Дороги вглубь. Часть 1

Голосов пока нет

 

Часть первая

Глава первая

– Идите смело... Только никуда не сворачивайте. Дорога тут прямая.

Молодой человек среднего роста, одетый в летнее пальто, поблагодарил станционного служащего и тронулся в путь.

Радостное чувство овладело им, когда он вышел на широкое асфальтированное шоссе. Темные силуэты пирамидальных тополей, теплый ласковый ветер казались ему необычными. Необычным казался и воздух, насыщенный запахами трав.

"Вот он, юг! – мелькнуло в голове у Крымова. – Настоящая южная ночь..."

Со станции донесся резкий гудок. Затем послышалось глухое пыхтение и нарастающий шум. Остановившись, Крымов долго смотрел, как удаляются огоньки поезда, пока, наконец, они не исчезли совсем за поворотом.

– Все! – проговорил он вслух. – Начинается новая жизнь...

Крымов поднял чемодан с земли и быстро зашагал по асфальту.

Постепенно дорога начала спускаться вниз. На горизонте появилось багровое зарево: это всходила луна. Вскоре ее серебристый свет уже играл на верхушках деревьев.

Вокруг стало светлее. Вот справа деревня. Не оттуда ли слышится песня? Теплая и задушевная мелодия. Это далекий девичий хор выводит одну из тех грустных украинских песен, которые стоит услышать лишь один раз, чтобы запомнить на всю жизнь.

Крымов шел словно зачарованный, стараясь дышать по возможности глубже. Пьянящий весенний воздух, и лунная ночь, и далекая песня создавали приподнятое настроение. Крымову самому захотелось петь.

– До-ро-о-га... дорога... пря-а-ма-ая... – неожиданно затянул он, припомнив напутствие железнодорожника. – Дорога... дорога... прямая... пряма-яяя...

Вдруг совсем рядом послышался приглушенный разговор. Крымов оборвал пение и только теперь заметил, что под тенью деревьев стоят двое.

– Всего доброго, Петр Антонович, – уже позади себя услышал он женский голос. – Вот вам и попутчик. С ним будет весело...

Крымов не разобрал ответа, но вскоре с ним поравнялся приземистый человек в больших роговых очках.

– Ночь замечательная... – проговорил Крымов, обращаясь к своему спутнику. – Поневоле петь хочется.

– Да... Очень возможно, – рассеянно ответил тот. – Это иногда бывает с некоторыми...

– Почему же с некоторыми?

Незнакомец удивленно повернул голову в сторону Крымова.

– То есть, простите... Я вас не совсем понимаю. А если человек не любит петь? Что же может заставить его заниматься этим бесцельным препровождением времени?

Дальше продолжали идти молча. Только шорох шагов нарушал ночную тишину.

Вскоре Крымову стало невыносимо наступившее молчание.

– Поглядите вокруг! – начал он восторженно. – Какая чудесная ночь! Какая картина перед нами! Видите, вдалеке виднеется строение – оно напоминает при свете луны сказочный замок. Посмотрите, вон в окошечке справа то зажигается, то гаснет таинственный голубой свет... Можно вообразить, что в этом замке живут волшебники.

Незнакомец мельком посмотрел в указанном направлении, а затем поднес левую руку близко к глазам, чтобы посмотреть на ручные часы.

– Опять та же история... Уже половина двенадцатого, а электросварка не закончена, – сердито сказал он.

– А тополи? Тополи, посмотрите! – не унимался Крымов. – Они ведь серебряные!

– Вы, видно, поэт, – не так ли? – произнес незнакомец.

– Отчасти, конечно...

– Тогда все ясно. Должен вас разочаровать. Тополи – самые обыкновенные пирамидальные. А постройка, представляющаяся вашему воображению древним замком, не что иное, как Научно-исследовательский институт геолого-разведывательной техники. Там, внутри, замасленные, пахнущие гарью станки и машины... И само собой разумеется, что вместо волшебников там инженеры, конструкторы, которым поэзия должна быть чужда... Понимаете, чужда?

– Почему чужда? Вот я инженер... – взволнованно начал было Крымов, но незнакомец не дал ему договорить.

– Для настоящего инженера, человека, увлеченного техникой, любящего свою профессию, поэзия должна быть чужда, – повторил он. – Вы не согласны со мной?

– Нет, не согласен, – твердо произнес Крымов, останавливаясь.

Остановился и его спутник. Некоторое время он внимательно глядел на Крымова сквозь роговые очки, словно собираясь с мыслями, затем тихо проговорил:

– Вы меня простите. Не совсем удобно нам тут спорить. Вы, кажется, к тому же торопитесь.

– Мне нужно попасть в Научно-исследовательский институт геолого-разведывательной техники, о котором вы только что упомянули.

– Что же вы раньше не сказали об этом! Ведь, продолжая спорить, я бы поневоле увел вас в совершенно противоположную сторону. Мне нужно идти в этом направлении, а вам вот сюда... Шагайте по шоссе и никуда не сворачивайте. Тут близко. Всего доброго!

– Всего доброго! – ответил Крымов и тронулся дальше.

Вскоре на асфальтированной дороге, покрытой бледной пеленой лунного света, показалась черная точка. Она быстро катилась навстречу Крымову, увеличиваясь в размерах, и, наконец, превратилась в черную собаку из породы овчарок. Виляя хвостом, собака подбежала к Крымову, на секунду остановилась в нерешительности, а затем, как бы убедившись в отсутствии у него скверных намерений, бросилась к нему, радостно подпрыгивая и извиваясь всем телом.

– Назад, Джульбарс! Назад! – послышался чей-то голос, и к Крымову почти бегом приблизился юноша, одетый в военную гимнастерку.

– Вы не пугайтесь, – проговорил хозяин собаки. – Это исключительно умный пес! Еще не было случая, чтобы он укусил кого-либо ни с того ни с сего.

– А я не из пугливых. Не поможете ли вы мне найти проходную, дежурного... Одним словом, я только что прибыл сюда на работу.

– Позвольте... Не Крымов ли ваша фамилия?

– Совершенно верно.

– Так почему же вы не позвонили со станции? Вас ждут. Я случайно слышал разговор. Вызвали бы машину!

– Ну вот еще, какой пустяк... Тут ведь недалеко. Так вы покажете, где проходная?

– Идемте, идемте! Сейчас все устроим... – весело заговорил юноша, выхватывая чемодан из рук Крымова. – Разрешите представиться, – продолжал он на военный манер, – бывший гвардии старшина, радист Уточкин, Константин Уточкин. В настоящее время работаю в Институте геолого-разведывательной техники в должности радиомеханика.

– Очень рад познакомиться.

– Разрешите узнать, как ваше имя, отчество, товарищ Крымов?

– Олег Николаевич.

– Сейчас, Олег Николаевич, все будет в порядке. Комната для вас уже готова. На сегодняшний день никаких забот не предвидится. Сразу же отдохнете с дороги. Хотя позвольте... Единственной неприятностью может быть только Панферыч.

– Какой Панферыч?

– Да есть у нас тут один вахтер. Он как раз дежурит сейчас. На вас как на свежего человека он, конечно, нападет. Но я уж постараюсь его как-нибудь приглушить.

– То есть как нападет?

– А очень просто! Это совершенно невозможный старик! Технического образования у него нет, – одним словом, вахтер. И, представьте себе, интересуется наукой настолько, что никому не дает проходу! Ввязывается во все разговоры и споры. Его у нас все знают и, представьте себе, любят!

– Это очень интересно! Я ничего не буду иметь против, если он на меня "нападет"! И просил бы вас не "глушить" его...

Беседуя таким образом, они подошли к институту.

Очутившись в просторном и ярко освещенном вестибюле, Крымов прежде всего внимательно осмотрел своего провожатого. Это был юноша лет двадцати пяти с добродушной и немного задорной физиономией, с черными, слегка вьющимися волосами. Военный костюм сидел на нем аккуратно. Сапоги были тщательно вычищены. В спокойных движениях юноши чувствовалась уверенность.

Вскоре появился и вахтер Панферыч, о котором Крымову пришлось выслушать рассказ по пути.

– Опять пса приволок! – послышался его грозный оклик. – Сколько раз тебе говорил: не тащи собаку... Здесь ей не место. Тут храм науки, а ты поганишь его собачьим присутствием!

– Какой же тут храм науки, Панферыч? Здесь проходная, преддверие, так сказать... – возразил механик, стараясь поймать собаку за ошейник.

– То есть как это преддверие? – продолжал Панферыч обиженным голосом. – Территория у института единая.

Он приблизился к вошедшим степенной и неторопливой походкой. Это был старик лет семидесяти, с "козлиной" бородкой. Его голубоватые, чуть прищуренные глаза горели тем веселым огоньком, который часто встречается у сухопарых, подвижных и хорошо сохранившихся старых людей.

– Здравствуйте, товарищ Панферыч! – громко приветствовал его Олег Николаевич, желая таким образом прекратить спор о собаке. – Прибыл к вам на работу. Кому мне нужно здесь сообщить об этом? Я инженер Крымов.

На лице вахтера появилось гордое и радостное выражение одновременно. Возможно, ему польстило, что только что прибывший инженер уже знает его.

Через минуту все трое сидели в маленькой комнатке возле телефона, стоявшего на столе. В вестибюле жалобно повизгивал пес.

– Геологические вопросы и прочие проблемы – дело почетное, – говорил Панферыч. – Чем больше различных машин мы тут повыдумываем, тем страна у нас будет более богатая. Это факт! Вот возьмите хотя бы буровые машины, что у нас строят. Почему не сделать одну такую, которая бы землю километров на десять пробуравила! Я как-то говорил об этом директору... А он отвечает: "Трудно, Панферыч! Как ты ее сейчас сделаешь? Твое предложение используем несколько позже..." А я вот строго научно рассуждаю так...

– Что-то долго не звонят, – вставил Костя, протягивая руку к телефонному аппарату.

– Позвонят, позвонят! Нечего тебе волноваться, – недовольно заметил Панферыч. – Успеешь еще навозиться со своей собакой.

– Собака – мой фронтовой товарищ, – как бы оправдываясь, проговорил Уточкин. – Действительно, не могу с ней расстаться! Вот как было дело...

И Крымову пришлось выслушать краткое повествование Кости о причине его привязанности к собаке, спасшей ему жизнь во время войны при самых необычных обстоятельствах.

Вскоре на пороге появилась, позвякивая связкой ключей, женщина в белом халате, "хозяйка гостиницы", как ее тут называли, и попросила инженера следовать за собой.

Крымов простился с вахтером и в сопровождении Кости вышел из помещения.

Глава вторая

Проснувшись, Крымов оглядел комнату и убедился, что она такая же уютная, какой показалась ему вчера поздно вечером. Письменный стол, стулья, книжный шкаф – все подобрано строго, со вкусом. И в том, как эти вещи были расставлены, и в других мелочах чувствовалась чья-то заботливая рука.

Комнату заливало яркое утреннее солнце.

Крымов быстро вскочил с постели и распахнул окно. Бодрящий свежий воздух ворвался в комнату вместе с шумом, которым обычно наполнен по утрам двор большого дома.

– На практику, что ли, приехал? – послышался женский голос.

– Нет, не на практику. Работать тут будет. Только что окончил институт, – отозвался другой женский голос.

– Молодой?

– Очень молодой. И наружность у него приятная...

Крымов почувствовал, что слушать подобный разговор ему неудобно, и хотел захлопнуть окно. Но голоса утихли. Перед ним с высоты третьего этажа открывался замечательный вид. Красивые постройки Научно-исследовательского института, показавшиеся ему вчера при свете луны сказочным замком, утопали в молодой, только что распустившейся зелени огромного парка. Вдали, слегка покрытое голубоватой дымкой, виднелось поле. Справа и слева возвышались зубчатые стены леса. В бесконечной глубине прозрачного неба звонко щебетали птицы. Их стрекочущий хор то затихал, то снова приближался, словно управляемый чьей-то невидимой дирижерской палочкой.

Проделав несколько гимнастических упражнений, Крымов стал торопливо одеваться. Неожиданно раздался стук в дверь.

– Войдите! – громко сказал Олег Николаевич.

– Простите... – раздался густой бас, и из-за приоткрывшейся половины двери показалось сонное лицо.

– Заходите, заходите...

– Прошу простить... – начал вошедший. – Понимаете, какое дело! Буквально через полчаса я должен быть у директора, вызывает... А с небритой физиономией, вроде моей, лучше не появляться совсем – он этого страшно не любит. А лезвие я вчера хотел купить, но, понимаете, встретил Васю, как раз когда шел в магазин. А Вася и говорит: пойдем да пойдем ко мне. Он, конечно, живет недалеко, можно было бы и успеть, а получилось совсем обратное...

– Вам нужно лезвие для бритвы? Проходите! Что же вы стоите?.. Сейчас поищу...

Незнакомец медленно вышел на середину комнаты и остановился в нерешительности. Это был человек лет сорока, одетый немного неряшливо.

– А парикмахерская у нас открывается поздно... – продолжал он ворчливо. – Форменное безобразие! Не хотят считаться с народом. Бездельники!

– Вот вам лезвие, – Крымов подошел к гостю. – Может быть, заодно познакомимся? Меня зовут Олег Николаевич. Фамилия моя Крымов.

– Горшков Пантелеймон Евсеевич... – глухо пробасил гость, пожимая руку Крымова. – Механик по сборке в экспериментальном цехе, – добавил он через некоторое время, внимательно разглядывая свои нечищеные ботинки.

– Очень рад познакомиться. Нам, наверное, придется встречаться по работе. Я как раз собираюсь осуществлять один новый проект, и экспериментальные работы предстоят большие.

– Так, так... – пробормотал Горшков. – Экспериментальные работы, говорите, новый проект... Оно, конечно, было бы ничего, если бы не разные безобразия, встречающиеся на каждом шагу...

– Какие безобразия?

– Разные, говорю... Вот поработаете – увидите сами. Что ни шаг, то непорядок. То же самое касается и опытных работ. Все мудрят, мудрят! А в конечном итоге получается много неувязок, недоговоренностей...

– Позвольте, а как же на это смотрит директор?

Услышав слово "директор", Горшков сразу спохватился и, извиняясь, удалился из комнаты своей немного неуклюжей походкой.

Спустя некоторое время Крымов не спеша направился в Научно-исследовательский институт, где ему предстояло увидеть директора – Константина Григорьевича Гремякина. Он прошел через проходную будку и очутился в парке. Широкая песчаная аллея вела к большому двухэтажному зданию.

В приемной Крымова приветливо встретила пожилая женщина с пышными седеющими волосами, секретарь директора.

– Нина Леонтьевна, – проговорила она, здороваясь.

Крымов уселся в кожаное кресло и принялся ждать.

Вдруг из кабинета директора послышался шум резко отодвигаемого стула и даже, как показалось Крымову, удары кулака по столу.

– Что там такое? – тревожно спросил он, кивая головой на массивную дверь, обитую черной клеенкой. – Директор сегодня, кажется, не в духе?

На лице секретаря директора появилось строгое выражение, говорившее о легком недоумении.

– Почему не в духе? Наоборот! Разве вы не слышите, как он бодро разговаривает?

– Слышу, – подтвердил Олег Николаевич. – Однако...

Но в это время дверь бесшумно распахнулась и на пороге появился Горшков. Крымов, к своему удивлению, заметил, что вид его нисколько не напоминает вид человека, которому только что пришлось пережить неприятность.

– Вот, – сказал Горшков, обращаясь к секретарю директора, – Константин Григорьевич просил передать вам для приказа. Тут благодарность за досрочное выполнение сборки по узлу Д-35.

– Ну что ж... поздравляю вас, Пантелеймон Евсеевич! – ответила Нина Леонтьевна, внимательно разглядывая врученную ей бумажку.

– А чего тут поздравлять, – проговорил тот. – Дело самое обычное... Если бы не безобразие с подачей деталей, то наряд был бы выполнен еще быстрее.

– Заходите, товарищ, – предложила Нина Леонтьевна, обращаясь к Крымову.

Олег Николаевич переступил порог и очутился в просторном кабинете, отделанном под мореный дуб.

Из-за стола, стоявшего в углу, порывисто поднялся человек с упрямым и энергичным выражением лица.

– Наконец-то прибыли! Очень хорошо! Здравствуйте... – радостно заговорил он, протягивая через стол руку. – Завтракали? Нет? Как же так! Садитесь, садитесь... Почему не позвонили со станции насчёт машины? Что же это такое, я вас спрашиваю!

