Энергия подвластна нам. Окончание

Голосов пока нет

 БЕЛОЕ И ЧЕРНОЕ 

1.

СЛИШКОМ длительна, слишком продуктивна была связь между Макниллами и Форрингтоном для того, чтобы фирма могла расстаться с одной из своих главнейших научных опор.

Привычны были и учащавшиеся у сэра Артура вспышки дурного настроения, недовольства: “Чудачество возрастает с возрастом, а старость капризна”. Поэтому доходившие до Томаса Макнилла сведения о “выходках” Форрингтона, содержащих недовольство, принимались им по-деловому: “Нужно больше занять его. Там много разговаривают. В раздражении сэр Артур говорит вздор о вещах, в которых ничего не понимает...”

Однако острые внутренние противоречия на самом деле раздирали комиссию ученых двух стран, работающую по поручению правительства двух империй над величайшей проблемой XX века.

 

В инкубаторе, где дозревали два яйца для убийства одним ударом больше трехсот тысяч желтокожих азиатов, споров не было:

— Мы молились об успехе, и было нужно спешить!

Нужно! Умирающий Третий Райх тоже что-то готовил и мог быть страшным для Острова даже в последних судорогах агонии!

Но Райх был уничтожен Советской Армией, а атомные бомбы отправились и Азию, чтобы служить уроком для всего человечества, чтобы положить начало атомной дипломатии: “Бойтесь все!”

И работы продолжались. Некоторые ученые, позабыв, что подобные слова повторялись много раз и при изобретении скорострельных пушек, и автоматического оружия, и многих других орудий истребления, говорили:

— Сама разрушительная сила атомного оружия исключит возможность войны!

Но разочарование росло. Все больше и больше мыслящий мир и в той его части, которая была склонна придерживаться внушенных с детства традиций, начинала поддаваться разъедающему сомнению.

Голоса нового мира стали так громки, что начали проникать через тяжелую стену, сложенную временем из случайно, в сущности, бессистемно накопленных убеждений.

Подоспели и примеры, многозначительно поданные двумя из коллег Форрингтона, которые открыто присоединили свои голоса к голосу мира, звучащему из России.

Сэр Артур начал интересоваться прессой и делал выбор газет, который удивил бы его самого несколько лет тому назад. Кто бы мог поверить, что, читая, например, последние выступления представителя России на ассамблее наций, сэр Форрингтон одобрительно кивал головой?

И раздражительность увеличивалась. Вспышки гнева старого ученого беспричинно падали на голову первого встречного. Пропадал интерес к делу и пропадал незаметно для самого Форрингтона.

Завершающий скандал случился совсем неожиданно для главного действующего лица. Всем показалось, что без внешнего повода сэр Артур обрушился на нелюбимые им военные мундиры, непременные члены комиссии двух империй. В ответ на вполне вежливые упреки в медлительности, Форрингтон вспыхнул:

— Мы достаточно дали вам брони, пушек, ружей, самолетов, взрывчатых веществ. Научитесь обращаться с ними. Для ваших голов этого достаточно. Отвяжитесь от нас! Вы никому не даете ни жить, ни работать!

Произошел резкий обмен мнений в форме, отнюдь не обычной. Сэр Артур не только кричал и бранился, но и вполне потерял голову. Так был объяснен его совершенно недопустимый выкрик:

— Нужно протянуть руку русским и работать с ними!

А вечером этого дня сэр Артур получил каблограмму из Европы. Томас Макнилл настоятельно просил посетить замок на Рсйне, где Форрингтон не был еще ни разу.

Форрингтон немедленно сел в экспресс, доставивший его к концу ночи на берег Атлантического океана Утром он был на аэродроме “Трансатлантик”.

В пути не было сказано ни слова, если не считать — К чорту! — обращенного к предложившему кофе стюарду.

Неожиданный туман задержал сэра Артура на острове на два дня.

 
2.

ДА, здесь, на этой высокой башне, дышалось свободнее...

— Зачем вы звали меня сюда, Томас? Чтобы показать мне, как вы убиваете невинных людей и чтобы сделать меня соучастником убийства?

Форрингтон задал эти вопросы резко, почти с криком.

— Ради бога, сэр Артур, прошу вас успокоиться. Тот неосторожный, которого мы видели на экране, не рискует потерять жизнь. Упадок сил, болезненное состояние в течение нескольких дней... Если бы я думал, что вы так отнесетесь к этому...

Томас Макнилл нервно сжимал и разжимал пальцы.

— Господин Хаггер охотно подтвердит вам мои слова.

Скрипучий, хриплый голос Хаггера пришел на помощь:

— Дорогой друг и коллега, мистер Томас и я, мы очень сожалеем, что не предупредили вас. Но даже если бы этому ничтожному человеку и угрожало бы нечто серьезное, что это могло бы значить? Он так далек и чужд нам и, наверное, враждебен. Величии поставленных перед наукой задач оправдывало в глазах людей науки и не такие жертвы. Разве не бросали жестокие упреки тем, кто впервые решался погрузить нож хирурга в живое тело? Разве еще недавно не воспрещали, во вред истинному значению, производить опыты над живыми животными? Разве не мешала невежественная, сентиментальная толпа, можно сказать, вчера нашим коллегам — ученым искать благо людей, если для этого требовались временные страдания ничтожных животных? И теперь законы Великого Западного Континента, гражданином которого сейчас я являюсь, позволяют опыты над приговоренными к смерти преступниками! Я и мистер Томас знаем, что этому чужому и враждебному нам человеку не причинен непоправимый ущерб. Но если бы это было и так? Тем более это там, на Востоке, с его низким отвратительным населением! Дорогой сэр Артур! Нам, людям науки, позволено больше, чем обычным людям!

Произнося слова очень медленно, Отто Юлиус Хаггер выпрямился во весь рост. В его голосе была полная уверенность в своей правоте. Он явно не понимал, что можно думать иначе. Томас Макнилл, найдя сильную поддержку, справился со своим волнением.

Форрингтон сел. В ночной тишине были ясно слышны стремительные звуки и свисток экспресса, промчавшегося по виадуку. Луна серебрила высокую башню и платформу, бледные лучи подчеркивали решительное выражение лиц.

Форрингтон, казалось, успокоился.

— Хорошо, я не сделаю вывода, пока не пойму всего. Зачем вы так настойчиво вызывали меня, Томас?

— Я повторяю свою просьбу, сэр Артур. Нужен отдых. Не лучше ли вам отложить разговор до утра?

— Нет! Теперь! — Фигура Форрингтона выражала очевидную решительность. Каждое слово он подтверждал упрямым кивком головы.

Томас Макнилл видел, что Форрингтон находится и состоянии, которое он называл высшей степенью упрямства. В таких случаях оставалось только стараться делать вид, что воля сэра Артура исполняется. Поэтому Макнилл продолжал:

— Как вы могли убедиться, сэр, мы с господином Хаггером проделали большую работу, но она не закончена. Точнее мы не добились проявления тех свойств, которые нам нужны. Во-первых, нам не удается сделать тот наш поток энергии, который мы называем Люксом, неощутимым для сетчатки человеческого глаза. Нам нужна та часть спектра, которая невидима для человеческого глаза, но видима фотопластинкой. Таким образом, наш отлично действующий и управляемый “Л”, — только промежуточная стадия. Ваша помощь, сэр Артур, может обеспечить наше движение в нужном направлении...

Макнилл подождал, но Форрингтон молчал.

— Вам не угодно будет, сэр Артур?..

— Продолжайте, Томас!

— Но я кончил, сэр!..

— Вы сказали — во-первых! А во-вторых?

— Но разве этот вопрос сам по себе недостаточно интересен, сэр Артур? Я не сомневаюсь, что все ближайшее время...

— А что во-вторых? — перебил Форрингтон. Действительно, сэром Артуром овладел припадок упрямства. Сейчас он мог слышать только то, что хотел услышать.

— Во-вторых, сэр Артур, это то, что мы называем “М”. Он недостаточен. Как бы сказать... — Томас Макнилл подыскивал слова—... его действие... его действие... не стремительно и не решительно... его действие не постоянно и ограниченно...

— Скажите прямо, — перебил его Форрингтон, — он не убивает достаточно быстро!

— Да…

— Хорошо, это во-вторых А в-третьих?

— Это все, сэр Артур!

— Все? Только? Это немного!

— Уверяю вас, сэр Артур, что разрешение этих задач есть величайшая проблема века!

— Величайшая проблема, мой дорогой друг! — откликнулся Отто Юлиус Хаггер. Он сидел очень напряженно и прямо, не касаясь спинки стула. Сэр Артур Д Форрингтон пристально посмотрел на старого немца, очень похожего сейчас на мумию, вставшую из гроба.

— Величайшая? Почему? Видеть на расстоянии, не будучи видимым? Убивать на расстоянии, оставаясь неизвестным? В чем же тут величайшая проблема?

— Разве мы не стремимся обеспечить Западу раз и навсегда его место? — горячо отозвался Макнилл. — Пришло время, когда насущно необходимо раз и навсегда подчинить мир единой цивилизованной воле. Для этого нужно новое оружие цивилизации!

— Вас я понимаю, Томас. Но здесь больше политики, чем науки. Все последние годы меня оглушают подобными речами. Еще только вчера бывший министр пытался меня просветить. А что думает господин Хаггер?

— Я согласен с вами, мой дорогой и уважаемый друг. Политика — не занятие для ученых. Испытания, пережитые мной и народом, из которого я происхожу, заставили меня многое обдумать и понять. Плохая политика — не занятие для ученых. Но... — Хаггер встал и продолжал говорить с пафосом — ... пришло время, когда ученый должен определить свое место. Ваш Ньютон, наши Лейбниц, Гумбольдт, Майер, Гельмгольц а сотни других принадлежали всему миру. Они беспечно и беззаботно разбрасывали знания! Двадцатый век принес нам новую истину...

— Я опять не понимаю ни слова! — перебил Хаггера Форрингтон.

— Прошу прощения, дорогой друг. Истина в том, что сначала действует сила, обеспеченная оружием, а потом — все остальное!

— Я не был учеником Гитлера!

— Я тоже им не был, дорогой сэр Артур. Этот человек совершал величайшие ошибки, но история найдет, что не во всем он был неправ, — убежденно возразил Хаггер.

— Хорошо. — Форрингтон говорил негромко. — Я делаю вывод: — вы нуждаетесь и, очевидно, очень нуждаетесь в моей помощи для того, чтобы это... — он показал рукой в сторону двора замка — ...действовало невидимо и безусловно смертельно.

— Конечно, сэр Артур. У нас неограниченные ресурсы. Я убежден, что вы добьетесь поразительных результатов!

Томас Макниял был очень доволен. Припадок упрямства окончился с неожиданной быстротой.

Сэр Артур встал и взялся обеими руками за спинку стула. Лица всех были синевато-бледными, а борода Форрингтона казалась белой, как снег.

— Поразительных разультатов... — сказал он тихо. — Поразительные результаты, — повторил он громче. Потом, не меняя голоса, он сказал:

— Вы дурак, Томас! С какой стати я должен заниматься убийствами в вашей компании?

Он опять начал кричать:

— С вас недостаточно компании этого господина? — Форрингтон указал на Хаггера, — этот господин, мой бывший друг, давно потерял представление о том, чем должна быть наука. Политический шут!

— Сэр Артур! Сэр Артур! — пробовал прервать его Томас Макнилл. Но Форрингтон поднял стул и бросил его на каменные плиты платформы башни.

— Молчите, Томас! Вы были человеком дела, а теперь вы тоже политический шут, но меня вы больше не будете дурачить! Это вы дурак, Томас! Вы тройной дурак! Я не жалею потерянного времени. Нет, клянусь богом, не жалею! Я не дам вам подрывать основы жизни! Будьте вы прокляты!

— Но это невозможно, вы бредите! — тщетно пробовал остановить Форрингтона Макнилл. Но сэр Артур кричал все громче и громче:

— Вы все хотите, чтобы я выбрал? Я выбираю русских! Я раздавлю вас, негодяй, и я сумею это сделать будьте вы прокляты! Я протягиваю русским руку! Они люди большой человеческой науки. Довольно крови! Вы поняли? Довольно!!!

Томас Макнилл стоял с искаженным от ярости и страха лицом, а Хаггер подходил все ближе и ближе к кричащему Форринттону. Немец прижимал руки к груди, точно прося его о чем-то.

— Вы сошли с ума! Это нужно кончить! — вскрикнул Макнилл. сделав шаг вперед.

Тогда Хаггер выбросил длинные тяжелые руки со сжатыми кулаками и, помогая себе всем телом, ударил Форрингтона в грудь. Сэр Артур, отброшенный неожиданным и сильным ударом, пытаясь найти равновесие сделал, пятясь, несколько стремительных шагов. взмяхнул руками, опрокинулся назад и исчез.

Перил кругом платформы высокой цитаделыюй башни старого замка не было.

 
В ДЕРЕВНЯХ
 
1

ТЕМНАЯ, как печь, горница в доме председателя Лебяженского колхоза встретила Алексея Федоровича огненной точкой горящей папиросы. Николай не спал.

— Ну, Алеша, как прошла твоя лекция?

Освеженный и несколько успокоенный быстрым движением в ночном прохладном воздухе, старший брат ответил:

— Я, кажется, сказал то, что хотел. Ты знаешь, я в первый раз говорил перед такой аудиторией. Но чувствовал, что меня понимают. Ты понимаешь, я чувствовал, что каждое мое слово доходит... Но почему ты не спишь?

На светящемся циферблате ручных часов стрелки уходили за полночь. В темноте было слышно, как Николай натягивал сапоги. Он ответил:

— Здесь душно. Я хочу покурить на улице.

Братья вышли и сели на широкую скамью у забора. Небо мерцало большими желтыми звездами над спящим селом.

— А ты не хочешь спать? — спросил младший.

— Нет, я чувствую какой-то подъем. Дай мне папиросу!

— Смотри, не приобрети дурной привычки! — пошутил Николай.

Алексей Федорович курил, неловко держа папиросу. В густой темноте ничего не было видно, кроме двух красноватых точек.

— Сколько времени, ты думаешь, мы пробудем здесь, Алеша?

— Отец сказал мне, когда я говорил с ним из Обска, что он дает мне отпуск и просит меня пробыть здесь недели две. Он хочет, чтобы я отдохнул и привез тебя здоровым.

— Давай подводить итоги, — предложил Николай. Собственно говоря, почти все было окончено. После прочтения записной книжки Николая Павел Иванович ежедневно выставлял сторожей на озере, но ничего особенного там больше не наблюдалось.

Братья решили сменять сторожей, чередуя дежурства на время остающихся нескольких лунных ночей. Следовательно, через немного дней можно будет уехать. Завтра должен прибыть лаборант от Станишевского для приема растений, преждевременно потерявших хлорофилл и остатков погибших птиц.

Отчет готов, результаты анализов послужат потом приложением, главное, — это описание наблюдений.

— Отец решит, — говорил Алексей Федорович, — у меня много мыслей и предположений, но ты знаешь, я не люблю игры воображения. Нужно уметь себя ограничить. Всему свое время.

Алексей помог брату в окончательной редакции отчета. Изложение обладало должной полнотой. Наблюдения Николая Сергеевича были очень ценны.

— Как великолепно, что я здесь оказался! — говорил младший брат. — Но медлить нельзя, надо завтра же отослать отчет.

— Полуночники! — с этим приветом из темноты, начинавшей чуть светлеть, — всходила поздняя, ущербная луна, — вырос Павел Иванович.

— А ты не полуночник, командир? — отозвался Николай.

— Председатель колхоза может спать или не спать в любой час дня или ночи. Это его дело. А вам кто разрешил?

Павел Иванович сел и, переменив шутливый тон на серьезный, спросил:

— Все о том же, итоги подводите, обсуждаете?

Выслушав, задал еще вопрос:

— Как отчет пошлете, а?

И, не получив ответа, вдруг, неожиданно и непривычно для братьев, язвительно, вызывающе поддразнил.

— А вы поручите вашему гражданину милому, Заклинкину!

Алексей Федорович счел долгом заступиться:

— Поручать ему я, конечно, не собираюсь. Я его не знаю. Но вы его невзлюбили! За что же? Бесцветный, но безобидный человек.

Очевидно, это была ночь откровенности. Павла Ивановича прорвало:

— Э-эх, Алексей Федорович! Мы здесь по-деревенски судим, по-колхозному. Или любим, или не любим! Вы что же думаете, на вас люди не смотрят? Не беспокойтесь! В каждом доме скажут по два слова — и полная характеристика! Я споткнусь — мне заметят... Да я не про себя говорю. Вот, к примеру, Николай. Вы думаете, его здесь принимают с моих слов? Нет, я тут не при чем. Его здесь ценили, мерили, весили по-своему. Он нам прошлой осенью советы давал по строительству. Толково вышло. Ему записали. Любит он в наших камышах комаров своей кровью кормить? Охотник? Понятно! Нашу степь любит? Понятно! Ему у нас двери открыты. В любой дом войдет — за стол посадят, спать положат. Вот — вы у нас несколько дней. Вам, Алексей Федорович, первое слово уже записали. Лекцию прочли? Завтра запишут второе. Поживете еще, запишут третье и баста! И в самую точку попадут, будьте уверены! Я вас знаю, но я тут не при чем. У нас народ вольный, на слово не верит. А вот такая штучка, как ваш (он резко нажал голосом на слово “ваш”) знакомый? Сразу, как бельмо на глазу! Охотник? Врешь! Ружья не держал и не хочет. Инженер? Федор, полуграмотный, больше его в десять раз знает! Еще сказать? Хватит! У нас таких ценят с первого взгляда! Чего он к вам привязался? Чего он сегодня шатался на Большие Мочищи?

Здесь командир полка резко прервал свою речь и достал папиросу. Огонек спички в неподвижном воздухе осветил острый профиль и сердито сдвинутые брови.

— Так как же будем? Что же вы решите с отчетом?

Братья молчали, не находя ответа.

— Так вот вам, друзья и мои дорогие гости, — Павел Иванович сказал это сердечно и тепло, — здесь я командир полка и я за все отвечаю! Ваше письмо дойдет, самое позднее… послезавтра. А там дальше — завтра посмотрим!

 
2

ИТАК, сам того не подозревая, молодой инженер Анатолий Николаевич Заклинкин крепко попал на замечание!

Анализ, данный Павлом Ивановичем Кизеровым, был безупречно прост и ясен. А вывод?

Этот вывод сам Заклинкин сделал мгновенно! Дома обоих Кизеровых — председателя колхоза и кузнеца — стояли рядом, разделенные только дворами. Разбуженный в тишине ночи шумом быстро проскочившего и резко затормозившего автомобиля, Заклинкин вышел во двор и задержался там. Пока он стоял и почесывался, до него донеслись звуки голосов братьев, усевшихся на скамью.

Заклинкин в густой темноте, неслышно ступая босыми ногами, пробрался вдоль забора, притаился, отделенный только досками и подслушивал, сначала спокойно, а потом с восторгом! Толечка не понимал многого и с жадностью запоминал, повторяя про себя услышанное. Какая удача! Какая удача! Как все замечательно получается!

Но когда заговорил бывший командир полка победившей армии, председатель колхозной артели, Заклинкин начал дрожать, как в ознобе. Его пробивал холодный пот не только от содержания, но и от гневного тона отставного майора. Заклинкину уже казалось, что петля душит его драгоценную шею. Он уже видел себя, схваченного этими, “грязными мужиками”. Они душили его, умного, ловкого, способного, красивого!

Он внезапно вспомнил пощечину, полученную от Агаши.

Когда трое людей ушли в дом, Заклинкин уже ненавидел их ярой, дикой злобой крысы, попавшей в капкан. Заклинкин вполз в честный дом кузнеца и солдата Федора Кизерова, улегся и, дрожа от страха и злости, воображал, что бы он с ними сделал, со всеми: с братьями, с Павлом Кизеровым, со старой Феклой, с Шурой-Сашурой, с Агашкой, со всем этим колхозом, с этими идиотскими врачами, а там есть одна прехорошенькая, с золотистыми волосами, — уж над ней бы он особо потешился! Уж он их бы и руками, и ногами, и зубами, и ножом, и клещами, и огнем! Уж они бы почувствовали!

Несколько утешив себя приятными видениями, Заклинкин стал рассуждать спокойнее. Главное, это скорее уехать. Вряд ли его могут здесь задержать, что здесь могут знать? Ведь он ничем себя не выдал. Но своим инстинктом собаки Заклинкин чувствовал прямую угрозу себе в словах председателя колхоза и окончание его монолога понял лучше, чем братья. Завтра, вернее, сегодня — в дорогу. Оставаться не было смысла. Он разведал в несколько раз больше, чем было приказано. Не только премия, его ждет и сверхпремия. И там, в столице, можно будет “переменить” кожу, это Андрей Иванович Степаненко мог легко устроить. Ведь ему еще два года “работы”, а там дальше обещано — за границу и новое гражданство.

Ночь шла бесконечно. Инстинкт все твердил: беги, беги!

 
3

В СТРАДНУЮ пору, когда день год кормит, люди рано встают.

Павел Иванович начал действовать на рассвете, еще до восхода солнца. Он соединился по телефону с одним из своих друзей в районном центре, начальником райотдела милиции. Тот обещал сговориться с аэродромом в областном городе, чтобы было место на московском самолете для посланца в столицу. Обещал он также посодействовать, чтобы из Чистоозерского сейчас же прислали самолет для переброски гонца в “область”. Покончив с этой частью разговора, Павел Иванович повел такую речь:

— Теперь слушай. У тебя дел много? Ты бы сам сюда прилетел да пожил бы у меня денек, другой!

