавших из Саратовской области и с Алтая.

Самые разнообразные фруктовые деревья и кустарники пестрой толпой теснились перед посетителями. Здесь были яблони, груши, абрикосы, сливы, вишня, черешня, винная ягода, малина, заморские гости - авокадо и фейхоа и еще множество других фруктов и ягод. Ветви гнулись под тяжестью плодов. На фоне темно-зеленой, узорно вырезанной листвы были щедро рассыпаны фрукты: то палевые с тончайшим матовым пушком и нежным девичьим румянцем, то расписанные кармином по глянцевому шафранному колеру, то густо-фиолетовые, то янтарно-прозрачные... И все это было совершенно необычайно по форме и размерам.

Некоторые плоды гости затруднялись определить и назвать. Они останавливались перед ними, затаив дыхание, как остановились бы перед какой-нибудь новой изумительной машиной. Да, именно так: они восхищались не творчеством природы. Природа дала только материал, а творцом был человек, в талантливых, умных руках которого природа становилась податливой как воск. Человек заставил здесь персик побрататься с миндалем, лимон, выращенный в открытом грунте, - с мандарином, сладкий каштан - с грецким орехом. Любушко и его сотрудникам удалось скрестить растения, бесконечно далекие друг от друга, сама мысль о возможности скрещивания которых казалась, на первый взгляд, невероятной.

...Удивителен был сад. Не менее любопытна была история его возникновения.

"Сад чудес" раскинулся на берегу моря, обширной водной поверхности в две с половиной тысячи квадратных километров. Но это было совсем не такое море, какое привыкли представлять себе гости. Здесь не было голубого простора, ласкового в штиль и грозного в непогоду, ни дымков пароходов, ни белых парусов рыбачьих судов.

Сивашский водоем, расположенный у ворот Крыма, не бороздят корабли, он слишком мелок для этого, глубины здесь не превышают полутора-двух метров. Его бесчисленные заливы так тесно переплелись с сушей, так густо изрезано это море островками и мелями, что порой трудно определить - где же кончается вода и начинается берег. А когда разгулявшийся западный ветер сгоняет воду Сиваша в Азовское море, открываются далеко уходящие тинистые отмели и тогда не в шутку, а впрямь становится это странное море даже трезвому по колено. И рыбакам здесь делать нечего - в Сиваше нет жизни, слишком солоны его невеселые, свинцовые воды. Даже водоросли, занесенные из Азовья, не выживают тут и в жару огромными массами гибнут у берегов, распространяя тягостный запах тлена. Потому и прозвали Сиваш "Гнилым морем".

По южную сторону Сиваша лежит цветущий Крым с его виноградниками, садами и плодородными равнинами, по северную - степи Присивашья. Соленое царство! Выпаренная солнцем самосадочная соль пластами отлагается на отмелях. Сиваш просолил землю вокруг, обесплодил северное Присивашье. Даже стебли травы на его берегах кажутся серыми от покрывающих их крупинок соли. На солонцах северного берега Сиваша, за чумацким шляхом, по которому скрипели воза с крымской солью, еще полтора века назад возникло несколько селений. Люди пришли сюда не своей волей; по указу Екатерины второй на эти безводные земли были выселены крестьяне украинского села Турбаи за бунт против помещика. Тут, по мысли императрицы, мятежники были обречены на медленное вымирание.

Прибыв в Присивашье, переселенцы увидали, что здесь так же, как и в Крыму, благодатно сияет солнце. Но взор почти не встречал зелени: кругом расстилалась плоская, как гигантский стол, равнина, покрытая серовато-бурой скатертью низкорослых, чахлых кустарников и выжженной травы.

Оказалось, однако, что можно прижиться и на этой суровой земле. История здешних поселений составила бы интереснейшую книгу о двух эпохах в истории присивашской степи - до Октября и после, повесть о том, как люди одолели-таки природу. Эта победа связана со второй эпохой. Волей и усилиями советских людей был возвращен к жизни огромный кусок гиблой земли. Советские люди добыли и дали жаждущей степи воду - не горькую, соленую воду лиманов, а пресную, "сладкую" воду земных недр. Они напоили этой живой водой землю, на которую столетиями падали слезы и проклятия земледельца, и на ней зацвели сады и виноградники, огороды и бахчи. Украина узнала, что на берегах "Гнилого моря" пасутся стада отменного скота, что здесь колышутся тысячегектарные посевы колхозной пшеницы.

И, наконец, на бесплодных прежде солонцах возник чудесный сад мичуринца Любушко. Носил он скромное название: "Плодово-ягодная и овощная опытная станция имени И. В. Мичурина".

- Я встречал немало людей, у которых сложилось представление, что Мичурин целиком якобы был поглощен "осеверением" южных сортов, - рассказывал гостям Любушко. - Это неверно. Иван Владимирович очень интересовался также вопросом развития и обогащения южной флоры. Он завещал нам обшарить все тропики и субтропики земного шара, чтобы взять и перенести все лучшее на землю советского юга, создать у нас лучшее в мире субтропическое хозяйство. Мы имеем здесь благоприятнейшие условия для этой работы.