– Тут очень близко... – начал оправдываться Крымов, но директор перебил его:

– Излишняя скромность. Совершенно излишняя! Олег Николаевич, вы прибыли вовремя. Если бы вы знали, что мы тут затеваем! Люди нужны, люди и еще раз люди...

Гремякин вышел из-за стола и продолжал говорить, быстро расхаживая по кабинету.

"Ну и темперамент!" – мелькнуло в голове у Крымова.

– Нам нужны инициативные инженеры, – директор на минуту остановился. – Перед нами непочатый край работы! Вы понимаете, как важна для нашей страны широкая и эффективная геологическая разведка!

– У меня, Константин Григорьевич, есть одно предложение... Проект новой геологической машины, – удалось, наконец, вставить слово растерявшемуся Крымову.

– Один проект? – строго спросил Гремякин.

– Один...

– Почему один? Мало!

– Пока один...

На смуглом лице директора появилась улыбка.

– Я пошутил, – начал он, – это хорошо, что один. А то бывают люди, у которых в голове тысяча проектов и предложений, за все хватаются и ничего не доводят до конца. Вы меня понимаете? Целеустремленность прежде всего! Занимайся одним делом! Не разбрасывайся! Сделал одно дело, довел его до конца – принимайся за другое.

– Я только так и представляю свою работу! Целеустремленность действительно прежде всего, – проговорил Крымов.

– Превосходно! А теперь я хочу выслушать вас. Расскажите подробно о себе и о своем проекте.

С этими словами Константин Григорьевич сел к столу и, откинувшись на спинку кресла, приготовился слушать.

Крымов собрался с мыслями и принялся излагать их как можно более сжато. Ему казалось, что директор вот-вот перебьет его и снова польется безудержная темпераментная речь. Но опасения его оказались напрасными. Гремякин хотя и делал резкие движения, то хватаясь за карандаш, то передвигая лежащие на столе бумаги, но не перебивал своего собеседника.

– Вот оно что! – громко произнес он, когда Крымов закончил свою речь. – Далеко хватили! Очень далеко. Хм... Смелая мысль, очень смелая... Необыкновенный проект!

– Но основанный на вполне реальных данных.

– Не спорю! Надо будет ознакомить с проектом наших специалистов. Затем мы обсудим все как следует... Скажите, пожалуйста, а вам известно, что для сооружения подобной машины, – я имею в виду окончательную реализацию, – потребуется уйма сил?

– Я это знаю, Константин Григорьевич.

– Вот и чудесно. Уйма сил потребуется! Огромное напряжение воли! Борьба предстоит немалая...

– Думаю, что с вашей помощью... – начал было Крымов.

– Какой может быть разговор о помощи! – перебил его директор. – Разве не ясно, что вам будут созданы необходимые условия! Наш институт располагает замечательными кадрами, имеет первоклассное оборудование. Все это будет в вашем распоряжении. Но... повторяю еще раз: многое зависит от вас, от вашего упорства в работе, от умения преодолевать трудности, от вашей целеустремленности. Понятно?!

– Понятно.

– Ну вот и хорошо!

– Мне хотелось бы, Константин Григорьевич, приступить к предварительным работам в самые ближайшие дни.

– Понимаю, понимаю. Не терпится... Я сам такой! Но, дорогой Олег Николаевич, я должен вас немного разочаровать. Видите ли, какое дело... Сейчас весь институт занят выполнением ответственнейшего задания. Задания необычайной государственной важности! Имеются весьма строгие директивы из центра. Это не значит, конечно, что мы должны совершенно забыть о вашем проекте. Он будет рассматриваться нашими специалистами, обсуждаться.

– Немного обидно, но что ж делать, раз такое положение, – сказал Крымов, глубоко вздохнув.

– Ничего, ничего! Всему свое время. Я направлю вас работать в конструкторское бюро, которым руководит очень знающий и опытный инженер. Вы слышали о Трубнине?

– Немного слышал... – неуверенно ответил Крымов, вспомнив фамилию автора солидных технических статей.

Олег Николаевич вышел из кабинета возбужденный и радостный. Открывая дверь, он чуть было не столкнулся на пороге с человеком, с которым вчера встретился на дороге.

– Только что прошел ваш будущий начальник, – улыбаясь, сказала Нина Леонтьевна, рассматривая резолюцию директора. – Петр Антонович Трубнин... – продолжала она, не замечая удивленного выражения лица Крымова.

Глава третья

Крымов вошел в просторный и светлый зал. Вдоль стен с огромными окнами тянулись ряды чертежных столов. На полу вдоль и поперек были разостланы мягкие ковровые дорожки. Сотрудники ходили по ним совершенно бесшумно. Только изредка раздавалось чье-либо осторожное слово или слышалось шуршание чертежной бумаги.

Олег Николаевич сел на свое место.

– Я к вам! – послышался мягкий и певучий голос.

Крымов повернул голову и увидел перед собой стройного юношу с мечтательными глазами, конструктора Катушкина, с которым он только что познакомился в кабинете начальника.

– Как я рад, что мне удалось встретиться с вами, – Катушкин приветливо улыбнулся. – Это так неожиданно! Вы приехали из Ленинграда?

– Совершенно верно, – ответил Крымов, недоумевая, почему инженер так рад знакомству с ним.

– Я никогда не был в Ленинграде, – продолжал конструктор, присаживаясь, – но город этот люблю необычайно! С ним связано столько воспоминаний!

– Воспоминаний? – удивился Крымов. – Вы же говорите, что никогда не были в Ленинграде.

– Это правда. Но я имел в виду не свои личные воспоминания, а, так сказать, литературные. Ну, вы меня, конечно, поймете... Я совершенно отчетливо представляю Неву, белые ночи, Адмиралтейскую иглу, – одним словом, все, что воспето Пушкиным.

– Это конечно... – неопределенно протянул Крымов, внимательно наблюдая за собеседником.

Катушкин осторожно пододвинул свой стул и заговорил еще тише, почти шепотом:

– Основное мое несчастие заключается в том, что я мало путешествовал. А ведь это так важно! Ну, где я был? Учился в Новосибирске. Практику проходил в Магнитогорске. Немного работал в Донбассе. Но все это, знаете, не то...

– Почему не то? – опять удивился Крымов.

Из своего кабинета вышел начальник конструкторского бюро инженер Трубнин. Он прошел через зал, окинув быстрым взором сотрудников, и скрылся в противоположных дверях. Крымову показалось, что взгляд Трубнина дольше, чем на ком-либо другом, задержался на нем и на конструкторе Катушкине.

Олег Николаевич постарался вспомнить разговор, происходивший час назад в кабинете Трубнина, куда он явился для знакомства со своим начальником.

– Здравствуйте. Кажется, уже немного знакомы, – такими словами встретил его Трубнин.

– Да. Мы случайно встретились, когда я шел со станции.

Затем начались расспросы о Ленинграде, об общих знакомых – преподавателях. После этого Трубнин вынул папку с чертежами сложного гидравлического бура и начал советоваться по мелким техническим допросам. Крымов отлично понимал, что это своего рода экзамен, и постарался сосредоточиться. Но в то же время он внимательно следил за инженером Трубниным, стараясь понять, что за человек его начальник.

Однообразно и монотонно говорил Петр Антонович, не повышая и не понижая голоса.

– Я не согласен с вами, что равнопрочность этого рычага можно рассчитывать по упрощенной формуле, – настаивал он, устремив взор на чертеж. – Эти вольности иногда могут привести к довольно печальным результатам.

– Но ведь в некоторых случаях такие расчеты возможны... – попытался отстоять свое мнение Крымов.

Однако Трубнин продолжал возражать. В его рассуждениях чувствовалась большая доля твердой и непоколебимой педантичности.

– Первое время вы будете заниматься разработкой узла Б-28 совместно с конструктором Катушкиным. Этот молодой инженер, мне кажется... близок вам по духу, – закончил Петр Антонович со странной улыбкой.

– Почему? – тоже улыбаясь, спросил Олег Николаевич.

– А вот увидите... Кстати, наш спор относительно искусства и техники мы с вами при случае продолжим. Как устроились с квартирой?

– Очень хорошо. Спасибо!

На пороге появился Катушкин. Некоторое время они беседовали втроем, а затем Крымов ушел, оставив начальника наедине с конструктором.

И вот теперь он сидит за чертежным столиком и слушает словоохотливого инженера, который жалуется на то, что мало путешествовал.

– Я бесконечно рад, что вы попали именно к нам, Олег Николаевич... – продолжал Катушкин. – Меня тут мало кто понимает.

– Ну, а что тут у вас с узлом Б-28? – осторожно спросил Крымов, который тоже не мог понять странных жалоб молодого инженера.

Лицо Катушкина приняло строгое выражение.

– Да, да. Пора заняться делом, – заторопился он. – Вы уж простите меня. Я так обрадовался вашему появлению, что, понимаете... Сейчас введу вас в курс работы.

Конструктор направился к своему столику и вскоре вернулся с папкой чертежей. Разложив их перед Крымовым, он начал объяснять. Голос его потерял всю свою мелодичность.

– Тут, по этой трубе, будет поступать вода, – говорил медленно Катушкин. – Здесь должен быть клапан. Нет, простите, не клапан. Хотя, позвольте, действительно клапан. Вода будет уходить вот сюда...

Раздается звонок. Слышится шелест сворачиваемой бумаги и оживленный разговор. Сотрудники собираются покинуть конструкторский зал. И Крымов видит, как меняется Катушкин: радостные искры блестят в его глазах, голос снова приобретает мелодический оттенок.

– Вот вам одно из моих произведений. Это, конечно, не из самых лучших. Вы должны меня понять... – С этими словами конструктор протянул Крымову лист бумаги, на котором красивым бисерным почерком были написаны стихи.

– Ваше мнение для меня особенно ценно!

– Почему именно мое мнение? – улыбаясь, спросил Крымов.

– Не скромничайте, Олег Николаевич, – лукаво посмотрев на инженера, проговорил Катушкин. – Неужели не хотите прочесть?

Крымов пожал плечами и принялся внимательно рассматривать поданную ему бумажку.

Никогда в жизни он не питал особого пристрастия к стихам. Поэзией интересовался в меру, как интересуются люди его возраста. Но не нужно было быть хорошим знатоком, чтобы сразу определить беспомощность показанных ему строк.

Вот как они выглядели:

В знойном воздухе, мятном, пьянящем,
Средь музыкального рокота волн океана,
Под солнцем искристым, палящим
Зреет сочная, золотистая
Гирлянда бананов.

Дальше следовало все в том же духе.

– Ну, как? – заволновался Катушкин, когда Крымов кончил читать. – Будут замечания?

– Вообще, ничего... – пробормотал тот, не решаясь обидеть поэта. – Правда, очень много неясностей... недоделок, что ли. Вот, например, вы пишете: "зреет гирлянда бананов". Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что плоды бананов могут быть расположены в виде гирлянды только в том случае, когда их продают нанизанными на бечевку. А растут они иначе.

– Черт возьми! – смущенно сказал Катушкин. – Вы правы. Надо было посмотреть в учебнике ботаники...

– Вы, значит, пишете стихи? – спросил Олег Николаевич, чтобы прервать наступившее неловкое молчание.

– Разве Трубнин не говорил вам об этом? – удивился конструктор и, не дожидаясь ответа, тут же добавил: – У меня еще есть небольшая поэма о северном сиянии. Хорошо, если бы вы прочли ее.

– Прочту. Обязательно прочту... – ответил Крымов. – Но только я хочу предупредить вас: в стихах разбираюсь посредственно. Честно скажу: ничего не понимаю!

– Да вы смеетесь надо мной, что ли! – недоверчиво проговорил Катушкин. – Ваша скромность переходит всякие границы.

Крымов готов был уже не на шутку рассердиться, но, увидев обиженное лицо инженера, вовремя остановился. Не зная, что делать, Олег Николаевич принялся вновь просматривать стихотворение о бананах, зреющих под лучами тропического солнца.

– Да, – наконец произнес он, стараясь придать своему голосу как можно более авторитетный тон. – Призвание, то есть, простите, дарование, у вас, по-видимому, есть, но работать над собой придется еще очень много... очень много.

В это время по опустевшему залу пронесся звонкий голос, кто-то звал Трубнина по имени и отчеству. Крымов вспомнил, что уже слышал этот голос, когда вечером шел со станции. Он принадлежал женщине, с которой прощался Трубнин.

Олег Николаевич повернул голову и увидел быстро идущую по залу высокую девушку, одетую в пестрое платье. Умное и энергичное лицо ее было чем-то обеспокоено. Она еще раз позвала Трубнина и, убедившись, что его нет в конструкторском зале, направилась к дверям, ведущим в кабинет начальника.

– Кто это? – тихо спросил Крымов, провожая девушку взглядом.

– Зоя Владимировна Семенова. Геолог... Очень милая девушка. Она является консультантом по геологическим вопросам в нашем институте, – хмуро проговорил Катушкин. – В поэзии также разбирается неплохо, – добавил он уже более веселым тоном.

– Вы, кажется, не на шутку увлекаетесь поэзией... – заметил Крымов, приводя в порядок свой стол.

– Я тут не один! – обрадовался конструктор. – У нас в институте есть еще несколько человек: товарищ Петряк, счетовод производственного отдела, слесарь Томилин, очень одаренный юноша, Галуновский, работник отдела технического контроля, и еще ряд товарищей. Имеются прозаики. В работе нашего литературного кружка много недостатков, нет опытного руководителя! Но люди – определенно талантливые! Вы убедитесь в этом сами. Кстати... Не устроить ли в нашем клубе вечер поэзии? Мы бы все выступили... Как вы думаете? Мы часто устраиваем такие вечера. Обычно на них приходит много народу, большинство принимает активное участие в обсуждениях... Может быть, вы тоже выступите?

– Отчего же не устроить. Конечно, устраивайте! Я тоже приду на вечер послушать местных поэтов, – ответил Крымов, – приму участие в обсуждении их стихов...

Этот ответ произвел на Катушкина магическое действие. Лицо инженера просияло. Он схватил Крымова за руку и начал ее трясти, радостно улыбаясь.

– Вот замечательно, Олег Николаевич! Чудесно! В таком случае я пойду немедленно. Необходимо застать на месте секретаря комсомольской организации и договориться насчет вечера. Всего доброго, Олег Николаевич!..

С этими словами Катушкин помчался к выходу. Крымов проводил его недоумевающим взглядом.

Глава четвертая

В кабинет секретаря комсомольской организации Катушкин вошел с торжественным видом.

– Здравствуйте, товарищ Ермолов! – проговорил он, переступая порог.

– Приветствую вас, Валентин Дмитриевич, – ответил смуглый юноша, поднимаясь и протягивая руку. – Вот хорошо, что зашли!

– Как же я мог не зайти, когда творятся такие чудеса? – конструктор потряс в воздухе журналами.

– Что такое? Садитесь.

– Не знаю, как с прозаиками, а с поэтами работу в нашем литературном кружке можно будет наладить неплохо...

– Давно пора.

– Есть все основания для этого! Представьте себе: к нам на работу прибыл новый инженер, Олег Николаевич Крымов... – с этими словами Катушкин протянул Ермолову пачку журналов.

– Конечно, Крымов поэт не первой и не второй величины, – продолжал конструктор, – однако не нам чета: уже довольно известный! Вот я принес несколько номеров "За доблестный труд", в которых помещены его стихотворения. Олег Крымов!

Ермолов откинулся на спинку кресла и принялся внимательно рассматривать Катушкина.

– Подождите, – сказал он через некоторое время. – Вы думаете, что прибывший к нам инженер Крымов – поэт Крымов?

– Да! Представьте себе, Сергей Иванович, такой невероятный случай... Вызывает меня Трубнин. Знакомит с только что прибывшим. Еще ничего не сказал мне, я сам, понимаете, почувствовал. Очень мало он походит на обычных инженеров, сразу заметно по внешнему виду, что это человек искусства... Вы знаете? Я даже почти не удивился, когда Трубнин мне заявил: "Будете работать вместе с товарищем Крымовым. Это ваш единомышленник – тоже поэт". Как, – спрашиваю, – поэт Крымов! Олег Крымов? "Совершенно верно, – отвечает. – Вы угадали: Олег Николаевич Крымов".