— А что, у тебя есть дело? — ответил на приглашение приятель, руководствуясь не смыслом малозначащих слов, а тоном “командира полка”.

Но Павел Иванович не был склонен к дальнейшей беседе. Он сделал паузу, откашлялся и закончил:

— А вот ты прилетай, мы с тобой и решим, есть дело или нет! Все!

— Ладно, жди! — получил командир удовлетворивший его ответ и повесил трубку.

В эту длинную ночь Заклинкин не заснул ни на минуту. С первым лучом рассвета он был уже одет, но не выходил во двор. Подсмотрев, что председатель колхоза, наконец-то, прошел по улице, Толя сделал над собой немалое усилие и побежал проститься с братьями:

— Я очень доволен знакомством с Сибирью. Теперь я поеду кончать отпуск в другом месте.

Братья еще только вставали. Ранний визит и быстрый отъезд Заклинкина не произвел впечатления на занятых людей.

А кузнец Федор Григорьевич посмотрел вслед недолгому гостю и сплюнул.

Осенью наши автоколонны быстро и весело возят спелое, тяжелое зерно на линейные станции железных дорог. Заклинкин сделал около двухсот километров, сидя на колхозной пшенице, и к вечеру в скором поезде уже мчался “домой”.

 
4

ПАВЕЛ Иванович представлял братьям гонца. Потерявший на войне ногу солдат, колхозник Тагилов Петр, не спеша вешал на грудь, под рубашку, мешочек с толстым пакетом, а председатель колхоза его инструктировал:

— Ты хоть и не пьяница, а помни — ни капли! И о пакете — ни слова! И лучше ни с кем в разговоры не пускайся. Помалкивай. И не спи. Выспишься после врученья пакета. Адрес есть на пакете. Ты его не вынимай понапрасну. Вот адрес тебе на отдельной бумажке — не потеряй. В столице погости, если понравится...

Тагилов сидел молча, глядя в сторону. Слушал внимательно и постукивал костылем. Поднял голову и посмотрел пронизывающими серыми глазами на Алексея Федоровича Потом взглянул на “командира полка”:

— Это, как на войне?

— Да, Петр Кондратьевич, и я на тебя полагаюсь. Мы с тобой отвечаем за большое дело. Если бы тебя не было, я сам бы поехал.

— Доставлю. Будет сделано! — Ты, Петр Кондратьевич, там нашего Николая Сергеевича увидишь мать и жену. Ты о болезни скажи — так, чуть поболел и здоров. А то напугаешь! — закончил напутствие Кизеров.

Ястребиный взор смягчился. Петр Тагилов понимающе кивнул, положил в карман письма братьев домой, крепко пожал руки, еще раз, на прощанье ткнул лица взглядом и, ловко помогая себе костылем, пошел за Павлом Ивановичем, который нес на плече солидный мешок с деревенским угощением дому академика Федора Александровича, — так уж полагается по старому сибирскому обычаю.

Алексей Федорович смотрел им вслед и, сбившись с привычки, не ставил им отметок в зачетные книжки, а думал просто: какие у нас везде люди! Потом, чему-то обрадовавшись, подхватил на руки Шуру-Сашуру и крепко поцеловал ее в смуглую щеку. “Змейка” взвизгнула, засмеялась, выскользнула из осторожно-неумелых рук, отскочила для безопасности на порог, потерла щеку и спросила:

— А ты всегда такой колючий?

Николай, не узнавая брата, смеялся над его непривычной резвостью:

— Он, как еж, колючий, ты его берегись! А ты, Алеша, становишься экспансивным. Я тебе советую, на всякий случай, бриться здесь каждый день. Знаешь, ты становишься любезным с дамами! Это — ново!

Маленькая дама, не решаясь покинуть порог, сообщила:

—Папаня бреется через день и тоже бывает колючий!

Не смущаясь, Алексей Федорович широко улыбался и потирал подбородок: правда, нужно побриться.

 
5.

ПАВЕЛ Иванович встретил друга из районной милиции и усадил в самолет своего гонца в Москву. Поглядев вслед самолету, друзья не спеша пошли, мирно беседуя по дороге.

Что мог сказать “командир полка” о Заклинкине? Ничего, если серьезно подумать. Совсем ничего! Но друг слушал его внимательно.

Евгений Геннадьевич (так звали начальника милиции) направился в кузницу.

Федор Григорьевич вместо приветствия радостно гаркнул:

— На заре нынче птица валом валила на Гагарье! Если не взял ружья — бери мое! Мне сегодня некогда!

— А у тебя гость?

— Уехал, да ну его к лешему!

— Что так?

— А так!

Время сказать, что председатель колхоза не сразу узнал об отъезде Заклинкина. Скажем правду, — узнав, крепко сжал зубы Павел Иванович! Правильно предчувствовал Толя своим собачьим чутьем. Решительный, верящий себе “командир полка” хотел задержать незванного гостя. Пусть без закона, пусть превышение власти, пусть выговор, пусть за самоуправство накажут — там посмотрим!

А кузнец Федор о Заклинкине спокойно говорить не мог. И даже после того как начальник милиции покинул кузницу, Федор догнал его.

— Геннадьич! Слышь! Евгений Геннадьич! Постой! Там у меня этот... оставил мешок и ружье. Охотник, ружье забыл! Ты у меня их прими!

“Действительно странно”, — подумал Евгений Геннадьевич. А кузнец Федор (ведь вот обозлился мужик) все добавлял:

— Какой он московский! Я знаю московских! Он — прощелыга!

— Раз вещи оставил, значит вернется или напишет.

— А ну его к лешему. .. Возиться с ним! — и Федор начал сильно ругаться и даже показал Евгению Геннадьевичу кулак.

— Принимай! Не примешь? Так я бабе велю выкинуть в озеро!

В доме кузнеца, под лавкой, начальник милиции обнаружил новенькую двухстволку с начинавшими ржаветь стволами (нечищены после стрельбы) и резиновый плавательный костюм. Зная решительный характер кузнеца, Евгений Геннадьевич взял вещи, спасая их от неминуемого потопления.

Приласкав свою старую знакомую Шуру-Сашуру, “дядя Женя” навел разговор на Заклинкина. Оказалось, что проявление Толиной “любознательности” имело свидетеля. Шустрая “змейка” сообщила папиному и своему другу:

— А этот длинный дядька с усиками, что у дяди Федора жил, сюда приходил и чемодан-то Николая открывал!

— А как же ты это видела, хозяйка? Ты здесь была? — удивился Евгений Геннадьевич.

— Нет, я с улипы смотрела.

— А он чего-нибудь взял?

— Брал в руки бумажку, посмотрел и назад положил.

— А ты никому не говорила?

— Нет, я забыла.

— Ну и ладно, умница. Дядька просто ошибся.

Человек больших практических знаний и опыта, раздумывая над скудными данными и наблюдениями, относящимися к Заклинкину, Евгений Геннадьевич разводил руками: — все, вроде, пустое.. Ниточек не то что на веревочку, на тонкий шнурочек не набирается. Хоть бы стащил что из чемодана! Нет, пустое дело! Взял бумажку, назад положил... Уехать сильно торопился — вещи забыл... Чорт же его знает! Мало ли какие чудаки по свету шатаются. Жаль, что не видал я его...

В результате размышлений родилось в скором времени очень, подробное письмо Евгения Геннадьевича в Москву, к одному из его друзей, письмо, по совести сказать, весьма бедное фактами. Одно лишь в письме было заметно: имя молодого инженера Анатолия Николаевича Заклинкина связалось с именем одного из крупнейших ученых нашей страны.

А Заклинкин, еще сидя на колхозной пшенице и с облегчением ощущая стремительное увеличение расстояния между собой и “проклятым” председателем Лебяженского колхоза (а ведь как хорошо все шло!), клял так же свою забывчивость. Не раз вспоминал он и в поезде об оставленных в Лебяжьем ружье и плавательном костюме.

Здесь школа Андрея Ивановича Степаненко оказалась недостаточной. Почему же? Потому, что одно дело, это рассуждать об опасности далекой, незримой, ощущаемой только разумом. Послушен разум и гонит неприятную мысль. Так легко быть храбрым!

Но очень и очень большим, глубоким и черным кажется глазок пистолетного дула, гуляющий в крепкой чужой руке перед носом! Это — целая бездна! И чтобы остаться спокойным, глядя смерти в лицо, нужно иметь и душу и свойства души, которых ни за какие деньги не купишь, ни за какую валюту!

 
НА ЗЕМЛЕ
 
1.

КОГДА в азиатских пустынях, за десять минут до захода, солнце собирало неизвестно откуда над собой облака и играло на них всеми красками мира, каких еще нет на палитре художника, а от снеговых гор на пустыню полз мрак, явно принимая власть — в эти минуты мы понимали Манеса, ученика Зороастра. Мы понимали древнего перса с его философской легендой о двух равных силах, с его богом Света Ормуздом и богом Тьмы Ариманом, по-братски делящими власть над миром.

Мы бывали в пустынях. Ормузд лил нам на головы расплавленный свинец, жег и сдирал с нас кожу, останавливал голос в иссохшей гортани. Он обманывал нас дрожащим виденьем воды и деревьев, но мы шли, не веря миражам. На нас нападал Ариман с головой крокодила, с раздутою шеей кобры, с телом слона на ногах сколопендры. Он бил хвостом скорпиона, обливал трупным ядом фаланги и желто-зеленым ядом малярии, метал миллионы острых стрел песка, а мы — побеждали пустыни!

Но в наших широтах есть другие часы и минуты. Темное небо слегка бледнеет. Вот смутные пятна строений, деревьев, кустов уже начинают получать очертанья. Звезды тускнеют. Глаз вновь обретает возможность ощущать перспективу. На озере легкий туман приподнимается и вновь падает. Пискнет пташка. Минута — ответит другая. И не успеешь, вдыхая свежий воздух, заметить — а станет светло. Восток розовеет, желтеет и вспыхнет — сверкают лучи и выходит наше родное красное солнышко!

А дышится, как на рассвете, а бодрость какая! Ну как тут не жить, не любить, не творить?!

Для своего второго урока Алексею Федоровичу председатель колхоза выбрал подобное раннее утро.

— Нравится вам у нас, Алексей Федорович?

— Очень нравится!

— А вы у нас подольше поживите. Через неделю кончим с уборкой зерновых. Дела пойдут помельче, будем посвободнее и начнем гулять. Всем районом.У нас для начала тут три свадьбы сыграют — потом у соседей...

Павел Иванович ехал в полевой стан и вез с собой Алексея Федоровича после его дежурства на озере Большие Мочищи.

— Вы подумайте, есть у нас поговорка одна, груба, да верна! Вы вот не курите? Не обязательно, даже хорошо. Не пьете? Хорошо! Пить, так в меру! А вот не женаты? Это дело другое...

Павел Иванович смеялся:

— Да вы посмотрите кругом, какие у нас девушки. В столице себе не нашли — мы вам найдем!

И сейчас в словах председателя колхоза звучала уже не шутка.

— Да, мы вас женим — вот выбирайте по всему району любую. Любую сосватаем.

Прожил прошлой зимой Павел Иванович гостем недели две в доме академика, оставил по себе хорошую память и сам ко многому пригляделся. Да и не так уж сложны были для его острых сибирских глаз сын и отец. И не так важно, что он не имел никакой подготовки, чтобы их оценить как ученых — это было сделано без него. Заметил же он то, что другие едва ли видели — какой-то особый оттенок в отношении старшего брата к жене младшего. Вероятно, без долгих рассуждении понял он, что Алексей Федорович до сих пор не нашел жены по себе. Сам Павел Иванович женился не рано. Чего мы не знаем — говорил ли о чем-нибудь Павел Иванович с главным врачем районной больницы? Может быть, не одна Лидия Николаевна заметила к кому, как казалось, часто обращал свой доклад московский профессор?

— Смотрите, Павел Иванович, чтобы я вас не поймал на слове!

За этими словами, возможно, последовало бы что-нибудь и более определенное, но они уже подъехали к стану.

 
2

ВЕРА Георгиевна была потрясена до глубины души лекцией в районном клубе. Идя домой вместе с Лидией Николаевной, она без всякой причины стала плакать, сначала тихо, потом все громче и громче. Ее старшая подруга обняла ее, вытирала платком горячие слезы на нежном лице, приговаривала:

— Ну же, девочка моя.. успокойтесь, не надо. Ну что? Довольно, моя хорошая...

Молодая женщина старалась улыбнуться, оправдывалась сквозь слезы:

— Правда, как глупо, я сама не знаю, что со мной, я больше не буду... — но слезы все текли и текли.

Лидия Николаевна привела к себе свою Верочку, послала сказать, чтобы дома ее не ждали. Напоила своего друга валерианкой, постелила постель на широком диване в своей спальне, и очень строго сказала:

— Спите!

Дождалась мерного, ровного дыханья, постояла не двигаясь, чуть-чуть прикоснулась к чистому лбу под волной мягких волос и тихонечко вышла.

Села Лидия Николаевна в своей столовой, где с большого портрета на стене смотрел вдаль до сих пор любимый покойный в погонах подполковника медицинской службы и сердито стала ему говорить:

— Ведь он чуть не всю свою лекцию свалил на бедную девочку! И ведь какую лекцию, если бы ты его слышал! Что же это? Ведь я мою девочку такой никогда не видела. А он понимал, что нельзя же так? Он же на нее смотрел почти все время...

Обе женщины в последующие дни об Алексее Федоровиче не сказали ни слова. Вера Георгиевна кончала обработку истории болезни Николая. Станишевский просил прислать ему копию как можно скорее.

 
3.

ШЛИ ясные дни начала второй декады августа. Не за горами и первый, ранний в других местах, а здесь обычный во второй половине месяца осенний заморозок.

Товарищ Шумских прислал с оказией объемистый пакет с бумагами и схемами, сопровождаемый запиской. В ней секретарь райкома со свойственной ему лаконичностью и ясностью просил Алексея Федоровича с содержанием дела ознакомиться, не теряя времени, так как завтра будет за ним прислана машина — ехать в райцентр на ответственное совещание по вопросу о развитии электрификации района.

Когда районные работники обсудили свое нужное дело и приняли решение, Алексей Федорович отправился в дом главного врача. Радушно встретив гостя, Лидия Николаевна послала за “своей” Верочкой, не предупредив ее о посетителе, а потом ушла под предлогом вечернего обхода больницы.

...А Алексей Федорович смотрел на милое лицо, слушал ее и сам говорил, вновь и все больше увлекаясь замечательным чувством возможности полной прекрасной искренности с человеком, делавшимся все ближе и ближе с каждой минутой. И он сказал вдруг, без предупреждения и без паузы:

— Я не знаю, как это полагается говорить... Прошу быть моей женой.

 
4.

ЛИДИЯ Николаевна волновалась, но заставила себя не торопиться с возвращением. Войдя в комнату, она сразу поняла, что нужные слова были уже сказаны. Может быть немного грубовато, чего они не заметили, старшая заставила “молодежь” поцеловаться.

Их поздравляли, кто как умел, и они не смущались. Товарищ Шумских потребовал, чтобы нужные записи были сделаны здесь, в райцентре, и без промедлений, и произнес новобрачным очень краткую, но очень теплую речь.

Председатель колхоза, Павел Иванович Кизеров, знал, что его любимая Сибирь забыта не будет и особенно в гости не звал — сами приедут!

Темучин-Чингиз, очень любивший свадьбы, в отличие от своего кровожадного предка и тезки, сказал Алексею Федоровичу:

— Самый хороший женщина достался тебе. Я старый! А то бы тебе ее не видать!

И мужу было приятно услышать это от старого степного орла. Пусть Алексей Федорович сам разбирается, почему все были так им довольны.

А Агаша про себя жалела, что Николай Сергеевич женат. Вот если бы он был не женат... Но умная и строгая девушка крепко держит свое сердце. Ни жизнь чужую ломать, ни делиться она не собирается. Свет не клином сошелся!

А дышится как на рассвете, а воздух какой! День пришел. Ну как тут не жить, не любить, думал Алексей Федорович, глядя на жену. И она чувствовала то же. Жить — любить — творить!

 
В ГОРОДЕ
 
1

НЕТ, не о конечности человеческого существования задумался Федор Александрович, прочтя известие о смерти Артура Д. Форрингтона, большого ученого, своего ровесника, истинной причине смерти которого было суждено остаться тайной. И не о себе он подумал, не о том, что и он, наверное, не так уж далек от естественно-неизбежного завершения жизни.

Вскоре после двадцатого года, по случайно задевшему его поводу, как-то сказал Федор Александрович сыну и нескольким близким друзьям:

— Я хочу одного — умереть на работе!

Подчеркнув привычно поднятым пальцем вполне очевидную истину, Федор Александрович с мыслью о смерти покончил навсегда. Жизнь была до предела полной! И задумался он сейчас совсем о другом.

Раз в полугодие, по порядку, установившемуся уже более шести лет тому назад, Федор Александрович должен был делать краткий доклад о работах института энергии. Дважды в год он отчитывался перед небольшим собранием, вернее, совещанием. Место указывалось в одном из зданий, расположенных за древней крепостной стеной, за той самой стеной, на которую так внимательно смотрит через новую плоскую площадь хорошо вам известный дом с квадратными окнами. Несмотря на свидания с членами этих совещаний-собраний, а изредка и с председателем их в порядке текущей работы, окончание каждого полугодия встречал Федор Александрович с особым настроением мысли и чувства.

Академика никогда не ограничивали в праве составления зависящего от него списка участников. Конечно, от полугодия к полугодию этот раздел изменялся. В нем было три категории: те, кто должен был докладывать, те, кто должен был выполнять намеченное по важным заданиям и, наконец, третьи. Для них первое присутствие на полугодичных совещаниях было посвящением в высшие степени рыцаря энергии, так как побывавший там однажды уходил уже иным, чем входил.

 
2

СТАРЫЙ горный хребет, образуя раздел двух частей света, начинается под заполярной тундрой и, заняв на карте по меридиану более восемнадцати градусов или больше двух тысяч четырехсот километров, выходит отрогами в ковыльные степи и прячет свои последние скалы в горячих песках.

Если сложить все воды, проливавшиеся на Урал или легшие снегом из туч только за последнюю сотню тысячелетий воедино, — то хватит на все океаны. Если сложить все усилия ветра, давившего на хребет со дня его рождения и до нашего дня, и сумму усилий бросить в пространство, это будет куда больше, чем рычаг, о котором мечтал Архимед, и рухнут любые планеты. Да и живая жизнь биллионами биллионов корней растворяла в поисках пищи жесткие камни, делая их плодородными. Все эти силы, называемые эррозией, превратили ныне в низкие некогда высокие горы. Старый хребет, перед которым храбрый красавец Кавказ — мальчик, бесконечно богат. Недаром некоторые из наших ученых в конце девятнадцатого века напоминали студентам:

— Если вас на экзамене спросят, где в мире имеется тот или иной минерал или металл, и вам память изменит, назовите наши старые горы! Ошибки не будет!

В тишине прохладного в жаркие августовские дни Старого корпуса Института Энергии, составляя свой раздел списка, Федор Александрович думал о старых горах. На несколько расположенных в их складках заводов уже были посланы вызовы, так как до полугодичного совещания оставалось только два дня. Красноставскую же Станцию Особого Назначения представит Степанов.

 
3.

ВХОДИТ Степанов.

— Посмотрите-ка, Михаил Андреевич, наших участников совещания. Не забыт ли кто-нибудь мной?

Внимательно читает ответственный список Степанов, останавливается на каждом имени...

Тихо в большом, старом кабинете. Степан Семенович, технический служитель, неслышно проходит по комнате, поправляет по дороге телефонный аппарат (он сдвинут с места и трубка соскользнула с одного рожка). Степан Семенович выходит — все в порядке у них с Федором Александровичем в кабинете.

Федор Александрович откинулся на спинку своего жесткого кресла. Он смотрит на темную, склоненную голову своего ученика. Волосы тщательно зачесаны назад, но на темени упрямится хохолком непослушная прядь. Густые брови разделены глубокой, не по возрасту, прямой морщиной. Углы рта опущены.

Вчера, для предстоящего полугодичного совещания, был доработан доклад о последних наблюдениях Красноставской Энергетической Станции Особого Назначения. Учитель и ученик кончали его вместе.

Хотя Федор Александрович и называет по-прежнему загадочные излучения лунными аномалиями, но в самом конце доклада есть ответственнейшие слова: “..последние наблюдения могут дать право предполагать искусственную причину …”

— Вы включили…? — и Михаил Андреевич назвал две фамилии новичков, прерывая мысли старого академика.

— Да, я считаю, пора. Они заслужили это. Новые люди на наших совещаниях — это наш успех. Да! А теперь нужно начать пересматривать наш учебный план. Опять. И план экспериментальных работ тоже.

Последующие часы были посвящены оживленному обмену мнениями с несколькими работниками Института Энергии. Подготовлялся проект решения Министерства о создании эксплуатационного факультета нового профиля.

 
4

ВЕЧЕРЕЛО. Пришел час, когда на улицах холмистого города, открытых на закат, низкое солнце слепит пешеходов и водителей машин, тянет за ними длинные тени. Улицы, расположенные по меридиану столицы, уже закрываются среди домов первыми, еще ясными сумерками. Зной спадает и близится ночная прохлада, такая желанная в дни этого необычайно жаркого августа.