Гости попали в сад в счастливую пору созревания плодов. Они могли не только видеть и осязать, но и отведывать их. Каждой пробе предшествовала коротенькая процедура - научный сотрудник, срезав гроздь ягод, взвешивал ее на маленьких весах и записывал данные в толстую книгу.

- Мы работаем не только с южными культурами, - продолжал Любушко,- но привлекаем и некоторые ценные, интересные сорта плодов и ягод из средней полосы России, с Дальнего Востока, скрещиваем их с уроженцами субтропиков. Обе стороны вносят свою долю в этот брак: субтропики - богатство и пышность форм, сладость и аромат, северные сорта - выносливость и неприхотливость. Возьмите рябину - растение это не южное, а представляет большой интерес. Однако оно не использовалось раньше как следует человеком для своих нужд.

Мичурин много работал над рябиной. Он вывел такие замечательные сорта, как Десертная и Ликерная, а ягоды сорта Гранатная довел до размеров вишни. Он мечтал о рябине величиной с небольшое яблоко. Нам удалось добиться этого путем отдаленной гибридизации с некоторыми сортами южных яблок. Да что говорить, попробуйте сами! - и Любушко, проворно поднявшись на лесенку, пригнул книзу ветку с тяжелой кистью огромных коричневых ягод.

- А вот результат скрещивания тропического банана с Тладиантой, многолетним тыквенным растением, детищем южно-уссурийской тайги.

Он подвел гостей к низкорослому дереву, сплошь увешанному гроздьями ярко-алых продолговатых плодов, величиной со средний огурец. Мякоть их имела привкус ананаса.

- А об этом фрукте что вы скажете?

Гости увидели незнакомые, страстные плоды в темно-зеленой оболочке, усеянной шипами.

- Это - русский дуриан. Родной папаша его произрастает в малоисследованных лесных дебрях Малайского полуострова. Вкусно?

Кожура плода легко отделялась, обнажая розоватую, мягкую массу. Она таяла во рту, напоминая сливочное мороженое.

- Никогда не едал ничего подобного, - признался Кристев.- По нежности и тонкости вкуса это превосходит все европейские лакомства.

- Вполне согласен с вами, - сказал Любушко. - Но, заметьте, что в первобытном своем виде дуриан имел крупнейший недостаток. Каприз природы: в бочку меда она добавила солидную ложку дегтя, наделив этот замечательный фрукт отвратительным запахом трупа. Нам удалось не только акклиматизировать дуриан здесь, но и избавить его от этого недостатка. Но это пока только полдела. По вкусовым достоинствам дуриан заслуживает тонкого, изысканного аромата. Он получит его, и тогда радость человека от этого плода будет полной.

- Что до меня, то я всем экзотам предпочитаю хорошее антоновское яблоко, - заметил Твердохлеб.

- Ну, - сказал Кристев,- я полагаю, что наш уважаемый Павел Ефимович может предложить вам нечто лучшее...

Любушко понял намек. Лукаво улыбаясь, он взглянул на гостя.

- Вы имеете в виду?..

- Ну, конечно, "рубиновую звезду", - отозвался Кристев.- Я так много наслышан о ней. Если это не облечено секретностью...

- Помилуйте, - сказал Любушко, - какие же могут быть от друзей секреты? Немножко терпенья, дойдет очередь и до того, что вас так интересует. Я приберегал это на десерт, в буквальном смысле слова...

Из глубины сада донеслись протяжные удары гонга.

- А теперь - обедать! - скомандовал Любушко. - Профессор! Товарищи алтайцы и саратовцы! Прошу перекусить, чем богаты... Пойдем с нами, Иван Иванович! - обратился академик к одному из спутников, который присоединился к ним с полчаса назад.

Тот, кого Любушко назвал Иваном Ивановичем, был коренастым пожилым человеком с наголо выбритой головой и очень простым добродушным и загорелым лицом в коротенькой сивой бородке. На лацкане его простенького пиджака поблескивали золотом и эмалью два боевых ордена - Красного Знамени и Отечественной войны.

Он почему-то очень внимательно приглядывался к Кристеву. Снимая очки, чтобы вытереть катящийся с лица пот, профессор каждый раз встречался с ним взглядом. Нельзя сказать, чтобы это непрошеное внимание доставляло Кристеву удовольствие.

Хозяева и гости направились на центральную усадьбу. Кристев, несколько отстав, взял под руку Кострова и, кивнув на Ивана Ивановича, спросил вполголоса;

- Кто это?

- Это? Дед Савчук. Интереснейший человек, колхозник из Строгановки - есть тут неподалеку такое село. Историческое, можно сказать, лицо, герой двух войн - гражданской и Отечественной.

Он с увлечением принялся рассказывать о деде Савчуке.

Биография рядового крестьянина Ивана Ивановича Савчука была, действительно, весьма примечательна. Немалая доля густой и горячей запорожской крови бежала в его жилах. Предок Ивана Ивановича - Демьян Савчук числился "паньским", то есть крепостным, и вместе с другими турбаевскими повстанцами был водворен на присивашские земли.

Сам дед Савчук был старым солдатом и в первую мировую войну воевал в Карпатах. Как и большинство жителей северного Присивашья, Иван Иванович до революции своей земли не имел. Уходя на заработки в Крым, он выучился садоводству и полюбил это дело. А на Сиваше он промышлял добычей соли. Не одну тысячу пудов ее вынес он с отмелей Гнилого моря "на собственном горбу" и для него не было на Сиваше тайн. Он знал все его закоулки, его нрав, причуды, капризы. А деда Савчука хорошо знало и уважало все окрестное население: сам легендарный полководец гражданской войны Михаил Васильевич Фрунзе прислал ему орден Красного Знамени.

- У Сиваша, видите ли, есть важная географическая особенность, - объяснял Костров профессору. - Он прилегает к воротам Крыма - Перекопскому перешейку. Но если перешеек запереть железным замком укреплений, то взять его лобовым ударом чрезвычайно трудно. Тогда единственным возможным путем в Крым становится путь через Сиваш. Дорога эта нелегкая: Гнилое море изменчиво, коварно. Несколько километров, которые отделяют северное Присивашье от Крыма, легко могут стать могилой для смельчаков. Сиваш грозит им внезапным подъемом воды, которую нагоняет восточный ветер из Азовья. Тогда мгновенно меняется карта Сиваша. Он расставляет путнику тысячи ловушек, глубоких ям, затянутых зыбучим илом. По-местному эти трясины называют "чаклаками" или "прогноинами". Поэтому путь через Сиваш долгое время считался для групповых переправ неодолимым.

- Считался?

- Я говорю "считался", потому что советские воины дважды форсировали Гнилое море, чтобы нанести смертельный удар врагу - в ноябре 1920 года и в ноябре 1943 года. Во время гражданской войны дед Савчук был одним из тех, кто провел дивизия Фрунзе через Сиваш в тыл перекопских позиций "черного барона" Врангеля...

- Почему вы называете его дедом?

- А как же - ему, пожалуй, скоро все девяносто стукнет!

"Чорт побери, что за старики в этой стране! - подумал Кристев. - Какова же тогда должна быть молодежь?".

- А что он у Любушко делает?

- Работает по виноградарству. Раньше садоводом к колхозе был, а недавно к нам на станцию перешел. Павел Ефимович его очень любит. Да и как не любить, - закончил Костров с какой-то особенно теплой ноткой в голосе, - вон он какой у нас - дед Савчук!

Глава VI

ЯБЛОКО ЖИЗНИ

Гости оживленно располагались за столом, сервированным с большим уменьем и вкусом. Любушко усадил Кристева по правую руку от себя, Твердохлеба - по левую. Иван Иванович, случайно или намеренно - трудно сказать, оказался за столом прямо напротив Кристева.

Костров, взявший на себя роль тамады, разлил по бокалам крымский "Педро", вино душистое, цвета старого золота. Иван Иванович отказался от этого напитка.

- Не в коня корм, Олег Константинович! (Он говорил с сильным украинским акцентом: "Олэг"). Я уж лучше беленькой...

- Как хочешь, Иван Иванович! - и Костров налили ему стопку "московской".

Весело, непринужденно пролетал обеденный час. Только Кристев почти не принимал участия в застольной беседе, говорил мало и неохотно, хмурился, ссылаясь на то, что у него "начинает побаливать голова". Ему и в самом деле было не по себе, но причина тут была совсем иная. Теперь за столом, как и в саду, Иван Иванович продолжал досаждать ему своим неотступным молчаливым наблюдением. Поднимая голову от тарелки, Кристев неизменно ловил на себе пристальный, изучающий и как бы вспоминающий, что-то, взгляд выцветших голубых глаз.

Принесли десерт. Недостатка во фруктах здесь, разумеется, не было. Стол украсили лучшие произведения чудесного сада. Наконец, Костров принес и не без торжественности водрузил посредине стола большую серебряную вазу с яблоками. Но с какими яблоками! Гости, как завороженные, глядели на эти плоды - необыкновенно-крупных размеров, покрытые темно-красной сверкающей кожицей. И цветом, и чуть выпуклыми гранями каждый из них напоминал гигантский рубин.

- Прошу отведать! - пригласил Любушко.

Раздался хруст надкусываемых яблок и затем восхищенные голоса:

- Царь плодов!

- Да-а-а!

- Куда там ананасу или дуриану...

Действительно, и дуриан, и "сивашский банан", и груши величиной с кулак - все меркло, казалось пресным перед этим плодом. Мякоть его, цвета сливочного масла, с характерным запахом яблока, сквозь который пробивался аромат каких-то неведомых цветов, была обильно насыщена пряным и сладким соком. Сок этот, с легкой приятной кислотцой, как доброе вино бежал по жилам и согревал.

- Це все наш Павел Ехвимович! - сказал Савчук, любовно глядя на академика.

- Что за сорт, расскажите? - посыпались вопросы со всех концов стола.

- Наш коллектив, - отвечал Любушко, повертывая в руках плод, - задался целью вывести сорт яблок, сочетающих в себе высокие вкусовые, тонические и целебные свойства. Мы поставили перед собой трудную, но благородную цель - осуществить давнюю мечту человечества о яблоке жизни и молодости...

- Павел Ефимович! - взволнованно, горячо воскликнул один из алтайцев. - Да это какой-то сон! С малых лет в садоводстве работаю, а никогда не думал, что такое возможно!..

Окружающие поняли, что эти искренне вырвавшиеся слова были подсказаны чувством великой гордости за человека-творца .

- Стало возможным, дорогой друг! - тепло отвечал Любушко, тронутый этим волнением. - Стало возможным потому, что родилась наука небывалой еще мощи, дающая в руки людей сказочную власть над природой. Имя ее вам всем отлично известно: это - мичуринская агробиология.

Эта наука учит нас вмешиваться в деятельность живой природы, пересоздавать ее, изменять окружающий мир в интересах народа. Эта наука зовет нас вызывать к жизни существа будущего, которым в обычных условиях для своего появления пришлось бы прождать долгие века медленной эволюции. Иными словами, мы уже можем не только сравнительно быстро превращать один вид в другой, но и создавать новые, полезные для человечества виды плодов и овощей, не дожидаясь, как говорил Мичурин, "милостей от природы".

...Это славословие передовой науке было произнесено с такой проникновенной убежденностью, с таким пылом, что окружающие зааплодировали.

- Мичурин предвидел возможность создания подобного яблока, - продолжал Любушко.- В своих трудах он указал новые пути оздоровления человека. Он уверенно говорил, что в результате гибридизации можно получить сорта плодов, употребление которых будет способствовать излечению многих болезней.

В основу этого сорта мы взяли один из мичуринских шедевров. Участвовало тут и антоновское яблоко, которому так привержен Михаиле Платоныч Твердохлеб. Кстати сказать, антоновка содержит фитонциды, убивающие микробы дизентерии, даже те, перед которыми бессильны сильнодействующие химические лекарства. Скрещивая десятки самых различных плодов, применяя самые последние достижения мичуринской агробиологии, мы стремились накопить в нашем яблоке максимум полезных для человеческого организма веществ. То, что лежит перед вами - еще не завершение. Но уже и сейчас соки его способны уничтожать большинство болезнетворных бактерий, улучшать жизнь тканей организма, увеличивать его защитные силы. Да вы, вероятно, на себе чувствуете, что это не просто благие заверения...

Действительно, гости чувствовали, что съеденные плоды вызвали у них прилив бодрости, какую-то особенную ясность я свежесть духа.

- Вы убедитесь, - сказал Любушко,- что эти ощущения, а также подъем работоспособности будут длительными, стойкими. Но это не все. Дальнейшие исследования наших ученых показали, что в словах Мичурина о "яблоке жизни" содержался более глубокий смысл. В растениях содержатся не только фитонциды, но еще и особые вещества, с помощью которых можно влиять на деятельность коры головного мозга, на те отделы нервной системы, которые руководят работой внутренних органов человека. У нас есть все основания утверждать, что это яблоко, при постоянном употреблении, поможет продлить человеческую жизнь, преодолеть, задержать на длительный срок процессы старения. Еще немного, и мы усилим это поразительное свойство плода в несколько раз. Не так далек день, когда яблоко это появится в ваших садах, товарищи алтайцы, и в ваших, товарищи саратовцы, в Сибири, на Дальнем Востоке и станет народным плодом.

- Название, название сорта, Павел Ефимович? - спросило сразу несколько голосов.

- Труд нашего коллектива, - отвечал Любушко, - и его результат - это частица той великой борьбы за счастье и долголетие трудового человечества, которую возглавляет наша Родина. Я назвал это яблоко "Рубиновая звезда" - в честь кремлевских звезд, что, светят всему человечеству, как символ жизни и мира...

- А сейчас, друзья, прошу извинить меня, - закончил академик, поднимаясь. - Я на время оставлю вас. Хлопот - полон рот. Олег Константинович! Вверяю гостей до вечера вашему попечению.

Любушко поднялся к себе, на второй этаж, намереваясь просмотреть за рабочим столом корреспонденцию, которая шла сюда со всех концов Союза и из-за рубежа. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. В это время в дверь постучались.

- Кто? - нахмурясь, крикнул Любушко (он не любил, чтобы ему мешали в послеобеденные часы).

- Я, Павел Ехвимович! - раздался голос деда Савчука.

- Ну, заходи. Ты что?

- Павел Ехвимович, хто це с усами, в очках?

- Это, Иван Иванович, дорогой гость: болгарский профессор, ученый...

- А он по якой части?

- По болезням растений. А что?

Дед Савчук огляделся по сторонам и, нагнувшись к академику, таинственно зашептал:

- Сдается мне, Павел Ехвимович, что страшный це человек, дюже страшный... Что хотите робите: бейте меня, старого дурня, по лысине, но скажу вам - не наш це человек.

- Да ты, Иван Иванович, лишнего за обедом хватил? - засмеялся Любушко.

- Ни, не смейтесь, Павел Ехвимович! Не пьян я, - серьезно сказал Савчук. - Вы приглядитесь: глаза у него якись мертвы. Це страшный человек, чую я!..

- Ладно, ладно, Иван Иванович, иди отдохни, мне почту просмотреть надо! - и Любушко ласково выпроводил старика.

...Иван Иванович после разговора с академиком вышел несколько сконфуженный. Он долго колебался, прежде чем высказать Любушко свои подозрения, и теперь в сотый раз переспрашивал себя: обознался? Да нетрудно и обознаться - сколько лет минуло! А память, наперекор всему, настойчиво восстанавливала: перед ним картины прошлого.

В начале Отечественной войны, когда гитлеровское "лихо" надвинулось на Строгановку, дед Савчук, запрягши пару коней, вместе с сыном Григорием пытался выскочить из глубокой вражеской петли, охватившей весь юг. Нелегко было на восьмом десятке покидать родные, обжитые места, однако Иван Иванович оставаться не хотел ни за что, не желал класть голову в фашистское ярмо. Но в дороге взрывом авиабомбы разбило его бричку, коням перебило ноги. Дед бросил все и двинулся пешком, но и впереди оказались гитлеровцы. Неволей пришлось возвращаться назад.

Потянулись для деда дни гитлеровской оккупации, полные горя и тревожной тоски. Арест угрожал ему ежечасно, слишком популярно было в Присивашье его имя. И все же дед Савчук не сидел, сложа руки. Не раз укрывал он у себя военнопленных, бежавших из фашистских лагерей смерти. Ночью, выведя на берег Сиваша, указывал им путь на Крым, давал направление тайными бродами к партизанам. Первым он отправил туда сына Григория. А днями дед сидел один в пустой хате, прислушивался, тосковал.

- Как загуркотыть за окном машина, - рассказывал потом Иван Иванович, - то думаю: це уже за мною, це смерть моя...

Опасения деда оправдались. Полицай из местных иуд выдал-таки деда. Савчука арестовали и увезли в Симферополь, а оттуда, по каким-то неизвестным деду соображениям, отправили в самый страшный из крымских застенков - керченское гестапо.

От неминучей смерти спас деда десант советских войск в Керчь под новый, 1942-й год. А когда наши войска вторично оставили город, Савчук не мог уйти с ними. В жесточайшей горячке и беспамятстве лежал он в хате знакомого колхозника под Керчью.

Оправившись, дед сам "подался до партизан", в крымские горы. Воевал он неплохо, об этом свидетельствовал второй полученный им орден - Отечественной войны.

О днях пребывания в гестапо дед Савчук рассказывать не любил. "Дюже мучили, измывались", - говорил он только, прикрывая глаза рукой. Но память у него была цепкая, он хорошо запомнил звериные хари фашистов, лютовавших над ним. Особенно запомнилось ему лицо одного офицера, который присутствовал на допросах. Он сам не спрашивал ничего, не бил, только делал пальцем знак - когда пытать. И навсегда врезался в память деду Савчуку его взгляд...

Засунув руки в карманы, опустив голову на грудь, дед брел по аллее, глубоко погруженный в свои думы.

- Он? Да нет, Павел Ехвимович говорит: быть того не может! Профессор? А глаза, глаза?

И вновь перед ним вставала маска гестаповца. Усы отпустить можно, но глаза не заменишь. Нет, не выжил еще из ума дед Савчук, не отшибло у него память!

Приняв, видимо, какое-то окончательное решение, дед Савчук тряхнул головой и быстро зашагал к себе, на виноградник.

Глава VII

ПОД ЮЖНЫМИ ЗВЕЗДАМИ

К вечеру зной спал. Вызвездило. Словно алмазы, раскатившиеся по темно-синему бархату, мерцали и переливались над головой радужными искрами крупные звезды юга. Меж ними тянулась затканная серебром кисея Млечного пути...

Хозяева и гости собрались на лужайке, в одном из любимых уголков академика. Здесь под яблонями стоял стол, охваченный полудужьем скамеек. В центре лужайки находилось мраморное изваяние Мичурина: он сидел на низеньком постаменте, близкий, как бы готовый принять участие в беседе, и задумчиво глядел на яблоко в руке.

Завязалась одна из бесед, которые очень любили сотрудники сада. Да и посетителям эти беседы запоминались надолго; тут говорили, обменивались мнениями, спорили, подчас очень горячо, о науке, искусстве, литературе, политике. Любушко шутя называл эти импровизированные собеседования "Вечерами на хуторе близ Сиваша".

На скамейках под яблонями расположились Любушко, Костров, несколько научных работников станции и гости, среди которых появилось новое лицо - сибиряк-мичуринец Боровских. В этот вечер разговор вновь и вновь возвращался к "Рубиновой звезде". Ветка, отягощенная плодами, свисала почти до стола, и даже в темноте казалось, что плоды светятся изнутри ровным рубиновым сиянием.

Алтайский садовод ладонью поддержал готовое упасть спелое яблоко и, вздохнув, признался:

- Едучи сюда, знал, что встречу замечательные вещи, но не думал, что увижу наяву, отведаю "молодильное яблоко".

- Ваше яблоко прекрасно, как ожившая сказка! - сказал сибиряк, обращаясь к Любушко.

- Что ж! - задорно заметил Костров. - Разве мало сказок уже стало былью? Обычно приводят в пример ковер-самолет. Таких параллелей можно привести множество - и более свежих: разве перо Жар-птицы не обернулось электрической лампочкой над столом Иванушки - крестьянского сына? Радиолокатор - это вылитый "Золотой петушок", а чудесное зеркальце, в котором можно видеть все, что делается за десятки верст - телевизор. Есть у нас теперь и могучая "разрыв-трава" народных сказаний - не только для обороны, но, прежде всего, для великих мирных дел. Почему же не быть у нас "молодильному яблоку" и "живой воде"?

- Да, неизбывна мечта человечества о вечной юности... - задумчиво произнес Любушко.- В самом деле, как вы считаете, товарищи: сколько должен жить человек?

- Я, Павел Ефимович, читал недавно в одной старое, книге об интересном случае, - сказал саратовский садовод Кудрин. - Дело было давно, во Франции. Шел по улице один кардинал и увидел старика лет восьмидесяти. Сидел он на пороге дома и горько плакал.

Кардинал его спрашивает: чего, мол, старичок, горюешь?

- Отец побил!

- Сколько ж твоему отцу лет?

- Сто тринадцать.

- А за что он тебя побил?

- За то, что я деду не поклонился.

Тут кардинал заинтересовался, зашел в дом и увидел деда. А тому, ни много, ни мало, было сто сорок три года!

- Да, - согласился Любушко,- в истории есть примеры исключительного долголетия. Но это были редкие исключения, музейные, так, сказать, случаи. А я говорю не о том, сколько может жить человек, а сколько должен.

- А вы как считаете? - раздались голоса.

- Иван Петрович Павлов считал, что физиологическая граница жизни человека никак не меньше ста лет. Мечников клал больше - 150-160 лет, а вот академик Богомолец удлинял этот срок даже до двухсот лет.

А сколько живет человек на самом деле? Много меньше. Дряхлость наступает преждевременно. Смерть настигает человека гораздо раньше, чем это биологически обусловлено. Особенно разителен этот контраст в странах капитала. Вот что говорит статистика: средняя продолжительность жизни трудового человека в латиноамериканских государствах составляет всего 32 года! Человек умирает в ту пору, которая должна быть порой расцвета его физических и духовных сил. В Соединенных Штатах ежегодно гибнет от недоедания до трехсот тысяч людей, а из-за отсутствия медицинской помощи - до полумиллиона. Ужасный счет, ужасные цифры!

У вас, вероятно, напрашивается вопрос: а как обстоит дело у нас, в Советском Союзе, в странах народной демократии? Вот вам другая статистика: только за первое десятилетие существования советской власти средняя продолжительность жизни в нашей стране увеличилась на 12 лет. А ведь в эти годы у нас еще только закладывался фундамент социалистического общества!

Вы знаете, что человек является у нас самым драгоценным капиталом. Государство, партия, всякий из нас заинтересованы в продлении жизни каждого советского человека. Одно из основных условий долгой жизни - разумный, свободный, творческий труд, ибо жизнь - это деятельность. Каждый у нас имеет права на такой труд и на отдых и полной мерой использует эти права. Поэтому в нашей стране и живет человек намного дольше, и по числу долголетних людей стоит она на первом месте в мире.

- Так долголетие, значит, прежде всего - социальная проблема? - спросил Боровских.

- Совершенно верно, дорогой товарищ, - подтвердил Любушко.- Однако, это не исключает необходимости содействовать долголетию человека мерами науки. Жизнь, которую мы с вами живем только раз, незаменимая, неповторимая для каждого, со всеми ее красками, героическими делами на благо Родины, с ее радостями, любовью, счастьем, должна быть еще более долгой. И передовая наука ставит своей первоочередной задачей продлить ее далеко за пределы самой глубокой естественной старости. Эта задача разрешима.

Вернемся к яблоку. Я уже говорил, что оно содержит особые вещества. В чем состоит их ценность? В частности, в том, что они обновляют и возбуждают деятельность капилляров - тончайших трубочек мозга, освобождают сосуды от извести, отлагающейся на их внутренних стенках. Тем самым снимаются явления склероза сосудов мозга и сердца. Соки яблока - это подлинный "элексир жизни", и действие их сказывается не только на центральной нервной системе, но и на всем организме в целом. Яблоко, конечно, не возвращает утраченной молодости, но в определенных социальных условиях дает значительный эффект и помогает человеку продлить годы на свою и общую пользу.

Виднейшие советские биологи и физиологи, в том числе профессор Алмазов, занимаются сейчас нашим яблоком.

...Это был именно тог разговор, которого так нетерпеливо ждал Кристев. Ему до сих пор не удавалось поговорить с Любушко наедине. Сад являлся своего рода "мичуринским университетом". Здесь в любое время года можно было встретить ученых, агрономов, студентов, работников совхозов, колхозных опытников-мичуринцев, и академик Любушко постоянно, за редкими исключениями, был окружен людьми. Поэтому тот, кого называли профессором Кристевым, теперь превратился в слух. Воспользовавшись паузой, он сказал:

- Разрешите, Павел Ефимович, задать вам один вопрос?

- Пожалуйста.

- К вам не поступало предложений из-за рубежа по поводу вашего открытия?

Любушко резко повернулся к спрашивавшему.

- Что вы подразумеваете, говоря "из-за рубежа"?

- Я имею в виду капиталистические страны.

На лице Любушко появилось странное выражение. Будь то днем, Кристев прочитал бы в нем некоторые нелестные для себя вещи. А если бы он мог предугадать реакцию, которую вызовет этот вопрос, то предпочел бы не задавать его вовсе.

Любушко отнесся к подозрениям деда Савчука не так легко, как показалось старику. Проводив в послеобеденный час Ивана Ивановича, академик долго сидел, не касаясь писем, в глубокой задумчивости, вспоминал, взвешивал, сопоставлял. Что он знал, в сущности, о черноусом госте? Пока - очень мало. Тот, кого называли профессором Кристевым, несомненно, был осведомлен в науке, которую представлял. Во всяком случае он казался таким своим собеседникам в саду, всем - кроме Любушко. В лице академика гость имел дело не с рядовым научным работником и не с опытником, а с человеком, обладавшим необычайно широкими и глубокими познаниями в области растениеводства. И Любушко, перебирая в памяти диалоги, имевшие место между ним и Кристевым в это утро, улавливал поверхностность в подготовке гостя, необъяснимые, на первый взгляд, пробелы в его научном багаже. В ином свете представал перед Любушко его настойчивый интерес к "Рубиновой звезде"...

Эти размышления привели к тому, что Любушко разбудил Твердохлеба, мирно похрапывавшего на диване в соседнем кабинете, и задал ему вопрос:

- Скажи-ка, Михаиле Платоныч, ты хорошо знаешь, кого привез ко мне?..

Сейчас, сидя на скамейке рядом с Кристевым, Любушко за несколько секунд перебрал все это в своей памяти. Вопрос Кристева, так странно прозвучавший в вечерней тишине, заставил академика насторожиться еще больше.

Он помолчал, как бы собираясь с мыслями. Потом сказал:

- Я не совсем понимаю вас, профессор.

- Я полагаю, - пояснил Кристев, - что и в том, другом лагере, должны найтись охотники заполучить секрет вашего яблока. Вам, вероятно, могли бы посулить славу, титул "благодетеля человечества", почетное членство многих академий, исключительные условия для работы, наконец, очень большие деньги...

- Невозможно желать условий лучших, чем те, которые я имею, - отвечал Любушко. - Что касается титулов, то вы знаете, как смотрим на это мы, люди науки. Знаем мы и цену их славе. Разрешите только полюбопытствовать: что вы подразумеваете под "очень большими" деньгами?

- Ну, скажем, миллион долларов.

- Постараюсь ответить. Для меня лично это слишком много. А для моих замыслов - мало. Поясню: имея неисчерпаемый кошелек, я покупал бы не вещи, а события.

- Теперь я вас не понимаю...

- Куда как просто. Подхожу, скажем, к карте и вижу в Ледовитом океане остров под названием Новая Земля. В эту перегородку упирается теплое течение Гольфстрим, и здесь его колоссальный запас тепла уходит без всякой пользы для человека в ледовую пустыню вокруг Северного полюса. Дело это? Не дело. Представим, что денег у меня куры не клюют. Я и затеваю срыть эту перегородку - тогда Гольфстрим пойдет вдоль берегов всей Азии, отеплит, изменит климат громадных пространств, откроет непочатый край для развития жизни. Но тут, конечно, каким-нибудь миллионом не отделаешься...

И правда: миллион показался вдруг собеседникам крохотным.

- Во-вторых, - продолжал Любушко, - было бы ошибкой приписывать всю честь создания "Рубиновой звезды" мне. Идея принадлежит нашему великому Мичурину. А я - работал не один и не в узком кругу специалистов. Ведь сам Мичурин подчеркивал, что создание новых растительных форм, украшающих и улучшающих человеческую жизнь, дело не одного только "старика Мичурина" и его последователей... Это - родное, кровное дело всех тех, кто работает для блага своей социалистической Родины, близкое дело всех тех, кто вправе жить все лучше и лучше. Успех - мой и коллектива станции - обусловлен прежде всего тем, что нам помогали тысячи мичуринцев и опытников-садоводов во всей стране, во всех ее концах. Я же всецело и глубоко удовлетворен сознанием, что здесь, выражаясь словами дедушки Крылова, "и моего хоть капля меду есть"...

- Так, значит, никакого секрета нет? - спросил ошеломленный Кристев.

- Вы удивляете меня, профессор! Ну, право же, ни малейшего. Повторяю: я считаю это коллективным творчеством. Наши друзья в странах народной демократии получат "Рубиновую звезду" и без миллиона. Еще в прошлом месяце к нам приезжали за сеянцами из Китая. Я уверен, что они примутся и расцветут на его освобожденной земле. Но я сомневаюсь, чтобы сейчас в Соединенных Штатах наше яблоко попало в руки тех, для кого предназначено. В этой стране люди, выращивающие яблоки, не имеют возможности есть их. А те, кто имеет возможность - три четверти урожая топят в море или обливают какой-нибудь пакостью, чтобы сохранить высокие цены. Там ведь нынче тон задают такие, с позволения сказать, "ученые мужи", - в голосе Любушко появились суровые ноты, - которые полагают, что, трудящемуся долголетие не надобно. Вон мальтузианец Пенделл открыто предлагает сократить население земли на семьсот миллионов человек... Все они, кто тешит себя несбыточными иллюзиями о мировом господстве, кто мнит себя хозяевами жизни - все эти Меллоны, Рокфеллеры, Вандербильты, вместе с их учеными холопами, рабы смерти, вот они кто...

- Воинствующие мертвецы! - вставил Костров. - В этом...

- Штраф, штраф, Олег Константинович! - закричали кругом.

На вечерах был заведен такой обычай: каждый перебивший оратора обязан был в свою очередь рассказать что-нибудь интересное. Жанр не ограничивался, это могли быть воспоминания, литературное произведение - свое или чужое, импровизация и так далее, но только нечто обязательно связанное с темой разговора.

- Что ж, пожалуй, - сказал Костров. - Поскольку речь зашла о двух науках и двух мирах, разрешите немного пофантазировать, заглянуть в будущее. Я расскажу небольшую фантастическую новеллу...

- Просим!

- Минуточку! - остановил Любушко, прислушиваясь. - Кажется, еще кто-то приехал.

Действительно, послышались приближающиеся шаги, чьи-то подошвы сочно похрустывали по песку дорожки, Кто именно идет, разглядеть было невозможно, только медленно, как на проявляемом негативе, обрисовывались очертания высокой фигуры в белом костюме.

- Везет нам сегодня на гостей! - заметил Костров.

Боровских щелкнул электрическим фонариком, и Любушко увидел профессора Алмазова.

- Ба! Савва Никитич! Ну, уважил!

Академик и профессор обнялись и расцеловались. Сидящие потеснились, чтобы дать Алмазову место.

- А я не один! - сказал Алмазов, усаживаясь. - Я к вам, Павел Ефимович, еще гостя привез.

- Любопытно знать, кого же?

В этот миг Алмазову крепко стиснули руку повыше локтя, и голос, принадлежавший, несомненно, майору Соболю, одним дыханием шепнул:

- Не называйте! И ничему не удивляйтесь!

Алмазов, с уст которого уже готово было слететь имя спутника, замялся:

- Позже узнаете сами... Хочу вас поинтриговать! Я его там поместил, где сам всегда останавливаюсь.

- Ладно! - согласился Любушко. - Товарищи, я профессора Алмазова не представляю. Нет, пожалуй, в Союзе человека, который бы его не знал. Позволь только, Савва Никитич, познакомить тебя с соседом - профессор Кристев, из Болгарии.

- Как?! - сдавленным, изменившимся голосом переспросил Алмазов. - Кого ты назвал?..

Он вскочил бы, но та же рука удержала его на месте. "Молчите!" - настаивало ее пожатие.

- Златан Кристев, профессор Софийского университета, - повторил Любушко. - Все уселись? Тогда давайте послушаем. Савва Никитич, - пояснил он Алмазову, - вот Костров заработал штраф и собирается рассказать что-то интересное. Ваше слово, Олег Константинович!

Окончание