– Очень интересно, – посмотрев на разгоряченного и взволнованного Катушкина, промолвил Ермолов. – Что нового он рассказывает?

– Человек необычайной скромности! Заявляет мне, что в поэзии разбирается плохо, как-то стесняется... Одним словом, ведет себя так, как и полагается в этом случае. Правда, он дал согласие принять участие в нашем ближайшем литературном вечере...

– Ну что ж, – обрадовался Ермолов, – дело очень хорошее. Организацию вечера я поручу вам и товарищу Петряку. Договоритесь с Крымовым как следует, составьте план, и мы его быстренько обсудим.

– Только... – забеспокоился Катушкин, – договариваться с Крымовым буду я сам. Повторяю, человек он необычайно скромный, к нему нужен особый подход... Вот тут, в журнале, я закладочками отметил наиболее выдающиеся произведения.

– Хорошо. Я посмотрю.

– Так я побегу разыскивать Петряка...

– Подождите минуточку, – Ермолов встал из-за стола, подошел вплотную к Катушкину и взял его за руку. – Мне нужно поговорить с вами по одному вопросу. Валентин Дмитриевич, – начал он тихо, – все это хорошо. Я понимаю вас. Не каждому дано так любить поэзию, как любите вы. Не всякий из нас может слагать стихи. Вы знаете, что комсомольская организация помогает вам чем может... Но скажите мне откровенно, что нужно сделать, чтобы как следует помочь вам в работе?

Наступило молчание.

– В работе ведь тоже нужно горение, – продолжал Ермолов. – Нужна страсть! Вы согласны со мной?

Катушкин поднял глаза на говорившего.

– Конечно... – ответил он чуть слышно.

– Что-то неладное произошло у вас в жизни. Мы все это прекрасно понимаем. Вам не следовало учиться на инженера. У вас нет к технике глубокого, настоящего призвания. И теперь вам тяжело. Вас тянет заниматься литературой. Где же выход? Насколько мне известно, вам двадцать четыре года. Может быть, еще не поздно... вы понимаете меня?

Катушкин сжал руку Ермолова.

– Вы правы. Я много думал над этим...

– Как у вас обстоит дело с последними стихами? Собираются их печатать?

– Нет. Рукопись вернули...

– Может быть, теперь вам поможет Крымов?

– Поможет! Конечно, поможет! – уверенно проговорил Катушкин, поднимаясь со своего места. – Он должен мне помочь! Все-таки признанный поэт...


– Представьте себе, Зоя Владимировна, еще один поэт! Катушкин от него в восторге, – говорил Трубнин своей спутнице, идя по широкой песчаной аллее институтского парка.

– Это очень интересно, – ответила Семенова.

– Директор назначил его в мое конструкторское бюро. При разговоре с ним я с первых же слов выяснил, что это ягода того же поля, что и Катушкин. Боюсь, у него нет склонности к точному математическому мышлению, которым должен обладать настоящий инженер. Натура романтическая... – закончил со вздохом Петр Антонович.

– Что вы сказали директору?..

– Я спросил, не слишком ли много будет в моем подчинении поэтов. Один уже есть, а мне второго прислали.

– И вы... – Зоя Владимировна остановилась и с упреком взглянула на Трубнина. – Вы сочли возможным это сказать?

– То есть... позвольте... – смущенно забормотал тот, снимая роговые очки, что он делал обычно, когда начинал волноваться.

– Вы же прекрасно знаете, что директор не любит Катушкина именно за то, что, увлекаясь поэзией, он недостаточно внимательно относится к своей работе. Зачем же вы, не зная человека, рекомендуете его как второго Катушкина?

– Гм-м... Да-да, – протянул Трубнин, растерянно оглядываясь по сторонам. – Вы правы. Я действительно поступил нехорошо...

– Сядем, – предложила Зоя Владимировна, указывая на скамейку.

– Видите ли, вообще, конечно... – начал было Трубнин, но сразу осекся. Надев снова очки, он машинально вынул из бокового кармана свою неразлучную логарифмическую линейку и принялся ее внимательно разглядывать.

– Петр Антонович! Объясните мне, пожалуйста, почему вы так не любите искусство и, в частности, поэзию? – спросила Семенова, опускаясь на скамейку.

– Да как вам сказать... Не люблю, да и только! Признаться, мне ни разу не приходило в голову анализировать это. Хотя, позвольте... позвольте... Был в моей жизни такой случай... Как-то в дни юношества судьба свела меня с одним человеком. Мы оба ухаживали за одной девушкой. Мой соперник считался представителем мира искусства: он писал стихи, хорошо играл на рояле, сочинял музыку. А девушка, представьте себе, была студенткой – будущим инженером. Мой соперник презирал технику и, смеясь, говорил: что за охота возиться с машинами? Как вы можете их любить! Не понимаю... Ну, я, конечно, спорил с ним...

– И кого же из вас предпочла девушка?

Трубнин молча поджал губы.

– Понятно, – проговорила Семенова.

Уже заходило солнце. Силуэты деревьев, сквозь густую листву которых пробивались яркие блики, четко вырисовывались на фоне багряного неба.

– И природу вы не любите? – тихо спросила Зоя Владимировна.

– И природу не люблю, – отрезал Трубнин.

– Почему? Быть может, тоже помешала девушка?..

Инженер нахмурился. Было видно, последнее замечание задело его за живое.

– Искусство неотделимо от жизни, – начала Семенова, не глядя на своего собеседника. – Странный вы человек... Сколько красивого вокруг нас! Вы только посмотрите, как самоотверженно трудятся люди, как борются за переустройство мира! Наконец возьмите технику, которую вы так любите. Разве все это не замечательный материал для величественных поэм, увлекательных романов, красочных картин?

– Техника не нуждается в поэзии.

– Нет, нуждается! Я уверена, что люди, не любящие искусство и природу... Простите, Петр Антонович, – прервала Семенова сама себя, – мне трудно пояснить свою мысль... Мне только хотелось вас спросить, почему вы, человек, горячо любящий технику, замечательный специалист, наизусть знающий все формулы, какие только существуют, разбирающийся во всех машинах и конструкциях, почему вы... не изобрели ничего сами? Понимаете? Не создали какой-либо оригинальной системы... Вы думали об этом?

Трубнин сразу поник. Его лицо приняло свойственное ему сухое выражение.

– Думал... – наконец ответил он.

– И к какому заключению пришли?

– Видите ли... как вам объяснить? Изобрести что-либо – это значит всего-навсего дать первоначальную идею. Но кому нужна идея, не воплощенная в жизнь? Изобрести что-либо – это значит затратить, как признался один очень крупный изобретатель, одну десятую часть одного процента тех усилий, которые требуются, чтобы изобретение было реализовано... Вы понимаете меня! Одна десятая часть одного процента! Целая армия трудолюбивых инженеров работает над осуществлением проекта! При этом первоначальная идея обычно настолько видоизменяется, что уже не может считаться принадлежащей одному человеку... Когда я слышу, что такая-то машина изобретена таким-то инженером, мне это не нравится! А почему не упоминаются люди, трудившиеся, может быть, всю свою жизнь для того, чтобы изобретение получило практическое применение, чтобы машина приобрела форму, известную нам теперь?

– Вот оно что... – задумчиво протянула Семенова. – Вы таким образом хотите оправдать себя?

– А я и не оправдываюсь... – холодно продолжал Трубнин. – Я делаю свое дело. Я совершенствую машины, довожу до величайшей точности их работу. Я собираю и воплощаю в математические формулы свои наблюдения, провожу научно-исследовательскую работу. На основании моей работы можно строить прочные и нужные машины.

В это время в глубине аллеи показалась черная собака. Она остановилась и, виляя хвостом, стала наблюдать за сидящими на скамейке людьми. Вскоре из-за поворота появились инженер Крымов и механик Уточкин.

– Вот и сам поэт идет, – произнес Трубнин. – Сейчас я познакомлю вас с ним, – добавил он, приподнимаясь со своего места.

Глава пятая

По мере того как темнело, Гремякин все энергичнее ходил по своему кабинету. Изредка он останавливался у открытого окна, чтобы вдохнуть полной грудью вечернюю свежесть, а затем снова принимался шагать из угла в угол.

– Стальные трубы... А если диаметр больше? А?.. В самом деле, увеличим диаметр, – директор смотрит в глубину комнаты, где в полумраке вырисовывается темный силуэт письменного стола.

В поселка один за другим зажигались огни. На горизонте мелькали зарницы. Слышались далекие раскаты грома. Приближалась гроза.

– Пусть доставляют на самолете! Точка! – проговорил Гремякин и стремительно подошел к столу. – Все... никаких возражений быть не может!

Даже наедине Константин Григорьевич продолжал чувствовать себя членом большого коллектива. Он мысленно спорил с людьми, доказывал им, спрашивал у них совета, соглашался с ними или опровергал их мнение. Это была своеобразная форма творческого процесса, присущая многим людям, но обостренная у Гремякина до крайности.

– Такие возможности... А мы? Что делаем мы, спрашивается? – резко повернувшись, директор направляется к выходу.

Широко распахивается массивная дверь. Она остается открытой. Ее прикрывает Нина Леонтьевна. Она некоторое время прислушивается к удаляющимся шагам, а затем медленно усаживается за стол.

Но вот в коридоре снова послышался шум шагов. Кто-то ступал грузно и уверенно. Открылась дверь, и на пороге показался приземистый, широкоплечий человек в украинской рубахе и широких брюках, выпущенных поверх добротных сапог.

Это Батя, секретарь парткома. Собственно, его настоящая фамилия – Хвыля, что в переводе с украинского значит волна. Иван Михайлович Хвыля. Но так его редко кто называет. Кличка, данная рабочими, его товарищами, за степенный вид, рассудительность и добродушие, осталась за ним с давних пор.

– Добрый вечер, Нина Леонтьевна! – Батя приблизился к секретарю. – У себя?

– Добрый вечер, Иван Михайлович. Только что вышел.

Батя медленно повернулся и направился к двери.

– Придется зайти попозже. Всего доброго.

Между тем директор идет по огромному помещению, слабо освещенному немногочисленными дежурными лампочками. Он внимательно приглядывается к сложным механизмам, расставленным в зале. Некоторые тонут в полумраке – видны лишь их контуры, другие освещены хорошо.

Медленно переходит директор от одного механизма к другому. Это мощные буровые машины самой разнообразной конструкции. Они стоят на сборочных стендах.

Вот блестящий стальной цилиндр, окруженный системой шестеренок, – это телескопический бур. Когда-то на него возлагали много надежд, но он не оправдал их. Испытания этого механизма давно прекращены.

Вот электробур. Когда он работает, в нем не вращаются трубы, идущие в землю. На конце неподвижной штанги – бронированный электромотор, длинный и тонкий, как труба; глубоко под землей он приводит в движение резцы, в мелкую пыль превращающие землю.

Пневматический бур. Гидравлический бур. Много и других буров расположено в зале.

Больше всего гидравлических буров. Уже давно они показали себя с лучшей стороны. Вода, подающаяся с поверхности земли под большим давлением, не только приводит в движение маленькую турбинку, но и размывает породу. Одновременно она беспрерывно промывает просверленное отверстие и не дает ему засориться землей.

Гроза усилилась. Теперь раскаты грома слышатся где-то совсем рядом. В большие квадратные окна, озаряемые фиолетово-розовыми вспышками молний, начинает барабанить дождь.

У одной из машин директор задерживается особенно долго. Он внимательно разглядывает ее со всех сторон, словно любуясь.

Вогнутая раковина, снабженная целым рядом блестящих стальных резцов, выделяется среди других деталей машины своим размером. Это скоростной шахтный бур. Его назначение – бурить землю так, чтобы сразу получилось широкое отверстие, напоминающее ствол шахты.

Шахтные буры известны давно. Конструкторское бюро должно лишь усовершенствовать существующую машину, применив к ней последние достижения науки и техники.

– Чудесно... – директор смотрит на новую, недавно привинченную деталь.

Он хорошо знаком с конструкцией этой машины, проектируемой под руководством инженера Трубнина. Видел он раньше и деталь, привлекшую его внимание, но не полюбоваться ею лишний раз он не может.

Несколько часов назад Гремякин получил приказ ускорить конструирование скоростного шахтного бура. На выполнение этого задания нужно направить все силы. Вот почему директор ходит по мастерским, присматриваясь к механизмам и оборудованию, на месте прикидывая будущую перестановку людей.

– Трубнин не подведет, – говорил он вполголоса. – А вот как Крымов? Человек новый... Можно ли поручить ему? Участок ответственный...

Константин Григорьевич покидает сборочный зал, поднимается по лестнице на второй этаж и идет по длинному коридору. Мимо него проплывает шеренга дверей. Тут расположены лаборатории.

Он может войти в любую из них. Для этого не придется звать вахтера, чтобы отпереть дверь. В кармане директора лежит "единый" ключ, он подходит ко всем дверям института: в них установлены специальные замки.

Перед дверью с надписью "Лаборатория электроразведки" Гремякин останавливается. Звенящий звук отпираемого замка разносится по коридору.

Под потолком вспыхивает цепь матовых шаров, освещая просторную комнату мягким рассеянным светом. Директор медленно начинает обходить столы.

– Куда же девался? – удивленно говорит он. – Вчера еще был здесь...

Он снова оглядывает все столы и не находит того, что ему нужно. Вот аппаратура, исследующая строение земных слоев с помощью отраженных от них звуковых волн. Это приборы электроакустической разведки... Вот магнитный прибор, позволяющий вести разведку с самолета, идущего бреющим полетом над землею... Вот точные гравитационные приборы, с помощью которых определяется малейшее отклонение в силе земного притяжения. Они рассказывают о том, где находятся глубоко скрытые под землей тяжелые руды металлов. Вот акустическая станция для подслушивания подземных шорохов. Ее чувствительные "уши" – геофоны, зарытые в землю, могут уловить шум далекой подземной реки или кипение магмы вблизи вулканического очага.

– Вот оно что, – тихо произносит директор, разглядывая детали, разбросанные по столу. – Разобрали. Почему? Надо будет завтра вызвать Цесарского.

Он долго смотрит на стол, где ещё вчера стоял макет аппарата для подземной ультразвуковой локации.

Разработка этого прибора производится крупнейшим специалистом по электрической разведывательной аппаратуре – инженером Цесарским, и производится очень давно. Но только вчера были получены обнадеживающие результаты.

Идея нового прибора необычайно проста. Уже давно существует радиолокация, позволяющая с помощью отраженных радиоволн наблюдать на специальном экране передвижение далеких предметов. Радиолокатор предупреждает о приближении самолетов. На экране радиолокатора последней модели, установленного на судне, вырисовывается контур корабля, не видимого из-за тумана или дальнего расстояния. И вот строители аппаратуры для разведки земных недр решили применить локацию в своем деле. Но как это сделать? Ведь ультракороткие радиоволны, применяемые в обычной радиолокации, не могут распространяться в толще земли. Часть их сразу же отражается от верхнего слоя земли, а остальные бесследно поглощаются.

Но в природе существуют другие волны, легко распространяющиеся в земле и особенно хорошо – в твердых породах, в камнях, рудах. Это ультразвуковые волны, источником которых является звук настолько высокого тона, что его не слышит человеческое ухо. Опыт подтвердил, что эти волны можно приспособить для подземной локации. Мощный пучок ультразвуковых волн пронижет толщу земли. Встретив по пути породы различной плотности, волны отразятся от них в разной степени – в большей или меньшей. Отраженные волны, подобно эху, вернутся обратно к прибору, и на телевизионном экране можно будет наблюдать картину подземного мира.

Долго еще ходил директор по пустынному институту. Он напоминал полководца, ночью осматривающего расположение позиций и спящих бойцов. Завтра полководец появится среди войск. А сегодня, под покровом темноты, он бродит, предаваясь размышлениям и строя планы будущих славных дел.

Последним местом, куда зашел директор, было конструкторское бюро инженера Трубнина. Осторожно склонялся он над чертежными досками. Иногда брал в руки карандаш и делал мелкие заметки на толстой бумаге, приколотой кнопками. Эти надписи, всегда очень дельные, часто приводят в изумление конструкторов, не сразу догадывающихся, кем они сделаны.

У одного из столиков директор задержался надолго. Он сел на стул и взял в руки лист бумаги, попавшийся ему среди чертежей. Вверху стоит крупное, выведенное каллиграфическим почерком название, не имеющее никакого отношения к геолого-разведывательной технике: "В блеске сияния полярного" (Поэма).

Директор не обратил внимания на фамилию автора. Он прочитал только заглавие и несколько первых строк.

– Вот оно что! В рабочее время! Трубнин прав... Возмутительно! – негодующе сказал Гремякин и положил бумажку на место.

Обратно он шел быстро.

– Кого нам присылают? Безобразие... – бормотал директор на ходу.

На лестничной площадке с ним повстречался поднимающийся наверх дежурный вахтер Панферыч.

– Не в противопожарном ли отношении, Константин Григорьевич, безобразие? – спросил вахтер проходящего мимо директора.

– Почему в противопожарном? Кто тебе сказал? – проговорил директор, остановившись перед Панферычем.

– Может быть, чем надо помочь, Константин Григорьевич?

– Спасибо, Панферыч, твоя помощь тут не нужна, – ответил Гремякин и отправился дальше.

Вскоре он появился в помещении парткома.

– Безобразие... – было первое его слово. – Игрушками у нас народ занимается...

– Притвори дверь-то сначала, – спокойно сказал Батя, поднимаясь со стула. – Кто, говоришь, игрушками занимается?..

Глава шестая

– Напоминаю вам, Олег Николаевич, что литературный вечер начнется сегодня в семь тридцать. Вы обещали принять участие... – обратился Катушкин к Крымову, видя, что тот собирается уходить.

– Хорошо, я приду. По-моему, вы уже третий раз говорите об этом, – рассеянно ответил инженер.

Выйдя из помещения, Олег Николаевич направился в соседнее здание института.

Шел крупный дождь. Дул холодный порывистый ветер. Это еще больше усиливало чувство досады, овладевшее Крымовым после только что состоявшегося разговора с инженером Трубниным.

Сухость Трубнина и его отрицательное отношение к проекту новой геологической машины оставили в душе Крымова неприятный осадок. Трубнин не верил в реальность новой машины. Проект Крымова казался ему слишком смелым, почти фантастическим. Свое недоверие он обосновал целым рядом математических доказательств, правда весьма спорных и чрезвычайно сложных.

Но не математические доказательства смущали Крымова. Им он мог противопоставить свои, тоже сложные, но весьма убедительные. Самым обидным было излишне осторожное отношение Трубнина к техническим идеям, отклоняющимся от общепринятых положений.

Трубнин считался непревзойдённым специалистом в деле усовершенствования любых известных в технике геологических механизмов. Машина, выпущенная из его конструкторского бюро, обычно отличалась большой прочностью и хорошо выдерживала испытание в самых тяжелых условиях. Но к идеям, еще не проверенным практикой, Трубнин относился недоверчиво.

– Должны же появляться новые, еще никем не исследованные пути, в технике? – говорил Крымов своему начальнику.

– Должны.

– Так почему же вы так холодно относитесь к ним, называете их "фантазиями"?!

– Прежде всего, я не отношусь "холодно", – отвечал Трубнин. – Вам это кажется... Я просто не уверен, что ваш проект завоюет право на жизнь. Я не могу интересоваться всем сразу. Хорошо работает лишь тот, кто не разбрасывается, кто целиком и до конца отдает свои силы одному делу. Вы же, насколько мне известно, не поставили целью заниматься только проектом...

– Я вас не понимаю... Откуда вам это известно?

– Натуры, подобные вашей, склонные к поэтическим взлетам, легко загораются различными идеями и – вы меня простите – не всегда доводят их до конца...

Хотя Трубнин, видимо, понявший, что обижает молодого инженера, смягчил затем тон, Крымов ушел немного расстроенный.

Он был настолько поглощен своими мыслями, что не обратил внимания на небольшую группу людей, собравшихся, несмотря на дождь, возле афиши, приклеенной к стене. Между тем стоящие у афиши, среди которых был и механик Горшков, провожали его взглядами, полными любопытства.

– Он самый, – заявил Горшков. – Я с ним знаком.

– Гордый он, что ли? Почему отвернулся, проходя мимо нас?.. – спросил у механика высокий человек, стоявший рядом.

– Странно вы рассуждаете... – ворчливо ответил Горшков. – Может быть, он занят важными мыслями, ему не до нас...

На свежего человека брюзжание Горшкова нередко производило неприятное впечатление. Однако сотрудники, знающие Пантелеймона Евсеевича в течение многих лет, понимали, что он человек мягкий и отзывчивый. Поворчать же любил "для порядка", чтобы его не считали тряпкой.

– Хорошо бы вечер занимательной астрономии устроить, – продолжал между тем Горшков. – Почему в этом году ни разу не было вечера занимательной астрономии? Это не дело...

Однако предложение механика не вызвало воодушевления у его собеседников, и он, еще более насупившись, углубился в созерцание афиши.

Вот что на ней значилось:

"Сегодня в клубе Института геолого-разведывательной техники состоится литературный вечер.

Свои стихи прочтет поэт Олег Крымов.

С новыми стихами выступят также местные поэты: А.Галуновский, В.Катушкин, Г.Петряк и К.Томилин.

После выступлений будет обширное обсуждение с участием Олега Крымова.

Начало в 19 час. 30 мин."

Между тем, поднявшись по лестнице и пройдя длинный коридор, Олег Николаевич очутился перед дверью с надписью:

Конструкторское бюро "Электроразведка"

Здесь ему предстояло встретиться с инженером Цесарским, которому директор, так же как и Трубнину, поручил ознакомиться с проектом молодого изобретателя. Крымов открывает дверь.

– Изумительно! – слышится в зале звонкий тенорок. – Удивительно хорошо! Это рычаг! Да что тут говорить, вы рассчитали его чудесно. Еще бы чуточку закруглить... самую малость, вот в этом месте. Павел Павлович, а Павел Павлович! Ну подойдите же, дорогой, сюда. Вы только взгляните!

Павел Павлович Чибисов, седой долговязый конструктор, поднимается со своего места и неторопливо приближается к коротенькому подвижному человеку с розовым, почти круглым лицом. Это начальник конструкторского бюро Модест Никандрович Цесарский.

– Вот здесь также допуска укажите, – говорит Цесарский, делая пометки на чертеже.

Оставив конструкторов договариваться насчет допусков, Модест Никандрович мчится в противоположный конец зала.

– Как у вас дела, дорогой? Разрешите-ка взглянуть... Ничего себе гроза! А дождь! Право, чудесный дождь!

Новый собеседник Цесарского поворачивает голову к широкому окну и мельком смотрит на потоки, омывающие мутные стекла.

– Вот такая же примерно погода была, когда мы испытывали в присутствии министра аппарат "ЦС-37", – говорит начальник конструкторского бюро, немного понизив голос.

Этот аппарат, предназначенный для обнаружения в железнодорожных рельсах скрытых трещин и раковин, был разработан инженером Цесарским и получил в свое время очень высокую оценку.

– Должен вам сказать, – продолжает Модест Никандрович, – подземный радиолокатор будет оценен не менее тепло, чем прибор "ЦС-37". Вы только подумайте...

Цесарский пододвигает к себе несколько больших рулонов чертежной бумаги и принимается осторожно разворачивать их.

Гроза усиливается. В просторном помещении конструкторского бюро быстро темнеет. Поминутно слышатся раскаты грома, от которых дребезжат оконные стекла.

– Ну-с.. – начинает Цесарский, внимательно рассматривая чертежи. – Возьмем хотя бы этот узел. Какие могут быть сомнения? Уверяю вас, никаких! Система передатчиков проверена. Эта часть – тоже... О-о! Да у вас уже готовы детали для остова?! Только, позвольте... позвольте... Не слишком ли узкой вы сделали эту раму?

На лице Модеста Никандровича появляется несколько мелких морщин. Он озабоченно смотрит на чертеж, беззвучно шевеля губами. Но это продолжается всего лишь несколько секунд. Его лицо снова принимает веселое выражение.

– Ах, простите! – восклицает он. – Я не обратил внимания на сноску. Ну да! Конечно, все правильно! Еще раз прошу простить меня...

К разговаривающим приближается механик Уточкин.

– Костя, как хорошо, что вы пришли! А я как раз хотел посылать за вами. Видно по всему, что деталь, которую я поручил вам собрать, уже готова. Не правда ли?

– Еще не готова, Модест Никандрович. Постараюсь выполнить ваше распоряжение через два часа. Тут вас ожидает инженер Крымов. Я пришел сообщить вам...

– Крымов?

– Ну да! Новый инженер.

– Это насчет необыкновенного проекта... Совершенно верно!

Цесарский извиняется перед конструктором, с которым только что разговаривал, и направляется к выходу.

– Очень рад с вами познакомиться! Проходите, пожалуйста... проходите, – говорит он Крымову, приглашая его в свой кабинет. – Располагайтесь, как дома. А я ведь давно вас жду! Садитесь, прошу вас...

Цесарский суетится, роется в папках с бумагами.

– Вот ваш проект...

– Модест Никандрович! Разрешите мне самому объяснить вам... – начинает Крымов, пододвигая свое кресло ближе к письменному столу.

– Конечно! Конечно, Олег Николаевич! Весь превращаюсь в слух! Ведь это так интересно! Вот только я приготовлю лист чистой бумаги.

Цесарский вынимает из кармана пиджака самопишущую ручку и слегка морщится.

– Несчастье у меня с ручками. Просто несчастье! Недавно мне подарили замечательную самопишущую ручку отечественного производства. И, представьте себе, – потерял! А ведь чудесная была ручка! Удивительная! Теперь вот приходится писать старой... Итак, я слушаю вас...

После разговора с Трубниным Крымову приятно было беседовать с Цесарским. Этот человек был так обаятелен, что на душе сразу стало легко. Олегу Николаевичу казалось даже, что, если Цесарский и признает проект негодным, он все равно уйдет отсюда не слишком обиженным.

Но Цесарский не признал проект негодным. Он восторгался им, удивляясь его необычайности. Модеста Никандровича смущало только одно.

– Удивительно! – говорил он. – Удивительно, что машин, подобных вашей, не строят за границей. Видите ли... попытки, конечно, были, но, насколько мне известно, закончились неудачей. В конце концов это неважно. Моя помощь будет заключаться в том, чтобы снабдить вашу будущую машину подземным звуколокатором. Так я вас понимаю?

Модест Никандрович то начинал говорить о совершенно посторонних вещах, то снова возвращался к проекту.

Время текло незаметно. Раскаты грома доносились теперь издалека.

– Дождь льет, как из ведра... – рассказывал Цесарский, играя автоматической ручкой. – Как бы вы не простудились, говорю я министру. А он, представьте себе, совершенно не обращает на это внимания! Выходит из машины и – прямо к месту испытания моего прибора, к железнодорожному полотну.

Крымов выслушал повествование инженера о случае, доставившем ему большую славу, с явным интересом.

– Рад всегда вас видеть! Заходите, пожалуйста... Буду помогать, чем могу... – говорил Цесарский на прощание, провожая Крымова до дверей.

Глава седьмая

Покинув конструкторское бюро инженера Цесарского, Крымов направился к директору. Свидание с ним было назначено еще с утра.

В приемной к Крымову подошел молодой человек с вьющимися черными волосами.

– Разрешите познакомиться... – сказал он, весело улыбаясь. – Моя фамилия Петряк, счетовод производственного отдела.

– Инженер Крымов... – Олег Николаевич протянул счетоводу руку.

– Ну, как наш институт?

– Мне здесь нравится, – ответил Крымов, вспомнив свой разговор с Цесарским.

– У нас есть замечательные ребята, – продолжал Петряк. – Вы встретите таких людей, которые вам пригодятся для будущей работы над образами.

– Для чего пригодятся? – удивился Крымов.

– Да увидите сами! Мы хотим вас привлечь к общественной работе в самом широком смысле этого слова.

– Насколько у меня хватит умения, общественной работой займусь обязательно. Дайте только немного освоиться.

– Среди нашей молодежи вы будете пользоваться большим авторитетом. Такие люди, как вы, всюду желанные гости... Ну как, приготовились к выступлению? Катушкин мне говорил, что все в порядке!..

Крымов не знал, что они разговаривают на разных языках. Он не видел афиши, объявлявшей о литературном вечере, на котором должен был читать стихи, и не подозревал о надвигающемся скандале. Олег Николаевич мало следил за поэзией и не слышал о поэте-однофамильце, носящем к тому же его имя. Поэтому Крымов решил, что речь идет о его предстоящем свидании с директором.

– Да это, собственно говоря, будет разговор в общих чертах, – задумчиво проговорил он.

– Все равно очень интересно! У нас тут мало кто разбирается в этом деле, – решительно заявил Петряк.

– Что вы! А инженер Цесарский? Я с ним только что говорил. Наконец инженер Трубнин...

Теперь настала очередь удивиться Петряку. Он впервые слышал, что Трубнин интересуется поэзией.

– Как вы смотрите на Катушкина? Будет ли из него толк? – снова задал вопрос Петряк. – Вы знаете, с ним просто беда! Парень не любит своей работы. Теперь вся надежда на вас...

– На меня?!

– Ну конечно! Мы все ждем, что вы ему поможете...

– Да... действительно, Катушкину нужно помочь... – пробормотал Крымов. – Надо помочь, и я помогу ему, – закончил он твердо.

– Вот и хорошо! – радостно воскликнул Петряк, пожимая руку Крымова. – Я ему так и передам. Да, вот еще что! Ведь у нас есть ребята, подобные Катушкину! Конечно, со всеми сразу вам будет трудно заниматься, но со временем... в смысле их роста, так сказать, помочь тоже нужно. Вы меня понимаете?

– Вообще понимаю. Только вы уж слишком большие надежды возлагаете на меня...

Крымов хотел сказать еще что-то, но в это время Нина Леонтьевна предложила ему зайти к директору.

– Потом мы с вами поговорим об этом подробнее... – пообещал он, прощаясь с счетоводом.


– Константин Григорьевич, я пришел, чтобы переговорить о необходимости приступить как можно скорее к постройке модели машины, – начал Крымов, поздоровавшись с директором. – Вот тут общий вид. Первую модель, я считаю, надо строить небольшую. – Олег Николаевич разложил на столе чертежи.

Директор быстрым движением пододвинул их к себе и стал внимательно рассматривать.

– Скажите, пожалуйста... вы этим делом собираетесь заниматься серьезно или это минутное увлечение? – неожиданно спросил он, делая ударение на слове "минутное".

– Конечно, серьезно!

– Гм-ммм...

Наступило молчание.

– Видите ли... – продолжал Гремякин. – Принцип подобной машины так необычен. Я не хочу сказать, что в этом совершенно новом принципе заложена какая-либо порочная идея. Нет! Я верю, мы, можем осуществить даже идею, кажущуюся сейчас фантастической! Не в этом дело. Дело в человеке, берущемся бороться за осуществление идеи. Понимаете, бороться, преодолевать тысячу преград. Способны ли вы на это?

– Еще бы...

– А я не совсем уверен... Для осуществления предлагаемой вами машины нужна железная воля и... целеустремленность. Понимаете? Це-ле-уст-рем-ленность... Человек должен посвятить себя целиком этому делу, может быть, не на один и не на два года. Вы же... мне так кажется, решили заниматься проектом машины между прочим, параллельно с другим делом, которым уже занимаетесь с увлечением...

– Я не понимаю вас... – начал Крымов.

– Подождите. Сейчас поймете. В нашем институте разрабатываются десятки машин. Все они как воздух нужны стране... Прежде чем заняться еще одной машиной, внести ее, так сказать, в производственный план, за выполнение которого мы все отвечаем, я должен взвесить все обстоятельства. Подумать, кому поручить осуществление проекта.

Директор посмотрел на Крымова. Он увидел, что сидящий перед ним инженер слушает его с полуоткрытым от удивления ртом.

– Я не говорю, что ваш проект мы не будем осуществлять. Модель машины начнем строить, несмотря на ее необычайность и спорность. Но, к сожалению, сейчас мы вынуждены отложить разработку проекта...

Крымов медленно поднялся со своего места.

– Сидите, сидите... Обижаться не следует – институт перегружен. На днях я получил телеграфное распоряжение из центра форсировать работу по окончанию скоростного шахтного бура. Мне придется приостановить некоторые работы с тем, чтобы перебросить людей и освободить оборудование для выполнения этого задания... Видите, какое положение!

Крымов так же медленно, как поднялся, сел снова. Все услышанное было для него полной неожиданностью.

– Ну вот! Уже и приуныли! Как же вы думаете бороться за осуществление проекта, если сразу падаете духом! – уже более мягко произнес директор. – Кончим работу над шахтным буром, займемся вашим изобретением. Людей нет! Мало людей!.. – закончил он.

Крымов молча принялся собирать со стола свои чертежи. У него немного дрожали руки, а разбросанные бумаги, как нарочно, не хотели укладываться в папку.

– Не отчаивайтесь, пожалуйста! – еще раз попробовал успокоить его Гремякин. – Вы, поэты, видно, все такие, нетерпеливые... Нет, Олег Николаевич, это вам не стих написать. Техника требует длительной и упорной работы. Кстати... Я хотел вас спросить, находите ли вы удобным писать стихи в служебное время?..

Крымов бросил на директора удивленный взгляд.

– Какие стихи? Я не понимаю вас... – проговорил он, глотая слюну.

– Я видел на вашем чертежном столе стихи.

– Это не мои... – смущенно сказал Олег Николаевич.

– Чьи же?

Крымов промолчал. Он вспомнил о стихотворении, обнаруженном им сегодня среди бумаг на чертежном столике, и решил, что нехорошо выдавать Катушкина.

– Да, Олег Николаевич. Между искусством и техникой есть некоторая разница. Общее между ними лишь то, что в том и другом случае необходима целеустремленность. Не унывайте и не сердитесь... – бросил вдогонку директор, когда Крымов уже подходил к двери.

"Чорт бы побрал Катушкина! – думал изобретатель. – Это все произошло из-за его дурацких стихов".

Взволнованный разговором, он не заметил входившего в кабинет директора Батю и прошел мимо, не ответив на его приветствие.

– За что это ты его отчитал? – озабоченно спросил Батя, усаживаясь в кресло.

– Кажется, немного того... перегнул... – смущенно ответил Гремякин.

– Напрасно. Сегодня он выступает в клубе с чтением своих стихов.

– Да... действительно, кажется, напрасно... А с другой стороны – зачем он пишет стихи в рабочее время!


По клубной сцене, широко размахивая руками, носится Катушкин.

Последние приготовления подходят к концу.

Уже поставлен и покрыт красным сукном длинный стол, на стене повешен большой портрет Пушкина.

– Когда же, наконец, принесут графин с водой! – волнуется конструктор. – Вася! Вася! – вскрикивает он и мчится по лестнице вниз, в раздевалку.

Из зала уже доносятся голоса собирающихся на вечер.

– Никакого вступительного слова не надо, – заявляет кто-то.

– Нет! Обязательно нужно что-нибудь сказать!

– Это конечно...

– Где Вася?!! Я не могу так, товарищи! Куда он исчез? – слышится голос Катушкина, снова бурей ворвавшегося на сцену.

– Да оставь ты в покое своего Васю! Скажи лучше, почему до сих пор нет Крымова?

– Время действительно позднее, – замечает Ермолов, глядя на часы. – Товарищ Катушкин! Почему нет Олега Николаевича? Может быть, надо послать за ним? Человек все-таки новый...

– Уже давно послали. Целая делегация пошла.

Вскоре беспокойство устроителей вечера достигло высших границ. Вернулись люди, посланные за Крымовым, и заявили, что его решительно нигде нет.

– Объясните мне толком, – обратился к Катушкину Ермолов, уже не на шутку обеспокоенный отсутствием Крымова, – вы с ним договорились? Он дал согласие выступить?

– Сегодня три раза ему напоминал о вечере! Хотя... должен признаться... – смущенно начал конструктор, – твердое согласие я получил только на выступление в прениях. Учитывая его скромность, на большем не настаивал. Все равно собравшиеся упросят его прочитать стихи.

– Полтора часа назад я говорил с ним в приемной директора, – вмешался в разговор Петряк. – Спрашивал, готов ли он к выступлению. Он, правда, предупредил, что это будет "разговор в общих чертах", но о том, что не сможет прийти, ничего не сказал.

– Эх, вы!.. Ор-га-ни-за-то-ры... – протянул Ермолов. – Не договорились как следует, напутали. Безответственная работа, товарищи... Стыдно за вас.

Между тем гул голосов людей, собравшихся в зале, все усиливался. Тяжелый занавес, словно под напором этих звуков, нетерпеливо раскачивался.


Крымов вышел из кабинета директора с чувством обиды.

"Мы вынуждены отложить разработку проекта", – вспомнил он слова директора.

Олег Николаевич шел по коридору, судорожно сжимая в руках папку. Назойливо громким казался ему звук собственных шагов, отраженных от покрытых масляной краской стен коридора.

– Да что с вами? Очнитесь наконец!

Крымов останавливается. Его держит за руку Зоя Владимировна.

– Ничего не понимаю... Вы заставили меня буквально бежать за вами! Это не только рассеянность... Вы чем-то взволнованы?..

– Нет, нет... Ничего... – бормочет Крымов, стараясь высвободить руку. – Я действительно иногда бываю рассеянным...

– Вы, наверное, думаете о предстоящем выступлении?

– О каком выступлении? Вы меня извините... я очень тороплюсь.

– Ничего не понимаю. Очень странно... – Семенова с удивлением посмотрела вслед быстро удаляющемуся инженеру.

Постояв несколько минут и, видно, приняв какое-то решение, она последовала за ним.

Крымов направился в парк. Дождь давно прекратился. Вечернее солнце пробивалось сквозь остатки туч, уносимых ветром. Вскоре зеленые ветви, еще блестевшие от влаги, окружили Крымова со всех сторон. Он разыскал скамейку, расположенную в глубине парка, и, сев на нее, задумчиво склонил голову над папкой с чертежами.

Мысли проносились быстро, одна за другой.

Олег Николаевич вспомнил об инженере Катушкине и его настойчивом требовании прочесть ему "свои стихи". О поэзии почему-то говорил Трубнин, человек, не любящий искусства. И, наконец, директор... Все это было непонятным и странным.

Долго сидел Крымов, перебирая в голове всевозможные догадки. Солнце спускалось к горизонту, и на песчаную аллею ложились тени деревьев.

Постепенно чувство мелкой обиды стало сглаживаться. Его сменяло другое, нараставшее в душе быстро, как буря.

"Надо бороться... – думал Крымов. – Добиваться осуществления проекта – это мой долг. Общественный долг. При чем тут обида!"

Он поднял голову, улыбнулся и неожиданно почувствовал облегчение.

Вдруг ему показалось, что рядом зашевелились ветви.

Он не ошибся. Из-за кустов вышла Семенова.

– Очень прошу простить меня, – проговорила она, направляясь к скамейке. – Не слишком красиво следить, но вы вели себя странно... Я просто боялась оставить вас одного.

Появление Семеновой обрадовало Крымова.

– Садитесь, Зоя Владимировна. Очень рад, что вы пришли сюда. Я, кажется, вел себя действительно...

Крымов не договорил фразы и умолк, словно ни знал, что дальше сказать.

– С вами происходит что-то неладное. Если бы я могла рассчитывать на вашу откровенность, то, уверяю вас... – начала Семенова и также не договорила.

Некоторое время сидели молча.

– Скажите, – наконец нарушила молчание Зоя Владимировна. – Вы очень любите поэзию?

– Ничего не понимаю, – пробормотал Крымов. – Как будто сговорились! Почему вас всех интересует поэзия, искусство?.. Чего вы от меня хотите? Больше всего на свете я люблю технику! Понимаете – технику! Техника – мое искусство и моя поэзия... Я люблю ее по-настоящему, романтически, глубоко...

Семенова с удивлением смотрела на говорившего, силясь что-то сказать, но он не дал ей вставить ни слова.

– Мои воспоминания о детстве связаны именно с техникой! – возбужденно продолжал Крымов. – Вот я иду с матерью по улице города. Проезжает автомобиль – тогда это было редкостью... Меня охватывает волнение. Я слежу за удаляющейся машиной. Горе матери, если остановится испорченный мотоцикл. Меня не оторвать от него. Я буду стоять, рассматривая его со всех сторон, следить за каждым движением человека, который его исправляет... Помню своего дядю инженера. Для меня был праздник, когда он приходил к нам. Дядя казался мне необыкновенным человеком. Мать говорила, что он строит машины... Дядя машет рукой, изображая таким образом шатун двигателя. Он пытается объяснить мне принципы работы машины. Его кулак описывает круг, и я вижу: дядя вращает, рукой невидимый коленчатый вал. У меня колотится сердце. Прекрасная машина с тысячами мельчайших деталей, нарисованных моим воображением, становится ощутимой, реальной... Затем бессонная ночь. Наутро маленький трехколесный велосипед должен превратиться в самоходную коляску. Я думал, что велосипедные колеса будут беспрерывно вращаться, если к педалям привязать веревкой пружины от матраца. Тогда одна пружина, сжимаясь, потянет педаль и растянет другую, привязанную ко второй педали. Так они будут перетягивать друг друга, вращая при этом колесо. Я уже видел себя на велосипеде-самоходе, который мчится по асфальтовому тротуару на удивление всем мальчишкам. Меня ожидало разочарование. В то время я еще не знал, что изобретаю вечный двигатель...

Крымов замолчал и, подперев голову руками, глубоко задумался.

– Олег Николаевич, – тихо проговорила Семенова. – Какого вы мнения о Трубнине?

– Да как вам сказать? Специалист он замечательный... – неопределенно ответил тот, не поднимая головы.

– Вот о чем я хотела вас спросить... – снова начала Зоя Владимировна. – Трубнин меня заинтересовал с первых же дней моего знакомства с ним. Вернее, не столько он сам, сколько люди, подобные ему. Я имею в виду инженеров, замкнувшихся в кругу узкой специальности, не любящих природу, искусство и даже... считающих за грех интересоваться ими. К сожалению, такие люди у нас еще есть.

– Да, Трубнин именно такой, – подтвердил Крымов.

– Мне кажется, что эти люди не могут быть полноценными работниками.

– Согласен с вами, – заметил Крымов, оживившись.

– Мне приходилось много спорить с Трубниным. Я поставила перед собой задачу – доказать ему, что он не прав. Ведь это же замечательный специалист, но он может работать еще лучше. Помогите мне в этом деле!

Олег Николаевич повернул голову к своей собеседнице и посмотрел на нее недоумевающим взглядом.

Вдали послышались возбужденные голоса. И через несколько мгновений Крымов увидел перед собой Катушкина и Костю Уточкина.

– Олег Николаевич! Что же вы делаете! Зрительный зал набит битком... Вас ждут! – задыхаясь от быстрого бега, проговорил Катушкин.

– Кто меня ждет? – удивленно спросил Крымов.

– Все ждут! Вы, наверное, забыли про вечер? В институтском городке расклеено восемь афиш... Начало в семь тридцать, а сейчас уже девять...

– Да, Олег Николаевич, все ждут. Насилу вас разыскали, – подтвердил Уточкин.

– Я просто не решалась вам напомнить... – вставила Семенова.

– Я, конечно, немного виноват перед вами... – чуть не плача, продолжал Катушкин. – Вы обещали принять участие в обсуждении, а я приписал в афише, что вы также будете читать свои стихи. Разве вы не видели афишу?

Крымов, совершенно сбитый с толку, переводил взгляд с Катушкина на Уточкина, с Уточкина на Семенову.

– Идемте, Олег Николаевич, – жалобно попросил Катушкин. – Представляете, какой скандал получится, если вы не придете. Все подумают, что вы гордый, и виноватым во всем окажусь я... Прочтите просто несколько стихов. Хотя бы из последних номеров журнала "За доблестный труд". Я захватил их с собой.

Только теперь Крымов заметил в руках Катушкина пачку журналов. Его осенила догадка.

– Какие стихи? Покажите... – он протянул руку к журналам.

– Вот они... Это один из лучших, – бормотал Катушкин, раскрывая толстую книжку без переплета.

Только теперь для Крымова многое стало ясным. Он увидел свое имя и свою фамилию, напечатанные крупными буквами перед названием стихотворения.

– Вот оно что... – растягивая слова, начал Олег Николаевич, почти с ненавистью глядя на Катушкина. – Понятно! И вы... организовали вечер, не договорившись... – Крымов запнулся, перевел дыхание и добавил: – не договорившись с поэтом!

– Идемте, Олег Николаевич... Идемте! – умоляющим голосом говорил Катушкин. – Я виноват перед вами. Но ведь публика ждет!

– Действительно неудобно! – вмешался Костя. – Народ собрался...

Несколько секунд Крымов смотрел неподвижно в какую-то неопределенную точку. Смелое решение назревало в его голове. Руки судорожно сжимали твердую папку с чертежами машины.

– Хорошо, – глухо сказал он, поднимаясь. – Идемте.

Глава восьмая

Под шум аплодисментов Крымов вышел на сцену и остановился недалеко от рампы.

– Товарищи... – произнес он нерешительно, смущенный пчелиным гулом зрительного зала.

Свет боковых прожекторов и закулисных софитов совершенно ослепил его, и потому головы зрителей казались окутанными легкой дымчатой пеленой.

– Товарищи! – повторил Крымов громче и снова умолк.

Поведение Олега Николаевича вызвало небольшое недоумение у организаторов вечера, но о назревающем скандале еще никто не подозревал. За столом президиума сидели местные поэты во главе с Катушкиным.

Зрительный зал приготовился слушать.

Но Крымов вел себя странно, явно разрушая у собравшихся представление о поэте как о властелине мысли, легко подчиняющем себе аудиторию. Он стоял, растерянно перекладывая из рук в руки толстую папку.

– Товарищи! – произнес Олег Николаевич в третий раз. – Если говорить о современной поэзии. Я имею в виду наш труд... и мы вместе с вами... – путано начал он.

За столом президиума заерзал на своем месте Катушкин, судорожно вцепившись в руку соседа.

– Нельзя ли говорить проще. Это же не лекция по астрономии! – послышался из зала недовольный голос Горшкова.

Разыскивая глазами человека, подавшего реплику, Крымов увидел Трубнина и Семенову, сидевших во втором ряду. Лицо Зои Владимировны выражало напряжение. Она подалась всем корпусом вперед и внимательно, с видом глубокого волнения глядела на сцену. Трубнин, наоборот, рассеянно смотрел по сторонам безразличным взглядом.

– Прежде всего, хочу предупредить вас, что я не тот человек, за которого вы меня принимаете, – твердым голосом сказал вдруг Крымов.

В зале стало тихо.

– Много говорят у нас о современном искусстве: о литературе, музыке, живописи и скульптуре. Но редко можно услышать о поэзии в технике, о вдохновенной романтике творческих исканий при конструировании новых машин... Среди нас есть люди, которые думают, что наука и техника не нуждаются в высоком поэтическом запале! – громовым голосом произнес Крымов, делая шаг вперед. – А это неверно! Я докажу!

Из-за стола президиума поднялся бледный Катушкин.

– Честно трудятся наборщики и другие типографские работники... – уже более спокойно продолжал Крымов. – Они делают большое дело. Только благодаря им выходят в свет книги. Но типографским работникам пришлось бы беспрерывно печатать одно и то же, если бы исчезли писатели... Честно трудится многотысячная армия инженеров, строящая всевозможные машины... Но им пришлось бы беспрерывно строить похожие одна на другую машины, если бы исчезли изобретатели. Разве не видно сходства между творцами литературы, искусства и творцами новых идей в области технической мысли? Разве работа изобретателей не есть творческий процесс? Разве будет развиваться техника, если не станет людей, страстно стремящихся идти неизведанными, часто очень тернистыми путями? Разве смогут эти люди работать, не имея в душе высокого романтического отношения к технике?.. Страстного поэтического горения...

По залу пронесся гул одобрения. Катушкин уселся, разводя руками.

– Писатели и изобретатели – люди одного склада. – Крымов приблизился к рампе. – Это люди, стремящиеся создавать новое, быть полезными родине... Сколько духовных сил приходилось тратить дореволюционным русским изобретателям на борьбу с косностью, неверием, безразличием! Ничего, кроме насмешек и издевательств со стороны царских чиновников, не встретил наш великий соотечественник механик Ползунов, построивший первую в мире паровую машину. Словно милостыню, выпрашивал средства на постройку своего аппарата Можайский – изобретатель первого в мире летающего самолета. В условиях полного недоверия, окруженный темными махинациями капиталистов-предпринимателей, работал Лодыгин, создатель электрической лампочки. Вспомним о трагической судьбе гениального сына русского народа Яблочкова, изобретателя электрического освещения, самопишущего телеграфа и сотни механизмов, ставших неотъемлемой частью большинства современных электрических машин! Он вынужден был покинуть родину и работать вдали, на чужбине. Все знают, как относились к Попову, изобретателю радио, некоторые узколобые, бездушные чиновники, преклонявшиеся перед всем заграничным...

– А как относились к замечательнейшему русскому астроному Струве? – послышался из зала возбужденный голос механика Горшкова.

– Так было в прошлом... – повысил голос Крымов. – Советскому ученому, изобретателю предоставлены прекрасные институты, созданы все условия для творческого труда. Сотни тысяч стахановцев – новаторов производства – окружены вниманием партии и правительства!.. Советский изобретатель знает, что его изобретение не будет спрятано в сейф и законсервировано в угоду биржевым соображениям предпринимателей, как это происходит в Америке или в Англии. Советский изобретатель знает, что каждая новая машина в нашей стране помогает осуществлению светлой мечты человечества – построению коммунистического общества! Ради этих высоких целей все свои силы, все свои способности советский изобретатель должен отдавать делу прогресса советской техники! Он должен быть готов к упорной борьбе – природа не отдает без боя своих тайн, и нельзя надеяться на ее милости... Мы одерживаем победы над нею потому, что в душе советского человека горит неугасимый огонь романтически-страстного отношения к своему делу. Так, за высокое романтическое отношение к технике!.. За упорство советских изобретателей – поэтов технического творчества! – закончил свою речь Крымов, высоко подняв руку.

Ему ответили громкие аплодисменты.

Из-за стола поднялся Катушкин.

– Товарищи! – начал он. – Тут произошло недоразумение... Я виноват... Товарищ Крымов – это не Крымов... То есть он, конечно, Крымов, но не тот... И тут ни при чем...

Новый взрыв аплодисментов и смех заглушили слова оратора. Когда аплодисменты утихли, из зала послышался высокий женский голос:

– Расскажите о своей машине!..

Это сказала Зоя Владимировна. Крымов стоял в нерешительности, не зная, что ему делать.

Тем временем на сцену по маленькой деревянной лестничке взобрался пожилой человек с черной бородкой и горящими, как уголь, глазами.

– Я не согласен с товарищем Крымовым, – громко сказал он. – Инженеры не наборщики. Ни изобретательство, ни технику нельзя сравнивать с искусством. Это две совершенно разные вещи!

– И к технике и к искусству нужно относиться со страстью... – перебил его чей-то голос.

– Это конечно, но!..

На сцену быстро поднимается инженер Цесарский.

– Товарищи! – начинает он. – Все, что сегодня произошло здесь, – это замечательно! Это чудесно! Ну в самом деле! Когда бы мы с вами собрались поговорить по вопросам, затронутым товарищем Крымовым? Товарищ Крымов прав. Страстное и романтическое горение необходимо для новаторов в технике! Творчество изобретателя в какой-то мере напоминает творчество писателя. То же самое можно сказать о работе конструктора. Вот я вспоминаю такой случай... Как-то раз...

Послышался приглушенный смех.

– Вы думаете, я хочу рассказать о машине "ЦС-37"? – улыбаясь, говорит Цесарский. – Ничего подобного! Впрочем, будет лучше, если я использую в качестве примера смелую техническую идею, с которой недавно познакомился. Обратимся к этой папке с чертежами...

Инженер приближается к Крымову.

– Дайте-ка, дорогой Олег Николаевич, ваши чертежи...

Крымов с явной неохотой протягивает Модесту Никандровичу папку, с которой не расставался ни на минуту во время выступления.

– Вы только взгляните на этот проект! – продолжает Цесарский, разворачивая большой лист синьки. – Разве это не поэзия? Что мы тут видим, товарищи?.. Вот веретенообразное тело машины... Сзади плавники, как у рыбы... Впереди система резцов, с помощью которых машина будет вгрызаться в землю, превращать ее в пыль. А лопасти, с достаточной силой упираясь в землю, будут двигать снаряд в глубь земли... Вот тут, внутри машины, расположатся люди – смелые подземные путешественники, открыватели несметных геологических сокровищ... Ведь это же подземная лодка, которая сможет довольно быстро проникать в толщу земли, преодолевать любые преграды!.. Разве это не романтика, товарищи? Какая смелая мысль! Какой взлет научной фантазии! Взлет, посильный только натурам поэтическим, способным мечтать и увлекать полетом своей мечты других.

И приветливо улыбаясь, Цесарский спустился в зрительный зал.

Со своего места поднялся инженер Трубнин. Судорожно уцепившись за спинку впереди стоящего стула, он смотрел на сцену напряженным и нервным взглядом.

Воспользовавшись наступившей тишиной, Катушкин снова решил взять слово.

– Как видите, товарищи... по моей вине товарищ Крымов оказался совсем не поэтом... – начал было он, сильно волнуясь. Но ему не дали договорить.

– Неверррр-рр-нооо-оо! Непррр-рр-авильно-ооо! – пронесся по залу многоголосый крик.


Возвратившись из института, вахтер Панферыч застал у себя дома учеников местного ремесленного училища – гостей внука Петьки.

Кряхтя, Панферыч уселся за стол возле горячего самовара.

– Ну и дела... – протянул он, покачав головой. – Только что был на одном ответственном заседании.

– Что, дедушка, за дела? – хитро улыбаясь, спросил Петька, черноволосый, озорной мальчишка. Он знал по опыту, что предстоит интересный и, возможно, смешной рассказ.

– Да вот, заседание было в клубе, ну и меня пригласили... Приходи, говорят, Панферыч, вопрос очень ответственный будет разбираться... И действительно. Разбирали заявление одного молодого инженера, недавно прибывшего к нам на работу. Почему, заявил он, не стараетесь выдумывать новых, необыкновенных машин? В чем дело! Душевного интереса у вас к этому нет, что ли? Я вот тоже хотел попросить слова и рассказать насчет своего предложения... Чего вы хихикаете?..

Панферыч строго посмотрел на внука, поперхнувшегося чаем, и продолжал строгим, не допускающим возражений голосом.

– Чего вы смеетесь? Строят в нашем институте разные машины для бурения земли? Строят! А что это за машины? По-моему, самые обыкновенные, известные науке... Сколько раз я говорил директору: почему бы не построить нам машину, которая бы сверлила землю километров на десять? Интересно проверить, что там находится! А он в ответ: "Подожди, Панферыч, предложение твое используем несколько позже". А вот инженер этот хочет под землей ездить на лодке...

– На лодке?

– Ну да, на подземной! Садятся в нее люди, закупориваются, нажимают педаль и начинают себе понемногу опускаться... А вокруг разные породы драгоценные... Все видно...

– Да как же они их увидят?

– Вот чудак! А специальные стекла зачем? Через окошечки...

– Раздавит их земля...

– Вот какое у тебя неверие! Все будет по научному рассчитано... Комар носа не подточит... А ты говоришь – раздавит...

– И что же, будут строить такую машину?

– Известное дело, будут! Общественность требует!

– Во машина, ребята! – засуетился Петька, поднимая вверх большой палец.

– Ну еще бы... – подтвердил его товарищ, Ваня Савельев, худенький мальчик со смышленым лицом. – Если бы нам в такой машине отправиться путешествовать под землю! А? – добавил он через некоторое время.

Наступило молчание. Тихо пел самовар, слышалось бульканье чая, который ребята пили из блюдечек.

– Такую машину надо сделать обязательно... – проговорил, наконец, Петька. – Дедушка, – продолжал он лукаво, – в следующий раз, когда тебя пригласят на заседание, внеси предложение... Пусть строят сначала маленькую машину, для пробы: вот такую хотя бы... – и Петька растопырил руки, показывая объем будущей модели.

– Вот чудак какой! – опять рассердился Панферыч. – Известное дело, сразу большую строить не будут...

– Так за чем же остановка?

– Говорят, институт перегружен! Понятно тебе?

– У нас в ремесленном можно сделать, – пробасил один из мальчиков.

– Молокососы вы еще! – вспылил Панферыч. – Вон попросил Петьку сделать ключ к замку от сарая, так он до сих пор его делает.

Обиженные ремесленники загудели.

– Мы микрометры уже изготовляем, дедушка: инструмент, имеющий точность в одну сотую миллиметра! А вы упрекаете нас каким-то ключом, – важно заявил Ваня Савельев.

– Подумаешь! Микрометры... – продолжал ворчать Панферыч, поднимаясь из-за стола. – Подземная машина – это вам не микрометр...

Глава девятая

На следующий день Крымов проснулся с головной болью. С досадой вспомнил все случившееся вчера. Ему казалось, что он совершил недостойную, мальчишескую выходку.

Было сравнительно рано. День выдался снова хмурый. Солнце, обычно озарявшее его комнату по утрам, еще не появлялось.

Одевшись, Крымов сел за письменный стол.

Перед ним лежала толстая папка с чертежами. Он медленно раскрыл ее.

– Что же теперь делать? Что нужно делать, чтобы проект как можно быстрее начал осуществляться? – Олег Николаевич перебирал чертежи. – Вот первое препятствие... А сколько их еще будет! В тяжелых муках рождается машина, подвергаясь бесчисленным изменениям... Здесь что-то не то, – пробормотал он, лихорадочно перелистывая синие листочки бумаги.

И вдруг вспомнил свой разговор с директором: сейчас институт работает над осуществлением проектов других машин. Каждая из этих машин необходима стране. Нельзя всего сделать сразу. Существует план работы. Должна быть очередность.

"Но... – Крымов даже поднялся из-за стола, так неожиданна была мысль, промелькнувшая в голове. – Может быть, мои чертежи, расчеты недостаточно убедительны? Может быть, именно поэтому директор не слишком торопится с сооружением первой модели машины?"

Он снова сел и углубился в изучение синек.

– Ну да... Вот тут... Это совершенно недопустимо, – говорил инженер сам с собой, быстро делая карандашом заметки в тетради. Он так увлекся работой, что не заметил, как часы пробили девять ударов. Было ровно 9 часов, время, к которому он обязан быть на работе.

Все быстрее и быстрее бегает карандаш. Крымов с размаху перечеркивает накрест некоторые листы плотной синьки.

– Не то, не то... – бормочет он. – Это не убедительно... Все расчеты требуют проверки...

Внезапно им овладевает чувство неуверенности. То ли он делает? Надо посоветоваться, обсудить...

Перелистав чертежи, Крымов останавливается на одном из них, маленьком прямоугольном кусочке синьки, и находит небольшую ошибку, сделанную им при составлении чертежа. Просто удивительно, как он не заметил ее раньше! Следовательно, и другие расчеты могут быть тоже неверны...

Крымов не слышит стука в дверь, не видит, как в комнату входит секретарь комсомольской организации Ермолов.

Между тем вошедший застывает на пороге от изумления: инженер Крымов рвет какие-то чертежи.

– Олег Николаевич, что вы делаете! – кричит он и бросается к столу.

– А? Что? – Крымов отрывается от чертежей и растерянно смотрит на неожиданно появившегося перед ним человека.

– Вы рвете чертежи... Разве так можно?

– Чертежи... Ну да... Но ведь они мне не нужны, Сергей Иванович!

– Вам не нужны? Вы думаете только о себе?

– Я уничтожаю те чертежи, которые меня не удовлетворяют. А взамен их буду делать новые! Понимаете?

– Не понимаю...

– Что же тут непонятного?

– Не понимаю, зачем рвать старые! Разве это помешает делать новые?

– Я хочу решительно все делать заново. Нужно полностью отрешиться от старого... Эти чертежи не удовлетворяют меня. Они будут держать меня в плену, мешая думать.

– Подождите. Стоит ли принимать серьезные решения, ни с кем не посоветовавшись. Сейчас вы расстроены. Оно и понятно...

– Нет, Сергей Иванович, не так уж сильно я расстроен, как вам кажется... А что касается советов, это верно... К сожалению, сейчас я даже не знаю, с кем мне следует советоваться. Разве с инженером Цесарским?

– Вы думаете, что, кроме инженера Цесарского, в институте нет людей? Ошибаетесь! Подождите до вечера принимать какие-либо решения. Кстати, я только что был в конструкторском бюро и видел вашего начальника, Трубнина. Он просил передать вам, что если вы плохо себя чувствуете, ну, переволновались, что ли... то можете утром на работу не приходить. Ведь вы последние дни очень много работали в неурочное время.


По тому, как директор вошел в свой кабинет, резко распахнув дверь, Нина Леонтьевна поняла, что предстоит напряженный день. Торопливо схватив папку с бумагами, она немедленно последовала за ним.

– Немедленно вызвать Трубнина! – бросил Гремякин, усаживаясь на свое место. – В двенадцать тридцать совещание начальников сборочных и механических мастерских... Где почта?

Нина Леонтьевна принесла и молча положила на стол пачку телеграмм и писем. Гремякин принялся их просматривать.

Да. Изменений никаких нет. Новые распоряжения из центра говорили о том же. Работа над скоростным шахтным буром должна быть закончена в самом срочном порядке. Предлагалось выполнить это задание во что бы то ни стало, любыми средствами, любой ценой.

Самое неприятное было то, что необходимость ускорить сдачу в эксплуатацию бура требовала временного прекращения некоторых других работ. Уже по тому, что подобные меры приходилось принимать в институте, обладающем мощным оборудованием и большим резервом людей, можно было судить, насколько важно задание.

Своей спокойной походкой в кабинет вошел Петр Антонович. Он уселся в глубокое кожаное кресло, закинул ногу на ногу и принялся наблюдать за директором.

– Петр Антонович! Сроки нас сжимают с каждым днем. Вот посмотрите... – проговорил Гремякин, порывисто протягивая инженеру телеграфный бланк.

– Странно... – неопределенно произнес Трубнин, рассматривая бланк через роговые очки.

– Ничего странного нет. Мы должны выполнить приказ, и мы его выполним.

– Существует предел. Существует прочность и запас прочности в любом механизме. В данном случае механизм переводится за предел прочности. Может произойти авария.

– Чепуха... Чепуха! – громко воскликнул директор, вскакивая со своего места. – Мобилизуем весь коллектив института!

– Чрезмерное количество народа будет только мешать.

– Все зависит от расстановки сил. Сейчас же с вами решим...

Константин Григорьевич наклонился над столом и начал быстро перебирать папку с чертежами и расчетами.

– Эта деталь уже готова... Тут предстоят изменения... Цех номер три... Запишите: цех номер три! Агрегат с новыми резцами уже проверялся?

– Проверялся. Результаты лишь немного лучше, чем при старых резцах.

– Это ничего. На днях придет партия резцов из более твердого сплава. Так...

Спокойный и, казалось бы, равнодушный ко всему на свете инженер Трубнин оживает, его движений становятся энергичными. Он пододвигается ближе к столу, начинает быстро перелистывать чертежи, писать на листке бумаги какие-то цифры. Из кармана извлекается маленькая толстая книжка-справочник – неразлучный спутник Петра Антоновича. Белая логарифмическая линейка мелькает в воздухе, словно палочка в руках виртуоза-жонглера. Трубнин производит вычисления.

И справочник, наполненный всевозможными формулами, и логарифмическая линейка составляют как бы неотъемлемую часть Трубнина. Однако не следует думать, что Петр Антонович не знает на память формул и комбинаций больших цифр. Логарифмической линейкой он пользуется только потому, что это облегчает работу.

Однажды, когда один сотрудник попросил его возвести в третью степень большое трехзначное число, а логарифмической линейки случайно не оказалось, Петр Антонович, как говорится, не моргнув глазом и подумав совсем немного, произвел вычисление в уме, то есть три раза помножил трехзначное число само на себя.

В кабинет вошел Батя.

– Наконец-то! – произнес директор, отрываясь от чертежей. – А я уже собирался посылать за тобой... Ты задержался на целых пять минут!

– Пять минут – время большое, не спорю... – Батя улыбнулся.

– Сейчас положение такое, что и минутой надо дорожить! Ты только посмотри, что тут делается! Расскажите, Петр Антонович.

Через час общий план перестройки работы был готов. Предстояло еще уточнить его в мельчайших деталях, провести совещание с начальниками мастерских и общее собрание сотрудников института, на котором следовало рассказать о важности предстоящей работы.

– Да! Как быть с вашим новым... с поэтом? Может быть, перевести его в бюро Цесарского, а оттуда взять более надежного конструктора? – обратился директор в конце совещания к Трубнину.

– Нет, – твердо ответил тот.

– Он вам не помешает?

– Наоборот, – еще тверже сказал Петр Антонович.

Директор неопределенно пожал плечами, как бы говоря: "Ну что же... ваше дело!"

– Кстати! Ты что-нибудь слышал о вчерашнем литературном вечере? – с легкой улыбкой спросил директора Батя, после того как Трубнин оставил кабинет.

– Нет. А что?

– Да так, ничего... Я потому и задержался, что советовался тут с одним человеком... Значит, ты ничего не знаешь?

Гремякин с удивлением посмотрел на Батю.

– Я не понимаю... – проговорил он. – Сейчас такое время, каждая секунда должна быть рассчитана, а ты с литературным вечером!

– Ладно, ладно... Не буду больше. Успокойся! Давай лучше подумаем о пятом цехе.

Однако о пятом цехе говорить не пришлось. В кабинет вошла Семенова.

– Я получила дополнительные распоряжения, – начала она, – проследить за тем, чтобы приспособление для взятия проб земли в шахтном буре работало автоматически через каждые десять минут.

Пришлось заняться вопросом автоматического приспособления.

– Я не могу! – твердил директор. – Не могу... То, что вы требуете, задержит работу. Поймите сами!

– А вы хотите останавливать бур через каждые десять минут, чтобы геологи могли брать пробу? И эта машина будет называться скоростным буром? – спрашивала Зоя Владимировна.

– Действительно! Вот тут сбоку имеется место для автомата, – вмешался Батя, внимательно разглядывавший чертеж.

Сраженный этими доводами, Гремякин согласился, что для бура необходимо автоматическое приспособление.

– Кстати, Константин Григорьевич... Собирается ли институт в ближайшее время строить модель машины Крымова? – пользуясь наступившей паузой, задала директору вопрос Зоя Владимировна.

– Что? – тихо спросил директор. – Он уже успел обратиться со своим проектом и к вам?

– Я слышала его выступление...

– Какое выступление?

Тут Семенова заметила, что Батя делает ей какие-то таинственные знаки. Нетрудно было догадаться, что он предлагает ей молчать и не продолжать разговора о проекте Крымова.

– Я не понимаю, товарищи, – продолжал Гремякин. – Сейчас такое напряженное время... Я ведь не отрицаю, проект Крымова представляет большой интерес. Но разве мы можем им заниматься сейчас? Это очень смелый проект... Почти фантастический! Несмотря на это, повторяю... заниматься им будем. Но какой разговор может быть теперь, когда приходится временно приостановить уже ведущиеся работы, более реальные и близкие к практическому осуществлению!

– Кончено с этим вопросом, – строгим, не допускающим возражений голосом проговорил Батя.

Глава десятая

Почти целый день Крымов переделывал чертежи своей машины. Несмотря на данное Ермолову обещание не рвать больше чертежей, Олег Николаевич все же не удержался и уничтожил еще один. Только после этого, свободно вздохнув, он вооружился карандашом и линейкой.

Время бежало быстро. Крымов работал с увлечением, едва успевая заносить на бумагу новые мысли и технические решения, нахлынувшие на него с неожиданной силой. Он не заметил, как стало темнеть и сумерки постепенно начали наполнять его маленькую комнату. Громкий стук в дверь, наконец, оторвал его от работы. На пороге он увидел Петра Антоновича.

– Я к вам на минутку... – проговорил вошедший, глядя прямо перед собой.

Олег Николаевич приготовился выслушать какое-нибудь неприятное сообщение.

– Дело вот в чем. – Петр Антонович остановился посреди комнаты и вынул из бокового кармана логарифмическую линейку. – Если вы намерены взять для разрыхления породы резцы с отрицательным углом атаки, то как же вы думаете обойтись без дополнительных лопастей?

Крымов молчал. Оба стояли друг против друга.

Быстро работала логарифмическая линейка в руках Петра Антоновича. Он обстоятельно, словно читая лекцию, говорил о своих исследованиях в области бурения земли. Они еще не опубликованы, инженер Крымов может не знать о их существовании. А знать ему нужно.

Неожиданно простившись, Трубнин ушел.

"Зачем он приходил? – думал Олег Николаевич. – Сообщить о наблюдениях над разрыхлением породы он мог бы и на работе... Кстати, они не нужны мне для той части шахтного бура, над которой я работаю. Странно... Однако все это надо учесть при проектировании подземной машины!"

Между тем Петр Антонович, выйдя из парадного и сделав несколько шагов по направлению к парку, повстречался с Зоей Владимировной.

– Странные вещи иногда происходят! – говорил он, почти не глядя на Семенову. – Резцы с отрицательным углом атаки – явление очень известное... А представьте себе, начал я сегодня думать и пришел к заключению, что если снабдить их дополнительными лопастями...

Дальше следовало подробное объяснение.

– Петр Антонович! Ведь это обстоятельство можно использовать и в машине Крымова! – проговорила Зоя Владимировна, взглянув на Трубнина.

– В машине Крымова? Да, да... Я уже думал. Кстати, я только что был у него! Я же непосредственный начальник Олега Николаевича, и должен был осведомиться о состоянии его здоровья! Он ведь не приходил на работу.

– Ну, и как он себя чувствует?

– По-моему, неплохо. Мы с ним подробно поговорили относительно резцов с отрицательным углом атаки. Я ему высказал свои соображения...

– Этим вопросом Крымову придется заниматься при постройке шахтного бура?

– Нет, что вы! – удивился Петр Антонович. – Крымов у меня на совершенно другом участке и к резцам никакого отношения не имеет.

– Все ясно! – радостно произнесла Семенова. – Я с вами прощусь и побегу. У меня срочное дело.

Трубнин с недоумением посмотрел вслед Зое Владимировне, не поняв, чему она так обрадовалась.

Вскоре работу Крымова прервал Костя Уточкин, появившийся в комнате со своей неразлучной собакой.

Он расположился, как дома, не обращая внимания на недовольство хозяина.

– Я работаю... – попробовал было объяснить Олег Николаевич.

– Знаю! – весело воскликнул Костя. – И обед пропустили... Все знаю. Сейчас и обед и ужин сюда принесут сразу.

– Зачем? Я не просил.

– Нельзя, Олег Николаевич! По фронтовому уставу не положено... Регулярное принятие пищи есть одно из основных условий поддержания боеспособности, – шутил Уточкин.

– А если боец попал на вражескую территорию?

– Это другое дело. А тут кругом наши...

– Не все, Костя...

– Не вижу противника.

– Вы не видите, а я вижу, – ответил Крымов, думая о том, что избавиться от Кости ему уже не удастся.

Этот добродушный и немного забавный юноша был в институте первым человеком, к которому он почувствовал расположение. Олегу Николаевичу захотелось поговорить с ним откровенно.

– Директор, неизвестно почему, отнесся к моему проекту очень холодно, – начал он.

– Неверно...

– Мой непосредственный начальник инженер Трубнин проявляет к нему полное равнодушие.

– Это еще неизвестно...

– Единственный человек, который меня понял, – инженер Цесарский.

– Опять неверно...

– Это почему же?

– Цесарский ко всему относится с восторгом...

В дверь постучали, и в комнату, извиняясь на все лады, вошел конструктор Катушкин.

– Олег Николаевич! Простите меня, что вошел к вам без спроса, – говорил он, отмахиваясь шляпой от радостно встречавшей его собаки. – Ваше выступление вчера произвело на всех сильное впечатление... Это так замечательно! Можно присесть?

Катушкин, захлебываясь, стал рассказывать, что он слышал от различных людей о вчерашнем литературном вечере. По его рассказу, выходило так, что литературного вечера и не предполагали делать, а все собрались для того, чтобы участвовать в диспуте о романтике в технике.

В комнату вошла официантка столовой, и голодный Крымов, слушая Катушкина, принялся уничтожать принесенный обед.

– Умное животное! – восторгался конструктор, наблюдая за собакой, грызущей кости, которые ей бросил Крымов. – Понимаете, Олег Николаевич, я как-то заметил, что она разбирается в поэзии! Давайте попробуем...

Он поднялся во весь свой высокий рост и начал читать стихотворение Надсона.

Собака продолжала молча грызть кость.

– Теперь прочту свое! – проговорил поэт, прервав чтение.

То ли от того, что он начал читать свое стихотворение еще громче, или по другой причине, но собака неожиданно оскалила зубы и глухо заворчала.

– Вот видите, – печально сказал конструктор, прекратив чтение, – разбирается!

Олег Николаевич понял, что Катушкин старается его развеселить.

"Может быть, я действительно выгляжу слишком грустным?" – подумал он и мельком посмотрел на себя в большое зеркало, стоящее в углу комнаты. То, что он увидел, подтвердило его догадку: в зеркале отражалось болезненное лицо, впавшие глаза.

Вдруг в коридоре послышались шаги, и вслед за этим у двери Крымова раздался чей-то глухой голос.

– Неудобно... Надо спросить разрешения.

В комнату заглянул Ермолов.

– Я не один, со мной товарищи... наши комсомольцы. Разрешите войти? – промолвил он, обращаясь к Крымову и одновременно пожимая руки Катушкину и Косте.

– Конечно! – ответил тот, поднимаясь из-за стола.

– Здесь целая делегация... – стоя у дверей, продолжал Ермолов, пропуская четырех рослых юношей.

После того как гости расселись, наступило молчание.

Крымов вопросительно посмотрел на Ермолова, как бы спрашивая его, что все это значит. Но тот сделал вид, что не замечает этого взгляда.

– Ну, как поживает твоя собака, Костя? – обратился он к механику.

– Да вот сегодня, когда был на работе, опять не водили гулять! Просто несчастье...

– Ай-яй... Разве можно так обращаться с животным! Можно подумать, что твоя мамаша не любит собаку...

За дверью снова послышались шаги, разговор шепотом, а затем робкий стук в дверь.

– Войдите! – сказал Олег Николаевич.

– Нам нужно видеть инженера Крымова, – проговорил тонкий, немного дрожащий от волнения детский голос.

– Я Крымов. Что вы хотите?

– Да вот мы решили поговорить с вами, – мальчик прошел в комнату. За ним следовали двое ребят.

– Петька! Это ты? – воскликнул Ермолов.

– Я.

– О чем хотите говорить с товарищем Крымовым?

– Насчет его машины... подземной.

– Постой, постой. Вас кто-нибудь просил зайти?

– Зачем, сами пришли...

– Ничего не понимаю, – пожал плечами Ермолов.

– И я тоже, – добавил Олег Николаевич.

В это время в дверь снова постучали.

– Можно войти? Здравствуйте, товарищи! Все в сборе? – степенно проговорил вошедший.

– Народу, Иван Михайлович, даже больше, чем предполагалось.

– Тут вот еще ремесленники пришли, – начал Ермолов.

– Какие ремесленники? – удивился Батя.

– Петька, внук Панферыча, и еще двое.

– Степан Шаповаленко и Ваня Савельев, – вставил Петька.

– А зачем пришли?

– Хотим помочь товарищу инженеру строить подземную машину... У нас есть предложение.

– Ишь ты! Вот боевые!

– А тайну хранить будете, ребята?

– Какую тайну?

– Все, о чем тут говорить будем.

– А о чем будем говорить?

– О подземной машине. Как помочь ее строительству.

– Ну, это известно. Дело серьезное. Сами понимаем... – заговорили ребята все вместе.

До прихода Бати Крымову казалось, что друзья собрались у него, чтобы поговорить о вчерашнем литературном вечере, помечтать о подземно-движущейся машине и немного подбодрить его. Теперь он понял: присутствующие что-то затевают, но что именно, он не знал.

– Товарищ Крымов! Зачем же вы порвали чертежи? Этого, признаться, я от вас не ожидал, – начал Батя, набивая табаком свою трубку.

– Я уничтожил те, что казались мне сомнительными... – неуверенно ответил Олег Николаевич. – И взамен уничтоженных успел уже сделать другие... Частично, конечно, – добавил он после некоторой паузы.

– Все равно нехорошо. Неудовлетворенность проделанной работой и стремление добиться лучшего – замечательная черта. Не удовлетворяет вас чертеж? Делайте новый! Но зачем же уничтожать старый? Вдруг вам захочется к нему вернуться! Разве не бывает так?

– Едва ли мои чертежи понадобятся скоро.

– Это еще неизвестно. Мне, например, думается, что они потребуются сегодня.

– Кому потребуются? Для чего? – тихо спросил Крымов, едва сдерживая волнение.

– Вы знаете, что сейчас институт выполняет срочное задание. О том, чтобы немедленно приступить к опытным работам над вашей машиной, не может быть и речи. Месяца через два-три институт, конечно, займется вашим проектом. Но я и другие товарищи нашли путь к наиболее быстрому осуществлению вашего проекта.

– Не понимаю... Как же это?..

– Сейчас мы обсудим... Самое главное – у людей есть желание помочь. Предлагаемая вами подземная машина – проект настолько смелый, что многие считают его фантастическим. Следовательно, имеется риск. Может случиться, что силы, отданные на осуществление этого проекта, окажутся затраченными впустую. И тем не менее к вам приходят люди и предлагают вместе с ними разделить этот риск. Они берутся изготовить маленькую опытную модель вашей машины в свободное, неурочное время.

– Понимаю... начинаю понимать... – растерянно, но радостно проговорил Крымов.

– Маленькую машину можно делать у нас в ремесленном. Только надо договориться с заведующим... – послышался голос Петьки.

– Видите, товарищ Крымов, сколько находится желающих работать! – продолжал Батя. – Вот вам и романтика технического творчества, о которой вы рассказывали вчера! Подобная романтика возможна лишь в нашей стране... Много нашлось бы в капиталистической стране людей, которые стали бы помогать изобретателю безвозмездно, не видя в этом личной выгоды?

– Я нашел небольшую ошибку в своих прежних расчетах. Директору надо будет показать... – начал было Олег Николаевич, но Батя перебил его.

– Товарищ Крымов, стоит ли беспокоить директора? Сейчас у него, как говорится, хлопот полон рот. Задание необычайно срочное и ответственное. Вы же знаете! Я слышал, что и на вашу долю падает очень ответственный участок... Трубнин настоял, чтобы его поручили именно вам.

– Мне?.. Ответственный участок?.. И вы говорите, что на этом настоял Петр Антонович?.. – удивленно спросил Крымов.

– Совершенно верно. А говорить директору насчет изготовления модели не нужно. Даже лучше, если он ничего не будет знать. Константин Григорьевич такой человек, что начнет интересоваться нашей работой, а это отвлечет его внимание от основного. И вообще нам не следует распространяться об этом...

Взволнованный Крымов поднялся со своего места.

– Товарищи... – тихо произнес он и замолк.

– А ведь в самом деле лучше всего эту работу развернуть в мастерских ремесленного училища, – послышался голос Ермолова.

– Подумаем... Посмотрим чертежи, посоветуемся и приступим, как говорится, с карандашом в руке к разработке плана, – ответил Батя, поднимаясь со своего места.

Глава одиннадцатая

Мало кому было известно, что, кроме работы над скоростным шахтным буром, которой занимается почти весь институт, в мастерской ремесленного училища идет не менее напряженная работа. Несколько комсомольцев – квалифицированных механиков, окончив работу в институте, вместо того чтобы идти домой, направляются к небольшому кирпичному зданию, расположенному в глубине парка. Там они трудятся над сборкой маленькой металлической конструкции. Им помогают три ученика ремесленного училища. Несколько позже появляется Костя Уточкин. Ему дольше других приходится задерживаться в институте, в лаборатории Цесарского. Крымов и Катушкин по приходе в мастерскую надевают синие рабочие комбинезоны и наравне с остальными работают молотком и напильником.

Как и условились во время совещания у Крымова, тайну соблюдали строго. Уже несколько раз заглядывал в мастерскую Панферыч, разыскивая внука Петьку. Но вахтера не пускали дальше порога.

По выходным дням начали выходить в поле. Делали это тоже с предосторожностями: шли поодиночке, в разное время. Двое тащили в руках модель, завернутую в брезентовый плащ.

В мастерскую возвращались перепачканные землей, но веселые и довольные.

Но это было не всегда. Однажды вернулись с поля расстроенные.

Собравшись на другой день вечером, расстроились еще больше. Модель оказалась разобранной до последнего винтика. Ее детали в беспорядке валялись по столам. Выяснилось, модель разобрал Крымов, оставшийся ночью в мастерской после того, как все ушли.

– Нельзя было оставлять его одного... – грустно протянул Костя, разглядывая замасленные шестеренки, на сборку которых он потратил столько времени.

Вскоре появился Катушкин. Он заявил, что Крымов не может сегодня прийти, так как не спал всю ночь и нездоров. Вот мятущаяся душа! Вечно не удовлетворен! Он, кажется, хочет делать все заново...

Строители маленькой машины притихли. Они бесцельно бродили по мастерской, не зная, за что им приняться.

– А его особенно слушать нельзя, – неожиданно заявил Петька. – Раз он изобретатель, то все время будет выдумывать что-нибудь новое... Так мы никогда не кончим модели. Давайте машину опять соберем и поедем в поле без него.

Предложение было очень смелое, но Катушкин его поддержал.

– Действительно, товарищи! – заговорил он горячо. – Вечное неудовлетворение собой и достигнутыми результатами – это характерная черта настоящих творческих натур! Вы не представляете, как меня всегда мучительно тянет заново переделать свои только что написанные стихи! Я понимаю Крымова... Если бы у меня был редактор, который мог бы сразу указать на ошибки, вы представляете, насколько мои стихи были бы лучше!

Решили немедленно собирать машину, разобранную изобретателем под влиянием неудачного испытания в поле. Когда поздно вечером в мастерской появился Крымов в сопровождении Ермолова, сборка машины подходила к концу.

Позже пришел Батя. Он уселся по своему обыкновению на высокую скамейку и закурил трубку.

– Чего вы нервничаете? Чего торопитесь! – начал он после того, как узнал, в чем дело. – Разве так можно? Совершенно не обязательно заканчивать машину ко дню испытания шахтного бура.

Работающие над машиной не возразили Бате, хотя и имели на этот счет другое мнение. У них были собственные планы.


Рабочий день подходил к концу. Постепенно утихал шум станков. То там, то здесь в просторном помещении сборочного цеха гасли электрические лампочки.

К Горшкову подошел конструктор Катушкин.

– Я опять к вам, Пантелеймон Евсеевич!

– Наверное, новые синьки принесли...

– Нет, нет... Я пришел к вам с просьбой. Несколько дней назад вы дали мне кусок круглого железа диаметром в тридцать пять миллиметров. Сейчас мне нужен кусок, какой-нибудь отброс... диаметром в сорок.

– Это не дело, товарищ инженер, – заворчал Горшков. – Конечно, кусочки железа не представляют какой-либо ценности. Вон у нас сколько лежит их! Все равно убирать нужно. А все-таки непорядок... Зачем вам железо?

– Видите ли... тут есть одно дело. Как бы вам объяснить, – путано начал Катушкин. – Одним словом, для небольшого опыта. Не идти же мне из-за маленького кусочка на склад и не выписывать целую болванку!

– Это было бы уже безобразие, – сурово заметил Пантелеймон Евсеевич, подозрительно глядя на конструктора.

Выбрав подходящий кусок железа и завернув его в газету, Катушкин удалился. Он сильно торопился и потому не заметил, что следом за ним идет Горшков.

Когда конструктор вошел в мастерскую ремесленного училища, все уже были в сборе.

– Вот... достал... – проговорил он, разворачивая бумагу перед Костей Уточкиным. – Можно будет выточить из этой болванки? Только не запороть бы опять... Где чертеж?

Все были настолько заняты своим делом, что не заметили, как в дверях появился Горшков. Он остановился у входа и, скрестив на груди руки, принялся наблюдать за происходящим.

– Это, товарищи, не дело! – вдруг раздался над самым ухом Крымова, занятого сборкой машины, голос Горшкова. – Это непорядок... Если все инженеры станут заниматься механической сборкой, что же из этого получится!

– Как вы сюда попали? – с удивлением произнес Олег Николаевич. – Кто вас пропустил?

– А не все ли равно, как попал! Догадался, что у вас непорядок, вот и пришел. Этот чертеж, что ли? Отойдите-ка, не мешайте... Тоже выдумали заниматься не своим делом. Ваше дело высчитывать и проектировать, а не сборкой деталей заниматься...

– А вы разве знаете, что мы здесь делаем? – спросил его Уточкин.

– А чего тут знать? Сразу видно! Телескоп в неурочное время делаете для астрономических наблюдений, – ответил механик, хитро подмигнув глазом. – Надо было сразу обратиться ко мне за помощью, как к любителю астрономии! Ну, да дела тут еще, видно, хватит... – добавил он, пододвигая к себе корпус машины.

Глава двенадцатая

Наконец наступил торжественный, давно ожидаемый день испытания скоростного шахтного бура.

С самого утра на испытательной площадке, огороженной высоким деревянным забором, царило оживление. Люди хлопотали возле огромной машины на гусеничном ходу.

Машина выглядит очень внушительно. С широкой платформы, упирающейся могучими гусеницами в землю, тянется ввысь ажурная металлическая ферма. С ее конца, обращенного к небу, спускается вниз блестящий конус, расширяющийся в своей нижней части. Это он, снабженный сотней крепчайших резцов, будет бурить землю, оставляя за собой свободное круглое отверстие. Рядом с конусом, окружив со всех сторон толстый металлический вал, расположились ковши транспортеров, которые будут брать разрыхленную породу и поднимать ее вверх. На хромированных и кадмированных деталях ярко блестит утреннее солнце.

Инженер Трубнин, подтянутый и строгий, дает последние указания. Директор объясняет комиссии, приехавшей на испытание из центра, устройство машины, говорит о трудностях, с которыми пришлось столкнуться при конструировании и постройке этого агрегата. Жалуется на не совсем удовлетворительное качество резцов, присланных заводом-поставщиком.

Площадка постепенно заполняется сотрудниками института, строителями новой машины.

– Интересно, как у вас решена задача свинчивания труб? – спросил Гремякина один из членов комиссии.

– Только автомат! Иначе нельзя! Разве люди будут успевать свинчивать трубы вручную? При большой скорости погружения в землю буровой головки, которую мы запроектировали, это совершенно немыслимо! Автомат свинчивает трубы одну за другой, и только благодаря этому труба успевает нарастать по мере работы машины.

– И он будет действовать надежно?

– Эта деталь рассчитана и спроектирована лично Трубниным, – гордо ответил директор, как будто других доказательств и не требовалось.

У маленькой проходной будки, примыкающей к высокому забору, дежурил Панферыч.

– Праздник нынче большой! – обратился он к Катушкину, уходившему с площадки. – Как у вас там, все в порядке?

– Все в порядке, дедушка, – бросил тот на ходу.

Он был чем-то сильно озабочен.

К своему удивлению, Панферыч увидел, что Катушкин подошел к его внуку Петьке, игравшему недалеко от проходной будки с ребятами, и начал что-то ему говорить. Выслушав конструктора, Петька бросился бежать со всех ног и скрылся за ближайшим холмом, покрытым мелким зеленым кустарником.

Еще больше удивился Панферыч, когда услышал, как инженер Крымов, подойдя к проходной, по-видимому, специально для того чтобы встретить Катушкина, тихо спросил:

– О сигнале условились?

– Да... Петя – связным... – ответил тот едва слышно.

Заканчивались последние приготовления.

Наконец включили мотор. Металлическая конструкция вздрогнула, послышалось глухое ворчание больших шестеренок.

Широкий конус, быстро вращаясь, прикоснулся к земле, образуя мощный буран из пыли и комьев земли, и с пронзительным визгом скрылся в этом буране. Заработали транспортеры, высыпая из своих горловин черную земляную струю. Послышалось ритмичное щелканье автомата, свинчивающего трубы.

Люди еще теснее сомкнули кольцо вокруг машины.

У распределительного щита стоял Петр Антонович Трубнин. Сквозь большие роговые очки он спокойно наблюдал за измерительными приборами. Нельзя было понять, что творится в душе этого человека. Возможно, он волновался так же, как и все остальные, но заметить это со стороны было совершенно невозможно.

Медленно поворачивает Трубнин большое колесо штурвала. Однообразная песнь машины начинает звучать тоном выше. Быстрее щелкает автомат. Стрелка измерительного прибора, показывающего скорость погружения буровой головки в землю, все поднимается.

– Довольно, Петр Антонович, – говорит рядом стоящий директор. – Уже близко к пределу...

Шум, производимый бурильной головкой, грызущей породу, затихает по мере того, как она погружается все глубже в землю. Остается лишь слабое, монотонное ворчание шестеренок да щелканье автомата.

Петр Антонович снова поворачивает колесо штурвала, увеличивая скорость бурения. Стрелка медленно ползет к ярко-красной черте.

Директор не может спокойно стоять на месте: он то протягивает руку по направлению к Трубнину, то отдергивает ее; вынимает из кармана для чего-то записную книжку и снова кладет ее в карман.

Затаив дыхание, стоят строители машины.

Но вот стрелка, перевалившая за красную черту, замирает. Машина, набравшая темп выше запроектированного, продолжает работать по-прежнему четко. Лишь немного сильнее, чем раньше, содрогается ее корпус.

Петр Антонович сошел с помоста, как бы говоря этим, что он сделал все зависящее от него и большего сделать нельзя.

Воздух огласился мощным криком "ура!".

К забору испытательной площадки приблизилось несколько ремесленников. Среди них был и Петька. Он подозрительно осматривался по сторонам, словно собирался залезть на забор.

Панферыч выскочил из проходной и погрозил внуку кулаком.

– Я те... дам! – закричал он. – Ишь, чего выдумал!

Между тем шум на площадке стал постепенно затихать. Присутствующие уже успели поздравить строителей бура с успехом и собирались покинуть испытательную площадку. Наступило обеденное время. Скоростной бур должен был продолжать работу. Спустя несколько часов приемочная комиссия предполагала вернуться к месту испытания, чтобы убедиться в бесперебойной работе механизма.

– Константин Григорьевич! – обратился Батя к директору. – Ты мне нужен на маленький секретный разговор...

С этими словами он взял Гремякина под руку и отвел его в сторону. То, что Батя, рассказал, видимо, взволновало директора. Громким и возбужденным голосом он воскликнул:

– Да не может быть! Не поверю, пока не увижу... Предложи комиссии сам!..

Батя подошел к членам комиссии со следующими словами:

– Пользуясь вашим присутствием на испытательной площадке, мы решили показать вам одно маленькое изобретение. Не согласитесь ли вы посмотреть его?

Члены комиссии ответили утвердительно.

– В таком случае – подавайте сюда машину, – отдал Батя распоряжение Катушкину.

Тот помчался к выходу.

Прошло более четверти часа, а конструктор все не возвращался. Многими овладело нетерпение.

– Куда он провалился? Какое изобретение? Что это значит? – слышались удивленные голоса сотрудников института.

Но вскоре произошло нечто такое, что заставило всех забыть о Катушкине.

Дело в том, что к шуму буровой машины, к которому все уже привыкли, стал примешиваться посторонний звук.

Это был плохой признак. Он означал, что нарушилась слаженная работа механизма. Опытные механики всегда узнают о неисправности машин прежде всего по шуму, как врачи, определяющие болезнь сердца по его стуку. Но машина была новая, и никто еще не знал, что означает новый, только что появившийся звук.

– Может быть, не следовало перегружать машину? – спросил один из членов комиссии, внимательно прислушиваясь.

Геолог Семенова подняла и показала говорившему кусочек камня, только что выброшенного из транспортера.

– Кварцит, – пояснила она. – Буровая головка вступила в соприкосновение с кварцевой породой. Возможно, поэтому и появился другой звук.

Но инженеры знали, что это неверное предположение. Головка бура ушла так далеко, что шум разрыхляемой породы уже не мог достигать поверхности.

– Ничего, товарищи. Не нужно торопиться. Посмотрим, что будет дальше, – постарался успокоить присутствующих Батя.

Между тем шум все рос. Теперь уже можно было определить, откуда он исходит. Оказалось, виновата в нем не машина. Он слышался из-под земли, невдалеке, рядом...

– Земля приподнимается, товарищи! – закричал кто-то, отступая назад.

Все повернулись к кричавшему.

Вздымаясь под влиянием невидимой подземной силы, зашевелилась земля и показались металлические части какого-то механизма...

Люди стояли как зачарованные. Через несколько секунд маленькая машина выползла на поверхность земли и беспомощно, словно рыба, вынутая из воды, шевелила своими металлическими лопастями. Острые зубы, расположенные впереди цилиндра, блестящего, словно лемех плуга, также продолжали вращаться. Механизм ерзал по земле, натягивая электрические провода, выходившие из образовавшейся норы.

– Совершенно невероятная история! Откуда эта штука?! – слышались удивленные возгласы.

– Это модель подземно-движущейся машины товарища Крымова, – проговорил Батя.

Все столпились вокруг появившегося из-под земли механизма.

– И я ничего не знал об этом! – произнес директор, отведя Батю в сторону. – Почему ты мне не сказал?

– Константин Григорьевич! Дорогой! – ответил Батя, положив руку на плечо своего друга. – Да разве при спешной и ответственной работе над скоростным буром можно было отвлекать тебя на такую мелочь, как постройка игрушечной модели! Ведь еще неизвестно было, что из этого выйдет. А Крымова следовало поддержать. Кроме того, если ребята изъявили желание заняться этой машиной в неурочное время, так почему же не разрешить им этого? А вдруг что-либо выйдет! И вышло... Правильно я поступил?

– Да разве я сомневаюсь в том? Конечно, правильно! А я ведь действительно не смог бы уделить этому делу внимания! И потом еще увлекся бы... – говорил Гремякин, крепко сжимая руку Бати. – Ну пойдем, посмотрим как следует...

Глаза директора загорелись. Он подошел к механизму и опустился перед ним на колени.

– Уррра-аааа! – послышались из-за забора крики мальчиков. Это юные строители модели выражали свой восторг по поводу удачно окончившегося испытания.

– Откуда они ее запустили? Где строители этой машины? – раздались голоса присутствующих, понявших из объяснения Бати, в чем дело. – Значит, она у них управлялась по проводам... Точно прицелились! Молодцы!

– Это замечательно, – послышался восторженный голос инженера Цесарского.

К машине протиснулся Петр Антонович. Он спокойно и внимательно стал наблюдать за работой механизма.

– Все правильно... Резцы с отрицательным углом атаки... Молодцы! – удовлетворенно сказал Трубнин. – Откуда ее запустили? – обратился он к Бате.

– Из-за холма, лежащего недалеко отсюда... – ответил тот. – Она прошла под землей и вышла здесь.

Председатель комиссии приблизился к Бате.

– Спасибо, что показали модель, – сказал он. – Я нисколько не сомневаюсь, что подобным машинам предстоит огромное будущее.

– Ну, товарищи! – воскликнул директор. – Теперь мы построим такую машину для геологической разведки, что только держись! Ай молодцы! А где же Крымов?

– Крымова! – закричала Семенова. – Автора и строителей машины сюда!

– Автора! Строителей! – раздались голоса.

Но Крымова не оказалось. Он ушел, чтобы поделиться радостью удачного опыта со своими друзьями, из которых большинство не имело пропуска на испытательную площадку. На месте был только Катушкин.

– Разве это не романтика? Разве это, товарищи, не поэзия! – начал конструктор взволнованным голосом. – Высокое романтическое горение призвало нас к постройке этой модели! – он выбросил руку по направлению подземного механизма. Но, уловив не слишком одобрительный взгляд стоявшей рядом Семеновой, Катушкин осекся.

Между тем с шахтным буром происходило что-то неладное. Все тоньше и тоньше становилась струя породы, сыпавшаяся из горловины транспортера. Машина начала гудеть, словно ей было тяжело и она устала от работы. Никто не заметил, как из круга вышел инженер Трубнин, подошел к распределительному пульту и стал у штурвала.

Все жиже и жиже струйка земли.

Наконец на это обратил внимание директор. Он и Батя торопливо направились к шахтному буру. За ними последовали остальные.

– Петр Антонович, плохо работает транспортер! Вы видите?

– Да, вижу... – тихо произнес инженер и нажал на рычаг.

Немедленно прекратился шум. Машина остановилась. Вокруг воцарилась тишина. Только высоко в небе продолжали громко щебетать полевые птицы...