Технический служитель Института Энергии, по своему негласному праву, вошел без предупреждения и остановился перед столом академика. Зная привычки Федора Александровича, он молча стоял и смотрел на старого ученого.

— Что, Степан Семенович?

— Человек приехал, сейчас с аэродрома. Был у вас дома, ждать не хочет ни минуты. Говорит — от Алексея Федоровича с Николаем Сергеевичем.

— Где же он?

— Здесь.

Постукивая механической ногой и помогая себе костылем, вошел гонец Лебяженского “командира полка”. Не смущаясь, пристальными взглядами, осматривающими странного посетителя, он внимательно оглядел кабинет и людей, чуть задерживаясь на каждом пронизывающим взором ястребиных глаз, очень светлых на фоне загорелого, усталого лица.

— Мне лично профессора, Федора Александровича!

— Это я, садитесь, пожалуйста, чем могу быть вам полезен?

Но гость не собирался воспользоваться приглашением сесть. Пристально смотрел на приподнявшегося в кресле Федора Александровича.

— Я у вас дома был. Мне сказали, вы на работе.

Тут посетитель замялся и добавил:

— Мне бы подтверждение, чтобы ошибки не вышло!

“Видно старого солдата”, подумал Михаил Андреевич.

— Вот я, — он назвал себя. — Вот это — товарищи... и он перечислил присутствовавших. — Мы все подтверждаем, что перед вами действительно Федор Александрович. Его сын и племянник сейчас должны быть в Западной Сибири, в селе Лебяжьем, У Павла Ивановича Кизерова.

Посол был удовлетворен.

— Вижу, дело верное, — сказал он, сел на стул, расстегнул гимнастерку, дернул нитку зубами и вытащил из холщового мешочка, хранившегося на груди, довольно толстый пакет.

— Вам от сына. — Он встал и, не обращая внимания на Степана Семеновича, хотевшего взять письмо, шагнул сам и вручил его Федору Александровичу.

— Приказано в собственные руки! — добавил он.

Федор Александрович положил пакет в ящик стола:

— Очень благодарен. Прошу вас быть моим гостем. Степан Семенович отвезет вас ко мне домой.

Но гость не уходил.

— Это срочное! В собственные руки! — повторил он.

Федор Александрович посмотрел на своего гостя с некоторым удивлением, но ястребиные глаза выражали совершенную решимость:

— Вы тут же прочтите! — продолжал гонец тоном приказания, и обложка срочного письма была разорвана. Прочтя первую страницу, академик поднял плечи, бросил взгляд на посланца, кивнул головой и продолжал чтение. Окончив, он пожал руку Петру Кондратьевичу:

— Очень, очень вам благодарен. Вы поручение отлично выполнили. Сегодня вечером мы с вами увидимся.

Проходя через актовый зал, Тагилов ответил сопровождавшему его Степану Семеновичу:

— Все живы, здоровы. Что пишут, не мое дело, не знаю. Сказано: важное, срочное. Все.

Сидя в автомобиле, Петр Кондратьевич вынул потертый, еще фронтовой пистолет Павла Кизерова, извлек патрон, досланный в патронник ствола, защелкнул кассету назад в плоскую ручку и громко, протяжно зевнул. Сейчас ему очень захотелось спать. Закачало с непривычки в самолете за две с половиной тысячи километров.

 
5.

ФЕДОР Александрович спокойно прочел письмо из Лебяжьего. Не торопясь, он положил в карман пиджака отдельную, маленькую записку от сына. Затем он сказал, что переносит начатую работу на завтра, попросил остаться с ним только двоих — Ивана Петровича и Михаила Андреевича — и поручил своему старому другу прочесть вслух письмо из Сибири, в котором подробно описывались наблюдения Николая.

— Что же это все значит? — спросил Иван Петрович, окончив чтение. Он был знаком с последними августовскими наблюдениями Красноставской только в общих чертах и не понимал волнения, которого теперь не скрывал руководитель Института Энергии.

Федор Александрович стоял, опираясь руками о стол и подавшись вперед. Против него, с окаменелым, неподвижным лицом, напряженно скрестив руки на груди, сидел его ученик. Так они глядели друг другу в глаза, слушая чтение, и со стороны могло показаться, что сейчас произойдет что-то решительное, что эти два человека сейчас бросятся друг на друга.

Листы письма задрожали в руках Ивана Петровича. Он кинул их на стол и схватил себя за бородку:

— Что же это? Да говорите же, наконец!

Жесткие, подрубленные усы старого академика чуть шевелились, точно Федор Александрович беззвучно говорил. Мысль, как молния, металась между ним и Степановым, освещая и связывая все, решительно все! События двух ночей на озере объясняли наблюдения тех же двух ночей на Красноставской! Озеро в степи пришлось в предполагаемом квадрате прикосновения к Земле волн, которые до сих пор назывались только лунными аномалиями! Что это за волны, теперь было известно! Да, сейчас никто не мог отрицать и сомневаться! Сомнения кончены!

Федор Александрович, овладевая волнением, заговорил:

— Конечно, как и откуда — сейчас не в этом дело! Ведь теперь мы все понимаем и Красно-ставская проверена. Михаил Андреевич предвидел, да-с! Все дело в том, что во вторую ночь он выключил защиту! Поэтому получился законченный опыт и имеются сопоставимые данные. А если бы он защиту не выключил? Что мы могли бы сказать? Посветило две ночи на озере и только! А действия — никакого! А как теперь быть с докладом? Как, Михаил Андреевич?

Степанов отвечал взволнованным, прерывающимся голосом:

— Федор Александрович, право же, вы преувеличиваете. Ведь каждый, на моем месте, провел бы ту же работу…

С юношеской живостью вскочил старый ученый и неожиданным движением обнял одной рукой молодого. Поднялся внушающий палец и остро уткнулся в грудь Степанову:

— Вот, изволите видеть! Я могу ему сказать, как он мне первый зачет сдавал и на чем я его тогда провалил! А он мне теперь замечания делает. Преувеличиваю? Нет, не преувеличиваю! Уметь решать, уметь управлять, это значит — предвидеть. Так нас учит наша партия, да-с! И наша наука!

— Вы мне обещали никакой работой не брезговать, — продолжал Федор Александрович, — а самая трудная работа — это решать! Теперь, Михаил Андреевич, я вам буду сдавать зачет, вы принимайте, а Иван Петрович запишет...

И академик стал медленно говорить, точно читая невидимую запись:

— Высказанные предположения полностью подтверждаются наблюдениями на озере Большие Мочищи, расположенном в восьми километрах к югу от села Лебяжьего Чистоозерского района Обской области. Наблюдаемые в течение последних двух с половиной лет Красноставской Энергетической Станцией Особого Назначения излучения имеют искусственный источник, расположенный, очевидно, в Восточном Полушарии и использующий Луну, как отражающий экран. Излучения вызывают гибель птиц и малых животных. На насекомых действия не отмечено. Облучение человека вызывает тяжелую болезнь, а возможно, и смерть. С целью препятствия поражению этими излучениями нашей территории, Красноставская Станция, во время стояния Луны в нашем полушарии, готова к работе на отражение всеми сериями, находящимися на ее вооружении, что нашу территорию вполне обеспечивает. Все!

Окончив диктовать, Федор Александрович спросил Степанова:

— Принимаете?

— Да, — серьезно ответил молодой ученый старому академику.

 
6

КОГДА они шли по пустынному коридору и спускались по широкой каменной лестнице в актовый зал, Михаил Андреевич говорил:

— Чрезвычайно осторожное, этакое настороженное поведение вестника из Лебяжьего показалось мне и напоминанием и предостережением. Действительно, ведь сюда, в Старый корпус, может беспрепятственно, без проверки, с улицы, войти каждый, кому только этого захочется!

— Я так привык! — решительно возразил старый ученый — Моя дверь всегда открыта. Во всех наших других местах, в лабораториях, в Экспериментальном корпусе и так далее — это совсем другое. Здесь же нет ничего интересного — ведь я вас отлично понимаю, Михаил Андреевич. Я не храню здесь ни одного документа. Я за всю свою жизнь никогда не имел повода жалеть о том, что ко мне свободно приходит каждый, кому я нужен. Я так привык. И в этом вы меня никогда не переубедите!

 
У ЦЕНТРА ЭНЕРГИИ
 
1

ЧЕЛОВЕК постоянных привычек, Федор Александрович, ни за что не соглашался покинуть старый дом с мезонином, старый кабинет в Институте Энергии и многое другое в жизненной обстановке.

Раз навсегда установил он неизменяемый порядок: перед полугодовым совещанием собирались за час до начала в малой аудитории Экспериментального Корпуса Института, кратко обменивались последними замечаниями и соображениями, а затем, с точным расчетом времени, ехали молча в назначенное место. В пути и до начала совещания разговоры Федором Александровичем были запрещены:

— Прошу покорно не рассеиваться!

Двадцать пять человек в пяти автомобилях молчали. Старый академик, прямо сидя на заднем сиденьи, думал о сыне. Не часто бывало, чтобы Алеша отсутствовал! Но отец улыбался. В привезенном нарочным письме со многими подробностями о ночах на далеком степном озере была небольшая записка. В ней Алексей писал о своей женитьбе. Эх, глупый Алеша! Ну, я ему послал крепкую телеграмму! А Ане мы сделаем сюрприз... Ах, ты, белобрысый мальчишка…

 
2

МАШИНЫ медленно проходили через ворота в башне старинной крепости, описывали кривую вправо и останавливались.

Двадцать пять человек вошли группой, оставили пальто, шляпы, кепи и фуражки и поднялись вверх, в зал, по широким, мраморным ступеням, покрытым красным ковром. До начала оставалось пять или шесть минут и с другой стороны в зал уже входил Председатель полугодичных совещаний.

Когда пять машин выходили через ворота башни в пустую площадь, над ними, после четверного перезвона, куранты ударили дважды. Люди в автомобилях молчали. Они снова переживали все то, что было на совещании, они думали о своем приобщении к высшей степени знания.

 
МЫ ГОТОВЫ
 
1.

ВО все дни августа этого года, обильного в западных частях страны частыми дождями и грозами, сменявшими необычайный летний зной, небо над степями было неизменно прозрачным.

Желтая вечерняя заря, предвещая на следующий день такое же тихое, ясное утро, спокойно догорала на темнеющем небе.

В одном километре от Красноставской, с ее металлическими опорами, проводами и высокими гибкими антеннами, расположен высокий холм.

На нем еще сохранился кусок круглой стены, изъеденной временем. Кругом лежат осыпавшиеся камни бывшей башни — памятник давно угасших жизней.

Один из строителей Красноставской Энергетической Станции Особого Назначения, любитель древностей, копаясь в свободные минуты в развалинах, нашел кусочки изразцов с дивной вязью восточного рисунка. Нежная прелесть причудливого изображения и богатство красок говорили о высокой культуре ремесла людей, построивших некогда эту круглую башню.

Неутомимая кирка и лопата открыли, наконец, археологу-добровольцу ход в неглубокое подземелье. Ступени уходили вниз. Сухой климат степи сохранил на стенах планы созвездий, условные знаки планет и затейливые фигуры Зодиака. Много раз повторенный на камне знак пятиконечной звезды, старинный символ мужества и смелости, говорил о мечте человека, смотревшего в небо и в будущее людей.

Надо думать, что нашествие монголов, сбросившее в небытие империю Хорезма в двенадцатом веке, уничтожило и скромного астронома, расположившегося на самом стыке Европы и Азии.

Здесь как бы в память древнего ученого устроили маленькую обсерваторию и метеорологический пункт. Отсюда днем Красноставская видна, как на ладони.

Федор Александрович пришел сюда, когда уже темнело. Сегодня он хочет быть только наблюдателем. Внизу, у приборов управления Станцией, часы дадут сигнал ровно в двадцать два часа по московскому времени...

 
2

О ПОСЛЕДНИЕ годы старый ученый редко бывал в одиночестве. Везде и почти всегда его окружали люди. Только в кабинете старого корпуса Института Энергии еще сохранились часы уединения.

Решение посетить Красноставскую созрело мгновенно. Сначала мелькнула мысль взять с собой одного из близких (ведь Степанов сейчас в Москве). Но.. потом передумал и отправился в путь один. После очередного полугодичного совещания с членами правительства с ним что-то случилось. Никто этого не знал, ему и в голову не могло придти сказать кому-нибудь о своем странном состоянии. Но покоя не было... Когда же пришло беспокойство?

Не тогда ли, когда спокойный голос Председателя полугодичных совещаний сказал: “Я знаю, ученые выполнят свою задачу. Это первое…”

Когда Председатель говорил эти слова, их глаза встретились. Нет, в этих словах не было вопроса. Только утверждение. И тогда тревоги не было. Когда этот человек смотрит на него, когда он говорит, тревоги не может быть.

Всю жизнь было так: мысли о деле не оставляли Федора Александровича даже перед сном. Иногда их бывало слишком много, этих мыслей, этих настойчивых, неутомимых друзей. Тогда, чтобы заснуть, нужно было приказать: “Довольно, не думай, спи, спи, спи...”, и заставить себя проделать в уме какое-нибудь сложное и ненужное вычисление. Утром работа мысли возобновлялась там, где она была прервана ночью, и легко шла дальше.

Но в последние дни мысли часто возвращались к одному и тому же: был ли вопрос в словах Председателя? Нет, вопроса не было. Вождь всегда говорит ясно. А в конце он сказал: “Наш народ может жить и работать спокойно”.

Федор Александрович вспоминал: когда Председатель сказал “это первое”, он обозначил только порядок изложения, не больше. Конечно же, Красноставская ведь только часть энергетической системы нашей страны. Но каждая часть должна сделать свое дело.

Но на следующее утро пришла тревога. Она проснулась вместе с ним. И два дня, мешая работать, его мучило беспокойство, непонятное, необъяснимое... На третий день он прилетел на Красноставскую проверить себя, общую работу, общую готовность, общую ответственность, чтобы не было сомнений в том, что ученые оправдают, во имя долга, во имя любви к народу, уверенность вождя!

Федор Александрович надел белый шерстяной костюм и глубокие ботинки с очень толстыми каучуковыми подошвами. Эта одежда обязательна для работников и посетителей внутренних помещений Станции. В два часа дня он уже шел к радиоглазу Красноставской по длинным помещениям, перекрытым плоскими сводами.

Очень тихо. Вдали уже слышится хрипловатый, надтреснутый звук, та неопределимо разбитая нота, которую он ловил когда-то в наушниках старинных, первых, детекторных радиоприемников.

Сегодня новолуние. Узенький серп Луны будет виден только вечером, во время захода Солнца. И хотя глаза, ослепленные солнечным светом, не видят ее сейчас, в пять часов дня, но Луна идет над восточным полушарием Земли. И Красноставская — смотрит!

В помещении возле радиоглаза Станции — бессменное дежурство, установленное Степановым. Несколько человек в белых шерстяных костюмах неутомимо лоцируют Луну.

 
3

— ЗДРАВСТВУЙТЕ, товарищи! — вполголоса проговорил Федор Александрович.

Навстречу ему бесшумно скользнул дежурный начальник смены. Старый ученый крепко пожал его руку.

Светлое пятно лунного диска лежало на гладком металле наклоненного в сторону наблюдателей обсервационного стола.

Академик с минуту смотрел на чуть колеблющееся пятно с резко подчеркнутыми возвышенностями и впадинами.

Один из дежурных инженеров сказал:

— С тех пор ничего нет!

Да, ничего нет. Академик это знает. С тех пор, это значит с той ночи, когда Степанов открыл тайну степного озера.

— Георгий Дмитриевич! — обращается Федор Александрович к очень высокому молодому человеку. — Прошу вас, нужно сейчас же дать радиограмму нашим кодом на Соколиную Гору. Предупредите их, что сегодня, начиная...

Федор Александрович смотрит на большой яркий циферблат точных часов, стоящих на высоком постаменте под стеклянным колпаком.

— ...Сегодня, начиная с девяти часов и пятидесяти пяти минут вечера, вы будете брать у них всю мощность, включая все их резервы. Все резервы... и пусть передадут, что я у вас...

 
4

ДАЛЬНЕЙШИЙ путь привел Федора Александровича к началу одного из тех пяти тоннелей Красноставской, которые в разных местах опускались глубоко в недра Земли.

Каждый тоннель служит помещением для нескольких сот бронированных кабелей. На глубине около восьмисот метров эти кабели десятками тысяч тонких жил органически сливаются с лежащей в глубине чудовищной массой металла.

Некогда, пенясь вулканами, Земля отложила в этом месте грандиозный слиток девственно чистого железа. Она закрыла его со всех сторон толстой корой порфиров и базальтов, спрятала надежно, казалось, навечно.

Аномалия магнитной стрелки открыла изыскателю тайну родной земли. А богатая рудами страна отдала находку ученым. С точки зрения современной физики, именно в этом месте Институт Энергии мог легче всего осуществить одну из своих задач. Какую и как?

Это была необычайная работа. Впервые за все время жизни Земли первозданный металл подвергся особой форме насилия. Его не поднимали наверх по частям, не плавили и не ковали, не соединяли с другими металлами. Его оставили на месте.

Девственный металл настойчиво обрабатывали электрическими токами разного напряжения и разных частот. Его будили, его заставляли жить и вибрировать в самых глубинах, в самой сущности его вещества. Он изменился. В невидимо, непостижимо малых пропастях его структуры, в глубине его атомов произошли великие перемены, и замечательная сила была возбуждена в подземной горе железа.

В ней явилась сила, подобная магнитной, всесильная и послушная. А над ней расположились батареи генераторов, соединенные цепями бронзовых контактов с железными кольцами, лежащими наверху, под высокими антеннами надземного строения Энергетической Станции Особого Назначения.

Так, в сочетании наследства, полученного от природы, и знаний людей была создана Красноставская.

 
5

ЭЛЕКТРОМАГНИТНЫЕ силы Красноставской по воле операторов производили различное действие.

Отсюда и принятое на Станции выражение — серии. Здесь оказалось возможным влиять на все виды волновой энергии. Первая серия или поле притягивало потоки энергии. Под его действием токи энергии меняли свое направление. Варьируя включение мощностей, оператор мог отклонять потоки и искривлять их направление, за исключением световой энергии, на которую воздействовать было нельзя. Так работала Станция в первую ночь появления потока “М” над степным озером. Так работала она иногда и раньше, стремясь изучить и понять природу того, что называлось лунными аномалиями. Ведь открытие Степанова и выводы, доложенные три дня тому назад на полугодичном совещании, хранились в тайне.

Но было на вооружении Красноставской и так называемое второе поле. Опираясь на энергию подземной массы железа, генераторы Станции создавали колоссальное электрическое поле. Оно могло как бы охватить пространство над всем северо-восточным полушарием Земли, и дальность его влияния далеко выходила за пределы орбиты Луны.

Здесь еще не место говорить о том, какие конечные задачи преследовала концентрация подобных грандиозных сил и о каких целях, о каком синтезе сил думали ученые, как о предельном назначении Красноставской. Это выходит за пределы нашего рассказа. Но важно знать, что электростатическое поле Станции Особого Назначения повелевало всеми видами энергии, ему были послушны даже всепроницающие космические лучи. Все потоки атомных частиц и осколки атомных ядер отбрасывались по направлению, диаметрально противоположному их движению. Отсюда и возникло общепринятое в кругу ученых название, сначала казавшееся условным, а потом привычное — щит!

Встретив щит, потоки шедшей извне энергии устремлялись назад, меняя свои электрические заряды. Обратное движение осуществлялось с силой тем большей, чем больше была первоначальная энергия поступательного движения. Поэтому возвратные потоки обладали во много раз увеличенной плотностью и силой.

Смеркается. Дымкой затягивается Красноставская. Зажигается первая вечерняя звезда. На западе висит серебряный серп молодой Луны. Влево, в поселке, блестят первые огоньки в окнах домов.

Федор Александрович сидит на плоском камне, на холме, опираясь о стену обсерватории. Здесь хорошо, его уже оставляет тревога. Он вновь и вновь вспоминает знаменательное полугодичное совещание с членами правительства, слышит незабываемый голос Председателя:

— …ученые выполнят свою задачу Это первое...

— Да, мы выполним! — отвечает Федор Александрович. Он встает, вынимает часы и смотрит на циферблат. Девять часов пятьдесят пять минут. Началось пополнение батарей. Щит может быть дан немедленно. Но он назначил время, округлив его — ровно в десять часов.

 
6

НА ЦЕНТРАЛЬНОМ посту управления Красноставской молчание. Дежурный начальник Станции смотрит на смену сигналов. Конец длинной стрелки поднимается. Стрелка вращается и ее острый конец движется по черному двухметровому диску прыжками вверх, минуя цифры 100—200—300—400—500.. Она останавливается на 800 и потом опять прыгает: 1000—1100...

Одновременно с движением стрелки пополнение батарей контролируется звуковыми сигналами. По мере движения стрелки понижается нота, издаваемая рупором. Рупор помещен над диском показателя. Звук углубляется, уходит вниз хроматической гаммой.

Сейчас все связано — подземная гора железа, генераторы и металлические кольца, лежащие над Красноставской.

Дежурный начальник Станции — в глубине поста управления. Вот он делает несколько шагов вправо и кладет руки на рубильники. Это мотор, который управляет последовательным включением щита. Его помощники подходят к запасным моторам.

Еще две секунды!

 
7

ФЕДОР Александрович смотрит с холма вниз, на Красноставскую. Двадцать два часа. В стороне Станции всплеснулись бесчисленные коротенькие, синие огоньки. Они ничего не освещали и казались совершенно неподвижными. Они были такими же мертвенными, как болотные огни, как искры на радиоантеннах или огоньки на корабельных реях перед грозой.

Это была последовательно включена первая серия отражения, обычная. Огоньки постояли секунду или две и исчезли.

И вот вспыхнул весь колоссальный купол Красноставской. Высочайшие столбы холодного синего пламени встали сразу на всех пяти тысячах двухстах двенадцати антеннах, бывших на вооружении Станции. Дрогнув, пламя вытянулось и слилось внутри купола сплошным сиянием.

Потом море синего цвета вдруг точно взорвалось, ринулось вверх и исчезло так стремительно, что глаз не мог уловить этого мгновения.

Эти явления сопутствовали началу работы щита. Подчиняясь первому толчку грандиозного поля энергии, атмосферное электричество собиралось на антеннах Красноставской, чтобы исчезнуть почти мгновенно.

Так были включены все серии Красноставской. Сейчас был поднят щит полной мощности. Он стоял в пространстве и был везде, куда его направляла Красноставская.

И тишины не стало. Сделалось совсем темно, так как вверху собрались, вызванные из небытия, клубящиеся, рвущиеся тучи. Вдали сверкали молнии, освещая рваную границу черных туч. Дрожь бежала по степным травам, громко зашелестели листья на кустах и деревьях.

Красноставская бросила в степи ветер и дышала холодом во все стороны.

 
8

ВСЕ усиливаясь, несся в лицо Федора Александровича морозный ураган.

Так и должно быть. Щит Станции отбрасывает все виды энергии. Замедляется беспорядочное движение атомов воздуха над Красноставской, проявляющее себя теплом. Поэтому воздух над Станцией бурно охлаждается, уплотняется и падает вниз, нарушая спокойствие атмосферы.

Пройдет еще немного времени — двенадцать минут, и забушует в степях, понесется от Красноставской ледяными смерчами снежная буря. Но этого не нужно. Достаточно короткого удара щитом. Так было намечено.

Уже утихает холодный ветер. Опыт окончен. И вновь вспоминает старый академик слова Председателя: “ученые выполнят свою задачу!”

Следовательно, не было вопроса в этих словах? Конечно, нет! И сейчас совсем легко на душе у академика: в эти последние дни он, действительно, беспокоился.

Восторженно кричит навстречу Федору Александровичу начальник демонстрационного зала:

— Какие снимки! Какие у меня будут потрясающие пленки! Федор Александрович! У меня завтра к утру все будет готово!

Но старый ученый не слышит голосов, не видит своих учеников. Хмурятся густые, седые брови. Делаются очень глубокими две вертикальные морщины на лбу. А плечи расправляются и совсем не кажется сейчас старым Федор Александрович, силой веет от него. Отвечая на свои мысли, он, ни к кому не обращаясь, говорит очень громко:

— Что же, вот и отлично! И пусть! Наш щит не только отражает, он ведь и бьет! Бьет! Он ударит того, кто посмеет нанести удар! Да, и его же оружием!

И Федор Александрович произносит на том языке, на котором говорят две империи на Западе:

— We are ready! — Мы готовы!

 
ЧЕРВЬ БЛИЗОК
 
1

КАК это всем известно, сэр Артур Д. Форрингтон погиб по собственной неосторожности, чрезмерно увлекаясь осмотром памятников средневековой архитектуры в долине Рейна. Немного дней прошло с тех пор. Произошли ли какие-нибудь перемены в старом рыцарском замке после смерти старого ученого?

Все так же стоят крепкие, каменные стены. Все так же с плоской платформы, не огражденной перилами, с высоты цитадельной башни видны частые огни, теряющиеся в вечерних сумерках на далеком горизонте. По-прежнему по ярко освещенному виадуку с грохотом проносятся поезда, а в лощине, на аэродроме, тяжелые самолеты жужжат ядовитыми жуками.

Одно изменилось, — толстое жало подземного завода спрятано под каменным черепом замка и ни разу не поднималось к небу с той лунной ночи, когда покойный сэр Артур последний раз в своей жизни дал пищу западным газетам, жадно ищущим очередной сенсации.

Но жизнь в замке не остановилась. Электровозы затаскивают крытые вагоны в ущелье, ведущее к основанию увенчанной замком горы. Крепкие парни майора Тоунсенда осматривают доставленные грузы. Опечатанные вагоны осторожно вкатываются в нижний этаж подземного завода через открытые для них броневые ворота. На самолетах из-за океана прибывают окованные ящики из красноватых досок западного кедра. Важные грузы! Молчаливая вооруженная охрана сопровождает их. Инженеры тщательно проверяют целость упаковки и сами участвуют в извлечении содержимого.

 
2

ТОЛСТЫ стены замка. Они сложены в пятнадцатом веке из больших, грубо отделанных камней, и глубокие амбразуры окон не могут дать достаточно света в многочисленные комнаты. Нужно встать на низкий подоконник и сделать четыре длинных шага, чтобы выглянуть наружу через крепкие прутья недавно обновленной решетки.

Поэтому, несмотря на солнечный день, в глубине одной из комнат замка горят электрические лампы. При их свете беседуют двое сотрудников Макнилла и Xaггepa.

— Вам необходимо знать, что в нашей старой Германии еще задолго до начала злосчастной войны девятьсот четырнадцатого года, — с нее начались все наши бедствия, — великий фельдмаршал Мольтке говорил так: тот офицер, который не изучил до дна наполеоновские войны, не может быть генералом прусской армии.

Говорящий произносит слова четко и старательно, но с некоторым усилием. Ему отвечает густой, уверенный голос:

— Все это было чуть ли не тогда, когда вы ходили на четвереньках и питались сырым мясом. Разные ваши Мольтке могли безнаказанно поучать старых немцев на примерах наполеонов, ганнибалов, цезарей и всяких, как их там, древних дохлых генералов. Интересно, что этот ваш Мольтке сказал бы теперь? И ведь вы-то не офицер прусской армии, я полагаю?

— О, да, да!' Но где, скажите мне, прошу вас, где есть разница между офицером и инженером?

Задавая этот вопрос, господин Краус собрал в глубокие морщины кожу на лбу и высоко поднял жиденькие, белесые брови. От этого его круглые глаза, разделенные узкой переносицей длинного птичьего носа, стали еще круглее. Его собеседник, господин Тайлсон, со скрипом раскачивался на вращающемся кресле и играл счетной линейкой.

— Философствуете, милейший Краус, философствуете!

— Слушайте меня, мистер Тайлсон! Наполеон учился вести тотальную войну. Тогда еще не было такого слова, но это все равно. А Мольтке? Мольтке тоже учил вести тотальную войну, хотя и при нем еще не было такого слова. Адольф Гитлер хотел вести тотальную войну на Востоке, но не мог довести ее до конца, у него не хватило силы. Для тотальной войны нужна очень большая сила!

— Ваш Адольф собирался вести тотальную войну не только на Востоке! — перебил Крауса Тайлсон.

— Вы прерываете мою мысль, мистер Тайлсон. Вы хотите шутить вещами, над которыми нельзя шутить. Вы знаете, о, вы очень хорошо знаете! Если бы Гитлер имел удачу на Востоке, мы с вами обо всем хорошо бы договорились. Да, мы обо всем хорошо бы договорились, и на Востоке был бы сейчас отличный порядок. Зачем говорить о том, что всем ясно? Но ответьте же вы мне! Вы не хотите согласиться, что в наше время не должно быть разницы между инженером и офицером?

— Время идет, мой милый друг Краус. Рассуждаете вы отлично, а вот нам до последних дней здесь не хватало некоторых материалов. Что вы на это скажете?

— А это все потому, что ваши инженеры не умеют быть офицерами. Они позволяют вашим рабочим бастовать. И вот, ваш Бэлемский завод до последних дней не мог выполнять наши заказы. При чем тут моя философия?

— А здесь, премудрый Краус? Здесь ведь вам позволяют командовать!

Тайлсон показал в сторону окна счетной линейкой и бросил ее на стол.

— Хотя здесь теперь очень близко к Востоку, — ответил Краус, — но мы справляемся с нашими людьми. Они делают нужное. Мы умеем заставить их!

— А тем временем они работают плохо. У вас плохие рабочие. Да, они любят побездельничать и не прочь нагадить, если вы отвернетесь.

Краус начинал раздражаться. Грубая и ироническая система Тайлсона вести разговор всегда сердит его И манеры Тайлсона — тоже. Напрасно тот сейчас бросил линейку. Линейки портятся от небрежного обращения, могут быть ошибки в расчетах. До чего же они умеют быть отвратительными, эти новые соотечественники! Но что поделаешь! Хочет Краус или не хочет, но для него мистер Тайлсон сейчас представляет вполне ощутимо авторитет Западного Континента. Только там сейчас деньги и сила, сила и деньги! Поэтому нужно уметь сдерживаться и уметь объяснять:

— Наша задача — обойтись без людей, если хотите.

— Как?

— Очень просто. Пожалуйста. Наполеон говорил: “grandes batallions ont toujour raison”.

Краус старательно выговорил известное французское изречение. Но мистер Тайлсон знает только свой родной язык.

— А что это значит?

— Это значит, что победа решается численным превосходством, мистер Тайлсон.

— Но вас никак нельзя понять, дорогой мой. Вы противоречите сами себе.

— Ничуть! Что такое армия? Пожалуйста: в наше время не нужна сила мускулов людей. Сила — в оружии! Людей — долой!

— Вот вы и заврались! Машины сами не ходят. Мы когда-то верили Фуллеру с его теорией машинизированной войны без людей. Гитлер добавил свой блицкриг. Правда, у него сначала вышло хорошо с Польшей и Францией, но потом русские коммунисты доказали вам на вашей шкуре, что без людей не обойдешься! Поймал я вас?

— Нет, вы меня не ловите, и я не попадусь, мистер Тайлсон! Сила в наших руках. Не ничтожная сила людей, а сила послушной нам энергии. И мы можем увеличить нашу силу. Пожалуйста! Если до сих пор мы могли действовать не наверняка, то теперь, увеличив массу исходного вещества для нашего “М”, мы, сидя здесь, будем выводить из строя и навсегда любое количество людей. Да!

— Черт вас возьми, вы совершенно сбили меня с толку. Вы сейчас говорите как офицер или как инженер?

— Как тот и другой одновременно, мой дорогой мистер Тайлсон! Как тот и другой! — торжествовал господин Краус.

— Как тот и другой... — эхом отозвался из глубины комнаты скрипучий голое профессора Хаггера.

Краус и Тайлсон быстро встали и обернулись. Хаггер вошел беззвучно и, очевидно, слышал разговор.

— Вы оба мне нужны, господа. И пригласите работников вашего отдела, господин Тайлсон, — сказал Хаггер.

 
3

ТОМАС Макнилл стоял молча, а Хаггер говорил, прикасаясь длинной, тонкой указкой к карте крупного масштаба, занимавшей часть стены. На карте была изображена Восточная Европа, от Одера до Уральского хребта.

— Этот пункт запишите... Искажая чуждый ему язык, Хаггер произносил названия больших, густо населенных городов, расположенных на громадной территории.

— И этот тоже запишите... — и вновь раздавалось название крупного населенного пункта, жизненного и промышленного центра одной из областей Советского Союза.

Краус и Тайлсон записали десять названий городов.

— Господам Краусу и Тайлсону поручается подготовить расчеты для обработки с помощью нашего “М” указанных мной пунктов в следующие дни сентября... — Хаггер назвал числа.

— Вы, господа, поможете им! — обратился он к остальным.

— Есть предположение, что в эти дни будет произведен опыт использования нашего “М” в больших масштабах, — продолжал Хаггер. — Мистер Макнилл и я считаем, что, увеличив до доступных нам сейчас технических пределов мощность нашего “М”, мы добьемся и полноты поражающего действия и его безусловной надежности. Да, введя в действие большее количество “М”, мы получим его лучшее качество.

И Хаггер кивнул головой Краусу.

— Для вас понятно, господа, что мы готовимся перейти из области подготовки в область реального применения. Мы должны ожидать весьма больших событий, — сказал молчавший до сих пор Томас Макнилл, хозяин замка на Рейне.

Краус не мог скрыть своего восторга. Он судорожно потирал руки, трещал тонкими, бледными пальцами и старался заглянуть в бесстрастное лицо Хаггера. Мистер Тайлсон хлопнул широкой ладонью Крауса по плечу:

— Ну что, доволен, приятель? Теперь мы поведем с ними игру по-нашему. Мы забьем им такие мячи, что у них развалятся все ворота! А после хорошей работы мистер Макнилл даст нам заслуженный отпуск и мы с вами съездим туда на прогулку — посмотреть на новый порядок. Для нас будут открыты все границы!

Макнилл и Хаггер не мешали проявлениям общего удовольствия среди своих работников.

 
4

ДА, в замке на Рейне есть перемены. После убийства старого Форрингтона отчетливее, яснее стали узы, связывающие представителей двух разных исторических традиций — гражданина Западного Континента Томаса Макнилла и последыша германской империи и кровавого третьего райха Отто Хаггера.

Властители родины Хаггера всегда искали решения с помощью грубой силы. Силой закрепляясь на захваченных территориях, силой стирали они самые признаки национальности у покоренных племен. В дальнейшем, когда на помощь пришла послушная им наука, правящие классы центрального европейского государства стали запасаться самыми большими пушками, самой толстой броней, громадными количествами оружия, взрывчатых веществ, машин, моторов. Все страшные орудия уничтожения внезапно обрушивались на головы тех народов-соседей, вторжение в жизнь которых представлялось выгодным.

А послушные слуги капитализма, прикрываясь именем науки, создавали фабрики лжи и бредовых идей под названием научных институтов и учебных учреждений. Вместе с культом материальной силы правящие классы изобретали теории расового превосходства и расовой неполноценности, исторического якобы назначения одних народов служить пищей для других. Так германская буржуазия предала свой народ, превратила Германию в зловещий форпост хищного империализма.

Но давали ли эти большие количества материалов ожидаемого от них качества действия? Приносил ли культ силы и захвата успех своим проповедникам?

Строгая и мудрая наставница человечества — история не раз и не два давала уроки родине профессора Хаггера. Не раз и не два указывала история на причины катастрофического провала грандиозных по своим размерам предприятий, порочных по своему содержанию, порочных по своему качеству. Но не мог Хаггер уйти со старой дороги. И не он один.

Бессмысленную мечту о господстве над миром методами неограниченного убийства, насилия и уничтожения унаследовал от последнего хозяина Хаггера, от Гитлера, мистер Томас Макнилл, просвещенный гражданин Западного Континента, выразитель воли и чаяний тайного концерна заокеанских империалистов.

Хозяин замка на Рейне был совершенно согласен с профессором Хаггером — все расчеты говорили в пользу действия!

Работа по изучению топографии Луны была вполне закончена. Созданная на подземном заводе подробнейшая карта лунной поверхности позволяла избирать все нужные плоскости отражения потока “М” на Землю в любой момент прохождения Луны над восточным полушарием.. Взаимное движение Луны и Земли не было помехой. Подобно телескопу в астрономической лаборатории, небесная пушка оставалась неподвижной по отношению к этим двум движениям. Такое устройство давало возможность длительно посылать смертоносный “М” в любой пункт Востока.

Одно оставалось неясным и неразрешенным: непонятный отказ “М” иногда и без порядка последовательности проявить свое смертоносное действие. В чем причина? Почему во время последних опытов в конце августа в первую ночь на степном озере “М” оказался бессильным, а во вторую ночь действовал?

— Я считаю, — говорил Хаггер, — что большое увеличение мощности “М”, недоступное нам лабораторно, устранит все неудобства. Во-первых, все препятствия будут преодолены потоком энергии, если он будет иметь мощность уже в пятьдесят-шестьдесят раз большую. Во-вторых, по расчету он будет безусловно действителен даже для более крупных животных, чем человек.

— Я проверил расчеты Крауса, — сказал Макнилл. — Он дал очень убедительные доказательства подсчетом числа красных кровяных шариков у крысы, человека и быка.

— Мы получим диаметр снопа почти в тринадцать километров. Это даст площадь поражения в сто тридцать квадратных километров, — продолжал Хаггер.

— Только одно не ясно, это постоянство действия!

— У каждого ученого и у каждого солдата для обеспечения успеха должна быть возможность маневра. Даже если окажется, что в одном из избранных пунктов “М” не проявит себя должным образом, у нас есть большой выбор пунктов в пределах одной ночи!

 
5

ВРЕМЯ сказать, что переданная Лайдлом мистеру Смайльби просьба Томаса Макнилла о командировании в Азию наблюдателя носила вполне частный характер. Но, хотя мистер Смайльби не был посвящен в дела тайного концерна, ему слишком хорошо были известны деловые связи и влияние мистера Томаса Макнилла в тех кругах капиталистов Заокеанской империи, где решается судьба каждого государственного деятеля и каждого правительственного служащего. Поэтому Смайльби был счастлив выполнить просьбу Макнилла. Это давало право рассчитывать на внимание крупного промышленника!

После смерти Форрингтона Макнилл счел нужным использовать особые каналы для побуждения мистера Смайльби и ресурсов известного дома с почти квадратными окнами к энергичной деятельности.

Была получена подпись. Не так уж важно чья, но для всех находящихся в доме, смотрящем на старую крепость в столице Советского Союза, в частности и для мастера Смайльби, эта подпись имела значение приказа.

Прочтя полученное распоряжение, коренастый дипломат по своей привычке длинно присвистнул и немедленно пригласил к себе Андрея Ивановича:

— Прочтите!

Смайльби ждал, засунув руки в карманы. Потом он взял у Степаненко бумагу с грифом “особо секретное” и спрятал.

— Ну, что?

— Это похоже на подготовку к конфликту? — ответил Степаненко вопросом на вопрос.

— Это очень серьезное дело. А вы не допустили ошибки, выбрав для поездки Заклинкина? — спросил Смайльби.

— Другого не было, — уклончиво ответил Степаненко. — Теперь, когда мы предупреждены и представляем себе яснее смысл поручения мистера Макнилла, мы сможем обработать данные Заклинкина и не попадем впросак. Но я понимаю, что мне предстоят и более серьезные дела...

Степаненко не закончил своей мысли.

— На вас возложена большая ответственность, — напыщенно заявил Смайльби.

— Здесь это очень тяжелая задача, — возразил Степаненко.

— Вы слишком часто жалуетесь.

— Здесь трудно работать...

— Вы никогда не имели отказа в деньгах! — грубо оборвал Смайльби своего подчиненного. — Какого черта вам здесь нехватает? Чего вы боитесь? Вы же видите, что предстоят крупные события. Вы понимаете, что нас предупреждают? Собирайте в кулак своих людей! Когда вернется Заклинкин?

— С того дня, когда здесь ввели смертную казнь для тех, кого они называют шпионами и диверсантами, работа стала еще трудней.

— У вас плохо с нервами и это меня удивляет, — перебил Андрея Ивановича Смайльби. — Слушайте меня. Коммунисты ничего не смогут сделать с нами, наоборот, мы скоро покончим с ними. Здесь мы будем хозяйничать! Вы мне не ответили, когда вернется Заклинкин?

 
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ
 
1.

В ДОМЕ с почти квадратными окнами уже было известно об удачном начале работы Заклинкина в Азии из письма, посланного им из Лебяжьего.

Когда нетерпеливо ожидаемый агент разведывательной службы дал знать о своем возвращении (связь действовала из одной скромной квартиры на окраине столицы), его встреча с обладателем незаметного коверкотового костюма и затасканного портфеля состоялась без всяких промедлений.

Прекрасная толина память обеспечила стройное изложение всего виденного и слышанного. Андрей Иванович выслушал подробный доклад и сделал все нужные заметки, пользуясь абсолютно надежным шифром личной стенографии. Из понятного самолюбия Толя умолчал об излишних обстоятельствах, к числу которых он отнес забытые вещи в доме сельского кузнеца, агашину пощечину и аттестацию, полученную от Лебяженского председателя колхоза.

Однако дешевая толина дипломатия потерпела скорый крах. Скупой на похвалы Андрей Иванович весьма одобрил все действия своего ученика:

— Очень хорошо. Даже отлично. Вами будут довольны. И особенно ценно то, что вы, наконец, завязали интересное знакомство. У вас есть непосредственная связь с Институтом Энергии. Отправляйтесь туда завтра же и передайте привет от сына и племянника Федору Александровичу. Вы, конечно, запаслись словесным поручением от ваших новых знакомых?

Лицо у Толи вытянулось:

— Андрей Иванович, я, право же, не смогу...

— То-есть, как? Это еще почему? Чем вы недовольны?

В голосе Степаненко звучали весьма неприятные нотки.

— Андрей Иванович! Честью клянусь! Ведь вы же меня знаете. Я совершенно не понимаю, что во мне нашел этот проклятый председатель колхоза!..

И Толя был вынужден передать характеристику, выданную ему Павлом Кизеровым, лебяженским “командиром полка”.

— И вот, ей богу, Андрей Иванович, вы же теперь сами видите, если вы заставите меня сунуться в Институт Энергии, я смогу провалиться. Ведь вы же этого не хотите?

Обычно безразличное лицо Степаненко приобрело весьма грозное выражение. Он взял Заклинкина за плечи, притянул к себе и в упор процедил:

— А ну, болван, хвастун, вы наделали глупостей и вы еще смеете что-то скрывать! Ну!!! Вываливай все! Это в твоих интересах!

Как ни извивался Толя, как ни старался он доказать безупречность своей “работы”, ему пришлось признаться в рассеянности, из-за которой он забыл в доме колхозного кузнеца ружье и плавательный костюм. Будучи совершенно деморализован грозным видом своего хозяина, Толя рассказал и о пощечине, полученной от Агаши, представляя этот эпизод, как пример “дикости” сибирских колхозников. Не раз толина “исповедь” прерывалась окриками и бранью Степаненко, но до причин толиного провала Степаненко добраться не мог. Матерый шпион убедился, наконец, что его подручный передал ему факты во всех мельчайших подробностях, каждое свое и чужое слово, каждый поступок.

Немного подумав, свое мнение Степаненко резюмировал так:

— То, что вы поспешили удрать, было весьма правильно!

Эти слова повергли Заклинкина в ужас. Толя все время убеждал себя, что у него “разыгрались нервы” и что не так уже решителен был смысл речи Кизерова. Теперь же тяжкие переживания ночи в Лебяжьем воскресли с новой силой.

И Заклинкин со слезами ловил Степаненко за руки, просил о спасении, умолял о “перемене кожи”.

Свидание закончилось тем, что Толя все же получил кругленькую сумму, а о его возможном “исчезновении” Степаненко сказал:

— Подумаю. Я вас не оставлю. Мы очень скоро увидимся.

Когда Толя покинул с должными предосторожностями место свидания, не радовала его, как это бывало когда-то, крупная сумма в кармане. Ужас висел на нем пудовыми гирями и давил к земле. Собственные ноги плохо слушались его. В каждом прохожем Заклинкин видел врага. Заметив милиционера, он едва удержался от желания бежать без оглядки.

Заклинкин с трудом заставил себя вернуться домой. Только после изрядной порции водки он забылся тяжелым сном.

 
2

ТАК как мистер Смайльби теперь со всей смелостью пользовался связью по дипломатическим каналам, уже на второй день замок на Рейне получил собранные Заклинкиным сведения.

Умело составленная Смайльби и Степаненко сводка наблюдений Заклинкина ясно сказала хозяевам замка на Рейне, что действие их лучей “Л” и “М” на далеком озере в степях Передней Азии наблюдалось советскими специалистами из Энергетического Института, что это действие подвергнется тщательному анализу и что данному факту уже придается значение.

Профессор Хаггер сказал Макниллу:

— Это ваша неудача. У них в руках есть нить и они будут ее крепко держать.

— Пройдет много времени, пока они будут обсуждать и стараться понять. И вооружены ли они для этого достаточными знаниями? — возразил Томас Макнилл.

— Дорогой мистер Макнилл, — ответил ему Хаггер, — не в первый раз я замечаю, что вы недооцениваете способности этих людей и их организацию. Да, было время, когда их этот, как его называют, — поп отслужил бы молебен на озере об изгнании злого духа, — и только. Так могло быть в прошлом. Но теперь? О, нет! Допустите, что на озере находился простой мужик. Странный случай сразу попал бы в газету. Они очень любят писать в газеты. Да! И получается широкая огласка. Вам сообщили, что там оказался родственник директора их Энергетического Института? Я повторяю, не это имеет значение. Кто бы ни пострадал — все равно является обследователь! Я допускаю невежество первого обследователя. Но он все же дал бы отчет о действии нашего “М”. Что дальше? Сделался бы шум! И на место происшествия очень скоро приехала бы комиссия из их ученых, они умеют посылать комиссии... О, мистер Макнилл, вы не знаете их, вы не жили рядом с ними и вы не воевали с ними!

Томас Макнилл рассмеялся:

— Вы очень впечатлительны, господин Хаггер. Я отдавал себе отчет в своих действиях. Но меня интересует, почему вы, человек, который жил рядом с русскими и воевал с русскими, который все о них знает, почему вы не сделали ни малейшей попытки удержать меня, когда я решил перенести опыты на их территорию? Почему вы молчали тогда? Если бы я был недоброжелательно настроен к вам, ваше поведение я мог бы определить весьма нехорошо!

— Я понимаю, — отвечал Хаггер, — я понимаю... И я знаю, я все знаю, я стар, я много жил и много думал. Я ничего не делаю зря. И я вижу вперед. Вижу... Я хотел, чтобы вы сожгли свои корабли, так как иногда я боюсь вас и ваших соотечественников. У вас нет опыта. Вы оптимисты. Вы способны играть с ними и думать, что можете обыграть их. Вы способны пугать коммунистов и вы можете думать, что вы их испугаете! Вы не понимаете, с кем вы играете и кого вы хотите испугать!

Макнилл с удивлением смотрел на своего собеседника. С искаженным от ярости лицом Отто Хаггер шипел, приподнявшись в кресле:

— И вы должны теперь выслушать меня! И молчать! Потому что вы многого не знаете! Вы еще не заплатили за это знание! Но вы должны понять наконец! И действовать!!! Их нужно убивать, убивать, убивать! Их нужно убить всех до единого! А потом нужно искать, не остался ли кто-нибудь из них в живых, и если остался, то найти и его, найти и раздавить. Но и тогда нельзя отдыхать, нужно внимательно следить, не встанет ли кто-нибудь из них!

Томас Макнилл внимательно слушал Хаггера, а тот продолжал:

— Вы хотите шутить с ними... Вы готовы еще выжидать?..

Хаггер начал успокаиваться:

— Несмотря на сделанные вами распоряжения, до последней минуты у меня нет уверенности, что мы начнем... Выжидать? Чего? О, нет, верьте мне, все было правильно до сих пор. Правильно, дорогой и искренно уважаемый мной мистер Макнилл.

Профессор Отто Юлиус Хаггер, бывший господин тайный советник во времена Третьего райха, ныне полноправный гражданин Заокеанской империи, продолжал говорить, обретая спокойствие, приличествующее его высоким званиям:

— Я не имел возражений против начала опытов на враждебной территории. Нужно иметь мужество сделать первый шаг. И я очень хотел, чтобы вы испытали наш “М” на коммунистической территории. Но довольно! Я буду возражать против дальнейших опытов. Такие опыты им помогут и их ученые еще легче сделают выводы. Мы должны действовать быстро. Войну нужно начать в этом году. Согласны ли вы со мной?

Томас Макнилл крепко пожал руку своему сотруднику:

— Я очень внимательно слушал вас, мой дорогой профессор. Я привык к вашему хладнокровию. Волнение может быть вредно в вашем возрасте. Прошу вас беречь себя. Вы можете быть уверены, что хотя я и не так экспансивен, как вы, но это ровно ничего не означает. Мы — граждане великой демократической империи — призваны для установления нашего господства над миром. Хорошая война будет для нас настоящим праздником, и мы убьем множество людей. Не стоит возвращаться к этому. Но пока я слушал вас, мне пришла в голову одна интересная мысль.

— Какая же? — спросил Хаггер.

— Совершенно простая и деловая. А не ударить ли нам их немедля, сейчас же, до наступления первой декады сентября?

— Я не понимаю вас.

— Это просто. Не раздавить ли нам между делом их Энергетический Институт? Для приличия можно сделать заманчивое предложение кому-нибудь из их ученых, а затем — хорошая портативная атомная бомба длительного действия! А?

— О, какая замечательная мысль, дорогой мистер Макнилл! — воскликнул Хаггер.

— И, кроме того, подобное событие само по себе усложнит международную обстановку и может вызвать конфликт. Что вы на это скажете, дорогой профессор?

— Я могу сказать только одно, мистер Макнилл, — вы обладаете воистину государственным умом! — с глубоким убеждением ответил Хаггер. — Теперь я вижу, что вы очень хорошо все понимаете и я прошу вас извинить мою горячность.

Но Томас Макнилл еще не был вполне удовлетворен. Он продолжал, глядя на Хаггера с любезной улыбкой:

— Я могу сообщить вам также, что некоторые предварительные шаги для выяснения возможности удара по их Энергетическому Институту, деятельность которого вас так беспокоит, я уже сделал несколько ранее. Я дал предварительно поручение нашему представительству в Москве.

На этот раз Хаггеру оставалось сказать только одно:

— Я преклоняюсь перед вашей проницательностью и дальновидностью, мистер Макнилл.

— Но я должен признаться, что я принял в этом направлении окончательное решение именно сейчас, слушая вас! — этой великодушной подачкой Макнилл закончил свое совещание с Хаггером по поводу сведений, собранных Заклинкиным во время его путешествия в далекий сибирский край.

 
3

ИНФОРМАЦИЯ мистера Смайльби вызвала весьма скорое появление в доме с почти квадратными окнами, расположенном в нашей столице, на одной из новых площадей, гостя из замка на Рейне.

Полномочный представитель мистера Макнилла привез с собой зашифрованные распоряжения, снабженные нужными подписями. Хотя этот путешественник и пользовался обычными путями сообщения, но он был облечен так называемой дипломатической неприкосновенностью.

Поэтому в его багаже, минуя неудобства таможенного досмотра, прибыл также и небольшой плоский чемодан, размерами немногим больший, чем наполненный бумагами деловой солидный портфель.

Поднятая крышка этого чемодана обнаружила бы гладкую никелированную доску, прикрывавшую содержимое, доверху наполнявшее чемодан. В правом углу доски находилось углубление, а в нем часовой циферблат. Большая стрелка указывала XII и была неподвижна, — часы не шли. Маленькой стрелки и стекла на циферблате не было.

Гость торопился и через полчаса после своего прибытия устроил совещание с мистером Смайльби и инженером Степаненко. Совещание было совершенно секретным.

В этом августе лицо, которое мы имеем право назвать “хозяином” дома с почти квадратными окнами, находилось в отпуску. Волей этого случая и в силу обстоятельств служебного положения коренастый дипломат мистер Смайльби исполнял обязанности отсутствующего начальника.

Высокое самостоятельное положение позволяло мистеру Смайльби проявлять всю решимость, свойственную его характеру.

 
4

Как-то негладко на этот раз вышло на работе у молодого инженера Анатолия Николаевича Заклинкина. “Беда одна не ходит” — и здесь не было у Толи отдыха, и здесь ждали его неприятности!

Получилось так, что в его отсутствие происходила сдача проекта. Работа была выполнена тем отделом проектной организации, где трудился и Толя. Могло затормозиться строительство хотя и весьма скромного, но очень нужного подсобного предприятия одного из заводов. Строители сильно “нажимали” на проектировщиков. Начальник отдела, человек в высшей степени занятый и несколько рассеянный, стремился выполнить задание досрочно и принял от Толи составленные им расчеты механической части и план размещения оборудования “на веру”, без должной проверки.

При рассмотрении проекта вышел скандал. В толином творчестве экспертиза обнаружила грубейшие ошибки. Оборудование не обеспечивало проектной мощности. Требовались дополнительные станки, а для них не было места. Поэтому ломалась и строительная часть проекта.

Досталось всем крепко. Начальник отдела капитального строительства министерства, человек крупного роста и сильного характера, с головой, преждевременно поседевшей, но очень свежей, обрушил на головы проектировщиков свойственные ему и подобающие такому случаю крепкие словечки:

— Напороли? Переделывать будете? А срок? Срок, я вас спрашиваю? Бездельники! Тратите государственную копеечку! И на чем нарезались? На пустяке! Курятник, можно сказать! Объект!

Робкая попытка начальника отдела, ответственного за проект в целом, хоть как-нибудь оправдаться, только усилила справедливый гнев:

— Знаю я вас! Сами вы работаете, как вол, а других не умеете заставить! У вас там кошечек воспитывают!

Деловой человек обладал цепкой памятью на факты и на лица:

— Кто напорол? Заклинкин? Знаю его! Бездельник! А где он сейчас обретается? Он почему не пришел? Отдыхает? Гуляет?!! Смотрите, сами лечитесь, а то я до вас доберусь. Все! Ступайте!

Смущенная группа проектировщиков уже в коридоре министерства, в бурном обмене мнений, приготовила Толе “теплую” встречу. “Халтурщик” у многих был, как бельмо на глазу.

Заклинкина ждал выговор, строгий и с предупреждением. Многие из товарищей ему не подали руки. Тот из них, кого Толя считал “приятелем”, на развязное заклинкинское приветствие ответил:

— Не навязывайся, проходи, проходи! Тоже лезет, приехал... Товарищ... Нас всех подвел.

Заклинкина перевели в другой отдел, к жесткому и требовательному руководителю. Попробовал он подать заявление об освобождении от работы, но в отделе кадров с ним серьезно поговорили:

— Какие же у вас основания для ухода с работы? Государство вам дало образование. На народные деньги вас воспитало, вы получили диплом инженера. На что же вам жаловаться? Вас могли бы за вашу плохую работу уволить, в трудовую книжку написать порочащую вас причину увольнения. Вам дают возможность исправиться. Проступок загладите хорошей работой, тогда и выговор снимут.

Ни работать, ни исправляться Толя не хотел. Получилось у него: “куда ни кинь, все клин!”

Но хуже всего было воспоминание о Лебяжьем, живо воскресшее при словах Степаненко и с той минуты не остывшее. Заклинкин чувствовал петлю на шее, а конец веревки держала крепкая рука страшного и ненавистного Павла Кизерова.

Тяжко и неуютно стало жить Толе. Трудно сказать, к чему пришел бы он под действием страха, но очень скоро, дня через четыре после его возвращения, состоялась вторая встреча со Степаненко.

С первого слова Заклинкин чуть ли не с криком стал настаивать на немедленной “перемене кожи”. По времени эта встреча совпала с приездом в известный дом гостя из замка на Рейне. Заготовленные Толей аргументы остались неиспользованными. Андрей Иванович, не теряя времени, снабдил Заклинкина полным набором документов. Не так уж важно, где фабриковала фальшивки преступная рука, но вид у них был вполне “настоящий”.

И вот не стало Толи, Тольки и милого Толечки. Совершенно не стало молодого инженера Анатолия Николаевича Заклинкина. Ушел он из дому и с работы и не вернулся. Взамен его появился новый, что ли, человек под именем... Но что в имени? Под новым именем сидел все тот же человек — Заклинкин.

“Не место красит человека, а человек — место”. Так же и с именем!

 
5

ВЕДЬ недаром говорится: “повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить”, или: “сколько веревочка ни вьется, а все же порвется!”

Тонкий знаток русского языка Андрей Иванович Степаненко знал, надо думать, и эти мудрые наши пословицы, хотя и обходился без их помощи в своих совещаниях с мистером Смайльби. Тот русского языка не знал и знать не желал.

— Итак, всю группу вы пускаете в дело с Институтом Энергии? А что у вас останется? — спрашивал мистер Смайльби.

— Вы это знаете не хуже меня, — отвечал Степаненко.

— Ничего у вас не останется!

Степаненко подчинен Смайльби. Подчиненные не должны задирать нос, эту истину Смайльби любит показывать всем своим видом зависящим от него людям. Но так называемый Степаненко облачает большим стажем и большим опытом. Поэтому Смайльби выслушивает объяснения. Андрей Иванович говорит медленно, с большими паузами между фразами:

— Здесь невыносимые условия. Срок деятельности агента в этой стране короток. Я не получил наследства от моего предшественника. И мои люди кончаются... О крушении Заклинкина я вам рассказывал. Он пытался обмануть меня. Он не хотел понять своего провала и самообольщался. Хотя они все таковы. Агент почти никогда не может уловить момента своего провала, а когда приходит опыт, у него нет времени использовать полученный урок. Заклинкин глуп, но память у него отличная. Он дал мне полный отчет. И теперь мне все ясно: он привлек к себе внимание, к нему начнут присматриваться, и его арест зависит только от времени. Я изучил все факты и обдумал их. Заклинкин не сделал ни одной ошибки...

Степаненко замолчал. Его бесстрастное лицо ничего не выражало. Он добавил:

— Заклинкин провалился, но почему — я не понимаю...

Мистер Смайльби сделал широкий жест:

— Я понимаю. Вы устали. Хорошо! Я верю в близость конфликта и разрешаю вам израсходовать и Заклинкина и всех ваших помощников.

Степаненко встал и сказал, глядя на красную звезду на башне старой крепости:

— Никто не оценит сил, которые я потратил здесь. Я буду благословлять тот час, когда смогу наконец покинуть этот город и эту страну!

 
ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ КОРПУС
 
1.

СЕГОДНЯ Алексей Федорович показывал своей молодой жене Экспериментальный Корпус Института Энергии. Не случайно. Ведь новая тема должна была дать место знаниям врача.

Хотелось Алексею Федоровичу “начать с начала”. Растянувшиеся на половину большого городского квартала лаборатории так интересны, так много в них связанного с новой историей энергии!

Они были в лаборатории “А” Это в первом этаже Экспериментального Корпуса. Сюда ведут две двери из аудитории, а окна выходят во внутренний двор. В глубине двора виден боковой фасад Старого Корпуса Института Энергии.

— Это один из наших первых, опытных ядерных фильтров, — сказал Алексей Федорович, указывая на сооружение, заполняющее значительную часть лаборатории.

Большой, почти трехметровый, значительно выше человеческого роста, цилиндр стоял на массивном металлическом постаменте. Из цилиндра выходила толстая, изогнутая труба. Она соединяла первый цилиндр со вторым, несколько меньшим. Все оборудование было закрыто как чешуей, толстыми листами металла с матово-тусклой, зернистой поверхностью.

— Эту броню, — продолжал Алексей Федорович, — нам удалось сделать абсолютной, непроницаемой защитой. Это только внешняя оболочка. Под ней очень сложные устройства. Фильтрующей массой служат последовательно расположенные пластины разных металлов. Процесс начинается в правом цилиндре и кончается в левом. Туда оттягиваются своеобразные отходы процесса. Камеры первого цилиндра наполняются группами пластин. Это — чистый углерод, закристаллизованный таким образом, что напоминает черный алмаз, сплав, который мы называем по последнему опыту серии — № 811, и энергит. Так мы назвали и специально обработанную породу и конечный продукт. Через каждые двое суток, в результате усиленного обмена внутриатомных частиц, каждая батарейка из трех пластин дает нам уже активный энергит.

— Но почему это называется фильтром? — неуверенно спросила мужа Вера Георгиевна. — У меня со словом фильтр связано представление о процеживании через что-то...

— Представь себе, что происходит здесь, — ответил Алексей — Здесь буря, да, буря! В небольшом замкнутом пространстве с непостижимой стремительностью несутся рои частиц, осколков атомных ядер. Сколько частиц? Когда мы подсчитываем, мы не пишем нули — не хватит бумаги. Мы пользуемся знаком возведения в степень. Например, десять в двадцатой степени, это единица с двадцатью нулями — то есть миллиарды миллиардов. До сих пор в какой-то мере реально только агрономы могли представить себе такие количества. Чтобы сосчитать частицы, движущиеся под этой броней, нужно писать цифры с многими единицами в показателе степени. Но не все частицы нам нужны. Мы отбираем одно и отбрасываем другое. Поэтому-то мы употребляем слово фильтр. Так мы получаем новые вещества, новые химические элементы… Наш энергит стремится стать энергией, так как он очищен от помех, перестроен. Стать силой — цель энергита... и наша!

 
2

НИША в стене была закрыта очень толстым, слегка желтоватым стеклом. Внутри, на прозрачных полках, дежали куски темного металла разнообразной формы. Алексей улыбнулся:

— Здесь ты можешь воочию увидеть наглядную демонстрацию одного из важнейших законов диалектики — закона скачкообразного перехода количественных изменений в качественные. Смотри: лист, пластинка урана или плутония не проявляет себя развитием стремительной, цепной реакции. Почему? Энергия частиц, вырывающихся за пределы пластины, как бы пропадает для этой пластины. А вот эти два полушария — это модель урановой или плутониевой, так называемой “атомной” бомбы. Если сжать эти два полушария, чтобы они образовали шар, реакция со взрывом произойдет немедленно. Смысл явления заключается в том, что необходимо придать достаточную массу активному веществу. Эта масса называется критической. Тогда используются все нейтроны, образующиеся при реакции, и сама ядерная реакция происходит с эффектом взрыва.

Именно так были устроены атомные бомбы, сброшенные в конце второй мировой войны на японские города Хиросиму и Нагасаки. В стальной оболочке помещались два полушария. Бомба снабжалась зарядом обычного взрывчатого вещества и взрывателем. Воспламенение заряда внутри оболочки как бы выстреливало одним полушарием в другое. Но это был очень несовершенный способ. Только незначительная часть массы успевала освободить свою энергию. Большая часть плутония просто разлеталась в воздухе. Но для целей того времени — для начала того, что называли атомной дипломатией и атомным террором, этого было достаточно... А вот посмотри-ка на этот шар справа. Это модель заряда из энергита. Он много сильнее, и мы на наших заводах сможем изготовлять такие вещи тысячами, многими тысячами — если нас к этому принудят.

...Они молча смотрели на скромный предмет, величиной с антоновское яблоко среднего размера, спокойно лежащий на стеклянной полке.

Невольно, не замечая своего движения. Вера Георгиевна взяла мужа за руку. В маленьком куске металла в нише стены, от которого она не могла оторвать глаз, концентрировалась великая сила технического гения ее родины.

А потом они сидели в пустынной больщой аудитории, в первом этаже Экспериментального Корпуса, и он рассказал о первом испытании энергита. Вот как это было.

 
* * *

ПОЛЯРНЫЙ день шел на убыль. К югу была очень низкая, желтоватая земля с белой пеной прибоя и с серой грядой пловучего леса, выброшенного волной.

Большой океанский пароход стоял на якоре в двух с половиной или в трех километрах от берега. Ближе не следовало подходить из-за мелководья. Глубокая мертвая зыбь медленно поднимала и опускала пятнадцать тысяч тонн корабля, слегка поворачивая его около якорных цепей, отпущенных почти на всю длину. К северу было свободное море. На нем были невысокие редкие белые льдины с большими разводьями темной воды.

А еще дальше к северу, за горизонтом, лежал остров. Только о нем думали сейчас все на пароходе. Тот остров был вершиной подводной горной цепи, макушкой утонувшего хребта. Собственно говоря, над водой был только невысокий холм, покрытый вечными льдами. Но от него, на небольших глубинах, шли к материку, прячась под волнами, предательские каменные складки — барьеры. На барьерах застревал пловучий лед. Там льдины лезли на льдины, смерзались, топили одна другую, и на северных трассах создавалось препятствие. В этом месте к oceни во иногих местах, арктические льды спаивались в сплошные поля и сокращали время удобной навигации, делали дорогу опасной... Остров и подводная гряда мешали! Было приказано устранить эту помеху, и время пришло!

Еще с весны были сделаны последние, окончательные промеры дна и вычислены силы сопротивления каменной гряды в воздухе и под водой для того, чтобы рассчитать работы, чтобы не стало ненужного острова и не насыпались подводные хребты.

Подготовка была окончена. Два длинных полярных дня, когда солнце светит двадцать четыре часа подряд, ушли на приготовление, и теперь люди на пароходе наблюдали только за временем.

Они уже надели глухие защитные очки и смотрели на часы через черные стекла. Едва можно было различить циферблат часов, а солнце виделось тусклым, темно-красным диском и, хотя они знали, что стоит яркий полярный день, все кругом казалось им ночью.

А когда пришла назначенная минута, то первое, что они увидели, — это был конец мрака, хотя они и продолжали смотреть через черные стекла. Свет явился с севера, все это знали, но появления света никто не заметил, и свет был везде. Из-за горизонта вверх неслись сияющие хлопья, похожие на облака. Хлопья взлетали все выше и где-то исчезали. А море было совершенно белым и льдины на нем стали синими.

Потом опять стало совсем темно. Так темно, что через очки ничего не было видно. Поэтому люди на палубе узнали, что можно снять очки.

Онистояли в свете яркого солнца и смотрели море, вздымающееся громадными морщинами мертвой зыби. Казалось, что они поднялись отовсюду, их раскат был везде, он ходил волнами, ни с чем нельзя было сравнить его, и он был очень силен, так как люди не слышали, когда пытались говорить. Потом стало тихо, зато на севере, очень высоко, исчезало таяло темное, похожее на грандиозный гриб облако. На пароходе знали, что до этого облака далеко, его характер уже изменился, что поэтому можно было смотреть на него, не рискуя потерять зрение, они знали также, что чуткие приборы, улавливающие энергетические возмущения, расскажут правду и об этом облаке и о том, что они, эти люди, только что сделали.

Пока они тихо говорили между собой о значении проделанной ими работы, вороты поспешно сматывали якорные цепи и поднимали якоря. Якоря повисли над водой и с них еще падали тяжелые капли, когда капитан сказал в переговорную трубу, в машину:

— Полный вперед!

Винты забурлили, и дым из двух высоких труб, ложившийся до сих пор на воду за кормой, стал отставать. Пароход быстро пошел, все увеличивая скорость, в открытое море, так как навстречу ему, без ветра, вставало море. Было хорошо видно, как на севере океан поднялся и на них шел первый высокий вал.

В этом не было ничего неожиданного, поэтому капитан и команда были готовы к маневру. Но ученые не ушли с палубы. Они крепко держались за поручни. Кто-то из них торжествующе закричал, давая выход волнению, накопленному раньше.

Первая водяная гора подошла, и в брызгах пены, взбиваемой широким корпусом, пароход, дрожа всем телом от мощи машин и от сопротивления воды, полез на нее. А потом пароход опустился на дно глубокой водяной пропасти, и зеленая вода стояла высоко, как небо. Казалось, что она обвалится на пароход и утопит его, но пароход каждый раз опять лез вверх, и наверху, на горах валов, в те секунды, когда обнажались гребные винты, машины задыхались от спешки.

Так шли они вниз и вверх, и с высоты водяных гор было видно и слышно, как валы океана ломались на мелководье у берега, падали с грохотом залпов пушек главного калибра и, сделавшись белыми, бежали к югу, закрыв под собой, насколько хватал глаз, низкую, плоскую тундру...

Не стало острова, не стало подводных барьеров — препятствий для течений и судов. Открылся новый проход. Это сделали советские люди с помощью нескольких кусков нового вещества, таких, как маленький слиток металла, мирно лежащий на стеклянной полке в одной из лабораторий Экспериментального Корпуса Института Энергии.

 
3

ОНИ шли по коридору первого этажа, окружавшему здание, и были на стороне, противоположной той част Экспериментального Корпуса, где окна выходили во двор, в сторону бокового фасада Старого Корпуса Института Энергии, и вдруг...

Раздался, на очень низкой ноте, глухой взрыв. Где-то остро и длинно звенели падающие стекла. В конце коридора послышался треск, и стекла из рам посыпались наружу. Алексей бросился к стене и схватился за ручку. Он опустил ручку вниз и сильно дернул. Что было за отскочившей дверью. Вера Георгиевна не успела рассмотреть и понять. Прошло мгновение и Алексей опять был перед ней. На нем были высокие, очень большие, чешуйчатые сапоги — это она почему-то твердо запомнила. Мелькнуло напряженно-решительное лицо, такого лица она не знала, и он кричал страшным и повелительным голосом:

— Оставайся на месте! Не смей сходить с места!

Алексей побежал громадными шагами по коридору. Что-то развевалось кругом него, а вместо головы был большой шар. Теперь она бы не узнала мужа, если бы не смотрела на него не отрываясь. Она увидела, как Алексей в конце коридора чуть задержался, высоко подпрыгнул и исчез.

Настало полное молчанье. Где-то прокричали очень громкие голоса, но она не могла разобрать слов.

 
ЧЕРВЬ У КОРНЯ
 
1

РОВНО в двенадцать часов дня два автомобиля, пробежав по шоссе, ведущему от столицы к северо-востоку, замедлили ход, свернули вправо по узкой тропе и остановились на поляне, в густом лесу.

Было жарко и душно. Парило. Чувствовалось, что к концу дня соберется гроза. Шесть человек на поляне изображали пикник. Степаненко оставил на сиденье машины чемоданчик, размером не многим больше набитого бумагами делового портфеля, и присоединился к компании.

Семеро лежали в тени трех старых берез по середине закрытой лесом от дороги лужайки, и нескромное око исключалось возможностью обзора. Подробно и точно Андрей Иванович объяснил шестерым, что и как нужно сделать. Предусмотрел все и распределил роли. Терпеливо добился полного понимания и удовлетворился общей решительностью.

Затем он дал каждому по автоматическому пистолету не совсем обычного вида. Стволы оканчивались толстыми, раза в три больше диаметра канала, цилиндрами длиной в восемь сантиметров.

Степаненко выстрелил в упор в березу Пуля, брызнув, исчезла в дереве. Звука же не было — легкое шипенье и только. Продемонстрировав силу глушителя, он дал каждому также по короткому, широкому ножу испытанной “западной” стали с вытравленными на обухе клинка фигурками “человечков” из черточек.

С собой в машину он взял Заклинкина и еще двоих. Автомобили двинулись к городу.

 
2

В ПОСЛЕДНИЕ дни августа пусто в аудиториях высших учебных заведений. Да и в их длинных коридорах не много людей. Испытания окончены, и только у дверей приемных комиссий и в канцеляриях толпится молодежь. В других помещениях один-два человека пройдут в день. Так и в Старом Корпусе Института Энергии, где находится излюбленный кабинет Федора Александровича. Тихо и спокойно вокруг привычной комнаты. Здесь все мелочи дышат прожитыми десятилетиями. Здесь он дома и здесь ему думается легче всего.

В кабинет Федора Александровича стучат. Дверь не закрыта.

— Прошу войти, — говорит Федор Александрович, не поднимая головы. — Прошу садиться, чем могу быть полезен? — продолжает академик, глядя на двоих, стоящих у двери. Один из них держит в левой руке небольшой чемоданчик, — когда-то такие носили врачи, нет, акушерки, — мелькает в голове Федора Александровича.

Вид у обоих посетителей напряженно-натянутый. “Наверное, изобретатели” — думает академик. (В институте изобретатели не редкие гости.)

— Прошу садиться!

Первый сел в кресло против стола. Второй прикрыл дверь. Первый начал говорить, очень вежливо и любезно улыбаясь.

Речь его звучала четко и негромко. Он знает, что ученый владеет несколькими европейскими языками, поэтому он говорил на своем языке — с акцентом страны Западного Континента. Мы даем дословный перевод.

— “Многоуважаемый господин профессор! Я буду очень и очень краток. Поверьте, мы уважаем и преклоняемся перед вами, ученым мирового масштаба. Я уполномочен просить вас немедленно выехать в (тут он назвал государство, с акцентом которого он говорил). Только у нас ваши знания будут оценены. Только у нас вам воздадут должное. Ваши патенты дадут вам миллионы в полноценной валюте. Все ресурсы нашего государства будут в вашем распоряжении. Все готово к вашему отъезду. И я вынужден сказать, что у вас нет выбора”.

Продолжая любезно улыбаться, человек показал Федору Александровичу большой пистолет.

Откинувшись на жесткую спинку, Федор Александрович смотрел на нежданного гостя. Он рассматривал его весьма внимательно, кажется при виде пистолета под подрубленными усами прошла усмешка.

Вежливо, не повышая голоса, Федор Александрович ответил на том же языке, но чистом, без акцента:

— Сожалею, что не имею удовольствия знать вашего имени. Полагаю, что вам нужен психиатр. Вы изволили ошибиться адресом. Прошу меня извинить, — не моя специальность!

— Я не шучу, профессор! Выбирайте! — сказал посетитель. Он встал и направил пистолет на Федора Александровича. Стоявший у двери сделал шаг влево и достал пистолет.

Федор Александрович поднялся. Опираясь о стол, он смотрел на них не больше секунды. Густые, седые, стриженные бобриком волосы, крутой лоб с двумя резкими вертикальными морщинами, подрубленные усы, ограниченные правильными складками щек и широкий бритый подбородок устремились вперед. Он крикнул по-русски:

— Гадина! — вон!

Громадная комната была заставлена шкафами с книгами и с приборами. Влево от входа, шкафы отходили от стены. За ними было нечто вроде отдельного помещения.

Степан Семенович, прислушиваясь к звукам незнакомой речи, протирал там микроскоп новой конструкции, присланный Федору Александровичу в подарок одним из заводов точной механики. Мало ли каких речей не приходилось слышать отсюда скромному и молчаливому техническому служителю?

Он выскочил на крик, не успев выпустить прибора из рук. Беззвучные пули убийцы, стоявшего у двери, ударили его в живот и в лицо. Звякнули стекла шкафов под рикошетом пуль, отскочивших от микроскопа. Семен Степанович упал вперед и остался лежать ничком, без движения.

Первый, отделенный от Федора Александровича только шириной стола, держал по привычке гангстеров своей страны, стреляющих в упор, пистолет перед грудью и разряжал его в академика. Выстрелов не было слышно, но пистолет не бил руку — пули попали в цель.

Федор Александрович молчал. Казалось, что из его глаз вырвалось пламя. Убийца, бывший у двери, стремительно метнулся, наступил на Степана Семеновича, взмахнул руками, но удержался на ногах и рукояткой тяжелого пистолета ударил Федора Александровича по голове.

С визгом: “Получай от Заклинкина, вот тебе твоя наука, вот тебе твоя партия!”, ударил второй раз.

Из рассеченных покровов головы брызнула кровь. Руки Федора Александровича согнулись в локтях, он сел, а потом лег лицом на стол. Заклинкин опять замахнулся, но Степаненко удержал его за руку.

— Не будьте ослом, ему довольно.

Но Заклинкин рвался:

— Дайте еще, еще, Андрей Иванович! Я ему еще!

— Не дурить! — Андрей Иванович ткнул его пистолетом в бок и отбросил в сторону. Заклинкин отскочил, опять зацепился за лежащего Степана Семеновича и злобно ударил безжизненное тело.

Пока Заклинкин хрипло дышал и отдувался у двери, Андрей Иванович открыл крышку чемодана, дважды обвел пальцем стрелку по полной окружности и остановил ее на цифре “II”. Он сказал:

— Готово, машина заведена!

Степаненко положил чемодан под стол к неподвижным ногам Федора Александровича и толкнул Толю к двери.

За дверью стоял один из шести. На лестнице к ним присоединился третий. Четвертый спускался сверху. Они очень медленно шли вниз. В швейцарской стояли еще двое. Двигаясь не спеша, они вышли на улицу.

— Все удачно, итти не вместе.

Степаненко сказал все это безразличным голосом и пошел по тротуару влево. За ним растянулись шесть убийц. Убежище было недалеко.

 
3

НЕЛЕГКО заставить уйти из жизни человека, который еще должен что-то сделать!

Мы имеем основания думать, что технический служитель Федора Александровича очнулся сразу после ухода убийц или даже раньше. Может быть, ему помог удар, нанесенный Заклинкиным? “Убитый” зашевелил головой и поднялся на руках. Но ног он не ощущал. Подползая к столу, он старался увидеть, где Федор Александрович. Уцепившись за кресло, он подтягивался к нему.

Когда его глаза поднялись над столом, он увидел седую голову, под которой расплывалось красное пятно. Вероятно он думал сейчас только об одном: убили, убили, убили...

Он все поднимался, хотя ему очень мешали тяжелые ноги, и тянулся к стоящему на столе телефону. Он долго тянулся, обрывался, наконец, достал до шнура, натянул, повалил аппарат, но трубка была у него в руке. Он держал ее перед лицом, а говорить не мог! Раздробленная челюсть висела и в горле было что-то, что мешало ему говорить. Говорить ему было нечем.

 
4

ДЕЖУРНАЯ телефонистка на зажегшийся сигнал номера кабинета директора института ответила: “Слушаю”. Так она всегда отвечала. Но в наушниках молчало.

— Я слушаю, Федор Александрович! — ответа не было. В наушниках что-то клокотало. Шумит в ушах. Это бывает от напряжения слуха. Но сигнал продолжал гореть.

— Я слушаю. Институт слушает.

На этот раз в наушниках ясно отдался стук упавшей трубки. Огонек сигнала по-прежнему смотрел на нее. Она стала звонить в соседние комнаты Старого Корпуса, но ей никто не отвечал. Наконец, ей ответил швейцар:

— У Федора Александровича никого нет. Были люди, но ушли. Он, наверное, вышел, а Степан Семенович убирает, стронул трубку.

Это успокоило телефонистку. Раз Степан Семенович там, все спокойно и понятно. Бывают случаи с трубками аппаратов.

 
5

ТЯЖЕЛАЯ мертвая нижняя часть тела тянет вниз человека, осужденного на молчание. Руки слабеют и выпускают телефонную трубку. Он ползет вниз и падает головой на чемоданчик, лежащий под столом Он видит ноги Федора Александровича. Он не чувствует боли. Голова омертвела. Ноги тоже мертвые.

Под ухом тикает. Тиканье слышно из чемоданчика. Степан Семенович знает здесь все наизусть. Это не их с Федором Александровичем чемоданчик. Степан Семенович знает, что может значить такое тиканье. Они очень много знают, эти старые технические служители, хотя это “простые” люди.

Степан Семенович ловит чемоданчик за ручку, и извиваясь ползет к двери. Он опирается о пол одной рукой и локтем другой. Он подползает к двери. Эта дверь, к счастью ползущего, открывается в коридор. И он уже в коридоре. Ему кажется, что чемоданчик тикает вес громче, громче.

Он ползет и ползет к длинной лестнице, спускающейся в актовый зал, а чемоданчик тикает зло и пронзительно. Вот начинает тикать пол. С треском тикают стены, потолок. Тикает в голове, руках. Только не тикают мертвые ноги. “Врешь”, — говорит человек, но вместо своего голоса он слышит “Тик-тик-тик”. Это он тикает сам, всем телом. “Врешь”, — говорит он и тикает. Он уже видит верхнюю ступеньку лестницы. Оттуда ему навстречу яростно грохочет тикающая пустота актового зала.

“Врешь! — кричит он. — Врешь! Я тебя перетикаю”. И он тикает, он извивается, волочит мертвое ниже груди тело, ударяется о пол тем, что было лицом Степана Семеновича. Но нет больше Степана Семеновича! С громом тикает кругом весь мир. “Врешь!”, — кричит богатырь, стоя наверху лестницы. “Я тебя перетикаю!” И он с размаху бросает завывающий чемодан в черную пропасть.

Искалеченный мертвец, лежа на верхней ступеньке лестницы, вытягивает руку и разжимает пальцы. Чемоданчик встает боком, наклоняется и подпрыгивает по лестнице, на которой еще нет ковра. Безжизненное тело вытягивается, перевешивает, сползает вниз на четыре ступени и обвисает.

От стола в кабинете до лестницы тянутся непрерывной цепью багровые знаки...

Так побеждается смерть.

Очень тихо. Но тиканья часового механизма в чемоданчике больше никто не слышит.

...Хороший бой у этих пистолетов с маркой “Нью-Макнилл”.

Замечательное оружие! Удобное и беззвучное! Ни хуже, нет, значительно лучше, чем известная марка “Макнилл и сыновья”! Далеко ушел внук от деда.

 
ВЫ ИХ ЛУЧШЕ НЕ ТРОГАЙТЕ
 
1.

КАКОЙ-ТО гражданин остановился перед зданием с почти квадратными окнами, смотрящими через плоскую площадь на древние стены крепости. Этот гражданин о чем-то спрашивал милиционера и тот ему что-то объяснял.

Семеро подходили к этому зданию. Сейчас они шли группой. Они очень торопились и сбились в кучку. Степаненко слышал, как милиционер объяснял прохожему:

— Будет первая улица направо. Потом пройдете третьим переулком налево и выйдете на площадь.

Прохожий кивал головой. Его глаза рассеянно скользнули по лицу идущего впереди группы из семерых человек, пробежали по лицу его соседа, по рукам и спустились вниз. Он сказал:

— Как, как? повторите, пожалуйста!

Вряд ли он и на этот раз слушал внимательно. Группа из семи человек входила в здание, в голове у прохожего, вместо объяснений терпеливого милиционера складывалось: “Два, пять, семь”.

В этот момент откуда-то пришел раскатистый низкий звук. Группа из семи уже скрылась за дверью здания. Люди на улицах останавливались Прислушивались.

— Вы ничего не слышали?

— Мне что-то показалось...

— Кажется, это взрыв!

Прохожий поблагодарил милиционера, но пошел совсем в другую сторону. Терпеливый милиционер развел руками: — путаный человек, заедет в столицу и теряется.. и закричал вслед прохожему:

— Эй, гражданин! Не туда!

Но запутавшийся в дебрях громадного города прохожий все увеличивал шаг. Он вбежал в вестибюль метро. У телефонных кабин стояли люди.

— Простите, пожалуйста, разрешите мне! У меня несчастье с женой! — говорил он взволнованным голосом.

Кто-то открыл ему дверь. Стоявшая в кабине женщина сказала, прерывая начатый разговор:

— Потом позвоню, повесь трубку!

Прохожий запер дверь кабины, набрал диском свой номер и стал очень быстро говорить. К стеклянным стенкам тянулись сочувствующие лица. Кто-то приоткрыл дверь. Когда прохожий выходил из будки автомата, высокий мужчина поймал его за рукав:

— Я врач, вам не нужна помощь?

— Благодарю, я уже вызвал скорую! — ответил прохожий. Выйдя из вестибюля, он снял кепку, вытер лоб и посмотрел на часы. Было шестнадцать часов двадцать семь минут.

 
2

АНДРЕЙ Иванович провел шестерых в одну из комнат большого здания в третьем этаже с окнами, выходящими во двор, и оставил их там. Шестеро молчали. Кто-то сказал: “Кончилось”. “Сошло”, — сказал другой. “Как по маслу”, — выдавил третий. Через пятнадцать минут открылась дверь и девушка в черном платье с белым кружевным передником молча поманила их рукой.

В соседней комнате был накрыт стол, стояли бутылки. Девушка показала им на стол и ушла. Шестеро уселись.

— Выпьем!

— За новую жизнь!

— С победой!

— А девчонка хороша, — сказал Заклинкин. Он уже успел отдохнуть. Прогулка хорошо освежила Анатолия Николаевича. Он взглянул на соседа и спросил: — Какая погода на вашем острове... туманы наверное?

Тем временем человек, известный под именем Андрея Ивановича Степаненко, сидел наедине и упорно думал. У него была отличная зрительная память, профессиональная. Поэтому ему мешало лицо прохожего, который только что расспрашивал постового милиционера перед зданием посольства. Где, когда он его видел?

Но память сразу не приходила на помощь. Андрей Иванович закрыл глаза, сделал усилие и перед ним поплыли лица. Вот и нужное! Конечно, это было недавно: недовольный, ворчливый гражданин перед будкой телефона в метро! Он стоял и что-то брюзжал о беспорядке. Я еще ему подмигнул...

Степаненко пожал плечами и достал из кармана пистолет. Он вынул кассету и обнаружил, что сделал только три выстрела! Четвертый патрон дал осечку и остался в стволе Степаненко выругался вслух:

— Чорт бы побрал эти проклятые глушители!

Но он привык говорить правду самому себе. Деловой человек не должен обманывать себя. “Честность — лучшая политика!” Так говорил один из великих людей его родины, живший полтора столетия тому назад.

Дело не в глушителе... Сегодняшнее “дело” было очень тяжелым. Вот что! Он сделал все, но он очень волновался и плохо владел собой, поэтому он плохо работал. И Степаненко стял считать свои ошибки.

Он не заметил, что не выпустил в старого ученого все заряды, а он хотел именно так сделать. И он должен был там же переменить кассету, но это тоже было забыто. Поэтому он вышел оттуда безоружным! Хорошо, что дальше было все гладко!

И этот дурак Заклинкин! Начал хорошо, а потом мешал: “Еще, еще”. Дорвался до крови! Готов весь перемазаться по уши. И вот еще ошибка — нужно было там же его пристрелить! Одним меньше.

И вообще, в этой стране так трудно работать. Но теперь он сможет уехать. Уж теперь наверняка будет конфликт.

Степаненко сидел с закпытыми глазами и вспоминал: как хорошо было работать там, в южных странах. Не так далеко, и можно делать все, что захочешь. Там он никогда не волновался. А здесь ничего толком не сделать. Здесь очень тяжелые люди. Разве он в этом виноват?

И все время бранят за плохую работу... Смайльби тоже бранит. Попробовал бы сам. Он тоже дурак, этот Смайльби. хотя и умеет делать карьеру. Да, дурак.

А как трудно было учить здешний язык! Но он его никогда не забудет. Нужно пойти взять пистолеты у этих. И ножи тоже.

Степаненко вышел туда, где за столом сидело шестеро. Увидев Заклинкина, он опять подумал: “паршивый дурак”.

— Подойдите ко мне! — приказал Степаненко Заклинкину.

Начальник тщательно оглядел подчиненного. Конечно, темные точки на лице. испачкана плавая рука и рукав, забрызганы кровью брюки. И в таком виде он взял его с собой на улицу.

“Дурак, проклятый дурак, — злобно подумал Степаненко, — нужно было там же его пристрелить, он был уже не нужен. И я забыл это сделать! Я не сообразил это сразу! Я волновался и мне еще помешал этот дурак!”.

И Андрей Иванович Степаненко яростно ударил Заклинкина по лицу — раз, два. Он пнул его ногой в живот и рявкнул:

— Дурак, идиот! Грязная свинья, мясник! Хоть бы умылся!

Андрей Иванович собрал пистолеты, ножи и ушел.

Заклинкин уселся и сделал вид, что ничего особенного не случилось. Пятеро смотрели на шестого неодобрительно. Не потому, что они его осуждали, нет, его побил хозяин, значит, за дело, так ему и надо!

А все же и Заклинкин и другие пятеро чувствовали себя отлично в этих гостеприимных и надежных стенах. И Заклинкин восстановил свой поколебленный авторитет смачным рассказом о том, как он “здорово кокал старика”.

Все оживились, кто-то вспомнил девушку, пригласившую их в эту комнату: “хороша!” Только вот вина было мало на столе.

— Говорят в вашей стране здорово пьют? — спросил Заклинкин.

— Вас научим!

— Э-эх, придется язык учить!

— Этот язык каждый понимает, — сказал самый молчаливый, постучав по бутылке.

— А долго придется здесь скучать?

— Может, не долго?

— Спроси Андрея Ивановича!

— Спрашивай сам!

— А тебя как зовут?

— Мистер Доллар!

Все рассмеялись. Один из шести добавил: — А меня зовут — мистер как хочешь!

— А я мистер Богач!

— А я мистер... Впрочем, как зовут тебя?

Этот вопрос был обращен к Заклинкину. Он не успел ответить. Ответили за него:

— Этот длинный — главный мясник!

Все эти люди видели друг друга второй раз в жизни. Но уже становилось весело. Рыбак рыбака видит издалека.

 
3

ПОДПРЫГИВАЯ по ступенькам, маленький, но тяжелый чемоданчик спустился на среднюю площадку, качнулся в последний раз на ребре и лег плашмя. Он лежал спокойно и чуть слышно тикал. Нужно было на него положить голову, чтобы услышать негромкую, звонкую работу механизма. Так чемоданчик лежал ровно две минуты. Потом он исчез. Черная волна встала, рванулась во все стороны, зажгла оконные переплеты, выдавила их и, с низким ревом, выскочила в город. Внизу лестницы затлелся паркет. Горячая волна отразилась от стен и потолков и рассеялась. То место, где был исчезнувший чемоданчик, растворялось. Жара уже не было, но мраморные ступени холодно плавились. Лестница размягчалась, теряла форму и нижняя часть уже текла медленными, тяжелыми струйками. Последовательно размягчались и верхние от площадки ступени. На их обрезках появлялись капли. Капли повисали, падали. На том месте, где был чемоданчик, материя начинала кипеть и пениться. Здесь в воздухе появилось очень густое блестящее серое облачко. Оно имело сначала размер не более обычной подушки и казалось таким же плотным. Оно вытягивалось вниз, выпуская острый язык. В нем часто проскакивали яркие синие искры и мелькали во всех направлениях. Внизу облачко начинало краснеть.

В Экспериментальном Корпусе, стоящем во дворе Института, взрыв слышали очень ясно. Из тридцати или сорока человек, бывших там сегодня, несколько людей слышали этот незабываемый звук не первый раз в жизни. Это — мятеж энергии атома! Они закричали первыми:

— Авария! Одевайтесь! К тушителям!

Люди прыгали к стенам своих лабораторий, надевали большие, белые, матового металла, чешуйчатые сапоги и срывали со стен халаты. Из тяжелых складок торчали прозрачные шлемы с микрофонами и наушниками. Рукава оканчивались перчатками. Похожие на страшных призраков, они хватали длинные, толстые черные цилиндры с ручками и короткими шлангами и выскакивали в коридоры. Из-под шлемов кричали громкие, усиленные аппаратами, голоса:

— Где, где? У кого? В какой лаборатории? По двору, к старому зданию, уже бежали три человека: Алексей Федорович и два сотрудника института.

Они кричали:

— В старом корпусе! Сюда все! Скорей!

Двор наполнился фигурами в костюмах призраков. Усиленные микрофонами голоса покрыли все:

— В старый корпус! Это там! Скорей! Перед ними зияли распахнутые взрывом дымящиеся двери и пустые окна старого гнезда. Оттуда доносился клокочущий звук распадающейся материи.

Вскочив первым в актовый зал, Алексей споткнулся, упал на колени, поднялся и, держа обеими руками над головой черный цилиндр, бросился к лестнице, по которой ему навстречу очень быстро струился острый язык свинцового облака с проскакивающими в нем синими молниями, змеями мечущимися в актовом зале.

Он замахнулся с яростным ревом “Аааа!”, всем телом метнул цилиндр и упал головой вперед. Тушитель лопнул и зал наполнило плотное желтое облако.

Но уже шли еще более плотным строем люди и били перед собой и в стороны умными, мощными, укрощающими предательский бунт материи невидимыми струями. Желтое облако садилось. Градом сыпались тяжелые, твердые каменные капли. Они стучали по прозрачным прочным шлемам рыцарей-укротителей. Мгновение — и воздух стал прозрачным.

Черный паркет, обугленные перила лестницы и двери уже не дымились Только там, в глубине воронки, на том месте, где остановился чемоданчик, приехавший для этого издалека из замка на Рейне, еще клокотало, еще стояло свинцовое облако и проскакивали синие искры. Последний напор неразличимых бесцветных струй и камень вновь стал камнем.

По первозданному застывшему хаосу, помогая друг другу, люди карабкались вверх. Ведь он там, он был у себя, в кабинете, в своем старом любимом кабинете... А телефонистка на коммутаторе все еще звонила всем и кричала: “Взрыв, Институт Энергии, взрыв, пожар. Институт Энергии...”

На перекрестках улиц милиционеры резко поднимали палочки, останавливая движение. С пронзительными тревожными криками неслись тяжелые пожарные автомобили. Звоня и завывая, они мчались отовсюду, с самых дальних окраин, туда, к общему центру...

 
4

МИСТЕР Смайльби сидел у себя, — в той большой светлой комнате, куда его привел случай. Конечно, не только случай. Но все же это удачный август. Шеф уехал. И вот он, Смайльби, Джон Смайльби, умный Смайльби, он их всех стоит. Уж он-то знает, что нужно делать. И он делает... Он слышал взрыв. Это победа! Теперь там, в его стране о нем изо всех сил закричат газеты. Одни будут его хвалить, другие ругать. Это очень хорошо. И то и другое — очень хорошо. Все будут знать его, Джона Смайльби. Он умный. Он ведет игру без проигрыша. Теперь будет конфликт. Хорошо! Все будут знать, что это он, Джон Смайльби сделал конфликт.

Хорошо себя чувствует мистер Джон Смайльби. Спокойно за этими стенами, под этим флагом. А конфликт наверняка будет!

Он курит не сигару, а папиросу. Табак у них хороший. Да. И лес хороший. И пшеница хорошая, и земля... Много хорошего. Вот нефть и уголь, да. Нефть и уголь! У них и золото есть, да что золото! Мистер Смайльби однажды побывал там, где его страна хранит свой золотой запас, собранный со всего мира. Наверху войска с пушками и пулеметами, с гранатами и газами охраняют врытые в землю казематы. А в казематах тусклые кубические слитки — восемьдесят процентов мирового запаса. Нет, сейчас уже больше. Громадные расходы на охрану, а дохода — нет. Теперь золото — только престиж. А вот уголь и нефть... Да. Вообще здесь очень много хорошего. Вот только народ здесь... Придется сильно переделать… Удачливый Смайльби курит отличнейший русский табак и мечтает...

Через двадцать семь минут после взрыва и возвращения семерых на столе секретаря, обслуживающего ту комняту. где мечтал мистер Смайльби, зазвонил телефон. Строгая, изящная девушка подняла трубку, выслушала и нажала кнопку:

— Мистер Смайльби, прошу прощения, с вами хочет говорить господин...

И она назвала должность и фамилию одного из тех, кто в эти дни ведал охраной города, где находилось здание с квадратными окнами.

— Но я не знаю его языка, переводите.

— Он говорит со мной на нашем языке.

Мистер Смайльби взял трубку на своем столе:

— Хэллоу!

Мистер Смайльби слушал, жевал папиросу, встал, не выпуская телефонной трубки, выплюнул окурок прямо на стол:

— Хэллоу! Теперь я буду говорить. Это дерзкое требование. Какие семь человек? Я ничего не знаю. И не хочу знать. Никто сюда не войдет. Никто отсюда не выйдет. Здесь никого не выдают. Вы слышите? Это дерзость... Хэллоу, хэллоу!

Мистер Смайльби услышал, как говоривший с ним положил трубку. Он хотел сказать секретарю, чтобы она проверила соединение. Но потом передумал и приказал:

— Если эти, там, оттуда и всякие такие будут звонить, — меня нет. Нет!

Через несколько минут он вспомнил:

— Но уже пора начинать! Нужно создать широкую огласку!

Он позвал секретаря и продиктовал ей короткое письмо, адресованное всем представителям других стран, находящихся в этом городе. В письме говорилось о недопустимо дерзком требовании, о международном праве, об угрозах (это он сознательно прибавил). На основах, установленных старыми обычаями правил солидарности между представителями государств, находящихся на чужих территориях, он требовал общего протеста. Окончив диктовать, он сказал:

— Передайте это всем по телефону. Быстро. Возьмите себе помощников!

 
5

НО МИСТЕР Смайльби испытывал нетерпение. Он стал сам говорить по телефону с представителями разных стран. Он говорил каждому одно и то же. Сначала он был терпелив. Потом начинал сердиться и бранить переводчиков. Разные голоса отвечали по разному:

— История дипломатии богата самыми неожиданными событиями, — и ему перечисляли случаи, подтверждавшие его правоту, и он улыбался и кивал головой.

— История дипломатии богата разными событиями, — и ему перечисляли случаи совсем другого характера, и он бранил переводчиков.

— Наша страна не давала убежища преступникам, — стали говорить ему позже. Очевидно, сведения о покушении распространялись.

— Мы глубоко возмущены этим ужасом и уже выразили наше искреннее соболезнование правительству, — ответил ему на его языке гневный голос женщины, представлявшей народ великого азиатского полуострова и разговор был прекращен.

— Я не в состояния говорить сегодня об этом, — эти или похожие слова произносили представители некоторых стран. В общем же ему отвечали, что немедленно запросят свои правительства о том, что они должны делать в ответ на требование мистера Смайльби. Последний, на которого он особенно рассчитывал, сказал ему, не совсем по существу, как показалось мистеру Смайльби:

— Дорогой сэр, многое бывало в истории нашей страны, не буду обременять вас примерами. Не было только одного — никогда наши правительства не проливали крови своего народа, защищая его от гнева тех чужих, кто нарушил права гостеприимства. Вы их лучше не трогайте.

Мистеру Смайльби надоело. Он сказал секретарю:

— Наша страна стоит их всех, взятых вместе, и еще столько же!

 
6

В КОМНАТЕ партийного комитета большого завода громкоговоритель приглушенно передавал прелюд Рахманинова.

Не привлекавшая внимания музыка прервалась, в рупоре щелкнуло и неоконченный пассаж сменился едва слышным голосом:

— Передаем важное сообщение. Сегодня, в шестнадцать часов двадцать минут произведено злодейское покушение на Всесоюзный Институт Энергии и на жизнь директора Института, академика...

Чья-то торопливая рука повернула головку регулятора и громкий голос продолжал:

— ...пожар в Институте Энергии потушен. Положение раненого весьма тяжелое. Следующее сообщение о состоянии его здоровья будет передано через два часа.

Еще не были привнесены последние слова важного сообщения, как секретарь заводского парткома уже набирал номер телефона секретаря районного комитета партии:

— Веденеев говорит. Трофимова мне. Да. Товарищ Трофимов? Я по поводу сообщения...

Крепко сжимая трубку телефона, с остановившимся взглядом Веденеев слушал секретаря райкома. Потом сказал:

— Понятно. Как же, и Институт Энергии и Федора Александровича у нас на “Молоте” хорошо знают... Призыв к бдительности. Рассматривать, как сигнал активности врага? Понятно.

После окончания первой смены на заводе прошел митинг.

Веденеев призвал коллектив к выдержке и бдительности. Он говорил нужные слова об ответственности организаторов и подстрекателей диверсий, о провокациях врагов мира, о бессильной злобе поджигателей войны.

Его слушали с грозным молчанием. Резолюция требовала строжайшего наказания преступников.

 
7

СТРАНА узнала о злодейском покушении одновременно со столицей. Повсюду, в городах и селах, на заводах и в учреждениях прошли собрания.

Телеграф и радио передавали в центр резолюции профессиональных и культурных организаций, собраний колхозников, рабочих, ученых, интеллигенции. Суровый голос советского народа звучал на весь мир.

Из-за границы начали поступать телеграммы от многочисленных друзей советской страны.

Не потерял ни минуты Павел Владиславович Станишевский. Услышав о несчастье, он телефонировал областному комитету партии и начальнику гарнизона:

— Я могу быть там полезен! Могу быть нужен! Прошу вас немедленно дать указания на аэродром, я выезжаю туда!

И через двадцать минут главный врач Обской поликлиники известный гематолог Станишевский пронесся над Уральским хребтом. Сверхскоростной реактивный истребитель опережал идущее на запад солнце.

Недолго думал чистоозерский кузнец Кизеров, прислушавшись к словам важного сообщения. Через две минуты бывалый солдат ворвался в сельсовет и сказал председателю.

— Коль он живой, его доктор Минц, как меня, соберет! А ну, шевелись, шевелись, гони телеграмму!!!

...И вот уже выбежал на улицу уважаемый харьковский хирург. Он садился в присланный за ним автомобиль, а его жена кричала по телефону старшей операционной сестре:

— В Москву! Выходите скорее из дома. Семен Веньяминович поехал за вами по пути на аэродром!

А ответственный работник харьковского областного комитета партии, после разговора по телефону с Минцем и передачи распоряжения начальнику аэродрома, перечитывал переданную по радио телеграмму, в которой значилось:

“Чистоозерский райком, райисполком, также Обский обком партии и областной исполком передают и поддерживают просьбу знатного колхозника Федора Григорьевича Кизерова о немедленном вылете в Москву доктора Семена Веньяминовича Минца для оказания помощи...”

 
8

ЖАРКИЙ августовский день кончался грозой. Над столицей остановились и опускались все ниже тяжелые, темные тучи. В ранних сумерках темнели улицы. Первые порывы ветра уже рвали с деревьев пожелтелые листья, поднимали их вверх в коротких вихрях и бросали в высокие стены.

Много людей стояло около Института Энергии. Они молча глядели на опустошенные взрывом окна и ждали...

А здание, обычно пристально смотрящее на древние крепостные стены своими почти квадратными окнами, сегодня начало закрывать глаза еще до наступления сумерек. Ранний вечер оно встретило без единого луча света в щелях окон, задернутых плотными занавесями, и казалось пустым, вымершим.

Вскоре после взрыва в Институте Энергии охрана перед этим зданием была усилена. Обычно здесь дежурят один или два человека в синей с красным форме. Это почетный караул у двери гостя, выставляемый по всем правилам международной вежливости. Но сегодня во второй половине дня караул составляли уже человек двадцать, стоявших редкой цепочкой на тротуаре.

На площади очень много людей. Опытный глаз различает большие и малые группы. Люди идут... В обычные дни каждый занят своим делом и никто не смотрит на дом с квадратными окнами. Но сегодня общее внимание направлено на него. Иногда слышится брань. Вот кто-то показал кулак.

Милиция поддерживает порядок.

— Проходите. Не задерживайтесь. Не мешайте движению...

Люди проходят. Многие возвращаются и проходят вновь.

 
* * *

СУМЕРКАХ из внутреннего двора здания с квадратными окнами выехали три автомобиля. Впереди — два небольших, крытых грузовика, а за ними роскошный низкий лимузин. На кожухах, закрывающих моторы, полощутся маленькие многоцветные флажки. Это национальные цвета государства, которому, на правах экстерриториальности, принадлежит здание с квадратными окнами и все, что в нем. И маленькие флажки на автомобилях значат многое — в частности и то, что машины также экстерриториальны и что никто не имеет права войти в них и поинтересоваться, что и кого они везут.

К востоку от столицы, на загородном аэродроме к дальнему полету готова большая, многомоторная воздушная машина. Самолет этот прилетел сюда несколько дней тому назад, используя особое разрешение, для того чтобы перебросить за океан одного из сотрудников посольства.

Самолет должен был подняться завтра на рассвете. Но мистер Смайльби нервничает. Его смущает волнение в городе. Ему не нравится холодность, с которой встретили его обращение представители других стран в этой столице. Ему вспоминаются слова “вы их лучше не трогайте!” Он приказывает лететь теперь же, ночью.

В лимузине, следующим за грузовичком, трое. В одном из них можно узнать того, кто известен некоторым как инженер Андрей Иванович Степаненко. Его провожают.

Степаненко сумел воспользоваться нервозным состоянием мистера Смайльби. И он уговорил поручить именно ему, а не другому, ранее намеченному лицу, сопровождать дипломатический багаж. Андрей Иванович обязался вернуться через неделю — он очень нужен здесь. Но, прощаясь со Смайльби, Степаненко сказал себе, пользуясь “здешним” языком:

— Это еще бабушка надвое сказала.

В крытых грузовиках — несколько плоских чемоданов с личными вещами и шесть длинных, глубоких сундуков. Они мастерски перевязаны и тщательно опечатаны. Большие, сургучные печати — таков неприкосновенный, охраняемый всей силой международного права, дипломатический багаж.

1.

Федора Александровича — перенесли в Экспериментальный Корпус.

Он лежал на операционном столе в большой аудитории, в первом этаже. Те, которых он воспитал, без которых он не сделал бы и сотой доли того, что они сделали вместе, те, которые были частью его и частью которых был он, — толпились в коридорах и у входа. Они ушли, так как боялись своим дыханием отнять у него воздух, так нужный сейчас его почти неподвижной груди. Около Федора Александровича, с лицами, закрытыми марлей, стояли ученые, знавшие в медицине столько же, сколько он в области энергии. Все эти люди знали друг друга. Теперь один из них был на пороге смерти, и они должны были сохранить ему жизнь, которую у него хотели отнять.

Федор Александрович лежал почти обнаженным. Глаз не улавливал движения широкой груди. Неподвижное лицо с глубокими складками было очень спокойно.

Из трех поразивших его пуль одна прошла вблизи сердца, вторая нанесла сквозную рану кишечника, а третья только скользнула по ребрам.

Две срочные операции были удачно окончены. Бинты закрывали низ груди и живот. Эти раны не грозили теперь жизни. И люди в белом не думали больше о них.

Главное — это череп. Лучи Рентгена уже рассказали о том, как стоят осколки кости и где трещины.

Было ясно, что нужно вмешаться, но врачи еще не все решили. Ведь жизнь чуть теплилась и так легко неверным движением потушить слабый огонек!

Станишевский поклялся, что привезенный им новый, еще никому почти неизвестный, препарат проверен. Он добавил: “также на себе” и ввел светлую жидкость в кровь Федору Александровичу. Павел Владиславович отвечал за дополнительных три часа жизни умирающего.

— Итак, кто будет оперировать? Пора, — сказал один из старейших по знаниям.

Только что прибывший из Харькова хирург разрешил невысказанные сомнения:

— Позвольте мне, я ручаюсь за успех.

Он не сказал о многих сотнях солдатских голов, прошедших через его руки в годы Великой Отечественной войны, — это было не нужно. Его коллеги знали.

Хирург вскрыл черепные покровы и обнажил кость. Из-под его марлевой маски изредка слышалось:

— Мм... а... еще... так... опять... —

И он протягивал руку, в которую прибывшая с ним сестра без ошибки вкладывала нужный инструмент.

В мертвом молчании большой аудитории было ясно слышно только чье-то тяжелое, хриплое астматическое дыхание и глухой отрывистый голос Минца, несравненного мастера:

— Да... вот так... сюда... опять... и... опять... сюда .. Хорошо...

Станишевский слушал сердце раненого и следил за пульсом. Ему казалось, что тоны уже начинают улучшаться и сильнее наполняется вена.

Еще немного... Скоро можно будет закрыть красно-белую кость, под которой много лет бил неиссякаемый источник творчества.

Хирург накладывал швы, соединяя черепные покровы, а Станишевский уже улыбался под своей марлевой, белой маской; да, сердце бьется лучше. Он будет жить.

 
2

КОГДА врачи снимали Федора Александровича с операционного стола, один из консультировавших при операции, известный генерал-лейтенант медицинской службы, вышел вместе со Степановым к телефону в ближайшей к большой аудитории комнате.

Через несколько минут оба вернулись с серьезными, взволнованными лицами. Зычный бас ученого в почетных погонах службы здравоохранения Советской Армии пророкотал:

— Товарищи, я прошу внимания! — и, когда все лица повернулись к нему, продолжал:

— Сейчас... я сообщил Председателю Совета Министров о том, что жизнь Федора Александровича вне опасности! Он ответил мне, что... — сильный голос ученого дрогнул и прервался. Он закончил с усилием: — Доктор Минц! Председатель поручил мне пожать вашу руку.

 
* * *

ЧEPE3 час один из членов Правительства выступил по радио. Он говорил о великом народе, о его бесчисленных достойных сынах, о простых насущных задачах наступающего сентября, о великом пути в будущее.

Народ внимательно слушал. И не только в советской стране. Внимательно слушали очень многие люди и в самых дальних странах. Далеко не каждый мог бы сказать точно, что значит в науке академик и что он сделал для народа. Здесь другое. Знали, что Федор Александрович — один из стоящих в советском строю, солдат науки. Троньте другого советского человека — волнения будет не меньше.

Страна казалась спокойной. Но не верьте спокойствию могучей массы советских людей. Вы больно обманетесь. Вы их лучше не трогайте!

 
3

Уходя на запад, еще часто сверкали молнии, превращаясь в зарницы. Но дождь давно перестал. Гроза прошла краем. Когда три автомобиля подъехали к аэродрому, ночное небо уже очистилось от туч и мирное мерцание звезд предвещало тихую, удобную для полета ночь.

Нелегко было поднимать в самолет длинные, тяжелые, опечатанные сундуки, содержащие дипломатический багаж. Андрей Иванович Степаненко (его теперь называли мистер Бэрбон) внимательно следил за погрузкой. Услуг носильщиков аэродрома не потребовалось, так как мистер Бэрбон привез грузчиков с собой и сам помогал им.

Оставался последний сундук, и команда самолета собиралась включить моторы, когда к машине подошла группа людей:

— Я имею приказ осмотреть багаж и самолет. — К мистеру Бэрбону на его языке обратился молодой человек в светлосерой шинели-пальто с золотыми погонами и в такого же цвета, как шинель, фуражке.

— Осмотреть багаж? Это дипломатический багаж, охраняемый международным правом и договорами.

— Мы тщательно оберегаем международное право.

— Ваши полномочия?

Молодой человек протянул бумагу. Мистер Бэрбон взял ее и бросил, не читая:

— Я протестую. Я буду силой защищать свое право! — он засунул руку в карман.

Молодой человек невозмутимо поднял брошенную бумагу.

— Должен заявить вам, что мы действуем с полным сознанием ответственности, и я имею весьма широкие полномочия.

Мистер Бэрбон отступил на несколько шагов и посмотрел кругом. Фонари ярко освещали аэродром. Самолет был окружен. Прибывшие с мистером Бэрбоном люди и летчики не выражали решимости оказать сопротивление. Последний опечатанный сундук лежал на земле v лестницы, приставленной к самолету, а около него стоял один из сотрудников органов госбезопасности.

Мистер Бэрбон посмотрел на него, и ему, бывшему инженеру Андрею Ивановичу Степаненко, стало все ясно. Теперь уже не нужно было усилия памяти. Он сразу узнал его — ворчливого гражданина у дверей телефонной будки метро и сегодняшнего прохожего на тротуаре перед входом в здание с квадратными окнами.

К мистеру Бэрбону приблизился еще один из числа прибывших с молодым человеком в светлосерой шинели.

— Позвольте мне представиться. Я советник...

Новое лицо вежливо приподняло шляпу, раскланялось, назвало одно из представительств западных стран и продолжало:

— Я присутствую здесь для защиты вашей и международного права. Я готов свидетельствовать, что вы подчиняетесь насилию. Я...

Но мистер Бэрбон плюнул почти в лицо советнику и стал яростно ругаться на всех известных ему языках...

Первым из сундука был извлечен Анатолий Николаевич Заклинкин...

Через час самолету, готовому для ночного полета, был дан старт. Сундуки и извлеченный из них “дипломатический багаж” остались. Мистера Бэрбона попросили остаться тоже.

Защитник международного права и мистера Бэрбона, советник представительства одной из западных стран, разводил руками:

— Какой скандал, какой скандал, это неописуемо!.. Назвать это дипломатическим багажом Немыслимо!

Что думал мистер Смайльби, нас не интересует. Но мировая пресса нашла, что данный случай подлежит тщательному описанию.

 
ИХ ЛИЦО
 
1.

ЕСТЬ драгоценности, которых у человека не отнять. Любые испытания выдерживает тот, кто служит идее, кто сознает себя частью народа. Это богатство истинное, никто не в силах его похитить, а муки и страдания только увеличивают его. Все знают такие примеры, их много и в давних днях и в близком прошлом нашего народа. Это — наш свет, это — жизнь. А в тени?

Каждому из шестерых оказалось достаточно только одной ночи, проведенной наедине с собой. Каждый из них обнаружил изумительную словохотливость и память. Для следователей это были весьма легкие допросы. Стенографистки ломали остро отточенные карандаши и спешили сменить одна другую, покрывая длинные, узкие ленты бумаги стремительными крючками.

Мистер Бэрбон, профессиональный вор чужих имен, отказался дать показания. Он заявил о своей неприкосновенности и экстерриториальности.

А шестеро говорили и говорили, длинно, бесконечно. Говорили все — и нужное следователям и ненужное никому. Хотя им это и запрещалось, но они пытались ползать и осквернять честную кожу чужих сапог постыдным гноем своих глаз. Ведь они нежно любят себя. У них очень тонкая, чувствительная кожа, у них самих, не у других! И что бы с ними ни было, они вопят до последней минуты: простите!

По долгу службы следователи были обязаны выслушивать шестерых, смотреть им в лицо, задавать вопросы. И приходилось копаться в грязи, так как у каждого из предателей и убийц нашлось, что солгать и что отрицать. Каждый из них хотел что-то смягчить.

Заклинкин упорно твердил:

— Нет, нет, что вы! Откуда вы взяли? Нет. Я его не бил. Я не мог подумать его ударить. Я только стоял у двери. Разве я мог бы ударить академика? Никогда!

И Заклинкин выл от ужаса, рыдал и клялся “всем святым”!

Уличенный на очных ставках, прижатый к стене, он становился на колени и бормотал:

— Я не помню, я не знаю, я не сознавал, что я делаю...

И в смертном страхе Заклинкин старался вывернуть все, все до последней, незначащей мелочи. Он судорожно цеплялся за допросы. Ему казалось, что пока он говорит и пока его слушают, есть еще время для него!

Весьма скоро заговорил и мистер Бэрбон — бывший Андрей Иванович Степаненко. От профессионального вора чужих имен, под тяжестью неопровержимых улик, отказалось его правительство. Бэрбон, говоря на языке международного права, был выдан. Став человеком без родины, он начал “уточнять, дополнять и сообщать”.

Уже на четвертый день полученные показания дали возможность мертвым узлом связать весьма многое, в том числе и события на степном озере, и покушение на Институт Энергии.

Чтобы покончить с предателями, скажем о них словами документа, гласящего:

...“Ввиду поступивших заявлений от национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры о необходимости внести изменения в Указ об отмене смертной казни с тем, чтобы этот Указ не распространялся на изменников родины, шпионов и подрывников-диверсантов, Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

1. В виде изъятия из Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 года об отмене смертной казни, допустить применение к изменникам родины, шпионам, подрывникам-диверсантам смертной казни как высшей меры наказания”...

 
2

ВНАЧАЛЕ сентября дивно-прекрасны дни в долине Рейна. Солнце щедро греет землю. А почва на территории бассейна старой реки отличная. Ведь здесь, с древнейших времен, происходили бесчисленные схватки, стычки, битвы, сражения. Это — обширное кладбище, войны оставили обильное удобрение. Старинное название этих мест — Блоодфельд, что в переводе значит — поле крови. У местных виноделов ecть жуткое поверье: лучшее вино дает лоза, корни которой питает в земле труп человека...

И прекрасные соки собирает сентябрь в спеющих гроздьях; отменно изысканной, жирной пищей питаются виноградные лозы! Здесь родина знаменитых вин Западной Европы — рейнских вин, нежно-пьянящих, прелестных рейнвейнов!

Одна из красивейших местностей Западной Европы наполнена несчастными, лишенными и настоящего и будущего, голодными, отчаявшимися людьми. Если не у всех погасла надежда, если смотрят люди с надеждой туда, где восходит солнце — то все же сегодня бледная смерть с яркими пятнами на щеках косит, не разбирая, и правых и виновных, и грешных отцов и неповинных детей!

Но здесь сегодня и другое! Это место встречи иноземных захватчиков с предателями своих народов. И гордо стоит замок на Рейне. Прочное гнездо переходило по наследству от одного хищника к другому. Нет дела замку до человеческого горя. Он жил и живет человеческой кровью.

 
3

— ДА, господа, для меня совершенно очевидно, что единственный деловой способ разрешить затруднения... Так сказать, кардинально разрешить... Да, и своевременно... Я не скрою, что последние события я считаю... как бы сказать.... неудачными. Да...

Маленький человек с длинным носом тянет слова. Это не значит, что он не уверен в себе. Он отлично знает, что он хочет сказать. И он знает, что сколько бы он ни тянул его будут слушать. Недаром же он председатель концерна, владеющего замком на Рейне! Недаром у него то, что называют “контрольный пакет” акций этого предприятия. Он, потомок дельцов и сам делец, может тянуть слова — когда нужно, он умеет решать сразу.

Он тянет слова и не смотрит ни на кого, но видит всех. Он хозяин! Трудно перечислить все его владения — они называются интересами! Он имеет “интересы” во всех частях мира. Плантации и рудники, нефтяные вышки и мачты радиостанций, пшеница и железные дороги, каменный уголь и газетные издательства, производство пуговиц и заводы оружия — он везде! Он — воплощенная монополия, он хозяин, этот всесильный гражданин Западного континента. Он повелитель и этого Рейнского замка.

Каждого из присутствующих он может стереть с лица земли, холодно и разумно, если этого потребуют его интересы. Все слушают его здесь — что он скажет?

— Да, неудачны... — скрипит хозяин.

Но он деловой человек. Он знает, что бессмысленно ссылаться на обстоятельства, даже если они складываются не так, как хотелось. Причины неудач — только в людях.

Хаггер кажется маленьким в присутствии хозяина. Что тот решит? Что скажет хозяин?

Вести из столицы страны Советов вызвали у всех этих людей злобу и тревогу. Пусть не было кипящей воронки распадающейся материи на месте Института Энергии, пусть осужденный на смерть ученый остался жив — это не так уж важно. Хуже то, что нависший, казалось, призрак международных осложнений только призраком и остался. Конфликт не состоялся! Были принесены извинения, и весь персонал дома с почти квадратными окнами в столице был сменен. Смайльби “не сумел”, плохой делец, неудачник.

— Поведение нашего премьера... — начинает один из прибывших в замок на Рейне вместе с председателем концерна.

— Неудачно... — перебивает тягучий голос босса. — У него не хватает мужества... — продолжает босс. — Обезьяна... ничего своего... подражает... коротконогий трус!

Все молчат. Хозяин сердится. Лучше помолчать, когда тот, кто умеет извлекать пользу для себя даже в визге свиньи, убиваемой на бойне, недоволен... Есть чем быть недовольным.

Начавшаяся кампания “против национального позора”, поднятая было за океаном газетами концерна против извинений Советскому правительству и за конфликт, была прекращена на третий день. Но, по мнению некоторых из числа присутствующих, босс не совсем прав. Позиция оказалась слабой. А названный коротконогим трусом руководитель правительства Западного континента, ставленник монополистического капитала, не мог поступить иначе. Времена меняются! И трудно тому, кого босс назвал обезьяной, подражать известному сильному политику его страны начала века, который умел “говорить мягко, но держать наготове толстую дубину”.

 
4

ПУСТЬ говорит мистер Хаггер! — так сказал длинноносый, похожий одновременно на ворона и на лису, хозяин концерна. Теперь он не тянет слова. Это сказано резко, босс здесь для дела. Хаггер — подчиненный, пусть говорит первым. Хаггер встает. Он смотрит прямо перед собой маленькими, неморгающими глазами в красных веках, лишенных ресниц. Висят тяжелые руки с поросшими рыжей шерстью пальцами. Голова, похожая на мумию, вставшую из древнего гроба, говорит:

— Мы можем дать поле площадью больше ста километров. Мы обработаем его в срок от двух до трех минут. У нас готовы данные для ряда решающих городов Востока, начиная с завтрашней ночи. Я не допускаю, что те неопределимые нами космические силы, которые мешали нашим опытам в малых масштабах, помешают нам при увеличенной плотности нашего “М”. Но если это будет в отношении одного пункта, мы перейдем на другой. У нас очень большой выбор. Я гарантирую полный технический успех. Это первое. Прошу выслушать второе. Мы будем оперировать без помощи нашего Люкса. И нас не разгадают. Когда они поймут, они будут уже разбиты. Да. Брошены на землю. Уничтожены. Прошу выслушать третье. Нет смысла откладывать. Они могут уже догадываться о нашем существовании. О характере нашей силы — тоже. Что им нужно готовиться — тоже. Где мы находимся, они могут еще не знать, но могут и узнать. Прошу — начать нашу войну!

Так говорил профессор, в прошлом тайный советник третьего райха, господин Отто Юлиус Хаггер, счастливо уцелевший во время гибели райха. Ныне — мистер Отто Ю. Хаггер.

Вновь “великий” поход на Восток. Горы трупов. Стертые с лица нации. Торжество меча и науки. А не благословлял ли из могилы своего достойного ученика граф фон Мольтке? Ведь господин фельдмаршал так и говорил: “Война должна вестись не только против армии противника, не только против его военных объектов, но и против его морали, против его чести, против самых основ его существования”. Тотальная война!

Но если предположить, что существуют духи, то тень покойного фельдмаршала должна была витать с удовлетворением и благословлять не Хаггера, а его хозяев. Что такое сейчас “мистер” Хаггер? Наемник! Не больше! Если и союзник, то второго, нет, третьего сорта! И граф Мольтке благословляет своих достойных последователей — граждан великого Заокеанского континента.

А вот и вторая зловещая тень поднимается из гроба. В ней исчезает и растворяется призрак щуплого фельдмаршала. Тянется обгорелая рука величайшего убийцы и самого гнусного врага, которого имело человечество с первого дня своего сознательного существования. Сам Шикльгрубер-Гитлер сипит из-под опаленных усиков:

— Убивайте! Убивайте! Это я освободил вас от совести! Убивайте во имя мое или свое, мне все равно, только убивайте!..

— Пора начать! — поддержал Хаггера один из членов совета концерна.

— Я неоднократно обсуждал все технические вопросы с мистером Хаггером, — начал Томас Макнилл, — мы вполне согласны в отношении технических вопросов.

Хаггер повернулся в сторону Макнилла и пристально посмотрел на него.

— И в отношении другого тоже, — продолжал Макнилл. — Я обращаю ваше внимание на некоторые оговорки. Если мы не сразу получим нужный эффект... Я хочу сказать, что в последние два месяца не все наши заводы дают нам нужное. Причина известна всем. Поэтому же задерживается и строительство... — Макнилл назвал новый, вернее, реконструируемый концерном завод первичной переработки редких руд.

— Поэтому нужно начинать! — ответил член совета концерна.

Никому из них не хотелось говорить об учащающихся забастовках и о неотвратимо разворачивающемся, в обстановке общего недовольства, кризисе.

— Именно поэтому, — продолжал член совета концерна, — нужно начать. Конфликт займет силы, даст больше власти, больше уверенности, больше решимости нашим, как это сказать, органам власти...

— Наше атомное оружие! Как говорил этот замечательный человек? А? Все будет цело? Города, дороги, мосты, заводы, уголь, нефть и так далее? Нужны будут только могильщики! — сказал председатель концерна и он опять начал тянуть слова:

— Мы пошлем туда... могильщиками... этих наших... безработных. Легкая работа и безопасно... не нужно будет давать им в руки... оружие.

 
5

С НАСТУПЛЕНИЕМ ночи Рейнский замок медленно высунул свое длинное, толстое жало. Оно безмерно встало над стенами и над высокой цитадельной башней. Ствол чудовища стал опускаться, показывая на восток. Мишень — там!

В колоссальное жерло заглянула Луна. Без удивления — она знала все это и раньше — смотрела своими горами, кратерами и каменными пустынями.

Там, на Луне, нет ничего, нужного человеку. Люди никогда и ничем не пользовались оттуда.

Нет, это неправда! Луна озаряла наши темные ночи и была благодетельницей времен, когда мы не умели еще освещать по ночам наши дороги и поселения. Хищники не так были страшны человеку в лунную ночь!

Некогда люди считали Луну воплощением девственных богинь, молились ночному светилу и приносили жертвы на ее алтари.

Она же, посылая нам ночью отраженный свет Солнца, влияла на воды, поднимая приливы в океанах, и говорила:

— День будет!

А сейчас ей предложили новую роль — быть трамплином для ног убийцы. Луна мертвая — опора для смерти! Это последовательно.

 
БУРЯ В МОРЕ СПОКОЙСТВИЯ

НЕБЕСНАЯ пушка прицелилась. Необходимые трамплины для прыжка смертоносного потока “М” в нужное место Земли находились в эту ночь на поверхности лунной пустыни, называемой земными астрономами Морем Спокойствия. Сочетания отношений избранных на хорошо ранее изученной поверхности Луны плоскостей, отражающих поток “М”, с движением Луны, Земли и небесной пушки должно было позволить поразить далекий город, наполненный людьми, гражданами советской страны.

Привычная для владельцев замка обстановка сегодня была особенно напряженной. Головы всех участников были снабжены приспособлениями, защищающими уши. Хаггер и Макнилл управляли небесной пушкой. Трое руководителей концерна смотрели на экран. Сегодня телескоп работал без помощи “Люкса” и они видели искривленные, острые, тусклые камни. Близилась секунда, когда взаимное положение Земли, пушки и Луны даст возможность послать “М” в цель. И вот время пришло.

Последовательно отдавая приказы клавишами, убийцы вызвали “М”, и он ринулся. Пушка начала едва ощутимо вибрировать. Массы самого тяжелого на Земле вещества неотвратимо проходили трубы и подхватывались царапающими магнитными полями. Атомы растворяли себя, сливались, становились тем, что мы называем энергией, пронизывающей пространство.

Вибрация небесной пушки все увеличивалась. Камни на экране начали метаться. Казалось, что Луна тряслась и что крупная зыбь поднялась на Море Спокойствия.

Находившиеся около пушки испытывали ощущение дальнего звона тысяч колоколов. Раздирающий звук ввинчивался в кости и проникал в уши, преодолевая защиту. Люди невольно широко открыли рты. Волосы сами встали дыбом и в них, с треском, проскакивали искры. Токи пронизывали тела и одежда сделалась твердой.

Но каждый испытывал прилив небывалой силы. Они, взъерошенные, летели вверх! Туда, к этим недоступным скалам, не знающим человека. А от них — вниз, раскрыв хищный клюв и растопырив кривые, коршунячьи когти, вниз — на добычу! На свежую добычу. Впиться в тело, только что бывшее живым, и насладиться властью! Ликовать и насладиться, ведь труп врага всегда так хорошо, так сладко пахнет!

Теперь вибрация пушки была настолько частой, что на экране был виден только дрожащий, неразличимый туман.

Хотя никто не мог его слышать, но Хаггер кричал:

— Все, все! Всех, всех! — В его руках была коса и он, косец смерти, косил и косил! Сто тысяч голов в секунду. Нет, ошибки быть не могло. Ведь мощность потока “М” была увеличена во много раз.

Шла уже третья минута. Четвертая! Кто-то упал, не выдержав напряжения. Никто этого не заметил...

В конце пятой минуты вибрация небесной пушки прекратилась. И колокола умолкли. Сами собой! Нападение было окончено. Атака захлебнулась.

Но хищники, сидевшие возле пушки, не могли этого понять. Тишина, наступившая здесь, пришла для машин вне воли их владельцев, так как у этих людей уже не было ни воли, ни жизни. На экране ходили высокие волны. Море Спокойствия стало Морем Бури, но они не могли этого увидеть.

Потом пришла смерть и для материи. Сначала стали сжиматься металлы. