Энергия подвластна нам. Начало

Голосов пока нет

 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — ТЕНЬ НАД ОЗЕРОМ

 
СОКОЛИНАЯ ГОРА
 
1.

ГРОМАДНАЯ короткохвостая кошка с кисточками на острых треугольных ушах неслышно вышла из густой чаши молодых елок. Мягкие подушечки крепких гибких лап бесшумно пронесли длинное тело до чуть заметной тропы среди вековых сосен и пихт. Она остановилась, долго слушала, поворачивая круглую голову, долго дышала пряным запахом горного летнего леса. Что-то рассказывали тонкому слуху лесного хищника звуки, идущие издалека. Что-то говорил и чуть заметный ветерок.

 

Рысь подошла к густой, корявой сосне, лениво встала на задние лапы, лениво поцарапала ствол когтями передних лап, вытянулась и прислушалась опять. Вдруг, легким движением, глубоко, до самой древесины, запуская в морщинистую кору длинные когти, рысь вскарабкалась на дерево, осторожно балансируя прошла по толстому суку, выставленному сосной над тропой, и легла — невидимая снизу и готовая к прыжку.

Солнце стоит высоко. Тепло. Под солнцем светлосинее, прозрачное, глубокое небо.

Теперь все большие и малые обитатели леса ясно слышат шаги. Это не размеренная поступь спокойно идущих лосей. Это не мягкий шаг лесного хозяина — бурого великана-медведя и не торопливо неутомимая побежка волка, идущего по следу. Это — совсем другое.

А кроме шагов и другие звуки, разнообразные, ни с чем не сравнимые. Такого, голоса нет ни у одного лесного жителя. Звуки проливаются прямыми струнами к ушам рыси и входят в круглую голову. Теперь зверь испытывает страх, теперь она боится, рысь.

По едва заметной тропе, под старой, корявой сосной, не видя рыси, проходят три человека. Зверь смотрит на спины людей сквозь густую темнозеленую хвою. Человек не один. Рысь же нападает только сзади, на одного и только наверняка. Они идут не торопясь. Судя по одежде, один из них житель лесов, местный старожил, по-видимому, проводник. Два других на него не похожи, легко угадать в них приезжих из города.

— Теперь уже близко, — сказал проводник, обернувшись к своим спутникам. — Вы, ученые люди, должно быть, не привыкли к таким длинным переходам.

— Нет, почему же? В молодости, студентом, немало исходил я верст, которыми измерялись расстояния, — ответил высокий прямой старик и улыбнулся. — Далекое время, — продолжал он, — но и теперь по-прежнему люблю видеть место работ не только на плане и карте, но вот так вплотную, своими глазами.

Старик остановился и взгляд его, ясный и острый, скользнул по лицам. Видна была в этом человеке сила, не исчерпанная возрастом.

Проводник понимающе кивнул головой.

— В молодости... — задумчиво произнес третий спутник, — но вы и теперь безмерно молоды, дорогой Федор Александрович, в вас лучшее ее начало, седые волосы не в счет.

Худощавый, с упрямым хохолком на темной голове, молодой человек быстрым движением взял старика под руку.

— Ну уж вы что-то не то говорите, Михаил Андреевич, — нахмурясь, чтобы скрыть смущение, проговорил старый ученый.

Маленькая группа двинулась дальше.

Вот и конец подъема на Соколиную Гору. Леса взбираются со всех сторон к широкому плато Злые ли зимние ветры отстояли пространство, пожар ли в засушливое лето обнажил плоское темя горы — но здесь стояли только кое-где низкие изогнутые сосны с редкими, тощими ветвями. Одинокий сокол, как бы оправдывая название горы, сидел на сухом, убитом молнией дереве.

Отсюда ничто не закрывало обзор. Это самая высокая точка хребта. К югу, понижаясь вначале, и вновь вставая к горизонту шли горные цепи. Резко очерченные, густо поросшие лесом выпуклости гор имели те формы, за которые они метко называются шишками на языке местных жителей.

К северу же вниз уходило широкое седло. Складки смягчались и падали. Линии терялись и расплывались, смягченные растительностью.

Ветер усиливался. Сокол снялся с сухого сучка, затрепетал на косых крыльях и спиралью стал подниматься вверх на восходящих от нагретого солнцем плоскогорья токах воздуха. В прозрачной высоте птица остановилась и ушла туда, куда смотрели все.

— Хороший, по нашей примете, знак! — сказал проводник.

Быстро смеркается... Ночи на севере в середине лета прозрачны. Только к самой полуночи как будто потемнеет и тени на земле начнут сгущаться. Но этот час недолог. Опять бледнеет небо отсветом полярного дня, а тени прячутся, не успев выйти из темных углов и завладеть пространством.

После захода солнца, хоть днем тепло, север спешит напомнить о себе быстрыми туманами. Встанут они над лощинами, заколеблются сначала легкой дымкой, потом начнут густеть и растекаться плотной пеленой — предвестником уже близких темных осенних ночей. Недолго прекрасное горное лето.

 
2.

ДАЛЕКО на севере, на небольшом полустанке, где только почтовые поезда задерживались на одну минуту, а все остальные проходили, не снижая хода, кипит напряженная работа. С некоторых пор здесь останавливаются товарные экспрессы и оборот вагонов достигает иногда многих сотен в сутки. На дополнительных станционных путях днем и ночью составляются маршруты из платформ и крытых вагонов. Маршруты уходят в сторону от главной магистрали на север. Вздрагивая на стрелках, они исчезают в густом лесу, извиваются среди возвышенностей, дробно стучат по мостам, в ущельях, где далеко внизу сквозь ажурные фермы видна пенящаяся в камнях студеная горная вода.

Через несколько десятков километров тяжелые маршруты останавливаются — их ждут мощные подъемные краны, а два магистральных пути, проходя далее к северу, скрываются в глубокой выемке у подножия горы. Оттуда доносится предупреждающий тревожный вой сирен, и многоголосое эхо далеко разносит глухие раскаты частых взрывов.

От полотна железной дороги, прячась под зеленым сводом вековых деревьев, вьется неширокое шоссе; оно огибает лесистую возвышенность и поднимается к воротам в глухой каменной стене.

За стеной — серые бетонные здания, а в дальнем углу большого двора возвышается круглое сооружение со сферическим куполом, подавляя своими размерами и высотой все окружающее.

Вправо — высокие металлические опоры и переплетение проводов открытой трансформаторной станции большой мощности, от которой прямо на юг уходит, шагая по горам и над лесами, линия передачи тока высокого напряжения.

Солнце уже скрылось за деревьями, когда посетители Соколиной Горы вышли из леса и направились к высокой каменной стене.

Старый академик и Михаил Андреевич подошли к круглому зданию. Под сферическим куполом тихо. Но если прислушаться, рождается ощущение неровного, слабого, но очень настойчивого звука — подобно резонансу в большой, завитой океанской раковине. Этот звук усиливается, если вплотную подойти к тепловатой броне сооружения, заполняющего здание.

Грандиозный стальной шар находится в огромном помещении. Между стенами здания и броней шара свободное расстояние в несколько метров Дальше возвышается стена стали со швами сварки. Шар пятидесятиметрового диаметра, срезанный внизу, кажется таким большим, что вблизи правильная выпуклость почти неощутима. Только ажурные лестницы и переходы, обвивая броню легкой паутиной, загибаются и прячутся, помогая зрению превратить в сферу кажущуюся плоскость.

Лестницы идут вверх и в стороны, давая доступ к размещенным на броне прозрачным кабинам, где сотни измерительных приборов сверкают бронзой и никелем.

Много мысли и труда вложили люди в эти сооружения. Было время, когда пришлось собрать все воды с окрестных гор. Студеная вода входила рекой в аппараты, а выходила почти кипящим потоком, наполнявшим, как в половодье, сухое в зимнее время глубокое ложе в горах.

Потом вода оказалась ненужной. Процесс уже не нуждался в охлаждении. Это был большой шар вперед. Сложная вначале схема упрощалась.

Глядя на стальной шар, Федор Александрович вспоминает пройденное. Трудности были большие. Но люди росли на работе. Много людей выросло здесь, достигло зрелости. Широк ныне стал путь знания, тысячи идут к вершинам... Поэтому-то и удается все...

Смолкает шум дневных работ, Федор Александрович смотрит вверх, в темное небо, куда высоко уходит сферический купол энергоустановки.

Издревле назывались эта места Соколиной Горой, а теперь люди, работающие в серых бетонных зданиях, назвали весь комплекс “солнечной лабораторией”.

 
3.

СОЛНЕЧНАЯ лаборатория... Вот выписки из дневника практикантки, студентки второго курса Института энергии:

... — Наше Солнце на своей поверхности имеет температуру порядка шести тысяч градусов, а внутри — двадцать миллионов!!! Это можно определить математически, но я не могу представить себе такую температуру...

... — Почему Солнце дает энергию? Если бы оно состояло из чистого углерода, то есть из угля без посторонних примесей, или алмаза, оно бы полностью сгорело за пять или шесть тысяч лет. Если бы оно давало энергию за счет сжатия, его хватило бы только на пятьдесят миллионов лет. К тому же приблизительно двадцать миллионов лет тому назад наша Земля лежала бы на поверхности сжимающегося Солнца, следовательно, была бы тогда сама горячей, газообразной массой!..

... — Но ведь геология и палеонтология бесспорно доказали, что органическая жизнь на Земле существует почти один миллиард лет. Это значит, что уже один миллиард лет тому назад Солнце давало Земле такое же количество энергии, как сейчас.

... — Мы теперь знаем, что никакие химические или механические источники солнечной энергии, как это думали прежде, ничего не объясняют. Все дело в превращении элементов и в освобождении энергии атомных ядер! Солнце на восемьдесят два процента состоит из водорода. Превращение водорода в гелий на Солнце и является постоянным источником энергии. Вот расчет: — атомный вес водорода равен 1,00813. Атомный вес гелия равен 4,00386. Четыре атома водорода превращаются в один атом гелия и освобождают 0,02866 единицы массы. Она переходит в энергию! В этом-то все дело. И так было всегда!..

... — Теперь мы знаем этот секрет солнечного производства. Атомная энергия, сила атомного ядра — вот настоящий источник жизни. И Солнце никогда не потухнет. И жизнь будет существовать вечно. Все остальное — просто выдумки. Она всегда будет, наша юная, прекрасная жизнь!

... — Здесь, в лаборатории, научились синтезу и превращению элементов. Это такая громадная сила.

Они это делают в самом маленьком размере, только лабораторно, как принято говорить, но уже имеют в секунду восемьсот тысяч больших калорий. Ведь это четыре тысячи тонн пара в час. И лаборатория дает мощность около семисот тысяч киловатт, это — кроме тепла. А источник — несколько граммов вещества!!! Голова кружится, как подумаешь...

... — На Соколиной Горе начали строить атомную энергетическую станцию. Мы выгоним холод, дадим энергию на всю северную часть хребта, сделаем все, что захотим! Все, все!

... — Как приятно помечтать, когда это правда! Будет наше, советское Солнце, в бывшей тундре разведут розы, будут новые, белые города, как на юге в них будет пахнуть белой акацией, а океан станет, как море в Сухуми или в Батуми, теплое и доброе. Как хорошо будет! Как хорошо жить!

 
4.

НА СЛЕДУЮЩЕЕ утро ученые готовились к отъезду. Заканчивался последний разговор с начальником строительства Соколиной Горы и инженерами, когда принесли радиогрлмму из Красноставской энергетической станции особого назначения. На белом бланке плотной бумаги самопишущий приемный аппарат дал набор шифрованных знаов, под которыми был напечатан перевод:

“Ночью отмечены интенсивные также весьма близкие прохождения радиации условно сигма точка Повторяем сигма наблюдался вблизи точка Имеем особенно полные наблюдения точка подпись”.

Прочтя радиограмму, Федор Александрович, обращаясь к Михаилу Андреевичу, сказал:

— Вы поедете на Красноставскую, товарищ Степанов. До сих пор радиации наблюдались в относительно далеком прохождении. Посмотрите вместе с ними.

— Сегодня ночью Красноставская просила помощи, — вмешался начальник энергетического хозяйства Соколиной Горы.

— И вы им дали за счет резерва? — спросил Степанов.

— Не вышло, они так брали энергию, что пришлось давать из основных мощностей!

— Ну вот. Тем более. Посмотрите, Михаил Андреевич, что там происходит, — сказал академик. — Мне не хотелось бы давать им мощность отсюда, это будет влиять на разворот работ. А вам, — он обратился к начальнику энергохозяйства, — следует увеличить резерв.

Через час с расположенного в широкой, плоской лощине аэродрома Соколиной Горы поднялись в воздух два легких самолета.

Один пошел на юго-запад, а второй — на юг, по меридиану Соколиной Горы, над поросшими лесом горами.

 
СТЕПНОЕ ОЗЕРО
 
1.

ЖАРКИЙ августовский день близится к вечеру.. Прозрачно светлоголубое азиатское небо. В нем ни облачка. Дневной ветер стихает. Большое солнце идет к горизонту.

Для путешественника, летящего на самолете по воздушной дороге Москва — Владивосток, после Урала открывается великая Западно-сибирская низменность. С высоты она однообразна. Гладкая степь с редкими березовыми рощами, с массивами поспевающих хлебов блестит зеркалами частых озер.

В этот час взор воздушного наблюдатели мог бы заметить маленькую точку — лошадь, запряженную в легкую тележку, в которой сидят два человека. С высоты группа неподвижна. Она находится в нескольких километрах от села на чуть заметной дороге-тропе, ведущей к широкому озеру.

В хороший бинокль наблюдатель заметил бы, что самолет не привлекает внимания седоков. Давно уже жители самых отдаленных мест привыкли к виду самолетов, к шуму моторов и к ночным зарницам маяков на авиационных трассах. Воздушный путник, знающий сибирский быт, догадался бы, что эти двое решили использовать предстоящее воскресенье для охоты на озере, обильном, наверное, всякой любящей воду птицей.

Быстро уходит мощная воздушная машина...

Бодрая, сильная, хоть и невидная лошадь выносливой сибирской породы бежит частой, спорой рысью по поросшей травой дороге.

Вот уже кончились массивы высокой, сплошной колхозной пшеницы. Колеса мягко катятся по отросшей отаве приозерного луга.

Тот, кто правит лошадью, одет в подвыцветшую армейскую гимнастерку с темными следами погон на плечах На груди дырочки орденских колодок. Под старой армейской фуражкой — сухое, длинное лицо. Зеленовато-серые глаза в мелких морщинках, подчеркнутых густым загаром, смотрят со спокойным, уверенным выражением. Лет ему сорок, может быть чуть больше.

Его спутник кажется много моложе. Он сидит, слегка поддавшись вперед, и во всей его фигуре, в уверенно поставленной на широких плечах голове, в улыбке, которая прячется где-то в глубине глаз и уголках губ, чувствуется та особая радость, которую испытывает городской житель, соприкасающийся с природой. На нем спортивная зеленая куртка, перетянутая широким ремнем большого двухрядного патронташа.

Это охотники. Короткие чехлы ружей, высокие резиновые сапоги, без которых нечего соваться к сибирским озерам!

Приехали. Привалом служит крайний, ближний к озеру стог. А солнце все ближе и ближе к горизонту!

Охотники поспешно выпрягают и стреножат коня. Больше о нем думать нечего. Приученный к степным привалам, умный конь никогда далеко не уйдет, сам напьется воды у озера, в камышах, а травы, сочной степной травы, кругом много.

Явно торопясь, они достают ружья из чехлов, вытаскивают из мешков резиновые лодки и накачивают их легкими мехами.

— Ты, Павел Иванович, как планируешь?

Охотник в старой армейской фуражке, усиленно действуя ногой, гонит воздух через похрюкивающий клапан лодки и отвечает:

— Выбирай, Николай Сергеевич, ты — гость!

— Я — на ту сторону. А ты?

— Да я здесь останусь, на прошлогоднем месте, мы люди постоянные.

— Значит, друг другу поможем, птица от тебя ко мне, я от меня — к тебе.

Гость явно опережает хозяина. Его лодка уже лежит плотная и упругая, а сам он, закидывая ружье на ремень за спину, говорит Павлу Ивановичу с дружеской иронией:

— А на завтра остаться никак не можешь? Твое правление без тебя не обойдется? Остался бы!

Павел Иванович, аккуратно складывая лодочный мех, еще больше щурит глаза:

— А кто же в Москве меня бросал? Хорошо тебе, ты свои труды там оставил.

Его друг собирается что-то ответить, но Павел Иванович, набивая карманы гимнастерки патронами, деловито кивает на солнце:

— Смотри, времени-то нет нисколько, через час совсем темно будет.

Николай Сергеевич подхватывает легкую лодку и широким шагом идет к тому месту, где в стене камышей виден узкий коридор. Не оборачиваясь, он кричит:

— Я ночевать в лодке останусь!

— Ладно, мы ваши привычки знаем!

Когда Павел Иванович еще проталкивал лодку через узкий “проплыв” в камышах, впереди грянул резкий дуплет.

— Вот не терпится, стосковался за год! Хлебом не корми, — бормочет друг нетерпеливого охотника.

Богаты жизнью сибирские озера. Плоскими чашами, заросшие матерым камышом, лежат они в вольной степи, давая приют поистине бесчисленной водяной птице. Здесь родина многих десятков пород уток, серого гуся, казарки. А о мелочи — куликах, водяных курочках и прочих — говорить не приходится! Коренные места, выводные...

Изголодавшись по вольному простору, степному воздуху, ружью, гость не пропускает ни одной птицы.

Ему отвечают нечастые выстрелы хозяина, который отмечает дуплеты Николая Сергеевича:

— Дорвался, друже, пали, пали, так ее!

Смеркается, мушки на ружейных стволах уже не видна. Пора на покой.

Часы идут, настала прохладная ночь. Ближе к полуночи начинает освещаться горизонт. Медленно всходит яркая, почти полная луна. Светлы стали озерные воды. Тишина. Степные совы умолкли. Павел Иванович крепко спит под стогом. Слышен только мерный хруст жующей лошади да ее редкие шаги. Часы идут, луна высоко.

— Павел, проснись!

— Что, приплыл? Или комары в камышах доняли?

— Да нет, ты смотри на небо!

На небо действительно стоило посмотреть. Луна не только светила своим холодным одинаковым светом. На диске луны появлялось и исчезало яркое пятнышко, отбрасывая синевато-белый свет. Очертания пятна неуловимо меняли форму. Там, на луне, свет от пятна точно дымился, пятно вибрировало и мигало. Свет то усиливался. то ослабевал. Но он не распространялся повсюду широким конусом. Нет, это казалось направленным лучом прожектора, нащупывающим именно озеро и луг около него. Камыши мгновенно освещались, потом свет ослабевал.

Лошадь перестала жевать и неловкими прыжками подошла к стогу. На озере были слышны тревожные голоса птиц, взметнулись стайки уток.

Вот граница светового луча явственно охватила большую часть озера и часть луга. Дальше, по контрасту, стояла стена мрака. Пятно перестало мигать. Оно казалось имеющим форму круга. Свет стал ослабевать, пятно пожелтело и вдруг сразу исчезло. Луна приняла свой обычный вид. Сделалось очень темно.

— Ну, Николай, спасибо, что разбудил. Такого я еще не видал. Что же это такое?

Перебирая воспоминания своих немалых путешествий и наблюдений, друзья соглашались с тем, что виденный ими феномен ни с чем сравниться не может. В предположениях и догадках прошел остаток недолгой августовской ночи.

— Вот что, дружище Павел Иванович, ты, как хотел, поезжай утром к себе в колхоз. Позвони в район и в соседние колхозы и у себя расспроси, видел ли кто что-нибудь. Расспрашивай дипломатически. Понимаешь? Кажется мне, что свет можно было видеть только с озера. Приезжай в понедельник, да бинокль привези! Не забудь! Я все равно здесь останусь. Буду наблюдать в ближайшие ночи, пока луна.

На этом друзья расстались. Павел Иванович, забрав общую добычу, запряг лошадь и уехал. Николай остался один. Впрочем, это входило в его привычки и одиночества он не боялся.

 
2.

ДНЕВНЫЕ часы охоты на сибирских озерах посвящаются отдыху и сну. На воде нужно быть в часы утренних и вечерних зорь.

Дневной сон Николая Сергеевича, хоть ночь в была беспокойной, был некрепок и часто прерывался одними и теми же мыслями о необычайных ночных наблюдениях. Как хорошо, что он не успел заснуть, как Павел. По возвращении в Москву обязательно нужно будет сделать сообщение об этой необычайном явлении. Интересно, видел ли кто-нибудь еще? Возможно ли, что свет и пятно на луне наблюдали только они двое?

Ему вспоминается в свое время прочитанное о Луне. В сущности, этот спутник не так уж далек. До него округленно 380 тысяч километров, а диаметр Земли 12800 километров, между Землей и Луной только 28 земных диаметров. Машина, движущаяся со скоростью 500 километров в час, долетит до Луны за 30 суток. А если лететь со скоростью звука — 1200 километров в час, что уже достигнуто, то потребуется немногим более 10 суток. До проведения железных дорог от Москвы до Киева было дольше.

Луна холодна, мертва и пуста. Там нет воздуха. Она светит отраженным светом Солнца. Откуда же появился этот очаг необычайного свечения? Может быть, это падение метеорита, который воспламенился от удара? Ведь межпланетное пространство наполнено громадным количеством малых космических тел. Метеорит больших размеров, может быть в несколько сот или тысяч тонн весом, с большой скоростью ударяется о незащищенную воздухом поверхность Луны. Энергия движения массы метеорита при соприкосновении с грудью Луны превращается в тепловую. В точке удара образуется большое количество тепла, температура поднимается до нескольких тысяч градусов. Но... тогда это было бы мгновенной короткой вспышкой!

Николай с досадой подумал о том, что у него нет с собой бинокля. Если это был метеор, то его падение не могло бы вызвать интенсивный и как бы концентрированный в виде цилиндрического луча свет... Мысли терялись среди многих догадок.

Наступила вторая вечерняя заря на затерянном в степи озере. Одинокий охотник небрежно пропускал возможность удачных выстрелов. Он с нетерпением ждал ночи и луны.

Совсем смеркалось. Николай подплыл к берегу, протащил лодку через камыши в неглубокую воду и ушел к стогу. Восхода луны он решил дождаться на берегу. Если удастся что-нибудь наблюдать, все будет последовательно записываться.

В записную книжку Николая уже занесен краткий отчет о наблюдениях предыдущей ночи.

 
3.

В ПОНЕДЕЛЬНИК солнце освещало тихое, спокойное озеро. Легкий ветер шелестел в верхушках высоких камышей и слегка рябил воду на плесе.

Было уже около десяти часов утра, когда, верный своему слову Павел Иванович подъехал на своей бойкой лошадке к привалу у стога. Он слез, забросил вожжи за вбигый колышек и оглянулся. Под стогом никого нет. Вот вещевой мешок Николая, а вот и его ружье. Где же он сам? Ну, без ружья ушел недалеко!

— Николай!.. Хо-оп, хо-оп! Эге-ге!

Павел Иванович отнюдь не в хорошем расположении духа. Сегодня утром он обнаружил во второй тракторной бригаде хоть и мелкие, да все же неполадки. А если бы завтра в поле? И бригадир хорош, у него все так точно, все готово. А на деле? “Сменю”, — думает Павел Иванович. Так ему и сказал, что только до следующего раза. Кузнецу хватит работы на весь день — крюк сварить у одного “Сталинца”, а у “Коммунара” сменить звено правой гусеницы.

Хоть все эти дела поправимые, но Павел Иванович со вчерашнего дня злится главным образом на самого себя. “Командир полка должен за все отвечать”, — это его любимая поговорка, “моя деловая формула” — как он сам говорит.

Крепко и кстати сказанное это выражение довелось ему впервые услышать от одного из тех, кому была поручена оборона столицы великой страны. То было поздней осенью памятного года, в блиндаже около дороги.

Хоть сказано было это не Павлу Ивановичу, тогда молодому офицеру, а запомнилось крепко, на всю жизнь. Он сделал эту истину мерой своих поступков, командуя ротой, батальоном, а под конец и полком. После демобилизации, вернувшись домой, этими словами он ответил на доверие односельчан. Павел Иванович внушил, “довел” эту простую, дельную мысль до всех бригадиров, звеньевых, трактористов — командиров и солдат многосложного и умного хозяйства земли. О них в районе и в области говорили — в Лебяжьем у нас своего полка командир.

— Николай Сергеевич... Э-ге-ге!

Впрочем, привезенные другу несколько жареных уток, хлеб, шаньги и бидончик с молоком можно оставить у стога и ехать на подготовку дальнего полевого стана, откуда завтра пойдет уборка.

Субботнее необычайное свечение луны сегодня мало занимает Павла Ивановича. Во-первых, никто ни на селе, ни в округе ничего особенного в ту ночь не видел. Во-вторых, если Николай этим интересуется, ему и книги в руки. Он инженер, начинающий ученый, поэтому пусть полком и командует.

А все-таки где же он? Павел Иванович решает пожертвовать еще несколькими минутами своего времени и идет к озеру, к тому месту, где в камышах проплыв на плес. Трава у воды и камыши неожиданно какие-то светлые, желтые.

Но прежде чем это наблюдение оформляется в его сознании, он убеждается, что ни лодки, ни приятеля у берега нет. Павел Иванович входит в неглубокую воду, идет в камышах по колено в воде, и скоро перед ним открывается широкий плес. Всюду необычно побуревшие камыши. Концы длинных перьев совсем желты. А друга все не видно.

— Хоп, хоп, хоп! Никола-а-а-й!

В голосе слышится тревога.

Напрягая зрение, внимательно осматривает Павел Иванович стены камыша, стоящие вокруг свободного водного пространства.

Дневной ветер гонит легкую рябь в дальний, северовосточный угол озера. Всматриваясь, Павел Иванович находит резиновую лодку своего друга, вплотную стоящую у камышей. Хоть расстояние и немалое, но острое зрение помогает различить над бортом фуражку друга. Ну, не утонул... Ведь всякое бывает на озерах.

Но чего он туда забрался, и без ружья? На воде, прибитые ветром к отдельным камышинкам, кое-где видны неподвижные темные точки, похожие на кочки. Но кочек там нет, и опытный охотник угадывает убитых уток. Неприятное чувство беспокойства охватывает Павла Ивановича. Повторные оклики безуспешны.

Над камышами в дальнем углу озера появляется ястреб. Вот он скользнул над водой, схватил безжизненное тело утки и отлетел в сторону, в степь. Этот пришлый хищник был единственным, кажется, живым существом на озере. Ни одной гагары, ни одной водяной курочки на плесе, хотя это их обычное время.

Павел Иванович идет на берег за ружьем Николая.

Вернувшись к плесу, он стреляет, раз, другой... перезаряжает и стреляет вновь. Но четкие, резкие выстрелы бездымного пороха не вызывают в лодке никакого движения.

Теперь ясно Павлу Ивановичу — неладное что-то случилось с его другом. Выругав себя за непредусмотрительность — лодку дома осгавил, а без нее никакой пловец не пробьется через густо заросшее камышами и подводными травами озеро, вскачь гонит он в село за лодкой и за помощником.

 
4.

ЧАСА через два Павел Иванович с племянником Петей, подростком лет четырнадцати, плыли, усиленно работая веслами, по озеру. Вот и Николай. Он лежит в лодке на спине, в неловкой позе. Голова со сдвинувшейся на лицо фуражкой лежит на мягком, круглом, надутом воздухом борту. Одно короткое весло осталось в уключине, другого нет.

— Николай, что с тобой? Очнись! — почти кричит Павел Иванович. Наклоняясь вперед, он поднимает фуражку и открывает побелевшее лицо друга. Ни кровинки, черты неподвижны, даже загар точно совсем сошел с лица Николая. Губы так побелели, что сливаются с кожей лица. Небритая щетина на щеках кажется очень темной.

Павел Иванович плещет на лицо друга холодную уже сибирскую августовскую воду.

Вот слегка дрожат и с тягостно медленным усилием приоткрываются веки. Бесконечно усталый взгляд останавливается на взволнованном лице Павла Ивановича. Николай пробует говорить. Наклоняясь к его лицу, друг слышит слабый шопот:

— ...потеря сил... возьми мою записную книжку...

Глаза закрываются.

— Плохи дела, Петя, на берег!

Поспешно тянут Павел Иванович и Петя на буксире лодку с безжизненным Николаем.

Но вот Петя поднимает свое весло и подхватывает крупную кряковую утку, около которой вплотную проходит лодка.

— Нашел время, уток не видел, греби... — Павел Иванович бранится...

— Да смотри, дядя Павел, она вроде, живая.

— Не до уток, греби!

Павел Иванович с Петей осторожно подняли Николая и быстро отнесли его, вялого и тяжелого, как труп, к тележке.

Места для троих мало; уложив больного на подостланное сено, правя одной рукой и придерживая Николая другой, быстро возвращался в село Павел Иванович.

Пете поручено вытащить лодки, выпустить из них воздух, сложить и припрятать, захватить ружье и вещи Николая Сергеевича и пешком явиться домой.

Но у Пети свой план. Подумаешь, припадок, ну и отлежится. Гораздо больше занимает Петю возможность, открывающаяся вследствие внезапного обладания лодками и ружьем. У дяди Николая “штучная централка, кучно режет”. Пете давно хотелось “стрельнуть” из этого ружья, а попросить мешал ему строгий уклад сибирской семьи — “баловство”. Дядя Николай не станет считаться, если выпалить несколько патронов. Вот их сколько. Зато Петя ружье почистит и смажет. Он это умеет делать и знает важность ухода за оружием. Взяв ружье и большой патронташ, Петя отправился к лодкам.

Подобранная им утка лежит неподвижно. Петя взял ее и внимательнейшим образом осмотрел.

Куда же ей попало? Утка жива, глаза открыты и моргают, затягиваясь пленкой, если к ним прикоснуться. Под пером и пухом трудно найти маленькую ранку от дробины мелкого калибра. Петя положил утку в лодку и привязал ее веревочкой за лапку, чтобы не ушла, если отойдет.

На этом далеком от села озере Петя бывал редко. Камыши здесь особые, соображал он. На нашем домашнем озере весь камыш еще зеленый, а здесь уже желтеет и перья подсохшие. Видно, здесь вода другая. Впрочем, на вкус такая же, как и на домашнем озере. Чуть-чуть солоновата, но пить можно.

Вот и убитые утки. Дядя Николай хорошо пострелял.

Ветер принес его добычу к северо-восточному углу озера, и тела уток неподвижно лежат на воде, задерживаясь среди отдельных камышинок. Собирая уток, Петя все больше преисполнялся уважением к ружью дяди Николая. Все, видно, одной дробиной доставал, издали бил.

Немало собрал подросток уток и водяных курочек, подобрал и еще трех подранков. Несколько гагар были им оставлены без внимания. — Чего это он гагар надумал стрелять, они вкусом поганые... — говорил сам с собой Петя.

Но чужая добыча не так интересна, как своя. Окончив объезд, Петя вогнал лодку в камыши и решил ждать появления дичи. Но озеро совершенно безжизненно. Даже ни одной гагары. Петя стреляет в воздух, зная, что птицы иногда поднимаются от выстрела. Пустое озеро не нравится ему:

— Тоже, говорят... Наше домашнее лучше, там хоть лысок много. И камыши здесь плохи, вишь, уже пожелтели.

Петя тяжело нагрузился утками, ружьями и вещевым мешком Николая Сергеевича и отправился домой. Собранную добычу он бросить пожалел.

 
5.

ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ, въехав в село, повернул налево и остановился перед домом правления колхоза.

— А ну, товарищи, вынимайте нашего москвича из тележпи поосторожней, а я буду лвонить в райбольницу, — сказал Павел Иванович и снял трубку телефона.

— Алло, алло, район... — больницу давайте... да... ну, тогда квартиру главврача... Лидия Николаевна, это я, Кизеров из Лебяжьего. Лидия Николаевна, вы моего приятеля московского ведь знаете, с ним на озере беда случилась... нет, не застрелился... да нет же, вот увидите, целый... он и ружье на берегу оставил... он очень плох, сердце чуть бьется... вроде контуженный, я таких на фронте видал... не говорит, не может... помогайте... да, да, он здесь, я его сейчас привез... так я жду... прощайте...

Тем временем две девушки собирались исполнить распоряжение Павла Ивановича, а у тележки успели собраться ребята и появилось несколько взрослых.

— Николай Сергеевич, а Николай Сергеевич... — говорила невысокая загорелая девушка, бережно подводя руки под его плечи. — Николай Сергеевич, очнись, что с тобой сделалось?

— Агаша, мою книжку достань, пусть Павел сохранит... — слабо прошептал Николай, и больше ни одного слова или движения не могли от него добиться девушка и другие люди, столпившиеся около тележки.

— Стоп, не снимайте его, сейчас прилетит санитарный самолет, — сказал Павел Иванович, выходя из правления. — Главврач сказала, что сейчас же высылает.

— Он что-то о книжке сказал.

— Правда, правда... он и мне говорил... А ну, Аганя, посмотри у него в карманах!

Записная книжка оказалась в кармане гимнастерки. Карман этот был расстегнут.

— Возьмите знак и поедем потихоньку встречать самолет, — сказал Павел Иванович, беря у Агани книгу.

Провожавшие тележку дети пустились бежать вперед. Хотя и многие из них были знакомы с прелестями полета — иной раз в праздники летчики прилетали катать желающих — все же появление самолета было всегда событием для малого народа.

Едва успели выложить посадочный знак на ровном ближнем сельском выгоне, как на севере послышался нарастающий шум авиационного мотора.

Легкий биплан, снижаясь, сделал круг и с выключенным мотором мягко побежал по полю.

С помощью прилетевшей медицинской сестры Николая на носилках перенесли в самолет.

— Я Лидии Николаевне все рассказал, — говорил сестре Павел Иванович, — человек он сильный, крепкий, оставил я его на озере здоровым, а привез, сами видите, каким! Был бы бой, сказал бы, что контузило...

Маленькая группа провожающих смотрела вслед рулившему по полю самолету. Вот резко взревел мотор, самолет быстро побежал и оторвался от земли. Полукруг... и машина ушла по направлению к районному центру.

— Павел, а Павел Иванович, что он, неужель умирает? — спрашивала расстроенная Агаша.

— Оставь, я-то откуда знаю... Да он крепкий, выживет. Вот мы вечером Лидии Николаевне позвоним, узнаем сводку информбюро, — натянуто отшутился озабоченный председатель колхоза.

— А что у него в книжке, может он написал, что с ним случилось?

Павел Иванович вспомнил о настойчивой заботе своего друга о записной книжке и стал перелистывать страницы, исписанные неровным и не совсем разборчивым почерком. На лице его отразилось удивление.

— Здесь о другом, — сказал он серьезно. — Ну, все!

Когда вечером жена Кизерова с помощью дочери стала ощипывать доставленных Петей с озера уток, следов убивших их дробин не оказалось.

Птицы, проявлявшие признаки жизни — их к вечеру осталось две, были на ночь заперты в кладовке. Утром они были мертвы. Эти обстоятельства прошли незамеченными. Своего мнения Павел Иванович не высказал.

 
НА МЕРИДИАНЕ СОКОЛИНОЙ ГОРЫ
 
1.

НА ЮГЕ древний горный хребет, разделив единый континент на две части света, растворяется в песках и в ковыльных степях. Там широка привольная земля, там беспечно посвистывают рыжие суслики, а весной стрепет пляшет на бугорках любовный танец перед своей скромной подругой.

Зимой поземка тащит сухой снег, заметает овраги. Спит суслик, а стрепет с детьми ждет на юге прихода весны, чтобы вернуться домой, на милую родину, где ждут его и новая любовь и новые, прекрасные танцы.

Но сейчас август, тепло. Пахнет подсыхающими дикими травами. Высокое небо с перистыми облаками сине и предвещает хорошую погоду.

Грейдерная дорога проложена к северо-востоку от одной из молодых (ей от роду лет десять) железных дорог. Укатанный путь много десятков километров тянет свое серое полотно по степи. Кончается этот путь среди одноэтажных домов.

Поселок уже начинает закрываться зеленью. Молодые ветви поднимаются к крышам. Но зеленое племя в поселке не одиноко. Если кругом посмотреть, то окажется, что идут молоденькие деревья и к югу и к северу широкими полосами.

Много полос и не таких широких. Они чередуются так правильно, встречаются под такими, явно заданными углами, что совсем не нужно обладать большой проницательностью для простого заключения: это дело человеческих рук!

Когда-то историки, пленники навязчивой мысли об извечном разделении мира, говорили, что этими местами, к югу от горного хребта, “азиатские степи проникают в Европу”.

Что ж, пусть проникают! Дело в том, что в этих местах никогда не бывало лесов. Теперь же здесь много деревьев, насаженных очень недавно. Они прикрывают посевы от сухого, азиатского ветра.

Но это другая история. Сейчас речь идет об ином.

 
2.

КРАСНОСТАВСКАЯ энергетическая станция особого назначения по старорусскому обычаю получила свое название от крохотной речки — ручья, около которой была поставлена палатка первых изыскателей.

Воздвигая длинные и широкие рабочие помещения, строители по предложению Степанова поступили просто и экономно. Пользуясь отсутствием грунтовых вод, они отрывали в земле глубокие котлованы и перекрывали их гнутыми стальными балками. По балкам легло листовое рифленое железо. А сверху длинные, широкие, плоские спины покрывались бетоном. Вся отрытая земля была возвращена на своды и укреплена посадкой трав. Остроумное решение Михаила Андреевича было по заслугам оценено скупым на похвалы Федором Александровичем, сказавшим тогда:

— Вот, изволите видеть! Именно то, что нам нужно! И почти в два раза дешевле, чем то, что строители нам предлагали сначала.

Степанов только что прибыл. Путь по воздуху от Соколиной Горы занимал два часа. Сразу же он прошел в демонстрационный зал. Докладывал начальник демонстраций:

— Вчера ночью, Михаил Андреевич, мы опять наблюдали излучения, имеющие все тот же характер освобождения атомной энергии! Лоцируя Луну, мы, как и в ряде случаев прежде, опять уловили отправляющийся от ее поверхности в направлении к Земле кратковременный источник излучений несветового характера. Вот он!

Степанов взял из рук начальника демонстраций негативы. На черном фоне ясно были видны резкие белые полосы. Они образовывали правильные, параллельные линии.

На последней пластинке линий не было. На ней были белые, слегка расплывшиеся пятна.

— Ого! — сказал Степанов. — Это что же? Прямо?

— В том-то и дело! Так получилось, — ответил начальник демонстраций.

— А вы уже просматривали с предельным увеличением? — спросил Михаил Андреевич.

— Нет еще, ждали вас.

— Вы взяли полную серию?

— Да, и очень удачно!

— Ну, давайте смотреть!

Помещения Красноставской станции прекрасно отвечали своему назначению. Благодаря их углублению было обеспечено постоянство температуры, полное отсутствие пыли, необходимая сухость воздуха и отсутствие вибраций. Все это очень важно для тонких и чутких машин и приборов.

Демонстрационный зал имел в ширину сорок метров. Длину его трудно определить на взгляд; почти на всю ширину и на двадцатиметровую высоту он был пересечен блестящим экраном — прекрасным творением из белой, прочной, идеально гладкой пластмассы. В распоряжении исследователей было полотно площадью в семьсот квадратных метров, позволявшее демонстрировать целиком весь снимок с увеличением во много тысяч раз.

По полу и экрану проложены в несколько рядов рельсы. В тридцати или сорока метрах от экрана рельсы уходят под операционную камеру — кубическое здание с плоской крышей, одиноко стоящее в помещении. В большом зале демонстраций оно кажется маленьким, хотя ребро этого куба равно семи метрам На стене, обращенной к экрану, находятся четыре обода круглых отверстий, напоминающих корабельные иллюминаторы

Начальник демонстраций поднялся по пяти ступеням в операционную камеру. Степанов и работники Красноставской разместились на длинной скамье, укрепленной на первой ступени демонстрационной камеры. Оператор для предупреждения дважды мигнул освещением зала и потушил свет. Настала полная темнота, понятная только тому, кто побывал глубоко под землей, в шахтах или в пещерах: мрак абсолютный, густой, вязкий, крепкий.

Сначала оператор дал яркое пятно на экран и покатил по рельсам операционную камеру вперед, потом двинул назад, остановился и, как художник своего дела, сразу бросил на экран, в фокус, ярко окрашенный позитив, снятый на пленку.

Негатив методом лабораторного увеличения, уже извлек из областей, не доступных глазу, отпечатки живой энергии. Он показал их тончайшими, едва видными линиями. Но теперь, на вырванном из темноты экране, заструились полосы толщиной в руку. Оператор вел демонстрацию с быстротой наблюдения. На экране были живые красные молнии. Ясно была видна кипящая сила их стремительного движения.

Края толстых красных полос вспухали и опадали. Отдельные места покрывались зубцами с трепещущей бахромой. Вырывались какие-то подобия почек и ветвей. Они, казалось, хотели оторваться от материнской молнии, метались, искрились, сверкали, рвались в пространство и вновь прилипали к источнику.

Между широкими красными полосами появлялись точки и черточки. Окраска позитива дала им желтый цвет. Они бессильно нападали на красные живые молнии, отскакивали от них, исчезали и опять появлялись настойчивыми золотыми роями.

На экране в демонстрационном зале Красноставской пульсировала, струилась и мчалась жизнь, еще недавно никому не известная. Это не амебы и не бациллы, не низшие, мельчайшие микроскопические форма живой, организованной материи. Перед внимательными глазами людей жил внутриатомный мир, первоисточник энергии, жизнь внутри жизни — движение частиц атомов!

Но не простая научная любознательность руководила присутствовавшими. Они испытывали не только удовлетворение ученых, не устающих наблюдать. Ведь в данном случае особенно привлекала замечательная направленность энергии, ее, если можно так выразиться, плотность!

Через двенадцать секунд после начала демонстрации красные полосы стали быстро утолщаться. Казалось, их стремительное движение замедлилось. Остановившись на краю экрана, они пульсировали и раскачивались в стороны, одетые трепещущими коронами. Затем багровые знаки стали расплываться, готовясь слиться и занять весь экран.

Потом все исчезло. Наступила опять глубокая тьма подземелья, сменившая бурю энергии, впервые зримую людьми с первого дня жизни Вселенной и до вчерашнего дня.

 
3.

ДЛЯ ТОГО, чтобы понять происхождение записей в демонстрационном зале, нам нужно вернуться к событиям прошлой ночи, когда Красноставская отметила появление в мировом пространстве неких направлениях излучений.

В ту ночь, как и всегда, Красноставская станция слушала, или, с тем же успехом можно сказать, смотрела.

Степь, перерезанная молодыми посадками деревьев, жила своими бесчисленными, скромными жизнями, рождавшимися и умиравшими каждую секунду. Летали мириады насекомых. Крался к чуткой добыче волк, а за ним строгая волчица вела по следу нетерпеливый выводок. Голодная сова бесшумно скользила в неподвижном воздухе. В небе стояли обычные звезды, начинался августовский дождь падающих звезд. Всходила луна, а глаз станции смотрел и слушал.

Из многих устройств и сооружений слагался этот глаз. Его чувствительная сетчатка состояла из системы проводов, растянутых над землей густой сетью. Диаметр сооружения составлял, вероятно, около одного километра. Сеть была подвешена на столбах. Металлические опоры расположены в шахматном порядке. Каждый столб, кроме своей доли сети, нес длинную, гибкую антенну. Высота антенны, составляющая на периферии приблизительно двадцать метров, к центру понижалась. В центре, как выпуклая роговица глаза, был смонтирован колоссальный диск.

Вероятно с воздуха все это можно было бы сравнить с очень плоской воронкой чудовищных размеров, сотканной из ажурной ткани. В середине воронки — громадное, тусклое, выгнутое пятно. Это одновременно и зрачок и ухо Красноставской.

Диск прикрывает одно из центральных помещений Красноставской. Он сделан из сплава ряда металлов и имеет сложную, слоистую структуру. Подробное описание его и обслуживающих его машин заняло бы слишком много места, тем более, что необходимо рассказать еще об одном существенном устройстве Красноставской.

На земле, перекрывая все помещения станции, расположены массивные кольца. Покрытые защитной краской, они образуют массивные концентрические круги. Расстояние между кольцами около пятидесяти сантиметров, а диаметр каждого кольца превосходит шестьдесят сантиметров. Вся система соединяется цепью контактов.

Ее общий вес? Он определяется цифрой, которую может себе позволить только очень богатая металлом страна.

Этим единственнымя в мире магнитом управляла многосложная система машин, приводившая в действие мощный мускул Красноставской.

 
4.

УЖЕ не в первый раз Красниставская энергетическая станция особого назначения (КЭСОН) отмечала возникновение на лунной поверхности кратковременных, весьма ограниченных очагов излучения энергии явно ядерного происхождения.

Звезды, в том числе и наше Солнце, излучают энергию своих атомов. Это результат физических процессов, про исходящих при температуре, измеряемой десятками и сотнями тысяч градусов и даже миллионами градусов. На Луне нет таких условий, подобные явления не должны быть ей свойственны.

Эти вспышки, как их называли на Красноставской, бывали очень кратковременными — до трех минут. Они обладали необычайной направленностью: дифракции, — то есть отступления от прямолинейного распространения энергии, своеобразного загибания в область тени, — не наблюдалось Излучение пронизывало пространство, как игла.

Совершенно иначе действовало магнитное поле Красноставской, которое охватывало все полушарие. Это магнитное поле имело возможность активно воздействовать на лунные аномалии, как их называли на Красноставской. Поток искривлялся, привлекаемый магнитным полем КЭСОН. Затем, отвлеченный со своего пути, он должен был описывать некоторую траекторию и уходить за пределы Земли подобно невидимой комете.

Красноставская неоднократно наблюдала лунные аномалии пассивно. Трудно было с точностью определить, где излучение касалось земной поверхности, но на Красноставской считали, что точки касания должны были располагаться в нескольких тысячах китометров от нее, к востоку.

В ночь, предшествующую приезду Степанова, руководители Красноставской были взволнованы тем обстоятельетвом, что поток лунной аномалии начал протягиваться где-то вблизи. Магнитное поле Красноставской оттянуло его. Несмотря на выключение поля, произошел удар в магнит. Никакого действия зарегистрировано не было — неведомая энергия погасла в грандиозной массе металла. Но она успела рассказать о себе интереснейшими отпечатками на сверхчувствительной эмульсии.

По подсчетам, сделанным на Красноставской, можно было высказать предположение, что без вмешательства станции излучение прикоснулось бы к поверхности Земли в расстоянии от пятисот до тысячи километров от точки наблюдения в северо-восточном направлении.

— Да, необычайно интересно, — говорил Михаил Андреевич. — Распад ядер всех известных элементов, не дает ничего похожего на эти следы. Это — не знакомые нам элементы. Сверхтяжелые — это можно сказать наверняка. Трансураны...

Сидя на широкой скамье в демонстрационном зале, Михаил Андреевич думал, вспоминал. Приходила в голову навязчивая мысль об искусственности явления. Сколько раз уже они обсуждали это? Федор Александрович колебался высказать определенное мнение — ведь так мало было наблюдений. Да, наблюдений было мало. В сущности, в первый раз удалось получить такой материал, который сейчас был продемонстрирован.

 
5.

ПОВТОРНЫЕ демонстрации шли в сильно замедленном темпе. Широкие красные полосы извивались жирными удавами, лениво помахивали веточками, медленно набухали бородавками. Но, и замирая, они сохраняли упорство движения. Красные полосы хранили оси своего движения, не боясь нападений желтого роя черточек и точек.

Полосы превращались в неправильные пятна и замирали. Они казались кровью, брошенной гигантскими каплями, кровью, еще не успевшей побуреть и засохнуть.

Теперь присутствующие обменивались замечаниями:

— Явно трансурановые элементы.

— Смотрите, какая атака космических лучей!

— Но какая сила и направленность!

— Еще бы, осколки крупных ядер! Да, это далеко за ураном.

— Ни одного уклонения...

— Дифракция не наблюдается!

— Это может быть сильнее, чем излучения урановых котлов!

— Но там дифракция на лицо!

— В том-то и дело, что тут ее нет!

— Конечно, там, так сказать, естественное явление.

Степанов наблюдал молча.

 
6.

РЕШИЛИ смотреть и слушать всю следующую ночь. В сумерках Степанов подошел к входу в основные помещения Красноставской. Десяток ступеней ведет вниз, в вестибюль. Там просторные кабины. Точные приборы не любят, вернее, очень боятся, пыли и влаги. Поэтому внутрь здесь везде подается через систему фильтров чистый, сухой воздух и круглый год поддерживаются ничем не изменяемые условия.

Михаил Андреевич надел специальные, предназначенные для посещения основных помещений Красноставской одежду и обувь и прошел по длинным проходам к тому месту, которое здесь называли зрачком КЭСОН.

С ним шли несколько человек — руководителей Красноставской.

Радиолокатор встретил их настороженным молчанием. Луна была еще за горизонтом.

…Шел конец второго часа ожидания. На квадратном столе — экране радиолокатора, наклоненном своей шестиметровой доской в сторону наблюдателей, лежало, слегка волнуясь, несколько вытянутое в овал, светлое пятно Луны со скользящими по нему тенями.

Сверху от выпуклого диска, доносился один и тот же хрипловатый звук, нечто вроде скрежета или той смутной и разбитой ноты, которая бывает слышна в наушниках старинного детекторного приемника, если царапать кристалл. Музыка суммы волн космоса, принимаемая человеческим ухом, опускалась с выпуклого диска.

На сто тринадцатой минуте наблюдений на светлом овальном пятне, лежащем на металлическом столе, появилась яркая точка, величиной с булавочную головку И сейчас же выпуклый диск заговорил — гкх — гкх — гкх —гкх — гкх — гкх…

Красноставская принимала… На луне опять заработал источник непонятной энергии, вернее, непонятой.

Приступили к сбору отражений. Но Михаил Андреевич не разрешил начальнику Красноставской включить магнит. В эту ночь Красноставская наблюдала пассивно.

Все ждали. Через три минуты и пятьдесят семь секунд точка на столе исчезла. Прекратилось и необычайное звучание. Вновь был слышен только успокоительный, привычный хрипловатый звук.

— Сегодня рекордная длительность, обычно это не превышает трех минут.

— Будут интересные снимки.

Михаил Андреевич прерван начавшийся обмен мнениями.

— Товарищи, — сказал он, — до сих пор Красноставкая энергетическая станция особого назначения (Михаил Андреевич полностью произнес эти пять слов) действовала произвольно. Вы, по воле производящих наблюдение и руководствуясь только интересами наблюдений, зачастую пассивно регистрировали появление лунных аномалий. Иногда вы вмешивались и нейтрализовали аномалии при достижении ими сферы земного притяжения. Теперь же я обязываю вас при каждом появлении аномалии поднимать щит…

А закончил Михаил Андреевич так — Не останавливаясь, берите всю нужную дополнительную мощность от Соколиной Горы.

 
ЗАПИСНАЯ КНИЖКА
 
1.

МАЛЕНЬКИЙ земский врачебный пункт, где когда-то толстый, важный фельдшер смело вскрывал флегмоны грязным ланцетом, дергал зубы козьей ножкой, облагал больных поборами и “пользовал” в основном касторкой и аспирином все многотрудные крестьянские болезни старого времени, ленясь даже открыть домашний лечебник Флоринского, этот врачебный пункт умер уже давно вместе с его мощными конкурентами — сельскими знахарями и невежественными бабками.

Лет сорок тому назад вряд ли в большом “губернском” городе можно было найти такую больницу, какая теперь обслуживает отдаленный сибирский район.

Два двухэтажных корпуса, аптека, рентгеновский кабинет, лаборатория, оснащенный всеми техническими новинками операционный зал, специальная библиотека...

Шесть врачей заботятся о здоровье населения района. Районный аэропорт с двумя собственными санитарными самолетами обеспечивает надежную связь со всеми пунктами района и областным центром.

Лидия Николаевна, крупная полная женшина лет пятидесяти, с широкими сильными руками хирурга — главный врач Чистоозерской районной больницы говорила своей помощнице:

— Его состояние для меня вполне понятно. Совершенно ясны все признаки острого белокровия. У него двадцать процентов эритроцитов, потеря подвижности, речи, сознания. Пульс слабо наполненный и только 25 в минуту. Это почти смерть. Будем повторять переливание крови и следить за ее составом. Общая конституция у него отличная. Кизеров утверждает что он вполне здоров... Был здоров до утра воскресенья, во всяком случае...

— Значит, он заболел внезапно.

— Еще бы, ведь молниеносное спонтанное белокровие неизвестно. Оно никем не было описано. Ведите историю болезни особенно тщательно. Это очень важно. Больного нужно спасти. Я очень нуждаюсь в совете Станишевского, вечером позвоню ему в область. Если найдет время — обязательно прилетит. Слишком уж случай тяжелый и интересный!

 
2.

МНОГО трудных часов доставил врачам необычный больной. Повторное переливание крови почти ничего не давало.

А на следующий день Станишевского, доктора медицины, профессора и главного врача Обской больницы принял санитарный самолет, и перед Лидией Николаевной появилась с чемоданом в руках суховатая фигура с живыми серыми глазами на подвижном лице, с прокуренными усами и седой бородкой.

— Вот и я, уважаемая и дорогая Лидия Николаевна... Я человек беспокойный. Уж очень вы интересно рассказываете. У вас, право, дар. Так хорошо рассказали, что я не утерпел — и в гости к вам. Тут я привез кое-какие реактивы, мы с вами кое-что проверим.

В лаборатории Станишевский доказал, что прилетел он недаром. Внимательное наблюдение под мощным микроскопом над взятой у Николая кровью оказалось, действительно, очень интересным.

Кровь больного явно обладала свойством растворять, в каких-то пределах, красные кровяные шарики. В каких пределах? Как долго сохранится у нее это страшное, явно благоприобретенное свойство?

Жизнь человека зависела от ответа на эти вопросы. И ответ был найден решительно и правильно. Частые переливания крови с добавлением физиологического раствора уже к концу второго дня привели к тому, что кровь больного потеряла свою роковую силу. С этого момента возникла уверенность в благополучном исходе, а к четвертому дню увеличение числа красных кровяных шариков было таким значительным, что вопрос полного выздоровления зависел только от времени.

Вечером четвертого дня на очередной звонок Павла Ивановича Кизерова из больницы ответили: “Он еще уток постреляет”.

Но какие причины вызвали болезнь? Этот самый важный теперь вопрос оставался без ответа.

И Станишевский второй раз прилетел в Чистоозерскую больницу. В лаборатории, над микроскопом, происходил такой разговор:

— Вот видите, Лидия Николаевна, больше не растворяет. А такое число красных кровяных шариков, хоть их гораздо меньше нормы, бывает и у здоровых, но истощенных людей.

— Я тоже веду наблюдения, Павел Владиславович. Третьего дня еще было почти незаметное растворение красных кровяных шариков, но совсем не такое, как в первый день.

— А вчера?

— Так же, как сегодня! Станишевский упрямо сдвинул брови.

— Считаю лечение удачным, об этом говорит и общая тенденция и микроскоп сегодня и вчера. Он должен поправиться.

— Безусловно. Мы были правы в назначении лечения. Но причина, причина? Что за токсин — растворитель?

— Непонятно, непостижимо, Лидия Николаевна... Но вот что... Больному теперь лучше. Давайте еще раз его посмотрим и поговорим о ним. Кстати, взятая мною у него в первый раз кровь была помещена в условия, подобные условиям живого организма, и представьте себе, на третий день как бы стабилизовалась. Число эритроцитов перестало уменьшаться. Это заставляет меня думать, что, быть может, и без нашего вмешательства больной выжил бы. Непонятно!

 
3.

ВНИМАТЕЛЬНЫЙ осмотр больного вполне удовлетворил врачей. Николай с усилиями, но достаточно ясно я внятно, отвечал на вопросы.

Ему давали отдыхать и вновь осматривали и спрашивали.

Прощаясь, Станишевский сказал больному:

— Будете, будете здоровы; еще постреляете, только немного отдохните, ну неделю — две, а там, пожалуйста, милости просим; я сам в молодости ружье любил...

И вдруг, в упор, — сказалась жадная любознательность ученого:

— А на прощанье еще раз прошу вас, скажите, не было ли у вас на озере особого переживания, так сказать, нервного шока, вспомните-ка! Не здесь ли причина болезни вашей?

Веки Николая чуть дрогнули, и слабым еще голосом он, вполне, впрочем, просто и уверенно, ответил:

— Нет, я не помню ничего особенного.

— Так до свидания, дорогой мой. Именно до свидания, так как у меня к вам покорнейшая просьба. Вы ведь через наш город домой поедете? Вот загляните ко мне, порадуйте вашим к тому времени, уверен, цветущим видом. Болезнь ваша крайне для науки интересна. Случай с вами необычный, скажу более, необычайнейший!

 
4.

В НЕВЕДОМОЙ глубине сознания, на границе полного мрака серым стертым бликом было расплывающееся, смутное пятно лица Павла Ивановича. Был чужой, не свой голос, инстинкт долга, напоминающий о записной книжке, и все исчезало.

Когда сознание вспыхивало, опять вспоминалось о книжке, а голос был женский, кажется агашин.

И потом не было Павла Ивановича, не было Агаши, не было никого. Только где-то высоко-высоко вспыхивала искра и со звоном бежала и бежала по длинной, натянутой струне. Искра скользила по струне, и струна была искрой, а искра струной. Искра бежала от круглой лунной головы.

Николай не хотел, чтобы искра упала. Он изо всех сил, всем телом держал струну, по которой она носилась. Когда это прекратилось — он не знал, была только очень большая усталость. Теперь Николай ощущал свет, слышал голоса и понимал слова.

Отвечая на вопросы врачей, внутренне он был занят совершенно другим. Его, сильного человека, мало занимала личная проблема болезни. Важно было другое, то, что происходило на озере в те две ночи.

Слушая разговоры около своей постели, Николай знал, что феноменальное свечение луны никому не известно. Это подтверждало его мысль о редкой концентрации явления. Он также понимал, что Павел Иванович читал записи в его книжке и, следовательно, сохранил секрет.

Но последний вопрос Станишевского, оставленный им без настоящего ответа, был все же ему неприятен.

— Как же быть? — говорил он себе. — Написать Алеше, дяде Феде? — Из сумятицы мыслей и воспоминаний последних дней всплыл и четко обрисовался строгий образ дяди Феди — Феодора Александровича. Память точно нарисовала Николаю умные, проницательные глаза, суровую требовательность к себе и окружающим. Что же я скажу дяде? Нет, пока нет. Нужно скорее в Лебяжье. Там я все додумаю, побываю на дальнем озере и тогда позову Алешу.

 
5.

НЕБОЛЬШАЯ записная книжка Николая была в надежных руках. Последние слова записи были достаточно ясны:

“чувствую полную потерю сил, прошу Павла сохранить все в секрете...”

Впрочем, бережное отношение Павла Ивановича и его молчание объяснялось не только чувством дружбы и природной сдержанностью сибиряка. На одной из первых страничек Павел Иванович заметил подчеркнутую фразу.

...“Это может иметь большое научное значение, и не только чисто научное...”

Первая запись была сделана Николаем днем в воскресенье. Кратко повторяя уже известные нам особенности свечения точки на лунной поверхности, он писал:

“Падение космического тела на поверхность планеты может вызвать большой тепловой и световой эффект. Но это должно было бы наблюдаться со всех обсерваторий нашего полушария. В этом случае настоящие записи не имеют никакой цены, так как мы не обладали инструментами. Но удар метеорита о луну вызвал бы не концентрированный, а рассеянный луч света. Исключительная концентрация луча мною была проверена до того, как я разбудил Павла.

“Я отходил в степь и переставал видеть свет. Издали я едва замечал слабое свечение в камышах и в траве. Воздух же над озером был совершенно темен. Свет не отражался ни водяными парами, ни частицами пыли в воздухе. Но мы его видели, и он отражался растениями. Все это не похоже на известные мне виды свечения. Создается впечатление искусственного явления”.

Далее следовали менее разборчивые строки.

“Наблюдаю с берега, луна поднимается. Светящееся пятно появляется вновь. Отходил в степь и переставал его видеть. Граница освещенной зоны резко ограничена. Переход от неосвещенной зоны в освещенную составляет несколько шагов. Перехожу к наблюдениям из лодки на воде. Ветра нет, я приблизительно на середине озера. Вода освещается на полную глубину. Видны все водоросли на дне, но дна не различаю. Растения кажутся свободно висящими на темном фоне. Пятно изменило цвет, оно совсем белое. Смотреть на него трудно. Почти ничего не вижу, чувствую полную потерю сил, прошу Павла сохранить все в секрете”

Точки не было. Следовала черта, уходящая вниз. Николай все же сумел спрятать книжку в карман, а его вечное перо Петя нашел в лодке.

Если бы Николай мог продолжать записывать виденное, он отметил бы, что еще через несколько секунд луч исчез, и луна и озеро приняли свой обычный вид.

 
* * *

НА СЛЕДУЮЩИЙ день приехавший в районный центр Павел Иванович Кизеров увез своего друга в Лебяжье. Несмотря на протесты Лидии Николаевны, Николай не захотел остаться в больнице ни на один день.

— Я совершенно здоров, — уверял он.

А далекое степное озеро опередило на добрый месяц окраску окружающей его природы. На нем царил желтеющий сентябрь.

Озеро потеряло почти всех своих несчетных обитателей, по которым дневные и ночные хищники много дней справляли роскошную тризну.

 
ОСТРОВ ТУМАНОВ
 
1.

ТУМАН. Густой, плотный туман, мягкий, как вата, уже вторые сутки закрывал длинный остров, лежащий в океане вблизи северного берега Европы. Бело-серое покрывало водяного пара перебросилось через неширокий пролив и редело на континенте, за прибрежными городами. Ни одно судно не выходило из северных континентальных портов и из портов острова. К северу от острова туман простирался до льдов Арктики. С самолета, идущего на большой высоте, можно было бы увидеть внизу только беспредельные, слабо волнующиеся снежно-белые волны пара.

Радио оповестило весь мир о необычайном тумане. Зимой, в декабре или в январе, во время относительного покоя на северных морях между периодами осенних и весенних равноденственных бурь, такие туманы не бывали исключительным событием. Но в последний день июля?

Вчера вечерние газеты уже начали печатать интервью своих корреспондентов с учеными. Сегодня утренние газеты поместили статьи и беседы с известными метеорологами, географами, физиками, химиками, снабдив их сенсационными заголовками, не всегда отвечающими содержанию.

— ...Сэр Бернон считает, что этот туман предвещает изменение климата.

— Опрошенные нами ученые говорят, что такой туман в это время года никогда еще не наблюдался с древнейших времен существования человека на земле.

— Великий химик Плайн сказал, что ему нет никакого дела до причин, вызвавших появление тумана. Но он говорит, что нужно немедленно прекратить сжигание угля во избежание отравления населения оседающими газами.

— Наш известный писатель Бернард Фоу сказал, что этот туман напущен на последней сессии Организации Наций, но что его появление припишут проискам коммунистов и что он знает, что протокол, изобличающий коммунистов, спешно изготовляется и будет опубликован в ближайшие дни.

— Наш высокий авторитет в области географии, член Королевской академии Биккинг послал к черту нашего корреспондента, но мы сумели узнать его мнение!

— Сэр Артур Форрингтон отказывается приписать появление необычайного тумана опытам с атомными бомбами. Но он утверждает, что с помощью атомной энергии можно навсегда изгнать туманы с нашего острова.

И так далее и так далее.

Большинство высказывавшихся отмечало необычайность атмосферных явлений. В этом году понижение температуры Гольфстрима совпали с поразительно низкой летней границей арктических льдов. Суда, пересекавшие Атлантику, встречали с весны ледяные поля и айсберги в таких низких широтах, где их еще никогда не бывало летом. Пароходные компании были вынуждены переместить пути движения своих пароходов к югу. Льды мешали рыболовству на северных отмелях.

Вечерние газеты второго дня соперничали между собой, используя туман для увеличения тиража.

Тысячи и тысячи голосов невидимых в тумане продавцов газет глухо кричали:

— Мир охлаждается! Покупайте “Вечерний вестник”, вы узнаете последнюю новость о тумане!

— Только “Трубач” знает правду о тумане.

— Покупайте, покупайте, покупайте!!!

Туман был так плотен, что продавцы и покупатели видели только руки друг друга.

Жизнь на острове, густо заселенном несколькими десятками миллионов людей, останавливалась.

Застигнутые туманом на пути к острову сотни океан сотни кораблей снижали ход и двигались медленно, завывая мощными сиренами. Штурманы, не отрываясь, производили подсчеты, прокладывая курс вблизи коварных, изобилующих отмелями и подводными камнями берегов. Капитаны каботажного плавания были счастливы, когда опущенный наудачу якорь цеплялся за дно — “Можно отстояться”. Все движение на земле прекратилось Можно было передвигаться только пешком, да и то рискуя разбить себе лоб о столб или о стену. Под землей ходили поезда метрополитенов — единственный способ сообщения.

 
2

В СТАРОМ городе, столице островной империи, люди живут так давно, земля так дорога, что ни один квадратный дюйм ее не расходуется “даром”. На большинстве улиц деревья, цветы и травы, купленные богачами, живут только в домах, в оранжереях.

Туман спрятал длинные линии тяжелых каменных фасадов. Если подойти вплотную, то можно едва-едва рассмотреть три призрака, трех людей, стоящих у входной двери особняка. Один из них высок и юношески строен. Темная шляпа и темное пальто с поднятым воротником влажны от тумана. Второй носит форму старшего офицера полиции, третий, очень массивный, тяжелый человек в резиновой накидке — полисмен, наблюдавший за порядком в квартале. Полисмен звонит. Большая дверь с бронзовыми украшениями и с головами львов, которые держат в зубах блестящие, как золото, кольца, открывается почти немедленно. Вестибюль ярко освещен, но не свет проникает в туман, а туман врывается клубами вместе с двумя входящими в дом людьми. Полисмен остался на улице.

Лакей с чисто выбритым бесстрастным лицом низко кланяется, принимает пальто и шляпу посетителя и говорит тихим, бесцветным, почтительным голосом:

— Сэр Артур ожидает вас, сэр...

Человека в форме офицера полиции он не заметил. Как заведенный автомат, лакей поднимается, почтительно согнувшись, по лестнице на второй этаж, показывая дорогу. Войдя в большой зал, он пересекает его по диагонали, ни разу не оглядываясь, но точно соразмеряя свои шаги с шагами гостя. Лакей бесшумно скользит по коридору и еще двум комнатам ногами в легких ботинках, на подошвы которых наклеено сукно, стучит в дверь и чуть ее открывает:

— Сэр .. (и он докладывает о госте, произнося имя человека, который, несмотря на относительно молодой возраст, был министром иностранных дел в этой стране во время последней войны). Затем лакей пропускает гостя и очень осторожно и плотно закрывает дверь. Лакей идет назад медленно. Он так же бесшумно двигается, но походка его изменилась. У него что-то неладное с левой ногой и подергивается щека. Это не годится, а ему не хотелось бы покидать этот дом. Платят хорошо и работа нетрудная, особенно, когда хозяина не бывает. Хозяин отсутствует часто. Сестра хозяина, мисс Молли, добрая старая леди. Хозяин тоже хороший, он никогда не обращает внимания на слуг. Самое лучшее, когда хозяева не говорят со слугами... А хозяин чудак. . Он читает “Рабочий день”! Забавно! Что он там находит? А ведь читает! Это сразу видно по газете. Другие часто остаются неразвернутыми. ...Из-за воспаления седалищного нерва, нажитого в проклятой войне, он может потерять место. Что будет тогда? В дом призрения бедных или на улицу!

Лакей остановился я потер бедро. Проклятая болезнь! Но если не будет хуже, он выдержит и никто ничего не заметит...

Полицейский офицер сидит в вестибюле в кресле. Как же он его не заметил? Чортова болезнь! Сплошал...

— Не угодно ли вам подняться наверх, сэр?

Лакей опять скользит своей автоматической бесшумной походкой.

— Стакан старого портвейна, сэр? Бисквит, сэр? Сигару, сэр?

 
3.

ГРОМАДНАЯ комната, дверь которой пропустила посетителя, несмотря на яркое освещение, кажется темной. Черно-коричневый резной дуб потолка и стен. Черный блестящий паркет… Темнокрасная кожа кресел и диванов. Черное дерево столов и стульев, черное дерево книжных шкафов, откуда выглядывают длинные ряды коричневых корешков тысяч книг. Тусклые, не отражающие света картины мастеров старой фламандской школы висят над шкафами. Окна задернуты занавесками из тяжелого синего бархата. Белого цвета здесь только два мраморных бюста — Аристотель и Фарадей — на высоких подставках — стелах, борода хозяина, закрывающая грудь, и жесткий пластрон гостя, открытый низко вырезанным жилетом вечернего костюма. Гость, высокий, юношески стройный мужчина, в которого нужно вглядеться, чтобы заметить на красивом лице печать второго пятидесятилетия жизни, начинает первым:

— Как поживаете, сэр Артур? Какой туман! Какая отвратительная погода!

Хозяин смотрит на гостя маленькими, упрямыми светло-голубыми глазами и молча принимает его рукопожатие. Он утвердительно наклоняет белую голову. Кажется, на него не производит впечатления ни высокий пост, занимавшийся прежде его гостем, ни положение, которое он и сегодня имеет в своей партии.

— Отвратительная погода, — наконец, явно только из вежливости, говорит Форрингтон. — Вчера газеты не давали мне покоя и я был вынужден принять репортера... — он назвал одну из наиболее распространенных газет.

— Я читал ваше интервью, сэр Артур. Оно необычайно интересно. Я давно не имел удовольствия беседовать с вами. Я только из газет узнал, что вы здесь. Я предполагал, что вы находитесь в... — бывший и возможно будущий министр назвал один из малоизвестных городов заокеанской империи, показав тем самым полную осведомленность о занятиях сэра Артура.

— Да, я хотел пробыть здесь только один день, но меня задержал туман.

— Вы уезжаете, сэр Артур?

— Томас Макнилл настойчиво хочет меня видеть. При первом прояснении я вылечу на континент.

— Я отношусь с большим уважением к мистеру Макниллу и ко всем членам этой сильной семьи. Они были на высоте положения во время войны.

— Я давно связан с ними .

— Кто же не знает, сэр Артур, сколь многим обязана вам наша промышленность и мощь империи?

Сэр Артур не отвечает. Гость молчит требуемое вежливостью время и, видя, что хозяин не собирается говорить, меняет тему разговора:

— Вы высказали в вашей беседе с репортером очень интересные мысли, но не считаете ли вы их преждевременными? Не добавил ли репортер от себя некоторые положения?

Сэр Артур смотрит на гостя в упор.

— Для вас, сэр Артур, не является секретом, что, несмотря на смену парламентского большинства, наша (гость делает ударение на этом слове) внешняя политика не претерпела изменений? Вам известно, что у нас есть большие шансы вскоре вновь взять все в свои руки. Занимаемое вами место в работах, которые производит наша империя совместно с нашим заокеанским партнером, представляется нам очень важным.

Сэр Артур делает движение, и гость прерывает свою речь.

— Почему же я не могу высказать свои мысли? Кому неизвестно, что атомная, как вы ее называете, энергия может повысить температуру Гольфстрима, превратить арктические льды в маленькое пятно около полюса и навек покончить с нашими туманами?

Гость мягко улыбается.

— Но при современном положении, когда враги цивилизации и империи пользуются всеми средствами для потрясения нашей мощи, к чему внушать массам необоснованные надежды?

Сэр Артур раздражается:

— То, о чем я говорил, можно осуществить в ближайшее десятилетие, если, конечно, какие-нибудь негодяи не устроят новую резню.

— Я хотел сказать, сэр Артур, что место, занимаемое вами в комиссии ученых двух империй... и нежелательность огласки...

Сэр Артур резко перебивает гостя:

— Я, вероятно, скоро не буду занимать этого места.

Гость говорит с нескрываемым удивлением.

— Но интересы империи, сэр?

— У вас нет монополии на понимание интересов империи. Огласка? То, о чем я говорю, сейчас тайна только для политиков и учеников приходских школ. Каждый студент, не занимающийся одним спортом, знает это!

— Империя никогда еще не имела таких врагов, каких она имеет сейчас на Востоке.

— Это же самое я слышу постоянно за океаном и даже от моих коллег, к их стыду, не только от политиков!

Сэр Артур становится все более и более резким, но гость не хочет замечать адресованных ему колкостей.

— Но мы обязаны готовиться к оборонительной войне, сэр Артур. Война приближается.

— К войне с русскими? Навязчивая идея! Вы уверяете, что все русские кровожадные и невежественные политики? Я думаю иначе. Там есть способные знающие люди (и сэр Артур назвал фамилию Федора Александровича). Я видел его перед войной. И он окружен учениками. И он делает то, что хочет. Да.

— Но ведь вы сэр Артур, всегда принимали деятельное участие…

— А теперь приходит время, по вашему мнению, дорогой сэр заняться также и политикой и по вашему рецепту? Вы ошибетесь!! Вы хотите вынудить всех заняться политикой? Что же… Ею, политикой, наконец, займутся! Но не так…

Сэр Артур уже несколько минут холит по комнате и говорит очень громко, не глядя на бывшего министра.

Гость встает.

— Я вижу, сэр Артур, что вы сегодня не расположены к деловой беседе — говорит он холодным тоном.

— Я всегда расположен к разумным беседам.

— Желаю вам спокойной ночи, сэр! — Гость откланивается, не принимая вызова.

Сэр Артур молча кланяется и нажимает на кнопку звонка. Лакей встречает бывшего министра за дверью, проводит в вестибюль, подает пальто и шляпу, и посетители исчезают в тумане.

Лакей остается один. Хозяин даже не проводил его до двери библиотеки. Его!

Сегодня больше не будет гостей. Как болит нога… Это от тумана. Газеты опять писали об атомных бомбах и о войне. Пусть воюет, кто хочет. С него — хватит. И он не знает никого, кто хочет воевать. Пусть воюют те, кто пишет в газетах и произносит речи. А он — посмотрит!

 
4

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, в этом тумане, да еще и ночью, без помощи полиции ходить было трудно. Сопровождаемый полицейским офицером, передаваемый одним полисменом другому, гость сэра Артура Форрингтона вернулся домой.

Он потребовал соединения по телефону и, получив нужный ответ, сказал:

— Вы были правы. Мой визит был интересным!

— Старый бонза действительно закусил удила?

— Определенно лишь то, что я не совсем его понял, он вел себя очень странно. Я должен признаться, что он был просто невежлив. Он отказывается от участия в комиссии…

— Это старческое брюзжанье, как вы полагаете?

— Он далеко не кажется впадающим в детство!

— Он образумится! Но его место в комиссии наших ученых следует пока считать вакантным!

— Это все же потеря для империи. Но у вас, кажется, есть хороший кандидат?

— Вообще есть, но не будем обольщаться относительно наших заокеанских друзей. Вы же знаете, что они не склонны посвящать нас в свои тайны и только авторитет нашего ученого мужа позволит нам кое-как удерживаться в комиссии. Кстати что он сказал по поводу своего фантастического интервью?

— Он отнюдь не считает его фантастическим. И он сказал что все это не может быть тайной для Востока. Он назвал (и бывший министр повторил фамилию Федора Александровича).

— Вероятно, он прав. Старый бонза знает свое дело и все, что к нему относится лучше, чем я свою ладонь. Я вижу, что ваш визит не был излишним. Мы увидимся, когда рассеется этот проклятый туман.

 
5.

В НАЧАЛЕ утра следующего дня туман стал рассеиваться. Остров оживал. В полдень последнее облачко было унесено ровным свежим ветром, дувшим с океана и солнце весело сияло в небе.

В пять часов вечера легкий, быстроходный двухместный самолет поднял с аэродрома расположенного в пятидесяти милях от столицы острова, одинокого пассажира с большой, закрывающей грудь се той бородой. Его провожал только лакей с бесстрастным бритым лицом. Слуга положил в самолет два плоских, легких чемодана и с непокрытой головой постоял почтительно глядя вслед быстро поднявшейся в воздухе машине. За тем он, чуть заметно прихрамывая, вышел за ограду, где ждал роскошный автомобиль его хозяина. Слуга сел боком на заднем сиденье и потирал левую ногу. Машина шла к городу.

— Я заметил, что вы прихрамываете, мистер Байн, — сказал, не оборачиваясь, шофер.

— Я поскользнулся на лестнице и ушиб колено, — ответил Байн.

— Советую вам растереть колено жиром и перевязать фланелью.

Байн не отвечал. Нужно уметь хранить свои секреты.

 
* * *

Э0ТИМ же вечером встретились двое, говорившие ночью по телефону после посещения одним из них, бывшим министром, сэра Артура Д Форрингтона, всемирно известного ученого-физика.

Старший, обладатель также всемирно известного отрывистого, лающего голоса и бесспорно незаурядного ораторского таланта, подводил итоги обмена мнениями.

— Я не придаю значения его намекам, как вы их называете. Политика никогда не была сильным местом старого медведя. Я что-то слышал… Но все это вздор. Ему некуда деваться. У него плохой характер. Пусть попробует.

— Не умеющий ходить ребенок, капризно отказывающийся от помощи материнской руки упадет и разобьет себе нос.

— Обстоятельства очень быстро отучат старого Форрингтона от капризов. Эта сила не пропадет для империи. Бык, привыкший всю жизнь носить ярмо, стоскуется по нему через неделю. Ха, ха, ха! У сэра Артура очень скоро зачешется шея.

— А если он вздумает заняться проповедью, развивая то, что он рассказал репортеру газеты?

— Подобных проповедей мы слышали немало. Придется приставить к нему полисмена, чтобы его не избили наши промышленники, те из них, которые будут иметь глупость испугаться неожиданного конкурента. Ха, ха, ха, представьте себе, сэр Артур обменивается пощечинами с... (он назвал известных обоим представителей крупного капитала)... Ха, ха, ха! Клянусь Юпитером! Я вижу, как они таскают сэра Артура за его необычайно удобную для этого бороду, угощают его подзатыльниками, приговаривая: “Мы тебя научим торговать дешевым теплом, ты хочешь разорить нас, старый бродяга!” Ха, ха ха!...

Бывший и возможно, будущий председатель кабинета министров островной империи, наконец, успокоился.

— Единственно интересно это то, что он сказал о Востоке. Мои друзья из... (он назвал известную организацию, ведущую осведомительную, вернее сказать, шпионски-диверсионно-вредительскую работу во всем мире) делаются непроницаемо серьезными, когда речь заходит о Востоке. Это значит, я их давно знаю, что им нечего сказать. Они позорно неосведомлены. Когда я вновь буду у власти, я смогу от них потребовать. А теперь — не использовать ли нам каналы нашего заокеанского партнера? В частности — Томаса. Макнилла. Вам известна замечательная, гениальная широта его замыслов? Старый бонза поступил в высшей степени разумно, отправившись к нему. Ха, ха, ха! Если бы он спросил у меня, я не посоветовал бы ему ничего другого.

— Вы думаете, что можно считать инцидент исчерпанным?

— Вполне! Томас Макнилл сумеет его успокоить забавами с игрушками любимого содержания. Бонза заменит свое рычание удовлетворенным бормотанием. Хотите пари? Ни слова Макниллу, и через неделю мы узнаем, что и эта сила еще не потеряна для империи!

Разговор между двумя бывшими руководителями островной империи продолжался долго…

 
ЗАМОК НА РЕЙНЕ
 
1.

ПО КОЛИЧЕСТВУ столкновений и пролитой человеческой крови мало в мире таких мест, которые могли бы сравниться с долиной Рейна.

Кто только не форсировал этот великий для народов Западной Европы рубеж!

В этой долине, как, впрочем, и во многих других местах Западной Европы, в наследство от беспрерывных войн, стычек, ссор и грабежей длинного средневековья сохранились еще кое-где укрепленные жилища — замки забытых владетелей, больших и малых баронов, рыцарей-разбойников.

К сохранившимся толстым каменным стенам и к высокой цитадельной башне одного из таких замков и сегодня очень хорошо подошла бы какая-нибудь коренастая, бородатая фигура, в кольчуге, надетой на толстую куртку из бычачьей кожи, зорко всматривающаяся вдаль.

И странно дисгармонирует с обстановкой прошлого стройный средних лет, безукоризненно выбритый мужчина в черном вечернем костюме, сидящий на вполне современном стуле на верхней платформе башни.

Резкие, крупные черты лица с тяжелым подбородком, темные, зачесанные назад волосы, особая манера твердо держать голову — весь его облик был подчинен тому своеобразному стандарту физиономий политических деятелей и капитанов индустрии, который так хорошо знаком читателям стандартных же, обильно иллюстрированных изданий, наводняющих страны английского языка.

Его собеседник, может быть, если бы переменить костюм, легче сошел бы за одного из старинных обитателей замка. Это человек со старомодной, окладистой седой бородой, с живыми глазами и со свежим цветом лица, говорящем о хорошем здоровье и о сильной, бодрой старости. Костюм его носит следы небрежности, не свойственной строгому стилю первого.

Очевидно, хозяином был младший, а старший — гостем. Но когда этот гость говорил, то хозяин немного наклонялся вперед и вся его фигура выражала подчеркнутое внимание к значению слов говорившего.

Действительно, техническая печать, учебники химии, физики и механики островной и заокеанской империй давно уже приучили студентов и инженеров к имени Форрингтона. Член многих академий и десятков научных обществ (на его визитной карточке никак не поместились бы все его научные титулы), профессор Форрингтон уже довольно давно оставил педагогическую работу. Гораздо интереснее оказалась научная работа в лабораториях крупных заводов. В кругах ученых говорили иногда, что с тех пор, как Форрингтон отказался от кафедры в знаменитом университетском городе К..., значительно менее интересным сделались публикуемые им заметки и статьи.

Те, кто с ним не встречался непосредственно, считали, что Форрингтон стареет. На самом деле это было совсем не так.

Однако, прежде чем перейти к описанию дальнейших событий, познакомимся поближе с двумя почтенными джентльменами, столь мирно, на первый взгляд, беседующими в старинном замке на Рейне.

 
2.

МЛАДШИЙ из собегедников Томас Макнилл мог бы называться тякже и Макнилл Третий.

Династия Макниллов благоговейно хранила память о Томасе Макнилле старшем, Первом, начавшем свою деятельность в пятидесятых годах прошлого столетия. К началу Крымской войны, когда отец Артура Форрингтона, молодой священник, получил скромный приход в южной части осгрова, способный кузнечный подмастерье Томас Макнилл уже был владельцем собственной оружейной мастерской, выпускавшей штучные охотничьи штуцера и ружья, высоко ценимые охотниками-офицерами войск ее величества королевы в колониях великой империи.

Томас Макнилл Первый сумел весьма увеличить свое скромное предприятие во время Крымской войны. Стволы для штуцеров, изготовленные на его заводике, имели бесспорное преимущество над продукцией других фирм. В тот год, несмотря на великолепнейшие штуцера Макнилла, несмотря на явное техническое превосходство солдат ее величества, несмотря на твердую решимость прихожан всех приходов острова и пылкие молитвы священников, в том числе и молодого Форрингтона, война с этими упрямыми русскими казалась бесконечной.

Вместо жадно и уверенно ожидаемых известий о молниеносных успехах благословенного оружия из далекого Крыма поступали длинные списки убитых и раненых и еще более длинные требования оружия.

Поэтому моления о победах прерывались заупокойными службами, а Томас Макнилл Первый к концу войны увеличил свое предприятие в несколько раз и имел право назвать его заводом.

Кроме штуцеров, фирма “Макнилл и Сыновья” начала выпускать пистолеты, штыки, наконечники для пик и клинки для сабель — все отличнейшего качества. В последний месяц войны с русскими на островных полигонах испытывались первые орудийные стволы с новой маркой, которой предсказывали большое будущее. А после заключения мира с Россией островная империя пополняла свои опустошенные войной арсеналы при деятельном участии фирмы “Макнилл и Сыновья”.

Весьма прибыльной для фирмы была широкая техническая инициатива при организации оружейных мастерских в Индии, необходимость в чем была доказана попыткой индийского народа, известной под именем восстания сипаев, сбросить иноземный гнет. Именно фирме “Макнилл и Сыновья” цивилизация была обязана появлением примечательной пули, так хорошо выводящей из строя солдата, хотя, по соображениям гуманности, это изобретение стало известным под именем индийского города Дум-Дум, где расположился один из имперских арсеналов.

К началу Франко-прусской войны, через четырнадцать лет после Крымской кампании, репутация “Макнилл и Сыновья” стояла так высоко, что фирма сумела принять заказы от обеих сторон.

Хотя Томас Макнилл Первый, не отставая от общественного мнения островной империи тех лет, всей душой сочувствовал пруссакам, он доказал правильность своих действий балансом фирмы, отразившим аккуратность и платежеспособность как молодой Германской империи, так и республиканских наследников побежденного императора французов Наполеона Третьего.

Томас Макнилл свято соблюдал воскресный день и никогда не отказывал в пожертвованиях на благотворительные цели. Он жертвовал крупные суммы на африканские миссии, на обращение в христианство китайцев, на проповедь среди арабов, на просвещение дикарей тихоокеанских островов и на прочие богоугодные дела.

Франко-прусская война окончательно и прочно утвердила фирму “Макнилл и Сыновья” на мировом рынке оружия, и фирма с честью принимала участие во всех больших и малых войнах второй половины XIX века

Наряду с турецкими падишахами, в толстых ресконтро покупателей, после южно-американских республик и всех восточно-азиатских империй, можно были бы найти и раджу Саравака и даже страшного пирата китайских морей Ванг-Фонга, замаскированного именем известного калифорнийского банкира.

“Бог благословил меня долгой жизнью и крепкой старостью”. Отличавшийся долголетием и цветущим здоровьем Томас Макнилл дожил до англо-бурской войны.

В год его смерти молодой Артур Форрингтон расставался со строгим укладом патриархальной семьи. Он уносил с собой в открытые двери университета традиционный багаж, состоящий из внушенной с детства привычки искать в библии примеры и образы для всех случаев жизни, и твердое убеждение в том, что великая островная империя является истинным центром мира. Он нес в себе также и свойственную его кругу и времени уверенность, что каждый уроженец острова-метрополии стоит на неизмеримой высоте по сравнению не только с цветными людьми, но и с европейцами всех других национальностей.

Среди студентов он отличался колоссальной работе способностью и ярким стремлением к точным наукам, соединенным с пренебрежением к древним языкам и к спорту.

Тем временем фирма “Макнилл и Сыновья” продолжала испытывать свое оружие на русских солдатах. В 1904—1905 годах она снабдила японские боевые корабли непроницаемой броней, дальнобойными пушками и прочими изделиями своего производства, а остров посылал своих инженеров на японские заводы и своих офицеров-инструкторов в армию и на флот азиатского партнера.

В 1914 году, продолжив свои испытания на людях всех цветов и оттенков кожи, всех наций, языков и наречий, всех религий, всех убеждений, без различия пола и возраста, оружие с маркой “Макнилл и Сыновья” прочно завоевало мировую известность.

 
3.

В ЭТОМ году, или не сколько позже, следуя завещанию своего основателя — “Уважайте ученых, не жалейте на них денег!”, “Макнилл и Сыновья” обратили в первый раз внимание на молодого физика Артура Форрингтона, которому пророчили большое будущее. Предприимчивые продолжатели дела Макнилла Старшего умели привлекать ученых и удерживать их. Испытывая практическую пригодность теоретиков отдельными консультациями и поручениями, “Макнилл и Сыновья” оценили по заслугам большие способности и дар смелого, но осторожного экспериментатора.

К этому времени, относящемуся к середине тридцатых годов двадцатого столетия, Форрингтон, мастер лабораторных анализов и человек выдающегося научного кругозора, был по-прежнему не склонен заниматься самоанализом. Вероятно, он счел бы просто неприличным, если бы ему заметили, что он изменил своему первоначальному мнению в отношении исключительности островного происхождения. В частности, на него не произвела впечатления глупая, не согласная с чопорными правилами острова, выходка провинциального журналиста, поместившего незадолго до начала второй мировой войны статью с весьма прозрачными намеками на неблаговидность обмена научным опытом между Форрингтоном и его германскими коллегами. Эта выходка была скоро забыта. Форрингтон искренне, без всякого лицемерия, считал себя безукоризненным деятелем свободной науки. Впрочем, “Макнилл и Сыновья”, осведомленные в данном случае лучше, чем их высокоуважаемый ученый, гораздо больше знали о цене фактов, на которые намекал пронырливый газетчик.

 
4.

ИХ УЧЕНЫЙ... Действительно, к этому времени Форрингтон был монополизирован Макниллами. Он был полностью вовлечен в круг интересов и дел колоссальной и разветвленной фирмы.

Величина дела притягивала человека, способного сделать многое. Ресурсы фирмы были, казалось, в его полном распоряжении. Это заставляло мириться с тем, что работы шли иногда не по тем путям, которые намечались вначале, а конечные цели незаметно суживались. Сам по себе процесс творчества был слишком увлекателен.

Весьма поучительной была история его удобрения 161-СВ. Массовое производство продукта, основанного на отходах анилиновых заводов и перегонки кардиффского угля, могло бы произвести переворот в скудном сельском хозяйстве на тощих почвах горных районов северной части острова. Однако производство было резко сужено, а вся продукция использовалась как сырье для изготовления нового взрывчатого вещества — тоже по патенту Форрингтона, что служило моральной компенсацией.

Конечно, со стороны ученого бывали вспышки недовольства. Крайне неприятна была и жестокая фирменная цензура, препятствовавшая широкому публикованию многих работ, к чему Форрингтон привык в первой половине своей жизни.

Старая культура мысли, скорее, впрочем, слова, чем мысли, обладает магической способностью облагораживать вещи и действия. Преподносимые ученому компромиссы были одеты в приятные, корректные формы, острые углы сглаживались, а горечь отсутствовала.

Форрингтон не стремился к деньгам, он по природе был относительно бескорыстен. Давно уже был забыт краткий, меньше двух лет, период, когда скромная брачная жизнь завершилась смертью матери и новорожденного ребенка. Две недолгие и не совсем удачные встречи — как это называлось на языке его круга, когда не было брака, — не оставили ни следов, ни воспоминаний.

Между первой и второй мировыми войнами окончательно укрепилась связь между ученым и фирмой, и деньги нашли Форрингтона. Их вторжение создало привычку к обладанию многим. Он стал владельцем особняка в главном городе острова со специальными пристройками лаборатории и библиотеки, — хозяйством ведала младшая, незамужняя сестра. Склонность к новым моделям роскошных автомобилей и коллекционирование старинных физических приборов — все это не мешало ученому щедрой рукой помогать многочисленным племянникам и племянницам. Он был довольно деликатен, богатый дядюшка. Его редкие вспышки гнева не пугали родню, на которую он не смотрел свысока и даже сносил без гнева намеки на небрежности костюма.

А счета в банках росли и росли. Но, по правде сказать, его величество, король островной империи, был совершенно прав, когда перед второй мировой войной “за оказанные услуги в области развития знаний и т. д.”... пожаловал Артуру Д. Форрингтону звание баронета.

Научная деятельность сэра Артура была весьма ценной, несмотря на то, что о ней теперь больше знали сейфы фирм, производящих оружие, чем широкая публика.

 
5.

ВECЬMA своевременно использовав особенности периода “мира” между двумя мировыми войнами, фирма “Макнилл и Сыновья” быстро покрыла убьпки, понесенные от нежелания “этих русских” расплачиваться за долги, сделанные их бывшим царем.

К началу второй мировой войны фирма сделала прыжок за океан — там Томас Макнилл, сын Джона Второго, руководил группой предприятий, расположенных в трех штатах. Натурализованный гражданин заокеанской империи несколько изменил отношение к материнской фирме после второй мировой войны, — когда и контрольный пакет акций НЬЮ-МАКНИЛЛ перешел в руки заокеанских друзей, и его прежняя родина начала все более и более впадать в роль благородной, но бедной родственницы. На дипломатическим языке это вежливо называют — младший партнер, а некоторые плохо воспитанные представители заокеанской империи охотнее пользуются более простым определением роли островной империи — приживалки!

Сэра Артура Форрингтона и мистера Томаса Макнилла сближала легкость взаимного понимания в научной и, особенно, в технической области. Инженер-механик, дополнивший свое образование на специальных физико-математических и химических факультетах, Томас Макнилл владел дедовским талантом администратора и исключительным упорством в преследовании поставленной цели.

Хотя Томас и оставался учеником сэра Артура, но в сфере осуществления, воплощения в жизнь научных идей он не имел равных и не раз удивлял Форрингтона размерами полученных результатов.

Может быть именно поэтому за последние два года Томас Макнилл начинал тяготиться своим положением ученика при встречах с Форрингтоном? Да, ему хотелось бы требовать.

Но Форрингтон был большим ученым, и в нем нуждалась не только фирма... Об этом постоянно помнил Томас Макнилл. Дело в том, что сэр Артур Д. Форрингтон принадлежал к числу представителей империи в комиссии ученых двух стран — партнеров в мировой политике. Он был членом комиссии, которой два правительства поручили разработку величайшей научной проблемы XX века — проблемы атомной энергии, или, как ее понимали указанные два правительства, проблемы усовершенствования атомного оружия.

 
ПОДЗЕМНЫЙ ЗАВОД
 
1.

— КАКОЙ ПРОСТОР, какой вид наверное открывается отсюда днем, — сказал Форрингтон Макниллу, поднимаясь со стула.

— Да, сэр Артур, — отвечал Томас Макнилл, вставая.

— Оценивая важность проводимых нами работ, наше командование дало мне возможность выбрать самое удобное во всех отношениях место в долине Рейна. Здесь много сделано в эти годы. Мне очень хотелось бы..., я надеюсь, вы не слишком устали после дороги, показать вам наши работы.

— Знаете, Томас, я начинаю иногда уставать. Вы, молодой человек, еще не знаете, что такое усталость. Да, я чувствую себя иногда раздраженным. Но сейчас я недостаточно устал, чтобы заснуть.

— Мне хотелось бы вашего участия во втором опыте. Мы уже работали удачно прошлой ночью. Сегодня полнолуние, сегодня безоблачно, что облегчит нам работу.

В темноте ночи повсюду виднелись частые огоньки. Они уходили во всех направлениях, слабели и исчезали в сумеречной дымке далекого горизонта.

Томас Макнилл замолчал. Медленно поворачиваясь кругом на платформе башни, Форрингтон наслаждался незнакомым видом. В одном направлении обзору мешала высокая труба. Жесткий металлический цилиндр поднимался выше башни. Труба возникала из дальнего угла крепостного двора.

Вдали правильными линиями сияли огни аэродрома, принявшего самолет, на котором прилетел сегодня вечером Форрингтон. По ярко освещенному виадуку пронесся поезд. Далекий грохот, подчеркнутый ночной тишиной, точно разбудил Форрингтона. На аэродроме взвыла сирена, извещая о старте. Сэр Артур сделал шаг вперед.

— Осторожнее, сэр Артур, здесь нет перил.

— Пойдемте, Томас...

— Позвольте показать вам дорогу...

 
2.

ОНИ подошли к низкому стальному колпаку в середине платформы.

Спустившись на несколько ступенек, они оказались на освещенной площадке перед дверью лифта. Молодой негр в военной форме молча вытянулся около стены, открыл дверцу лифта и вошел в кабину вслед за Форрингтоном и Макниллом.

Черный солдат захлопнул дверцу и вопросительно взглянул на Макнилла. Томас сам нажал на нижнюю кнопку.

— Советую вам сесть, сэр Артур.

— Длинное путешествие?

— Почти семьсот футов.

Кабина лифта быстро падала вниз. Стремительно промелькнула площадка нижнего этажа башни, где два часа тому назад Макнилл встретил Форрингтона. Стенки железобетонной шахты мчались вверх. Замедление и мягкий толчок известили о конце длинного пути.

Солдат открыл дверцу. Навстречу Форрингтону по мягкому ковру освещенной ровным светом большой комнаты сделал несколько шагов пожилой офицер в форме майора пехоты и приветствовал по-военному.

— Позвольте, сэр Артур, представить вам майора Тоунсенда, — сказал Макнилл. — Майору поручена охрана замка. Майор — сэр Артур Форрингтон.

— Имя сэра Артура известно всему цивилизованному миру!

— У вас большое хозяйство, мистер Тоунсенд, — не слишком любезным голосом сказал Форрингтон. Он не любил военных и не любил военных титулов.

— Да, сэр Артур, но, к счастью, наш дом имеет только три двери: две — внизу и одну наверху, — майор отвечал сухо, почувствовав небрежность в голосе Форрингтона. Он, по случайной взаимности, не слишком любил профессоров.

Тяжелая бронированная дверь в стене кабинета, противоположной дверце лифта, под действием включенного майором Тоунсендом мотора, плавно ушла в стену.

Форрингтон и Макнилл пошли но короткому коридору; потолок, стены и пол коридора представляли собой сплюснутую с боков трубу из толстых стальных листов. В конце трубы открылась вторая бронированная дверь — задвижка.

Форрингтон и Макнилл оказались в обширном зале. Высокий потолок опирался на правильные ряды металлических ажурных колонн. Границы зала исчезали в сумерках неяркого света. В разных направлениях бетонный пол был прорезан линиями железнодорожных путей. Головки рельсов находились на одном уровне с полом и не должны были мешать движению в любом направлении.

— Мы в нижнем этаже, сэр Артур. Как заметил майор Тоунсенд, здесь три выхода один нам известен, второй выход для железнодорожного пути. Это тоннель, по которому можно пропускать и автомашины. Здесь подъездные пути. Это наша станция. Жизнь начинается на следующем этаже.

Первый этаж, казалось, был пуст. Шаги четко отдавались в полной тишине.

— Хорошее наследство, — сказал Форрингтон.

— Да, да, отличное, мы получили его целиком и даже с движимым имуществом, — отвечал с особой интонацией Макнилл.

— С каким же?

— Позвольте мне, сэр Артур, не говорить об этом сейчас: я сохраню приятный, надеюсь, сюрприз.

Форрингтон и Макнилл остановились перед стальной лестницей. Широкие ступени с легкими перилами спиралью поднимались вверх.

— У нас есть лифты на второй этаж, но я сознательно рискую предложить вам, сэр Артур, подняться этим старомодным способом. Мы окажемся в точке, откуда перед вами сразу откроется общий вид на наши работы.

По лестнице сэр Артур поднимался не спеша. Последние ступеньки он преодолел с видимым усилием.

Лестница кончилась выходом в помещение, высоту которого трудно было определить взглядом. Четыре лампы под плотными абажурами освещали выход с лестницы. Выше была темнота.

Посетителей встретил крупный грузный мужчина с красным бульдожьим лицом, вставший с круглого, вращающегося стула. На нем серый пиджак и широкие брюки.

— Дайге полный свет, — сказал Макнилл.

Человек сделал несколько шагов, взялся за длинный рычаг рубильника и медленно опустил его вниз. Из тысячи точек полился мягкий рассеянный свет, и все находящееся здесь ясно встало перед Форрингтоном…

 
3.

ГОДЫ, когда сбившемуся с пути народу предлагались пушки вместо масла, были свидетелями невиданной никогда и нигде расточительности средств и технической мысли. Хищники, засевшие в центре старого материка, готовили удары по всем румбам компаса.

Страна превратилась в берлогу зверя. Троглодиты XX века начали прятать в сооруженных инженерами пещерах свои тайны и уязвимые части готовящейся машины истребления.

Возвышенность, увенчанная средневековым замком, значилась в свое время во всех европейских гидах и бедеккерах. Потом, за десяток лет до начала второй мировой войны, она была исключена из маршрутов туристов под простым и не вызывающим возражений предлогом перехода ее в частную собственность одного из руководителей государства.

Могучие отложения крепких горных пород, образовавшие возвышенность, дали возможность строителям про извести большие подземные работы, сохраняя прочность оболочки.

Если бы через три года после начала работ можно было сделать нечто вроде рентгеновского снимка возвышенности, то оказалось бы, что замок превратился в шапку на голове, на стометровой толщине черепа. Пустой череп был связан ячейками металлических арок. Там начало располагаться многосложное хозяйство современных нибелунгов. Толстый череп не могли бы пробить никакие бомбы. Но в течение второй мировой войны подземный завод не выпускал продукции. Миме не успел сковать новый меч болтливому Зигфриду.

То, что должно было выйти из подземного арсенала, зависело от окончания целой серии научных работ и должно было увидеть свет только в 19... году.

Именно это страшное оружие, смертоносный меч, обещал бесноватый своим теснимым армиям. Буря, стремившаяся с Востока, опередила на два года окончание работ.

Будто заклятие охраняло клад нибелунгов; возвышенность была очарована, неуязвима. Бомбардировщики, шедшие с запада и северо-запада для уничтожения логовищ хищника, скользили мимо. Ни одна бомба не была сброшена на замок или вблизи него. Владельцы подземных тайн не уничтожили их. Ни одной попытки взрыва не было сделано, когда уже на правом берегу Рейна показались мундиры чужих солдат. А времени было достаточно.

Ни один солдат, ни один офицер армии заморской страны не появился в замке в те упоительные минуты, когда все двери открывались перед ними сами собой.

Мы не делаем исключения для той группы лиц, которая высадилась из колонны виллисов во дворе замка на вторые сутки после того, как патрули и авангарды армии генерала Кинга полностью овладели долиной.

Несмотря на офицерские мундиры, — это необходимо для движения в зоне военных действий, — из десяти офицеров только двое были действительно в кадрах действующей армии. Они занялись немедленно организацией охраны замка и возвышенности. Остальные же были только “причислены” к армии, причислены для выполнения особых заданий.

Командовал ими и приказывал им не генерал Кинг, а Томас Макнилл, вышедший первым из головного виллиса.

Так достойный потомок фирмы “Макнилл и сыновья” вступил во владение замком и тем, что под ним. “Нью Макнилл” встал твердой ногой на берег Рейна. Один ли он?

Ведь сказал же один из политических руководителей страны, усыновившей Томаса Макнилла: “Наша граница проходит по Рейну”.

 
4.

А ПОТОМ послевоенные справочники для туристов вообще упустили из вида существование на правом берегу Рейна рыцарского замка XV столетия и одного из лучших видов Западной Европы.

В послевоенные годы Томас Макнилл проводил половину своего времени в Рейнском замке.

Хотя никогда и не следует забегать вперед, но позволим себе открыть сюрприз, приготовленный для сэра Артура Форрингтона: фирма “Макнилл и Сыновья”, или, если угодно, “Нью-Макнилл”, получила в наследство группу немецких ученых, и не только из числа работавших на подземном заводе. Эти люди приобрели права гражданства или это было им обещано, что, может быть, действовало еще лучше. Группа была пополнена нужным числом научных работников и инженеров из старых служащих фирмы. Мозг подземного завода работал слаженно и интенсивно.

До сих пор участие Форрингтона ограничивалось консультациями и ответами на отдельные запросы Томаса Макниллэ. Сэр Артур был поглощен работой на заводах, где, по заданию правительств двух империй, говорящих на одном языке, избранные ученые продолжали совершенствовать силу, явно разрушившую два населенных города на Японских островах — Хиросиму и Нагасаки.

Стремление Томаса Макнилла к самостоятельности не замечалось Форрингтоном. Он, вообще, не привык анализировать поведение окружающих его людей вне сферы их профессиональных действий. В последние два года он был очень занят и, действительно, начинал уставать и часто бывал раздражителен.

 
OTTO XAГГEP
 
1.

СВЕТ наполнил громадное помещение... Четко, не отбрасывая теней, в лампах дневного света перед глазами Форрингтона встали детали подземного завода. Это помещение, рассматриваемое изнутри, напоминало внутренность скорлупы страусового яйца. Купол, слегка загибаясь и сужаясь, уходил вверх в пространство. Снизу поднимался лес металлических колонн. Горизонтальные пояса из двутавровых балок связывали колонны рядом ярусов. Верхние ярусы казались стоящим внизу людям гонкими и слабыми — так скрадывала для глаза их силу высота помещения. Жесткое единство стального скелета подпирало стены купола. Здесь слились в одно целое обработанный человеком металл и первозданный камень. Опытный взгляд Форрингтона сразу взвесил необычайную мощь колоссальной массы стали.

— Мы получили все это в наследство, сэр Артур, — заметил Макнилл, привычно читая на лице Форрингтона его мысли, — эта сталь несла также перекрытия двенадцати этажей. Я снял полы и стоявшее на них оборудование, после того, как они сделались мне ненужными А то, что вы видите внизу и вверху, это мое решение.

Вертикальная ось помещения была свободна от колонн. Внутренний ряд опор описывал ажурный колодец. Горизонтальные связи между ограничивающими колодец колоннами замыкались в правильные окружности. Колодец не ослаблял цельность системы. Вверху, в шестидесяти или семидесяти метрах от уровня пола, была видна какая-то выпуклость, круглое дно гигантского предмета, заполнявшегогo верхнюю часть колодца. Внизу все было обильно наполнено машинами. Здесь было несколько ясно различимых отделов. Многие машины (для них, очевидно, не хватало места) поднимались вверх и, прикрепленные к стальному каркасу, висели в воздухе.

Прямо перед Форрингтоном было отделение, представлявшее собой радиостанцию. Это было легко определить по виду установок, но среди всех известных Форрингтону радиоперелающих центров не было равных по мощности.

Следующий сегмент был заполнен трансформаторами и электромоторами. Отделение, огражденное сверху и с боков прозрачными щитами, служило лабораторией. Ряды компрессоров образовывали станцию высокого давления.

Большая же часть помещения была занята приспособлениями, сразу приковавшими к себе внимание Форрингнтона. Это было на вид довольно беспорядочное нагромождение сферических и цилиндрических емкостей. Опираясь одни на другие, металлические колпаки образовывали нечто вроде усеченной пирамиды, поднимавшейся на высоту двух ярусов креплений. Выше, над пирамидой, повисли серии больших баллонов, похожих на бункера, на гигантские замкнутые воронки. Все это было плотно обвито сложной системой труб самых различных диаметров и оплетено бронированными кабелями. Некоторые емкости имели смотровые приспособления, закрытые тяжелыми задвижками. Под ними скрывались отверстия, заполненные многосантиметровой толщины стеклами.

Узкие, легкие лестницы и переходы давали доступ ко всем частям этого своеобразного целого. Точно притягиваемый магнитом, сам того не замечая, Форрингтон медленно подходил к пирамиде.

— Какая батарея, какая батарея... Но вы сделали что то новое, Томас. Да, да, новое... — он говорил, не оборачиваясь.

— Вы использовали мои ответы на ваши вопросы, но это... нет, я этого не предполагал! Вы получите другие результаты. — В голосе Форрингтона послышалось раздражение.

— Дорогой сэр Артур, мы соединили принципы. Мы взяли то, что было здесь сделано до нас, взяли работы за океаном и прибавили свое. Я пользовался замечательным сотрудничеством херра Хаггера!

Томас Макнилл был в нескольких шагах сзади. Сэр Артур стремительно повернулся. Медленными, размеренными шагами к ним подходил человек очень высокого роста в белом, узком и длинном халате.

 
2

ГОЛОВА с лысым черепом, — остатки волос сохранились только над ушами и сзади, — сидела на длинной сухой, морщинистой шее. Обтянутое пергаментной кожей лицо напоминало мумию Рамзеса.

По мнению газет последней германской империи, лицу господина профессора Отто Юлиуса Хаггера весьма напоминало лицо покойного фельдмаршала Мольтке, победителя австрийцев и французов, организатора новых прусско-германских армий. Впрочем, сходство ограничивалось только лицом, так как покойный фельдмаршал был слабого телосложения.

Сутуловатость спины несколько уменьшала громадный рост херра Хаггера. Длинные руки оканчивались тяжелыми кистями. Сухие, жесткие, крючковатые пальцы с крепкими выпуклыми ногтями были покрыты пучками волос. Светлосерые глаза сидели в глубоких орбитах, окруженные припухшими, лишенными ресниц веками. Пристально-неподвижный взгляд фиксировал Форрингтона из-под нависших щетинистых бровей.

— Херр Хаггер! Но я был уверен… Сообщали о вашей гибели в Штутгарте... — Форрингтон был взволнован.

Томас Макнилл неслышно отступил и спокойно наблюдал за двумя учеными. Контраст между свежим, плотным, бело-пушистым сангвиническим уроженцем острова и крупным, лысым, сухим, ширококостным немцем был разителен. Однако они были старыми знакомыми, если не друзьями.

Хаггер и Форрингтон встречались молодыми людьми на дополнительных специальных курсах лекций в германских университетах. Случайное знакомство закрепилось в дальнейшем встречами на научных съездах и на академических чтениях. Они переписывались. Библиотека и кабинеты Форрингтона в столице островной империи и дом Хаггера сначала в Иене, потом в Берлине были свидетелями бесед, но не споров. Несколько экспансивный Форрингтон не слишком любил возражения и ценил в Хаггере умного, скромного я чуткого собеседника, умеющего молчать и слушать. В сущности, именно эти ценные свойства профессора Хаггера служили основанием того, что можно было при желании назвать дружбой.

Да, это и была дружба. Как много значило для ученого возможность высказывания, быть понятым в тех вещах, которые для массы окружающих его людей, для семьи, для родных были чужды, скучны, неинтересны.

Была ли в их отношениях неискренность со стороны Отто Хаггера? Сэр Артур никогда не задавал себе такого вопроса. Связь, прерванная первой мировой войной, возобновилась через три года после заключения Версальского мира и порвалась, казалось, навсегда в осенние месяцы года, начавшего вторую мировую войну. О смерти Хаггера сообщили первые газеты, вышедшие в западных оккупированных зонах после крушения третьего Райха.

Форрингтон сделал три шага вперед и руки ученых встретились.

Заглушенный, слабо вибрирующий, очень низкого гона звук пульсирующей жидкости доносился со стороны пирамидальной батареи.

— Так много лет и вы...

— Простите, сэр Артур, — мягко перебил Форрингтона Макнилл, — нам пора начинать!

— Дорогой друг и коллега, — проговорил Хаггер, нашу встречу мы отпразднуем демонстрацией того, над чем мы с мистером Макниллом работали эти годы. Heт лучшего судьи, как вы. Это будет доказательством реальности моего существования.

В последних словах была попытка шутки. Английская речь Хаггера звучала отчетливо, с легким гортанным немецким акцентом.

— Я уверен, что буду иметь возможность подробно рассказать вам о моей замечательной встрече с мистером Макниллом. О, да, да, и о пройденном вместе с ним пути.

Форрингтон молча наклонил голову.

 
3.

ТРИ человека подошли среди колонн к центру завода и поднялись по лестнице на платформу, возвышавшуюся над полом, на стойки на высоту нескольких метров. С двух сторон были низкие перила; сторона, обращенная к колодцу, — открыта. Хаггер расстегнул верхние пуговицы халата, достал ключ из внутреннего кармана пиджака и отпер дверцу белой металлической кабины, стоявшей в углу платформы. Открылся черный эбонитовый щит с рычагами и кнопками желтого и красного цвета. Хаггер повернул несколько рычагов и нажал на кнопку внизу щита.

Послышалось мягкое жужжание, и предмет, находившийся в верхней части колодца, пошел вниз, скользя, как гигантский поршень. Управляемый невидимыми машинами колоссальный беловато-серый цилиндр плавно опускался. Вот его дно без толчка прикоснулось к полу. Остановившееся перед Форрингтоном сооружение тускло поблескивало характерным цветом дюралюминия. В общем, это походило на колоссально удлиненную емкость, резервуар для нефти или бензина из тех, что стоят на заводах, станциях железных дорог и в местах добычи и переработки жидкого горючего. Швов, соединяющих листы металла, не было видно. Прямо перед платформой, на которой стояли гражданин островной империи, немец и гражданин западного континента, на гладкой сероватой поверхности цилиндра тонкие линии очерчивали контур двери.

Особое чувство, подсказывающее нам присутствие людей за нашей спиной, заставило Форрингтона обернуться. Действительно, он был так поглощен созерцанием, что не слышал, как на платформе молчаливо скопилось человек пятнадцать, одетых, так же, как Хаггер, в белые халаты. Серьезная неподвижность могла напомнить о группе хирургов, готовых к операции. Движение Форрингтона вызвало нечто вроде общего поклона.

Со стороны было бы заметно по некоторой небрежности одних, по чопорности привета других и по подчеркнутости почтительности третьих, что состав белых халатов был также трехнациональным. Но на такое наблюдение сейчас Форрингтон был не способен.

Он видел, что его ждали, что происходит нечто особенное. Ничего этого он не предполагал. Сюрпризы Макнилла продолжались.

— Мои сотрудники, сэр Артур, — Макнилл сделал рукой полукруг, — некоторые из них, новые граждане заокеанского континента, продолжили работы, начатые ими до войны под руководством господина Хаггера. Другие — мои и ваши соотечественники.

Форрингтон медленно и молча поклонился. Дверь серого цилиндра была открыта — на этот раз ключом. хранившимся у Макгила.

 
4.

НЕ СЛЕДУЕТ ли автору извиниться перед читателем? Он описывает хорошо ему известные и виденные им вещи, невольно пользуясь привычными техническими терминами. Хотелось бы, чтобы читатель увидел стройный стальной лес, стремящийся вверх на громадную высоту. Внизу, среди колонн, плотное нагромождение машин. В центре возвышается уходящая ввысь труба. Правильная цилиндрическая форма трубы превращается перспективой в конус. Большой диаметр делает вблизи мало ощутимой выпуклость оболочки. Эта масса, очевидно колоссального веса, бесшумно и плавно повинуется управлению. Однообразие ее поверхности нарушено поясом мощных контактов, смотрящих из глубоких ячеек. Но общие размеры всего окружающего скрывают размеры деталей. Только открытая дверь цилиндра обнаруживает его вместимость. Действительно, площадь его пола составляет около ста шестидесяти квадратных метров. Там, не стесняя друг друга, могли бы стоять двести человек. Однако цилиндр плотно начинен. Оканчиваясь в шести метрах над уровнем пола, внутри закреплено несколько труб разных диаметров. Средняя труба — это мощный телескоп с экранами и с местами для наблюдений.

Кругом трубы телескопа пучком закреплены другие трубы. Оконечности этих труб соединяются с находящимися на дне цилиндра емкостями, которые, в весьма уменьшенном виде, напоминают отдельные части расположенной на подземном заводе пирамидальной батареи. Опять повсюду извиваются электрические кабели. Алюминиевые лесенки ведут к нескольким площадкам с пультами управлений. Но площадки и пульты не закреплены, а подвешены на гибких сочленениях.

— Для этой трубы, сэр Артур, мы воспользовались заготовленными германскими артиллеристами секциями стволов проектировавшейся ими метательной установки. Она носила секретный шифр Гамма-II. Как видите, я надеюсь, Херр Хаггер и другие джентльмены не обидятся, немцы продолжали страдать гигантоманией.

— Ja, Ja, мистер Макнилл, сэр Форрингтон, я тоже люблю шутить, — почти перебил Макнилла скрипящий голос одного из новых американцев.

В группе белых халатов, осклабившись, кивала голая голова в золотых очках. Сильные стекла делали глаза неестественно большими. В маленькой толпе послышался одобрительный гул. Раздавались отдельные слова:

— Сэр Артур Форрингтон... рады вниманию... херр Хаггер .. великая заокеанская страна... люди науки... мистер Макнилл .. общие надежды.

Томас Макнилл поднял руку:

— За дело, господа, за дело! Прошу всех по местам, — говорил он, глядя на часы. — Продолжим начатую работу...

Макнилл, Форрингтон и Хаггер поднялись на площадку под телескопом. Остальные молча заняли свои, очевидно привычные места. Два белых халата остались на площадке. Дверь была закрыта. Все плавно двинулось вверх. Макнилл говорил, Форрингтон слушал его молча, ни разу не прервав речь хозяина.

 
5.

МЫ КРАТКО передадим пояснения, данные Макниллом Форрингтону. Труба в углу крепостного двора была верхней частью цилиндра — небесной пушки, как назвал ее Макнилл. При полном опускании пушки вниз труба скрывалась под землей.

Более чем стасорокаметровая длина пушки была использована для усиления импульса выбрасывания того, что приготовлялось в подземном заводе и получало жизнь и направление в пушке. Когда пушка поднималась вверх и принимала рабочее положение — Макнилл назвал его положением действия, низ цилиндра охватывался стальной обоймой. Управление переходило внутрь после того, как контактный пояс цилиндра соприкасался с таким же поясом в обойме. Обойма, скользя в системе шестерен и подшипников, позволяла придавать пушке весьма острые углы по отношению к плоскости горизонта — до 10°. Вся вместе система подражала движению человеческой руки в плечевом суставе и каталась в нем с легкостью глаза в орбите. Движение в плоскости горизонта могло происходить по дуге немного более 270°, а именно с северо-востока до северо-запада. Сочетание движения в обеих плоскостях позволяло избрать любую точку на небе. Движение обоймы с заключенным в нее цилиндром подчинялось, по желанию оператора, комбинированному управлению фотоэлементов с часовым механизмом. Эта система, идея которой давно используется в астрономических обсерваториях, позволяла пушке преследовать своим жерлом любое движущееся в пространстве тело — при условии или его большого удаления по отношению к земному шару или очень медленного движения. За пролетающим самолетом эта пушка не могла бы следовать, да это и не было целью конструктора. Меньшие пушки только еще предполагались.

Управление всей системой движения и, что важнее, всеми процессами, для которых было построено это сооружение, осуществлялось одним оператором — с помощью клавиатуры, несколько более сложной, чем у пишущей машины. Клавиатура передавала приказания второстепенным пультам управления. Эту часть объяснений Форрингтон слушал не так уж внимательно. Ведь Макнилл, в сущности, только увеличил масштабы, используя известное. Дальнейшее было более интересным.

— Должен признаться, cap Артур, что я использовал ваши советы не совсем так, как вначале предполагал я сам. С помощью господина Хаггера я изменил углы магнитных полей и последовательность их включения. Я получил скорости движения обрабатываемых масс близкие к скорости света. Мы, как вы понимаете, не пошли на риск. Правда, мы были предупреждены катастрофами в Р. и М-тоне.

Макнилл улыбнулся. Хаггер сидел угловатой, неподвижной массой.

— Видоизменив таким образом систему вашего циклотрона, мы настойчиво производили атомную бомбардировку. Были получены новые вещества значительных атомных весов, не 238.07, как уран, но со значениями, во много раз большими. Почти год тому назад мы дошли до 2480. Я полагаю, что это предел. Одновременно атомные ядра освобождались от электронов. Я получил новый вид материи. Хотя плотность ее далека от физического предела, а вес — от абсолютного, но один кубический сантиметр этого вещества весит уже около сорока пяти килограммов. Освобождение атомной энергии наших новых веществ открыло перед нами новые возможности.

Небесная пушка окончила свой подъем. Был слышен хрустящий шорох охватывающих ее нижнюю часть стальных челюстей обоймы. Общее освещение было выключено. Только пульты управления освещались лампами под непроницаемыми для света колпаками. Повинуясь приказу, переданному Макниллом по клавишам, инженер, управляющий общим движением системы, начал направлять небесную пушку на восток. Все стало перемешаться в вертикальной плоскости. Пол рабочей кабины и казенная часть пушки стали уходить вправо, а ствол — влево. Это перемещение не мешало находившимся в пушке людям. Все пульты управления, висевшие на гибких сочленениях, сохраняли горизонтальное положение, самостоятельно подчиняясь силе тяжести. Люди были неподвижны — система двигалась вокруг них.

Движение прекратилось. Чудовищная масса пушки чуть ощутимо вибрировала. Контрольные аппараты издавали слабое тиканье. В воздухе был слышен запах озона. Макнилл сказал:

— Сейчас я начинаю. Прошу вас, сэр Артур, наблюдайте за находящимся перед вами экраном телескопа.

Появился новый звук. Где-то, очень далеко в пространстве жерла пушки, металлический голос глухо тянул — оум, оум, оум, оум...

Форрингтон, сидевший рядом с Хаггером на легком жестком кресле, смотрел прямо перед собой. На экране появилась луна. Сейчас она была такой, каким земной спутник виден в телескоп средней силы. Руки Макнилла управляли клавишами. Голос, тянувший оум, понизился и ускорил свое бормотание. Смотрящим на экран, — сэр Артур и немец сидели, а Томас Макнилл стоял сзади них, показалось, что они несутся вперед с непередаваемой скоростью. Только привычка Форрингтона к смелым опытам удержала его на месте. Челюсти сэра Артура сжались. Пальцы крепко охватили ручки кресла. Границы желтовато-белого диска луны на экране мгновенно расширились и выскочили за его пределы. С какой-то сверхскоростью они мчались к луне или луна мчалась к ним! Немного кружилась голова; чувствуя, как у него сжимается сердце, Форрингтон на мгновение закрыл глаза. Когда он их вновь открыл, на него летел знакомый кратер Эратосфена. Еще мгновение, и удар! Движение прервалось внезапно… Невольно сэр Артур подался вперед и почти коснулся лбом экрана. Да! Поверхность луны была перед ним — так, как виден ярко освещенный двор из окна пятого этажа. Можно было сосчитать все трещины сухой, мертвой каменной плиты.

 
В ИНСТИТУТЕ ЭНЕРГИИ
 
1.

ЖЕСТКОЕ семя, раскрываясь в земле, выпускает слабый росток. Изгибаясь, он пробирается к свету. Робкой жизни со всех сторон грозят жадные клещи жуков, колючие рты вечно голодных личинок-червей, острые зубы крота.

Время идет. Уже встали посевы в труде и в борьбе. Теперь новое сильное племя способно защитить свое место. Оно крепнет, жизнь — за ним! Но и червь не оставил надежды добраться до корня. Он продолжает рыться в жирной земле. Пусть роет! Поздно!

 
* * *

Хотя и пустынно в августе в высших и прочих учебных заведениях, но в обширных помещениях институтов есть места, где каникулы не прерывают работы.

Когда августовским утром Федор Александрович и его сын вошли в вестибюль Экспериментального Корпуса Института Энергии, их встретил приглушенный шум работы машины, доносящийся из-за высокой двери.

Отец и сын вошли в небольшой зал и сделали круг около стоящей на бетонной подушке машины. Эта посещение входило в привычки академика.

На первый взгляд, здесь ничего не заслуживало внимания. Машина казалась обыкновенной тепловой машиной. В ней можно было узнать даже отдельные части, хорошо знакомые нам по школьным описаниям. Однако было в ней и существенное отличие. Специальные щиты отгораживали топку машины. Именно эта часть отличала машину от ее предшественниц. Да и “топка” сама мало напоминала то, что мы называли этим именем в обычных машинах начала XIX века.

Мы не будем обременять читателя громоздкими техническими описаниями, он найдет все подробности в специальных научных и технических изданиях. Смысл же новой системы топки заключается в том, что в нее некоторое время тому назад было помещено некое вещество. Это вещество было поставлено в такие условия, что оно превращало воду в котле в пар, давая тепло с точно заданным постоянством, само же почти не теряло своего первоначального ничтожного объема.

Не останавливаясь ни на минуту, эта паровая машина приводила в действие динамомашину, питавшую электрической энергией Экспериментальный Корпус. По старинной схеме машина была построена решением Федора Александровича не случайно, для облегчения наблюдения за простым механизмом.

 
2.

ПОДНЯВШИСЬ из вестибюля на второй этаж, отец и сын встретили Ивана Петровича, одного из старейших работников Института Энергии.

— Доброе утро, как вы себя чувствуете, дорогой друг?

В свое приветствие Федор Александрович вложил, казалось, особый смысл, потому что ответил ему его друг не сразу и не совсем обычно:

— Благодарю Bас, Федор Александрович. Чувствую я себя превосходно! Я вот все думаю...

Так как Иван Петрович сделал очень длинную паузу, то Федор Александрович продолжил его мысль:

— Вот и отлично, и я все думаю... Не пора ли нам уже начать заводить морских свинок и белых мышей и остальное, что полагается? Да начать превращаться на старости лет в физиологов. Не пора ли нам связываться с нашими уважаемыми коллегами из Медицинской Академии?

— Вот мы и обдумываем... — подхватил Иван Петрович — обдумываем... А не скажут ля нам с вами, дорогой Федор Александрович, что мы, как бы это сказать, ну, словом, на старости лет.. — Иван Петрович не нашел подходящего слова.

— Ну, что же? Отличимся тогда всей компанией! — вмешался Алексей. — Ведь за последнее время об этом все говорят в Институте. Право же, папа!

Алексей горячо продолжал:

— Все говорят, и Асланбеков, и Рогачев, и Минский, и Розова, и... словом, все! Ты знаешь, отец, как много мыслей у всех пробуждается...

Они вошли в малую аудиторию.

— И вот что, папа! Я прошу тебя, прими решение теперь же. И обязательно включи меня, формально включи в эту работу...

При этих словах Иван Петрович повернулся к Алексею и дернул себя за бородку.

— Я буду очень рад, — сказал он, — тема очень большая, дела хватит на всех.

Федор Александрович сел и задумался. Через минуту он посмотрел на своих собеседников:

— Да. Мы все правы. Однако же... Я много думал об этом. Вот Иван Петрович изволит помнить. Когда нам преподавали латынь, то латинист нам преподнес миф о двуликом Янусе, как символ силлогизма и широты мысли: — одна сторона и другая, а между ними вывод. Так легко видеть вещи. А мне ядерная энергия начинает представляться скорее в виде индусской богини Кали в ее азиатском богатстве образа плодородия. Одна голова и множество рук — сила жизни во множестве проявлений...

В малой аудитории было тихо. Августовское солнце смотрело в высокие окна просторного зала.

Федор Александрович продолжал:

— Да, множество проявлений! Вот видите, благодетельное, быть может, воздействие на живые организмы! Что же? Вот Степанова сейчас здесь нет. А он тоже пишет мне из Красноставской, между прочим, и следующее. — Федор Александрович достал из кармана пиджака письмо.

— Вот, слушайте. Он пишет. “Как с новой темой? Со своей стороны думаю, что пора уже ее оформить и переходить к развороту работ. К чему откладывать?”.

Академик аккуратно сложил письмо, и сказал:

— Хорошо. Так ты, Алеша, хочешь работать с Иваном Петровичем? Давайте, начнем. Считаю вполне своевременным собрать нашу коллегию. Вас же, Иван Петрович прошу быть докладчиком. Обменяемся мнениями, решим.

Алексей, переключив телефон на диспетчерскую связь, сказал в трубку:

— Федор Александрович просит всех в малую аудиторию.

Иван Петрович, подергивая бородку сосредоточенно молчал.

 
3.

СОБРАЛИСЬ. Иван Петрович начал:

— Товарищи, за последние месяцы нашу работу сопровождают явления неожиданного характера... Я повторяю, неожиданного... Поэтому мы с Федором Александровичем и с отсутствующим, к сожалению, Михаилом Андреевичем и вот с Алексеем Федоровичем нашли своевременным, так сказать, уместным... предложить, обдумать... да и ввести тему, так сказать, новую...

После паузы Иван Петрович продолжал уже живее:

— Вы все помните, как мы разрабатывали первые серии нашей основной тематики. Возможности случайного и интенсивного возникновения неожиданных энергетических возмущений грозили операторам самыми печальными результатами: начиная с поверхностных поражений кожи, способных появляться внезапно, и кончая свертыванием крови, параличом нервной системы, распадом живой материи.

Ныне мы овладели главными решающими дальнейшую работу этапами, то есть научились изолировать очаги возбуждения энергии. Разделяя явления по характеру и направлению, мы многие наши предосторожности отменили. Правильно ли мы поступили? Да, я отвечаю, правильно!

Иван Петрович откашлялся. Дальше последовало короткое перечисление работ за пятилетие, доказывавшее правоту докладчика. Докладчик продолжал: — и отсюда следует, что обработанный нами материал, в силу получения им новой, именно новой структуры, действительно непроницаем для всех зарегистрированных нами проявлений энергии, а потому аппаратура из него служит изолирующей защитой, так сказать, экраном.. Иван Петрович опять запнулся. Подыскивая слова, он подергивал большим и указательным пальцами острую бородку (доился, по выражению дерзких первокурсников). Потом он продолжал:

— Однако, последнее полугодие знаменует себя в этих стенах явлениями, характера, так сказать... — (опять досталось бородке!) — так сказать, скажем прямо, характера физиологического!

Выпустив это трудное слово, Иван Петрович бойко побежал дальше:

— Позволю себе, в некотором роде, подытожить! Boт наши коллеги (следовали имена) изволили жаловаться на бессонницу, а потом сообщали, что иной раз сокращают время сна до трех часов в сутки, что конечно, не похвально и... — Иван Петрович сделал внушительную паузу, — не чувствуют никакого ущерба наоборот!

Докладчик перечислив со всеми подробностями ряд случаев повышения общего тонуса жизни, работоспособности, бодрости и так далее, закончил, выпятив грудь:

— А я сейчас, уверяю, мог бы состязаться в быстроте бега по лестницам хотя бы с вами, Марк Михайлович! — обратился он к моложавому смуглому брюнету с курчавыми волосами и с атлетической фигурой.

Многоопытный лектор понимал, что иногда можно и развлечь аудиторию, не отклоняясь от темы.

Конец доклада Ивана Петровича и настроение присутствовавших свидетельствовали об отсутствии опасений. Но некоторые пожимали плечами. Раздались реплики:

— Случайное совпадение... не наша область... изоляция тщательно проверяется...

— Позвольте мне... — Федор Александрович встал. — Прошу меня извинить. За многие годы нашей совместной работы я привык важные решения подвергать предварительному широкому обсуждению. Следуя правилу древней мудрости, гласящему ex dicusso veritas, мы привыкли к ничем не ограниченному обсуждению. По этому сейчас я только в порядке постановки вопроса. Относительно принадлежности области. Согласен. Область — не наша. Формально — не наша. Однако ограничиться формальной постановкой мы никоим образом не можем. Во времена юности, как бы сказать, моей и Ивана Петровича, действительно, область энергетики была весьма ограничена. Ныне же наша советская энергетика — возмужалая отрасль мощной советской науки, весьма и весьма расширяющая свою область. Поэтому каждое проявление, подобное описанному Иваном Петровичем, не должно ли свидетельствовать именно о расширении нашей области, о некоем синтезе, который, я думаю, является конечной целью советской науки!

Федор Александрович помолчал, ощущая приятную ему связь с аудиторией.

Он продолжал. — Прошу позволить мне больше не высказываться. Иван Петрович... (поклон в его сторону) изложил наши мысли. Считаю необходимым спросить, правы ли мы, вводя новую тему?

Присутствовавшие явно выражали согласие.

— Итак, считаю, что мы имеем право ввести новую тему. Разрабатывать ее придется совместно с физиологами и, надо думать, также и с биологами.

— Рабочую программу нужно будет разработать без спешки, обдумать, кого из наших коллег из других отраслей следует привлечь. Теперь же свяжитесь... — но тут Федор Александрович сам себя перебил. — Кстати, кто читал в одном из последних выпусков Трудов Медицинской Академии весьма интересную статью: “К вопросу о некоторых электрических явлениях, наблюдаемых в крови живых организмов”?

— Это профессора Станишевского, из Обска? Я читал статью очень внимательно, папа! — ответил Алексей, — я думаю, что, в свое время, придется его привлечь обязательно к нашим работам...

Уже несколько минут в аудитории, за спиной Алексея Федоровича, стоял, подкравшись на цыпочках, невысокий мужчина лет сорока. Это — Степан Семенович, технический служитель Федора Александровича, выученик и преемник, ушедшего на покой Ванина, того, кто долгие годы деспотически царил в служебных кабинетах академика и был знаменит среди студентов своим выражением: “мы с Федором Александровичем сейчас заняты, извольте минутку обождать!”

Воспользовавшись первой паузой, Степан Семенович подал Алексею распечатанную и развернутую телеграмму. Такой порядок был давно установлен Ваниным — распечатать, прочесть и действовать с разумом по содержанию. Исключение делалось только для телеграмм со штампом “правительственная”.

Пробежав глазами краткий текст, сын передал телеграмму отцу. Взглянув на три печатные строчки “молнии”, Федор Александрович нахмурился:

— Тебе, Алеша, нужно немедленно отправляться в путь. Анне Александровне и Тате я сегодня ничего не скажу. Ты завтра меня извести, что там?

— На аэродром я звонил, Федор Александрович, — вмешался с привычным тактом служитель, — место в Обск есть на два часа дня, я от вас сказал, чтобы удержали...

Федор Александрович посмотрел на часы:

— Тебе, Алеша, нужно поторопиться…

 
4.

ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО в этот же час Михаил Андреевич Степанов приближался к Москве. Большой пассажирский самолет уже прошел над Волгой. Несколько часов воздушного путешествия прошли для Степанова незаметно. Он был полностью захвачен своими мыслями. Глаза его смотрели не видя. Изредка глубокая сосредоточенность прерывалась движением или взглядом вниз.

Вот сейчас почему-то вспомнились Михаилу Андреевичу потемневшая от косого осеннего дождя высокая кирпичная стена завода, длинный двор с почерневшими от первых холодов астрами на клумбе у проходной. Запах машинного масла и металла, голоса товарищей по школе фабрично-заводского ученичества. Ясно представился секретарь парткома Веденеев на трибуне заводского собрания. Заканчивая доклад он говорил: будем, как Ленин...

Вспоминаются годы учебы. Сейчас, пожалуй, не поймешь, почему ему никак сначала не давалась тригонометрия Синус, тангенс. Потом как-то вдруг не стало трудности.

Самолет сильно подбрасывает вверх, потом он падает вниз. В ушах неприятное ощущение, давит...

Мысли возвращаются к своей заботе:

…Хиросима, Нагасаки. Два грандиозных пожара. Люди гибли, как в муравейниках, облитых керосином. А вот в Бикини пожара не было... Как же там было? Собрали десятки старых военных судов. Людей на этих судах не было, только козы — для опыта. После атаки атомными бомбами кто-то выражал разочарование — даже почти все козы остались целы. Но они умерли на следующий день! Живые существа были убиты удобно и просто, без пожара, без взрыва...

А сколько же людей, сколько рабочих семей голодают для того, чтобы за их счет делали атомные бомбы? Десятки тысяч, сотни тысяч? А не сотни ли миллионов?

И при этой мысли пальцы рук Михаила Андреевича сжимаются в кулаки и напрягаются мускулы: — Клопы! Кровососы!

Степанов смотрит на часы. Скоро Москва. В маленькое окно внизу видна лента черной воды в размытых контурах берегов.

 
5

В ЧЕТЫРЕ часа этого же дня доктор технических наук Михаил Андреевич Степанов, только что при бывший из Красноставской энергетической станции особого назначения, после сорокаминутного ожидания был принят министром.

Молодой ученый кратко доложил ограниченному числу присутствовавших о наблюдениях Красноставской. Доклад слушали внимательно. Министр изредка кивал головой, глядя на докладчика.

— Итак, ваш вывод? — спросил он когда Михаил Андреевич кончил.

— Не исключаю возможность агрессии, хотя не имею для этого никаких данных. Кроме одного — явления впервые наблюдаются над нашей территорией! Поэтому Красноставской даны указания во всех случаях ставить щит.

Очевидно, что в слове “шит” содержалась условность, известная присутствовавшим, так как министр не попросил объяснений.

Михаил Андреевич продолжал:

— Красноставская вынуждена брать энергию от Соколиной Горы в таких размерах, что это снизит обеспечение производящихся там работ...

Но министр прерывает:

— Вы скачали, агрессия? С вашей точки зрения, так сказать физически это можно назвать так. Агрессия, то есть какое-то вторгающееся явление. Но в более широком смысле слова, если ваши догадки справедливы, это можно назвать только авантюрой. Несколько своеобразной, но, в сущности, мало отличающейся от других авантюр. Кто-то хочет прощупать нас и с этой стороны? Вы это предполагаете? Вы к этому готовитесь? Бдительность всегда уместна! Вы помните слова: от попытки развязать войну до самой войны — дистанция огромного размера. Да, силы наши велики... А вы можете указать точку касания волны к нашей территории?

— Только квадрат со стороной не меньше тысячи километров, — отвечает Степанов.

— Вы обсуждали это у себя в Институте?

— Нет, я только что прибыл.

— Конечно, все это достаточно интересно и я прошу вас передать Федору Александровичу приготовить доклад также и по этому вопросу для предстоящего совещания. Вы успеете?

— Да.

Министр спрашивает:

— Как себя чувствует Федор Александрович? Я не видел его уже почти три месяца!

Этот вопрос смягчает напряженность. Министр продолжает:

— Вам нужно тщательно беречь его. Да, тщательно беречь! Ведь вы, молодежь, бываете часто беспощадны к нашему брату, старикам!

Михаил Андреевич чуть запальчиво заступается ли любимого учителя:

— Мы его совершенно не считаем стариком.

— Не считаете, вы всех считаете молодыми... А он отдыхал в этом году? Кто об этом должен думать? Вы должны об этом думать, молодые люди!

— Он не хотел, — оправдывается Степанов, — мы его просили, он наверное согласится после конца приемных испытаний в Институте и после начала учебного года. Он любит общение с вновь поступившей молодежью. Ведь вы же его знаете!

— Вот мы его недели через три по-дружески обяжем. — И министр сказал своему референту: — Запишите в важные и напомните мне, если я забуду!

— Как ваша новая, особенная, как у вас ее называют, тема? — спросил министр.

— Мы имеем право ожидать очень интересных результатов... — и Михаил Андреевич рассказал о замеченном несколько месяцев тому назад своеобразном действии одной из опытных энергетических установок на состояние обслуживавших ее работников. Установка была предназначена для других целей, а ее возбуждающее действие на людей вначале вызвало тревогу за качество изоляции. Однако Федор Александрович решил поставить наблюдения. Здесь министр перебил Степанова:

— Я слышал, что вы и сын Федора Александровича особенно настаивали на развитии этой темы?

— Может быть, это не совсем так. Федор Александрович утвердил состав инициативной группы и назначил ее руководителем Ивана Петровича — потому что он очень возражал против такого направления работы. Федор Александрович хорошо знает Ивана Петровича. Теперь Иван Петрович стал ярым сторонником нашей новой темы.

Увлекаясь, Михаил Андреевич закончил словами:

— Мы убеждены в том. что советская наука находится на пороге получения возможности благотворно воздействовать на живые организмы, повышая их силу и работоспособность. Может быть, удастся подойти к проблеме долголетия…

Когда Степанов простился и вышел, министр проводил его задумчивым взглядом.

— Растет, выросла смена всем нам, — сказал он ни к кому не обращаясь.

— Уже выросла и будет расти, — подтвердил его товарищ, бывший конноармеец гражданской войны.

— А не думаешь ли ты, Василий Васильевич, что нам с тобой, если захотим, можно будет дополнительно, сверх нормального срока жизни, поработать? Прикажут подольше жить?

 
* * *
 
1.

ОТНОСИТЕЛЬНО новое здание, построенное в третьем десятилетии XX века стоит на одной из центральных магистралей города. Семь высоких этажей, большие, почти квадратные окна внизу, выше — квадраты расплылись вширь; на фасаде ложные колонны с капителями, два ряда балконов — архитектурное украшение. Перед зданием лежит плоский асфальт новой площади. Из окон видны: слева — кирпичный массив с острыми крышами, стиль весьма смешанный, затем узкий, крутой, мощеный брусчатый подъем; справа — очень крепкие кирпичные стены старинной крепости. У здания ждут автомобили чуждых городу марок. На тротуаре охрана. Один или два человека в синей с красным форме, шнур пистолета, погоны.

В этом здании люди работают и некоторые из них там же живут — все это под охраной международного права. Они в чужой стране, они представляют здесь свою далекую родину, и... наблюдают жизнь. Много пишут, сообщают, доведят до сведения и, — как бы сказать на языке международного права? Ну, исследуют, что ли? Узнают, изучают, расспрашивают?.. Нет, все не подходит... Скажем прямо, они так же и... впрочем, не будем говорить прямо, в дипломатии нужно уметь понимать без слов, это первое; второе — ведь не все же, наконец, нарушают этику международных сношений. Мы против огульных обвинений, нет, мы уверены, что исключения подтверждают правило. Вы же, друзья читатели, сумеете, по совести, вынести заключение. Дело ваше!

Итак, в этом здании, третий этаж, окно на фасад, в деловом кабинете, длилась беседа. Судя по состоянию пепельниц, наполненных не окурками сигар, — зачем, ведь русский табак знаменит во всем мире, и так легко курятся душистые папиросы, — разговор должен был приближаться к концу.

— Итак, дорогой Лайдл, могу вас заверить, что я в состоянии выполнить просьбу нашего высокоуважаемого мистера Томаса Макнилла. Повторяю: ему нужен некто, мужчина, техник, образованный, здоровый, внимательный, осторожный, ловкий. Цель — дальняя поездка и точные наблюдения. Такой человек у меня есть.

По взаимному положению, сказавший это — хозяин, а Лайдл — гость. Внешне и внутренне говоривший — это тип дельца, которых в далекой заокеанской стране, выдвигают две близкие силы, или два способа игры — биржа и выборы. Коренастый, массивные плечи, тяжелые черты гладко выбритого лица. Много уверенности, много деловой хватки, много решимости, очень деятелен.

Лайдл — кажется полной противоположностью. Высокий рост, стройное тело атлета, правильное лицо, густые, каштановые волосы, гладкая свежая кожа, блестящие зубы. На вид ему едва тридцать лет, на самом деле — немного за сорок. Мистер Лайдл любит искусство. Сборник статей об эпохе Ренессанса в изысканно-стильной обложке был встречен ценителями очень тепло. Образованный гражданин западного континента неожиданно сумел найти нечто новое на истоптанной почве Италии, он смог под своим оригинальным углом увидеть хорошо знакомую область. Было много лестных отзывов печати. Книгу Лайдла цитировали. Свободная поза, изящные руки... Нет, положительно, мистер Лайдл хорош...

— Но мистер Макнилл пишет, — говорит Лайдл, — что этот... человек должен быть на месте непременно в последние дни июля. Остается мало времени, а мистер Макнилл сама точность. Ваш человек может опоздать! Ведь это в Азии.

И голос у Лайдла очень приятен.

— Сегодня — его позовут, завтра — выезд. Дорога — три дня. Успеет приехать, осмотреться и приготовиться. Этот голос хрипл и резок. Это не Лайдл. Все. Лайдл встает. Пожимая ему руку, хозяин спрашивает:

— Сегодня опять в музеи? Ведь вас патронирует эта невестка, нет, племянница известного..? — (Была названа фамилия Федора Александровича.) — Что же, по старой английской поговорке, и кошка может смотреть на короля!

Он продолжает:

— Красивая женщина, а?

Мистер Лайдл слегка морщится.

— Да, у них есть красивые женщины. Можно понять некоторых наших соотечественников.

— Зачем она работает, ей, очевидно, нужны деньги?

— У них здесь считается приличным работать.

— Красивой женщине всегда нужно много денег. Я бы не отказался от информации из окружения… (и опять была названа фамилия Федора Александровича).

Мистер Лайдл еще больше морщится:

— Я полагаю, что мой прекрасный гид не захочет выполнять эту роль.

Мистер Лайдл делает шаг. Он готов проститься. Вдруг он останавливается. Что с ним? Выражение лица мистера Лайдла резко меняется. Он больше не морщится. Брови сходятся. Очевидно, его заняла новая мысль.

Его собеседник, коренастый мужчина, широко расставив ноги и засунув глубоко руки в карманы пиджака, пристально смотрит на него.

Странно, но эти два таких разных человека внезапно стали как-то похожи. Сейчас в них явно видны общие черты. Мистер Лайдл говорит:

— Слушайте, дорогой Смайльби, вы даете мне новую мысль.

Мистер Смайльби опускает углы губ и оскаливает зубы. При большом желании, это похоже на человеческую улыбку. Чувствуется желание выразить удовольствие.

Мисгер Лайдл продолжает, а голос его звучит по-иному:

— Вы предлагаете мне дело. Я честен и не хочу вас обмануть. Я тоже могу предложить вам дело. Услуга за услугу. Эта женщина… мне нужна! Помогите мне, а я помогу вам.

Мистер Смайльби вытаскивает правую руку из кармана и сует ее Лайдлу:

— Я знал, что вы меня поймете. По рукам!

Они опять садятся. Это — деловой разговор.

 
2

В НЕДАЛЕКОМ прошлом он, Толя, Толечка или Толька для девушек и приятелей, а для постороннего мира товарищ Заклинкин, Анатолий Николаевич, молодой инженер, был человек, как человек. Так по крайней мере казалось на первый взгляд.

Семейство было весьма практичное, как справедливо говорили соседи. Все больше — в дом, а из дома — ни, ни! Ну, взять хотя бы мать. Сумела же после, скажем, весьма пестренькой, нэповской жизни смазливой продавщицы, удачно замуж выскочить — за недалекого умом бухгалтера.

Супруг оказался очень удобным и охотно жил в послушании у жены, таская как крыса в нору, только в дом, а ил дома — ни, ни! Дети. мальчик и девочка, тоже слушались мамы и папы. Воспитание получали хорошее — умываться, зубы чистить, быть чистенькими. Учиться — это обязательно.

Собрался было Толя под чьим-то дурным влиянием, после седьмого класса бросить среднюю шкалу, так что тут было:

— Ты что же, щенок, захотел быть грязным, захотел быть рабочим! Да ты мне не сын! Да в кого ты такой!

“Дурачка” приструнили, добились “сознания”. Солидная к тому времени мамаша, не читавшая в жизни ни одной порядочной книги, сумела внушить сыну, что представитель “интеллигентной” семьи может быть только инженером.

Ленивый сынок сумел окончить среднюю школу, а в 1941 году перешел на второй курс института. С началом войны в семье была большая тревога, но все разрешилось благополучно. Первые три года провел Толя в далеком тылу, в одном из глубинных среднеазиатских городов, где даже не было затемнения. Но жить пришлось самостоятельно, так как папа с мамой и с сестрой эвакуировались в другое место, где папа устроился весьма выгодно. Хотя родители и посылали кое-что сыну, по мере возможности, но Толе пришлось “туго” — по его мнению. А в общем — время шло.

Толя начинал приспосабливаться. Но года за полтора до окончания войны, произошла у способного молодого человека ошибочка. Был он с небольшой группой товарищей командирован в район за продуктами для коллектива. Случилось это не в первый раз, но тут он особенно увлекся и проделал дополнительный оборот за свой страх и риск весьма выгодно, только не скрылась некрасивая, скромно говоря, проделка от товарищей.

Товарищи спуска ему не дали, и вскоре общественность института потребовала изгнания Заклинкина из среды советского студенчества. Расставшись с науками, Толя сумел быстро приспособиться, устроившись в одно учреждение агентом по снабжению. Но развернуть свои таланты ему не пришлось, ибо в скорости по мобилизации попал на формирование в запасный полк. Соображая, что в такое время — главное, это сохранить свою шкуру, солдат Заклинкин от офицерской школы увильнул, так как “младший лейтенант — это весьма рискованно”. Когда же в конце предпоследнего года войны Толя в эшелоне направлялся на фронт, он сумел устроить себе отсрочку: вместе с одним “бывалым парнем” он отстал от поезда. Товарищи уехали, а новоявленные приятели явились к коменданту узловой станции. “За кипятком пошли, а эшелон, пока искали, ушел!”

Заподозренные весьма справедливо в дезертирстве, “от ставшие” были арестованы. Разбирательство длилось около двух месяцев. Заклинкин Анатолий сумел оправдаться от обвинения в дезертирстве, вновь был послан на формирование и попал на фронт к тому моменту, когда раздавались последние выстрелы.

После демобилизации Толя Заклинкин вернулся в столицу. Папаша с мамашей остались на новом месте, где хорошо прижились и пообросли. Сестренка там же “удачно” вышла замуж. Заклинкин сумел отстоять семейные две комнаты. Пользуясь общим вниманием, которым были окружены солдаты победившей армии, Заклинкин устроился в институт, не в тот, откуда его выгнали товарищи, а в другой. Учился он еще два года, без больших успехов и желания, но нужно было окончить образование. Вот и диплом в кармане. Толя и тут не растерялся. Мастером на заводе тянуть до сменного инженера? Что это дает? “Рыжих нет!” Устроился в проектную организацию.

Как-то жарким летним днем, привычно зайдя в кафе по дороге с работы “опрокинуть” кружку пива. Толя увидел за столиком Римму — из “своих девчонок”.

Туфли на очень высоких каблуках, длинный жакет с широчайшими плечами, волосы — “сейчас была у парикмахера”, брови подщипаны и наведены, губки подмазаны — “девушка, что надо!”.

Хотя Римма и не музыкальна, но у нее четыре голоса. Первый, грубоватый, скажем мягко, служит для магазина, автобуса и так далее: “Куда прете, старая дура, в крематорий пора”. Второй, отрывистый, для домашних: “Ты, мама, ничего не понимаешь, пережила, по дай, отнеси, я устала!” Третий, крикливый, вкоридоре квартиры, чтобы слышали соседи: “Это невозможные люди, никакой культуры нет, я не понимаю, как ты, мамуленька, их выносишь!” А четвертый, для тех, с кем нужно поддерживать отношения, поет как скрипка или нежная флейта: “Машенька, душка, какой бостончик я видела, мечта!” Или: “Семочка, милый, пойдем в оперетту..”.

Хорошенькая Римма встретила Толю флейтой: “Толечка пришел, какой случай...” (“случай” — звучало, как “слючай”). Заклинкин подсел. За столиком с Риммой был человек, ничем не замечательный. По-русски говорит, как все, а оказался иностранцем!

Чокнулись, выпили. Толечка по какому-то поводу ругнул что-то свое родное, критикнул. Выпили снова. Анатолий Николаевич, желая показать широту своего кругозора, похвалил зарубежные порядки.

Засиделись. Длинно обедали. Иностранец за все заплатил. Анатолий Николаевич, доставая бумажник, чуть-чуть поломался: “Мы, инженеры...”. Проводили Римму. Заклинкин (они с иностранцем уже почти доходили до “ты”) остался доволен неожиданным вечером. В субботу Римма позвонила Толечке на работу. На завтра втроем поехали на канал. Заклинкин поехал — Римма обещала пригласить подругу, но та “не смогла”. Купались, загорали на пляже. У иностранца был с собой толстый портфель с вином и закусками. В общем, время провели хорошо. Толечка только раз подосадовал, что Риммина подруга “обманула”. Кончали на “поплавке”, платил иностранец. Заклинкин опять поломался, но у нового приятеля обнаружилась такая пачка сторублевок, что у Толи сразу дыхание сперло, пересохло во рту, а внутри что-то екнуло и заныло. Расстались старыми друзьями. Условились — в среду, в восемь в Сокольниках! Римма обещала быть “обязательно же” с подругой.

В парке Риммы на условленном месте не оказалось. Друг-иностранец был один. Подосадовали... Чуть подождали... Приятель потянул Анатолия Николаевича в ресторан и, в ожидании “девушек” они заняли отдельный кабинет. Выпили. Риммы с подругой все не было. Ругнули девушек: “всем им одна цена”.

За ужином иностранец говорил о цивилизации, о великой заокеанской империи, о будущем “конфликте”, о том, что тот, кто сейчас поможет, приобретет право потом на многое рассчитывать. Потом он весьма солидно сделал Заклинкину серьезное предложение, и уважаемый Анатолий Николаевич его принял!

Однако Заклинкин — человек реальный. “Надежд” — для него мало. И Заклинкину были предложены не только “надежды”, но и крупные деньги. И за что? Он счел, что за вздор, за пустяки! Уважаемый Анатолий Николаевич должен был, для начала, скопировать у “себя”, в “своей” проектной организации, несколько чертежей станков. Не секретных, всем доступных, рассылаемых по почте простой бандеролью заводам. Ну, еще писал характеристики на товарищей, сообщал о структуре министерства. Ведь чушь, все это всем известно, ничего серьезного. У Толечки появились новые костюмы, галстуки, запонки, ботинки. Позволял он себе кое-что очень осторожно, пользуясь советами своего нового друга. Такими мелкими, глупыми, по его мнению, поручениями, Заклинкина необременительно занимали первое время.

Но через полгода Толечка мог бы вспомнить некрасовское “Кому живется весело, вольготно на Руси”, — то место, где мужички, сидя у реки на бревнышках приговаривали, что величайший грех — грех Иудин! Хотя поэму в школе и проходили, но до Толи Некрасов не “доходил”. Учил механически, а зря! Коготок увяз прочно!

— Довольно дурака валять! Время прошло! — однажды сказал ему его друг-иностранец своим отличным русским языком, только тон изменился.

— Теперь вы будете делать дело! — и “ты” уже не было.

А у Толи не было выбора. Пришлось ему заняться делами, где были и риск и опасность. Платить стали меньше, как на зло! Пути назад Заклинкин не нашел. За эти полгода в хозяйских руках накопился архив — пусть из пустяков, пусть не на высшую меру, но все же, как жернов, пригодный для надевания на Толину шею.

Это все ему очень ясно объяснили в хорошем переводе на русский язык. Разумеется, была всегда открыта дорога откровенного признания и покаяния, — тяжкий путь. Заклинкины такого пути не понимают и ходить по нему не могут... Анатолий Николаевич Заклинкин привык, осмелел и, под конец, стерпелся, сжился со своей ролью. Пребывание на бюджете двух государств, — за счет разных кредитов и по разным статьям, — продолжалось.

 
3

ВСКОРЕ после ухода мистера Лайдла, через калитку дворовых ворот здания, смотрящего своими почти квадратными окнами на новую площадь и на древнюю крепостную стену, вышел человек. Скромный, столь обычного вида, в таком простом коверкотовом костюме, с таким примелькавшимся портфельчиком, что он сразу затерялся в утреннем потоке пешеходов. Кто-нибудь из Могэса, Мосгаза, Райкоммунхоза...

Коверкотовый костюм с портфелем направился по тротуару налево, дождался на углу очень широкой улицы зеленого света, спокойно прошел по пешеходной дорожке. Человек, не спеша, по всем правилам уличного движения, взял под прямым углом направо через вторую широкую улицу и вошел в вестибюль метро. Через минуту он набирал нужный ему номер диском автомата в телефонной будке:

— Товарища Заклинкина попросите, пожалуйста... Товарищ Заклинкин? Что-то у вас голос охрип... Говорит инженер Степаненко. Есть работенка . Да, у нас силенки нехватает... Да, работа срочная... как всегда, платим сразу против счета... Нет, уж вы выручайте... Так подъезжайте к нам... Через часок можете? Ну, пока!

Московский телефон-автомат! Что только не выносят его жидкие будочки!

Инженер Степаненко открыл застекленную дверь, перед которой успела скопиться очередь из двух женщин и одного мужчины. Так всегда бывает, когда вы торопитесь!

— Вот мужчины всегда быстро, а как такая заберется... — заранее бурчал мужчина в очереди, с ненавистью смотря на входящую в будку даму:

— ... Просил, так ни за что не уступит.

Инженер Степаненко понимающе подмигнул недовольному гражданину, посмотрел на часы, — простенькие кировские в карманчике брюк, взял в кассе “туда и обратно” и по переходам и по коротенькому эскалатору, спустился на платформу. По новым переходам и по длинному эскалатору скромно погрузился совсем глубоко, в нижний этаж.

Несколько раз растворившись в поспешно-кипящей толпе, инженер Степаненко вновь появился и рассеянно очнулся у собирающихся закрыться, уже шипящих после “готов”, дверей поезда. Он в последнюю четверть секунды довольно ловко, не ущемляясь, скользнул между соединяемыми пневматикой створками и вжался в плотную массу. “На следующей встаете? — “Встаю!” — ответил он.

На “следующей” инженер Степаненко вышел, слегка задержался, пересек платформу и поехал в обратном направлении. Так он, незаметно скрываясь в толпе, проделал еще несколько раз, пока hp убедился, что около него уже давно нет и не может быть ни одного из тех, кто его окружал в начале его путешествия. В худшем для него случае, со стороны могло показаться только одно — рассеянный провинциал тщательно изучает станции метро.

“Часик”, тем временем, приближался к концу. Маневры инженера Степаненко привели его на пятьдесят восьмой минуте к нужному пункту. Столь же точно лавировал и товарищ Заклинкин. Идя с деловым видом, таким обычным и незаметным на улицах столицы, они разговаривали:

— Вы завтра уезжаете!

— Куда?

— В Обск в оттуда дальше, в район. В указанной точке пробыть десять дней!

— Не могу!

— Получите задание и деньги.

— Да, право же, я не могу. Андрей Иванович!

Инженер Степаненко, оказывается, имел имя и отчество, как все.

— Не говорите вздора. Сегодня возьмите отпуск без сохранения содержания, завтра выезжайте.

— Да вы на меня посмотрите. Честное слово, болен. С утра было тридцать восемь. Я на работу сейчас пришел только, чтоб передать чертеж. Вы меня случайно застали.

Они вошли в пивную. Пусто. Сели за маленький стол. Инженер Степаненко молча смотрел на инженера Заклинкина и покачивал головой, пока официант откупоривал бутылки и ставил стаканы.

— Я и пить не могу, — сказал Толя, отставляя не допитый стакан темного пива, — во рту противно...

Пришлось верить “честному” слову. А другого под рукой не было! Другого подходящего не оказалось! Недлинный список легко было проверить и взвесить.

В том доме с почти квадратными окнами, умели по случаю и необходимости умно преувеличивать и разум но преуменьшать. Кажется это один из законов дипломатии. Инженер Андрей Иванович Степаненко обладал способностью циркулировать лишь в Москве и в пригородах. Двинуть его дальше могла только чрезвычайная необходимость

Просьба же Макнилла, при всей своей краткой ясности, была несколько зашифрована для собеседника мистера Лайдла. Она не казалась чрезмерно важной, требующей особых мероприятий.

Поэтому, когда в доме, смотревшем на новую площадь, на старинную крепость и на то, что за стенами своими почти квадратными окнами, инженер Степаненко докладывал коренастому дипломату о неожиданном затруднении, было решено: Заклинкин полетит в Азию когда поправится; Макниллу же будет известно, что нужный человек уехал точно по расписанию. Это называется спасать лицо! Во время доклада звучал здоровый заокеанский акцент и инженер Степаненко отзывался на вполне заокеанское имя. Все это — тайны “дипломатии”.

 
4

В 10-05 по московскому времени в один из дней первой декады августа большой пассажирский самолет, после длинного разгона уплотняя и рязрезая воздух, тяжело поднялся с аэродрома, вскарабкался, мелко дрожа от напряжения, по жесткому кочковатому воздушному подъему под белое, легкое облачко и энергично стал набирать быстроту, торопясь от Москвы на восток.

Тридцать два пассажира — один прибыл в последнюю минуту, — пять человек команды и полные баки горючего. Ночевка в Обске. завтра к вечеру — Ховановск. Алексей Федорович, откинувшись на спину мягкого кресла, летит в Обск. Жаркий день. Машину болтает. Некоторые пассажиры страдают от морской болезни: есть родство между жидкостью и газом. Алексей осваивается с лицами. Большинство — командированные. Две женщины. Старшая пассажирка уже успела сообщить, что летит к сыну в Ховановск. Сын там командует полком. Она, видно сразу, им очень гордится.

Сосед Алексея, высокий молодой человек, лет 28—30, брюнет, выражение лица любезное, короткие усики, все улыбается, несколько развязный и, кажется, легко переходящий в фамильярность, уже успевший поболтать с молодой пассажиркой, предлагает газету. Алексей Федорович благодарит, да, он сегодня не успел прочесть газету. Завязывается разговор.

— А вы далеко летите?

— В Обск...

— Вообразите, какое совпадение, и я туда же!

Жаркий день, воздушные ямы, болтает.. Алексей Федорович, про себя, нисколько не интересуется совпадением. Но разговорчивый молодой человек, придравшись к случаю, охотно, хотя его не просят, рассказывает о себе все: где работает, кем, где живет, сколько ему лет, где учился, когда окончил, у каких профессоров занимался. Все с подробностями и не особенно интересно.

Алексей Федорович слушает вежливо, но не слишком внимательно, и думает: “Славный молодой человек, не очень, кажется, умный, но зато открытый”.

...Вверх... Вниз... Вверх... Вниз... Болтает... Работа моторов приглушена двойными стенками плотного корпуса. Слушать и говорить можно без напряжения. Выговорившись, молодой человек вспоминает:

— И вот, все только о себе, позвольте познакомиться — инженер Заклинкин Анатолий Николаевич! Я тут прихворнул. Решил провести отпуск в Сибири, поправиться. Знаете, советуют. Никогда не был в Сибири. Говорят, там природа хорошая и охота мировая. Я хоть липовый охотник, а хочу пострелять. Там, говорят, уток палками бьют.

Решительно, инженер Заклинкин все о себе рассказал. Весь вывернулся. И Алексей Федорович был вынужден представиться.

Молодой человек пришел в восторг:

— Как же, значит, сын известного... и сам известный.. Кто же не знает... все студенты обожают... Хотя он сам учился в другом институте, но...

Не любя привлекать к себе внимание, скромный в несколько застенчивый, Алексей Федорович назвал свою фамилию по необходимости и тихо. Восторги молодого человека, громко повторившего известное имя, послу жили ненужной рекламой.

В стране, где до страсти любят искусство, имя актера, певца, балерины, писателя иной раз затмевает имя ученого. Но фамилия Федора Александровича была действительно популярна. В этом Заклинкин не преувеличивал. Широкая публика, правда, как-то сливала отца и сына в одно — разница в перестановке инициалов. В более узком кругу в сыне видели одного из достойных преемников отца.

Недовольный крикливой рекламой, Алексей в душе извиняет молодого человека — искренность подкупает. Узнав, что Алексей Федорович летит в Обск в связи с болезнью брата, причем упоминается Чистоозерское и Лебяжье, инженер Заклинкин, наконец, кажется, понимает, что можно и надоесть, и начинает развлекаться с молодой пассажиркой, предоставив своего нового знакомого самому себе и газете.

Внизу проходит узкая Волга, степи, зеленые, поросшие мхом холмы Урала, заросли, вновь степи. Озера.

Мерно работают моторы. Вверх, вниз — болтает... Горизонты скрываются в сумеречной дымке. Солнце сзади. Оно близко к закату. Вот на земле железнодорожные пути сходятся острым углом. Две колеи с запада и одна — с северо-запада. В вершине угла — мост через широкую реку, текущую, как все реки Сибири, на север. За мостом длинный город широко раскинулся по берегу.

Вечереет. Здесь астрономическая разница во времени с Москвой почти на два с половиной часа. По местному — половина девятого. Самолет идет на посадку. Снижается, начинает описывать круг. Крен, еще крен, выравнивается, сейчас земля! Алексей Федорович вспомнил содержание телеграммы:

“Николай Сергеевич... был тяжело болен опасность жизни миновала прогноз положительный тчк Необходим немедленный приезд близкого для выяснения причин серьезной болезни — Станишевский”.

Едва заметен толчок. Колеса, оторвавшись днем от земли в Европе, вечером вновь касаются ее в Азии.

 
ПО СЛЕДУ
 
1

ПАВЕЛ Владиславович Станишевский был человеком весьма настойчивым, подвижным, очень деятельным. Интересовавшая его проблема не давала ему ни минуты покоя — или, если угодно, он не давал ей покоя, — до момента полного удовлетворения неугомонной любознательности.

Впрочем, Павел Владиславович вносил тот же скорый темп и неукоснительную требовательность и в дела административные — клиники Обского мединститута. Признаемся, что он порой и тормошил людей больше, чем нужно, и шел на разные хитрости для достижения цели. Особенную маневренность он проявлял при наличии сопротивления.

В нарушение основных законов физики, его действия явно превосходили противодействия. В ход шли обходы, охваты, клещи, прорыв в тыл и глубокие рейды. Устроив противнику — больному, коллеге, местным организациям, министерству — Канны, да что. Канны — мелочь, ему удавались и Сталинграды, Павел Владиславович торжествовал и умел так добродушно разоблачить сам свои “интриги”, что на него в большинстве случаев особенно и не обижались. Победитель, он объяснялся начистоту:

— Чувствую себя весьма виноватым. Повинную голову и меч не сечет. Дело было совсем без движения, теперь вы сами убедились, результат отличный.

Недоброжелатели и враги называли его иезуитом. Доля правды, как в каждой кличке, в этом была — по проявлениям ловкости и настойчивости. В своей сушности Павел Владиславович был вежлив и внугренне, не только наружно. Мастерски обыграв противника, он начинал чувствовать себя виноватым. Отсюда потребность в повинных излияниях, что далеко не всегда уместно и нужно. Недаром и справедливо раздражался после очередной “победы” один из его ассистентов, близкий друг и помощник: “опять извиняться будет, неисправим”...

 
2

АЭРОДРОМ в Обске расположен на левом берегу реки. В сумерках двое прибывших с ховановским самолетом пассажиров переправились на речном трамвае в город.

Степная река бурливыми водоворотами несла в низких берегах желтоватую мутную воду. Август, а вода стоит высоко. Истоки реки питаются на далеком хребте каскадами глетчеров и, парадокс, река сохраняет горный режим в длинной, голой степи, завися от летнего таяния дальних вечных льдов.

Город на правом берегу. Наш обыкновенный город, несколько высших учебных заведений, десятки средних школ, несколько мощных заводов, несколько сот тысяч жителей и ни одного безработного.

Алексей Федорович простился со своим случайным знакомым у двери номера в новой, четырехэтажной гостинице. Молодой человек сумел не расспрашивать Алексея Федоровича о его дальнейших планах, за что, про себя, тот ему приписал в аттестат:

— Не так уже навязчив, каким кажется по первому впечатлению...

А Толечка чувствовал себя, как гончая, ветер случайно приносит смутный, но интересный запах. Собака принюхивается, соображая, а не пойти ли по следу. Толя начал кое-что сопоставлять. Школа!

На следующий день утром, идя в Обский медицинский институт узнать о месте возможной встречи со Станишевским, Алексей Федорович, кажется, видел мелькнувшую фигуру молодого инженера Заклинкина.

Швейцар института, внимательно и солидно выслушав Алексея Федоровича, сообщил:

— Павел Владиславович у себя наверху. Потом они собираются в клинику. Сейчас они очень заняты. Вы их здесь обождите, они здесь пройдут, — Манеры Станишевского влияли и на младший персонал.

Алексей Федорович спросил, нет ли возможности доложить и, на вопрос швейцара, назвал фамилию. Швейцары учебных заведений хоть и “простые” люди, но они слышат, читают, обсуждают, как и прочие наши простые люди... Услышав имя, почтенный человек стал вдвое солиднее: “Я сейчас доложу”. — в бойко пустился по лестнице, на втором шаге потеряв большую долю своего величия. Алексей Федорович шел за ним. Швейцар стукнул в дверь с надписью “Директор ..” и, не дожидаясь ответа, открыл:

— Павел Владиславович, к вам из Москвы...

Услышав фамилию, Станишевский бросил бывшим у него заведующему хозяйством и коменданту зданий:

— Прошу покорнейше извинить, не имею возможности, окончим потом... — был жаркий разговор об ускорении ремонта, учебный год на носу, — и очутился у двери:

— Алексей Федорович! — они встречались два-три раза на съездах в Москве, — я бесконечно виноват за беспокойство. Моя телеграмма мучает меня целые сутки. Я думал о приезде кого-нибудь из товарищей вашего брата... Если бы я знал, что это вас так обеспокоит... Но я положительно счастлив вашему приезду!

 
3.

СЛУШАЯ Павла Владиславовича, Алексей Федорович улыбался без признаков неудовольствия. Они сели. Станишевский продолжал:

— Во-первых, милейший ваш брат, Николай Сергеевич, здоров, рецидивов не опасаюсь. Скоро мы ему позволим возобновить истребление уток, гусей и прочих... во-вторых, главное. В главном прошу извинить мне мое многословие...

Станишевский весьма подробно изложил историю болезни, и Алексей Федорович слушал его очень внимательно. В конце длинного сообщения о своих наблюдениях Станишевский резюмировал:

— Чувствую, чувствую, что сейчас перебрасываются мостики между вами, энергетиками, и нами, медиками. Эритроцит — не нейтральное тело! В этом проблема! Первая...

Алексей Федорович утвердительно кивал головой.

— Да, я читал вашу статью! — сказал он.

— Вы поймете меня, — продолжал Станишевский, — передо мной единственный в мире случай молниеносного, спонтанного белокровия. Целый ряд совершенно пока непонятных явлений! Я уверен, что причина пришла извне. Но как, что вызвало шок, уничтоживший эритроцит? Какое начало действовало в крови? Убежден, что наш драгоценнейший Николай Сергеевич может помочь в установлении причины явления. Но увы, мой милейший пациент скрытен и упрям. Молчит. Да я бы его... — Станишевский улыбнулся, потом сделал страшное лицо и представил, точно кого-то крепко трясет за грудь. Алексей Федорович кивал головой.

Станишевский продолжал:

— Так вот-с! Силы у меня в Чистоозерском расставлены так: во-первых, у меня там есть Лидия Николаевна, главный врач. Очень серьезный человек. На нее я могу положиться, как на каменную гору! У нее помощницей одна из лучших моих учениц. Я ее туда послал для начала. Считаю, что молодой врач обязан начать на периферии. Научная работа от нес не уйдет. Так, вот, уважаемые коллеги звонят мне каждый день и... —

Павел Владиславович вскочил и развел руками:

— ...и ничего. Система наводящих вопросов не дает никаких результатов! Да я с ума сойду! Помогите же мне, Алексей Федорович!

Станишевский помолчал, немного успокоился и заговорил опять:

— И скажу откровенно, повинную голову и меч не сечет. Посылая вчера телеграмму, именно на вас я рассчитывал. Если бы вы не приехали, право, не знал бы, что делать? Вы уж меня, за потерянное время и труд, но имя науки, извините...

Алексей Федорович не поделился со Станишевским последними решениями Института энергии о новой теме. К чему волновать его раньше времени? В душе Алексей решил, что миновать Станишевского не придется.

Решили, что Алексей Федорович, не теряя времени, вылетит в Чистоозерское для выяснения всех обстоятельств загадочной болезни Николая. Но с аэродрома Станишевскому ответили, что в связи с уборочной кампанией все самолеты с утра ушли в район, и обещали приготовить машину только на завтра.

Алексей Федорович проводил Станишевского в клинику. Это близко, пешком. Павел Владиславович взял у своего дорогого гостя обещание пообедать у него в семье, и Алексей пошел на междугородную телефонную станцию поговорить с отцом. А потом бродил он по улицам степного города со странным чувством воли и свободы, которая ощущается при внезапной персмене места и приносится воздухом широких азиатских степей. Пьянит великий простор чуткое сердце человека.

 
4.

ПАВЕЛ Владиславович не был обижен семейным стьсм, женой — с молоду, к старости — верной подругой и удавшимися детьми. Он, будучи доволен больным, иногда спрашивал — “женаты?” или “замужем?”. На отрицательный ответ серьезно шутил: “Hапрасно, напрасно, могу прописать, средство мною лично проверено”.

Вечером, у входа в гостиницу Алексей Федорович встретил инженера Заклинкина. Довольный днем — действовал и отдых и перемена обстановки, — Алексеи Федорович нашел молодого человека вполне приемлемым и сам пригласил его вместе выпить чаю. За столом с обычной откровенностью — душа нараспашку, весь навиду, молодой человек рассказал о своем дне. Был везде, все узнал, самый лучший район Чистоозерский. Замечательные места, озера, камыши, масса дичи, особенно в селе Лебяжьем. Решил ехать туда. Узнавал. Отсюда автобусы ежедневно ходят в Чистоозерское, там до Лебяжьего тоже можно доехать без большого труда. Правда, до Чистоозерского придется ехать больше суток с ночевкой по дороге. Но он посмотрит природу.

— Да, я вспоминаю, вы говорили, что у вас там брат заболел.

— Он уже почти поправился.

— Что же с ним было? — Толя умеет быть вежливым.

— Что-то пока еще не определенное.

—- Замечательно, давайте вместе устроимся на одну машину. Я похлопочу.

— Благодарю, я лечу...

— Так, значит, встретимся там?

Пауза.

Алексею Федоровичу немного неловко. Как-то получается, что ему доступно лететь, а другому нет. Он сам предлагает:

— Самолет двухместный, хотите лететь со мной?

Молодой человек рассыпался в благодарностях. Конечно, конечно, так замечательно, природу он увидит сверху. Конечно, расходы пополам. он лезет за бумажником. Алексей Федорович отклоняет, молодой человек настаивает. Алексей Федорович тверд. Внутренне он удовлетворен: сделал человеку приятное, да и денег у него вряд ли очень много. Молодой инженер, в отпуске...

Хорошо на душе у Алексея Федоровича! Чарует его незнакомое до сих пор небо Сибири. Смотрит он, не зажигая света в своем номере, с маленького балкончика на августовские желтые черточки падающих звезд в темном, высоком небе, и о чем-то думается ему просто, без мыслей.

ОСТАВШИСЬ наедине в своем номере, молодой инженер стал готовиться в путь. Нужно все привести в порядок. Он поворачивает ключ в двери, вешает на стул пиджак и ставит его спинкой к двери, чтобы через замочную скважину комната не была видна.

Дверь добротная, без щелей. Стены осмотрены. Окно находящегося в третьем этаже номера выходит во двор и против него — часть корпуса гостиницы, построенного, как говорят строители, в форме буквы П. С помощью бинокля можно увидеть ярко освещенную внутренность номера. Здесь должна помочь занавеска.

Теперь можно действовать.

Вот карта области. Старая, названия с твердыми знаками и ятем, масштаб в верстах и в дюймах, а не в километрах и в сантиметрах, 1 . 42000. В отношении дорог, лесов и населенных пунктов старая карта может подвести, за половину столетия много перемен. Вода постояннее. Впрочем, и Чистоозерское и Лебяжье на карте обозначены.

К югу от Лебяжьего, приблизительно в восьми верстах, — в километрах будет почти то же, — лежит неправильной формы синее пятно, обведенное гонкой черной чертой. Оно одиноко. У Лебяжьего тоже есть озеро, меньшее. К северу, ближе к нему, показано еще несколько озер.

У одинокого степного южного озера карандашом слегка намечена птичка. Это озеро отвечает координатам, указанным в записке Макнилла, в градусах, минутах и секундах восточной долготы и северной широты.

Отметка сделана Толей для памяти. Координаты, переданные из замка на Рейне, были предназначены только для инженера Степаненко. Толя всматривается, запоминает… Птичка больше не нужна. Он стирает ее аккуратно мягкой резинкой. На свет ничего не видно. Нужно и этом месте карту смять и расправить. Вот так, теперь никакой глаз ничего не сможет заметить и в лупу.

Нужно проверигь и усвоить задание. Оно разбросано и записной книжке с адресами и телефонами, в романе, взятом на “дорогу”, даже на обложке паспорта, в воинском и в профсоюзном билетах. Шифра нет, но не зная порядка, собрать все отметки, не привлекающие в отдельности никакого внимания, невозможно. Правда, для этого способа шифровки нужна память, но у Толи она есть и весьма не плохая. Но задание нужно собрать. Толя берет тонкий листок почтовой бумаги — его можно сразу разжевать и проглотить. Мелко, красивым почерком (он мастер писать на чертежах) молодой инженер записывает все нужное и изучает. Задание такое: быть на озере в такие-то ночи августа, быть только одному, при освещении — отходить, ничего не записывать, и так далее, особо отмечать — болезни, внезапные смерти, все очень кратко.

Толя легко все заучивает наизусть — память совершенно необходимое свойство! Проверив себя, Толя сжигает бумажку над раковиной умывальника, разминает пепел и открывает кран.

Толечка много узнал от Андрея Ивановича. Учитель поработал над учеником не мало. Толя прошел дополнительную школу с большими успехами. Шпион должен быть готов ко всему и поступать обдуманно — тогда он неуязвим. Нужно держаться попроще, болтать — молчальники подозрительны, — но не выбалтываться, не доверять случаю, а его создавать Таковы наставления Степаненко.

Приготовлены вещи — ружье с сотней патронов, плавательный резиновый охотничий костюм (по специальной инструкции от Степаненко), небольшой чемодан.

Толя ложится и засыпает сном праведника. Еще бы, нее так успешно. Он явится на место действия как знакомый Алексея Федоровича! Какая маскировка! А ведь за успех обещано… Прощаясь с Заклинкиным, заметим, что фигура его при всех этих операциях, несмотря на отсутствие костюма и растрепанные волосы, имела очень решительный и внушительный вид.

Рано утром шофер Станишевского отвез Алексея Федоровича и его спутника на аэродром. По местным масштабам Чистоозерское — недальний район, всего 350 километров.

Просторны сибирские земли.

 
ПОДЗЕМНЫЙ ЗАВОД ВЫПУСКАЕТ ПРОДУКЦИЮ

ЭКРАН, расположенный в небесной пушке, был передней стенкой кубического сооружения, на которое опиралась труба телескопа. Сейчас перед Форрингтоном отражалась на экране небольшая часть лунной поверхности, уменьшенная в три-четыре раза. Выбор масштаба зависел от воли оператора. Было возможно увеличение в два раза, против натуральных размеров предметов, находящихся на луне.

Гигантский диаметр телескопа и разработка специальных сортов стекла, позволивших изготовить огромные линзы, однородные и не изменяющие своей формы, дали возможность осуществить увеличения, о которых не могли и мечтать астрономы начала XX века. Система постепенного и плавного включения линз в определенном порядке создавала равномерное, но для человеческого глаза стремительное увеличение обозреваемого предмета, вызывавшее у наблюдателя впечатление полета.

Развивая основные принципы радиолокации и пользуясь освобождаемой энергией новых полученных веществ большого атомного веса, Макнилл и Хаггер одновременно с телескопом вводили в действие устройство наподобие колоссального циклотрона. Его можно было бы назвать и атомным “прожектором” и атомным “глазом”. На подземном заводе оно носило краткое обозначение литерой “Л”. (Начальной буквой слова “Люкс”— свет) “Л” вызывался к действию последовательным возбуждением и выключением нескольких тысяч магнитных полей. Подхватываемые ими атомы нового вещества приобретали скорости, приближавшиеся к скорости света, то есть близкие к тремстам тысячам километров в секунду. Пройдя трубу “Л”, частицы вещества образовывали поток света. Характер образования и направленность потока придавали ему свойства струи с внутренней плотностью и с определенным натяжением по поверхности. Поэтому, находящиеся в пространстве мелкие частицы материи, например, пыли, обтекались потоком, не нарушая его единства. Достигнув препятствия, поток этой световой энергии нового вида ярко его освещал и отражался от него под углом своего падения, подобно брошенному твердому телу. Но этим ограничивается сходство с брошенным телом. Обладавший огромной энергией, поток “Л” пересекал космические пространства, очень мало теряя в своей силе. Отразившись от какого-либо препятствия, он был способен нестись дальше в безбрежных пространствах до новой встречи с каким-либо небесным телом. Некоторая доля этого замечательного потока при отражении возвращалась в виде “эхо” обратно и могла быть принята посылающей станцией. Замечательно, что благодаря огромной интенсивности и ничтожному рассеянию удавалось принимать эхо-сигналы не только от первого препятствия, но и от второго. Так луч, посланный с земли в направлении луны, отражался от нее, падал на землю, отражался от земли, снова бежал сотни тысяч километров, отделяющих нас от луны, и, отразившись вторично от луны, мог быть принят, правда сильно ослабленным, станцией, пославшей его в далекое путешествие.

Для уяснения действия потока “Л” представьте себе, что в наглухо замкнутой трубе, имеющей несколько изгибов, находится вода. Вы надавливаете поршнем и заставляете его вибрировать. В воде возникает волна, несущая энергию. Пробежав извилистый путь в воде и отразившись от другого конца трубы, волна вновь возвращается к началу трубы, неся с собой посланную нами несколько мгновений раньше энергию.

Конечно, в действительности явление в потоке “Л” не происходило по такой простой схеме, но механическая модель, устроенная в лаборатории Хаггера, именно таким образом объясняла действие потока “Л”. Макнилл и Хаггер установили отдельные качественные и количественные изменения в потоке “Л” и выработали систему его использования. Этого было достаточно для их непосредственных целей. Глубокое исследование природы явления было делом будущего.

Использовать практически это открытие, оставаясь в земных пределах, было невозможно. Нужен был трамплин для потока, подвешенный высоко над землей. Кандидатура луны напрашивалась сама собой. Длительное я тщательное исследование лунной поверхности позволило Макниллу и Хаггеру создать подробнейшую карту обращенной к земле части луны. Громоздкая машина управляла демонстрациями нужных частей карты, общая площадь которой составляла один квадратный километр — один миллион квадратных метров. Таким образом была произведена подробнейшая топографическая съемка земного спутника. Луна была изучена едва ли не лучше, чем земля. Пользуясь этой картой, можно было найти любые трамплины для прыжка потока “Л” на землю. Однако при близком нахождении цели от земли практически сложные вычисления требовали большого времени. Дальнобойная небесная пушка была неповоротлива в “ближнем бою”. Географически удобно было оперировать в районах Центральной и Южной Африки и в странах Восточной Европы и Азии.

Беседуя с сэром Артуром на верхней платформе башни, Томас Макнилл был, далеко, впрочем, не первый раз, совершенно неискренен. Макниллу нужно было увлечь Форрингтона грандиозностью работы — испытанный способ завладеть вниманием и использовать знания ученого. Какие-либо предварительные объяснения могли только ослабить впечатление, то впечатление, которое должно было заслонить все. Поэтому-то Макнилл и сказал лишь об удачной работе предыдущей ночи, хотя эта работа и не была, как это будет видно ниже, вполне удачной.

На самом же деле, опыты производились уже более двух лет. Испытывая небесную пушку, Макнилл и Хаггер побывали на вершинах Кавказа, на Памире, в пустынях Центральной Азии и во внешних районах Китая. Почему был избран восточный сектор, а не южный? Нежелание иметь свидетелей в населенных местах, так как луч “Л” был виден с земли, заставляло исследователей выбрать пустынные районы. Их не мало и в Африке. Возможно, что опыты имели определенную направленность! Так или иначе, в замке было много пленок с тончайшими подробностями отдельных малоизученных областей.

 
2.

УМЕСТЕН вопрос, а не руководила ли Макниллом и Хаггером благородная любовь к человечеству? Не хотели ли они сберечь тяжкий труд топографов, изнывающих в летнем зное за мензульной съемкой? Не приходилось ли вам видеть, как под беспощадным солнцем, со скрипящей пылью на зубах, с облупленными носами, в дочерна пропотевших грязных рубашках, ходят люди с зари до зари по степи, измеряя цепью каждую морщинку лица матушки земли?

Нет, у мистера Макнилла были другие цели, и не просто, не по случаю, была избрана опорная точка на Рейне, то есть в восточном полушарии, а не в западном!

Сложный мир подземного завода готовил и другие заряды для небесной пушки. Прекрасное орудие для рук исследователя земных и небесных тел и поверхностей, поток “Л”, был не одинок. Некоторый другой по действию, хотя и родственный по принципу, поток мог выбрасываться параллельно, по своему особому каналу, с потоком “Л”. Он был назван потоком “М”. Следующей по алфавиту буквой. Но не это определяло выбор литера. Что же?

Этот поток “М” также был способен отражаться oт препятствия, как и “Л”. Но он не имел свойств световой энергии и поток “М” не вступал в контакт со своим источником. В сущности он мог быть уподоблен жид кости, выбрасываемой из трубы, имеющей выход. Поэтому поток “М” отражался от препятствий и, следуя общему закону, уходил в мировое пространство и, вероятно, в конце концов, рассеивался, израсходовав полученную им энергию при выбрасывании из небесной пушки. Он не имел общего со световым потоком “Л”, контакта между источником и препятствиями не устанавливалось, и это было хорошо для его творцов, так как “М” на своем пути производил особое действие.

Собственно говоря, чисто научная сторона здесь была еще меньше выяснена, чем с потоком “Л”. Но поток “Л” был вполне освоен технически, чего не было с потоком “М”. Из его свойств только одно было хорошо, известно — самое ценное свойство, с точки зрения Макнилла и Хаггера.

В лабораторных масштабах, в бездне подземного завода результаты были всегда одинаковы — “М” неотвратимо действовал на малых животных. Это давало право переходить к масштабам реального применения. Но, уходя в межпланетное пространство, поток “М” иногда оказывался чувствительным к каким-то посторонним влияниям. При абсолютно одинаковых условиях своего образования и выбрасывания поток “М” порой терял одно свое важное свойство. Космос на него явно действовал, но не всегда одинаково. В этом-то и заключалась загадка — равные, казалось, причины не давали равных следствий. Когда впервые Макнилл и Хаггер, оперируя в районе Хан-Тенгри и Гималаях, заметили отсутствие особого действия “М”, проверенного за день до того на окраинах Гоби, они хотели приписать это особым действиям почвы, горных пород — словом, особенностям района. Но на следующий день “М” в том же месте действовал успешно.

После многих опытов хозяева подземного завода убедились в том, что они бессильны объяснить непостоянство действия потока “М”. Массовое производство опытов в населенных районах с установлением контроля и даже в не населенных районах — интересующих их областей Восточной Европы и Азии было невозможно. В этом мешало обстоятельство, которое кто-то назвал “железным занавесом”. Кроме того, тайна!

Необходимо было хранить все в полном секрете. Понимая, что наука идет фронтом, Макнилл и Хаггер, боясь чужих успехов, работали с редким напряжением.

Итак, подземный завод гарантировал себе безопасность надежными способами. Исходное действующее вещество, включаясь в ничтожных, по отношению к отрезкам времени, количествах, устремлялось с такой скоростью, что опасный момент образования энергии происходил в удалении от источника.

Правда, такой эксперт, как Форрингтон, мог бы упрекнуть подземный завод в очень серьезном грехе: обеспечив себе безопасность, его руководители резко ограничили применение великой силы. Все многообразия ее возможного использования на земле, в мирных началах были отброшены.

 
3

“МАКНИЛЛ и сыновья” и ”Нью Мэкнилл вложили крупные средтва в замок на Рейне. Но эти суммы были незначительной частью общих затрат. Все предприятие в целом финансировалось группой магнатов капитала, совершенно тайным концерном королей промышленности и банков. Членами концерна были представители монополистического капитала двух империй, говорящих на одном языке. Предварительная организация концерна произошла в марте рокового для центрально-европейской империи четвертого года второй мировой войны. За год до конца войны концерн был создан и твердо поставил ногу на Европейский материк. После оккупации западной части территории побежденного хищника концерн взял под контроль восемьдесят семь заводов, чем окончательно утвердился на континенте. Своеобразный фильтр процедил германских ученых. К их чести, многие отказались, но на сетке осталась группа ученых и инженеров во главе с Отто Хаггером.

Замок на Рейне, как и подобает рыцарскому гнезду, впитывал и переваривал соки обширной периферии. Первичная обработка всех нужных веществ, обработка деталей машин, приспособлений и тому подобное было делом ста девяносто двух заводов, принадлежащих членам концерна — в Европе и на западном континенте. Подземный завод осуществлял, завершал работу, она была распределена так, что ни один завод, ни даже группа их, не могли отдать себе отчет в целом. Кювье, восстановивший по нескольким обломкам древних костей образ питекантропуса, здесь был бы бессилен. Только замок на Рейне мог осуществить синтез.

Томас. Макнилл относился с молчаливой брезгливостыо к грубой рекламе национального превосходства немцев. Не потому, что он пренебрежительно относился к немцам вообще. Нет, среди них было много очень дельных людей. Но Гитлер представлялся ему дурно воспитанным человеком, чем-то вроде бойкого, наглого коммивояжера, укравшего идею чужой фирмы и выдающего ее за свою собственность.

Ведь подлинная раса господ — эта та, к которой принадлежит он, Томас Макнилл! Ему и его соотечественникам это всегда было известно. И они всегда себя так и вели. Они приходили в чужие страны и упpaвляли ими.

 
4

В МЕСЯЦЫ, предшествовавшие приезду Форрингтона, Макнилл и Хаггер подвели итоги длительного, упорного труда. Сделано было многое. С общей точки зрения затраченные колоссальные средства могли бы быть оправданы хотя бы одним потоком “Л”, но не он был целью концерна. “Л” был только средством, а целью был “М”. Но этот мощный поток был недостаточным и загадочным. Во-первых, он действовал бесспорно смертельно только на мелких животных. Во-вторых, отражаясь на земную поверхность, поток “М” действовал в радиусе около ста пятидесяти метров, что также было незначительно. Но главное, это непостоянство действия! Вот в чем вопрос! Непостоянство! Ведь оружие, действующее по своему капризу, а не по воле бойца, оружие, способное внезапно отказать, это очень опасное оружие для его владельца.

Хаггер убеждал Макнилла, что если увеличить в несколько десятков раз количество энергии в потоке “М”, то действие его будет бесспорно смертельным для всего живого — за счет увеличения массы. Тем же способом можно добиться и увеличения радиуса поражаемого поля. Подобные опыты не могли быть проделаны в лаборатории, но расчеты говорили в пользу Хаггера.

Что же касается непостоянства действия, то здесь, естественно, был тупик. Никакие расчеты и умозаключения не объясняли капризов “М”. Совершенно очевидно было лишь то, что иногда “М” встречал какое-то препятствие. Препятствие в мало еще изученном космическом пространстве само по себе не было бы удивительным и, если бы оно было постоянным, тогда все могло бы быть преодолимым. Но это препятствие “М” встречал не всегда и без какого-либо порядка последовательности. Влияние космоса? Незамечаемые неточности в аппаратуре? Все предположения были взвешены, все было изучено и проверено, но ни ответа, ни подобия ответа не было найдено.

В предыдущую ночь, перед приездом Форрингтона небесная пушка действовала по координатам, известным в доме с почти квадратными окнами, смотрящими на древнюю крепостную стену в далекой, чужой столице. “Л” показал степное озеро, а “М” был бессилен поразить двух людей на нем.

Сэр Артур Форрингтон был нужен замку на Рейне. Кто, кроме него, мог помочь Хаггеру и Макниллу? Сделать поток “Л” невидимым, а поток “М” безусловно действенным — только старый Форрингтон, как говорил Томас Макнилл, на это способен.

— А если он не сможет помочь нам? — спросил Макнилла Хаггер за день до приезда сэра Артура.

— Тогда мы должны будем помочь себе сами!

 
5.

СЭР Артур смотрел на желтые, мертвые скалы Эрастосфена. Короткие пояснения Макнилла заняли не более двух минут — Форрингтон, как обычно, не прерывал его вопросами Затем небесная пушка сделала новый прыжок, и “Л” принял на экран отражение земли. Сэр Артур как бы повис в воздухе над ночной гладью обрамленной камышами воды. Застрекотал киноаппарат, производивший съемку. По-прежнему, без перерыва, где-то очень далеко, металлический голос глухо тянул оум, оум, оум, оум... Контрольные аппараты тикали. Пушка чуть заметно вибрировала. Экран показывал мельчайшие детали. Озеро не было пустынным. Вот человек. Ни одно его движение не ускользало от трех пар внимательных глаз, наблюдавших за экраном.

Когда человек достал записную книжку и вечное перо, Хаггер нарушил молчание:

— Это возможно и это опасно. — сказал его холодный, жесткий голос.

Макнилл положил руки на клавиши пульта управления пушкой. Он не торопился. Нужно было понять, не тот ли это наблюдатель, который должен был быть еще вчера на озере Если это так, то к чему же?.. Составление записей не входило в данную им инструкцию.

Это не может быть он. Макнилл сделал движение и клавиши послали приказ.

В уши, уже привыкшие к ставшим обычными звукам, вошла новая, очень низкая и очень глухая нота. Заговорил “М”. Нота звучала не громко, новый звук не помешал бы человеческому голосу, но он вызывал необъяснимо томительное ощущение. Казалось, что этот потусторонний голос уходит, натягивая эластичную нить.

Как бы внушалось, что сейчас нить растянется до предела и лопнет, и тогда что-то случится. Но нить все не рвалась.

“М” мчался в пространстве.

Теперь слух различал двойную ноту. Несравнимо ни с чем слышалось, как этот основной, низкий звук сопровождался бегством чего-то звенящего. Так Рейнский замок висел с поднятым копьем, как коварный Гаген за спиной героя, над самой головой ничего не подозревавшего человека.

Вот он с усилием сунул книжку в карман, выронил перо и откинулся назад. На этот раз “М” проявлял свою силу. Не успел Макнилл этого подумать, как Форрингтон вскочил:

— Прекратите! Как, на моих глазах...

Он задыхался. Сэр Артур мог понимать и без объяснений. Поток “М” был обозначен этой буквой, потому что ею начиналось латинское слово Mort — смерть!

Крик Форрингтона в том месте, где люди привыкли к абсолютному молчанию, вызвал нечто вроде смятения среди рассеянных на своих постах белых халатов. Подвешенные на гибких сочленениях площадки управления закачались и среди машин скользнули лучи света. Это были отблески ламп из-под плотных абажуров. Но никто не произнес ни слова. Показалось, что нить, державшая низкий голос “М”, порвалась. Металлическое горло, тянувшее оум, оум, оум, в свою очередь умолкло. Было слышно только тиканье контрольных приборов и слабый треск киноаппарата. Резко пахло озоном. Экран погас... Замок вернулся на свое место на Рсйне. Зажглось освещение. Вновь пол пошел вниз, а труба вверх. Небесная пушка приняла вертикальное положение, нацеливаясь в зенит, в неведомые глубины мирового пространства.

Сэр Артур стоял Он казался совершена спокойным. Ни к кому не обращаясь, он сказал:

— Я хочу уйти отсюда.

Форрингтон продолжал смотреть на ослепший экран. Один из белых халатов занял место Макнилла. Открыли дверь. Она сообщалась с выходом, ведущим на двор замка. Макнилл шел впереди, показывая дорогу. Отто Хаггер шел сзади. Он, казалось, сделался еще старше, спина его сутулилась еще больше. Длинные, тяжелые руки висели впереди. Сухие, жесткие согнутые пальцы с пучками волос напоминали когти.

Чуть ущербная, очень яркая луна освещала двор замка. Толстая черная тень небесной пушки рассекала двор, взбиралась по стене и исчезала в пространстве между зубцами. Вот она побежала вниз, спустилась на двор, сократилась, исчезла. Замок втянул в себя свое жало!

Три тени шли к выходу в башню. Две первые сливались в менявшую форму пятно. За ними на ровных, гладких вытертых столетиями каменных плитах, плыл черный абрис громадной гориллы.

У дверей башни Макнилл предложил Форрингтону:

— Позвольте, сэр Артур, проводить вас в спальню.

— Нет, поднимемся наверх, я хочу говорить с вами. И с вами, — сэр Артур обернулся к Хаггеру.

Черный солдат открыл им дверцу лифта на верхней платформе башни.

Три тени были на платформе. Вдали старый Рейн тихонько ворчал во сне. Неподвижно стояли ряды фонарей на аэродроме. Бездумная луна, идя к закату, спокойно озаряла одно из самых красивых мест в Западной Европе. Древний, сухой камень Эратосфена был очень далеко. Наступал час глубокого предрассветного сна.


ОКОНЧАНИЕ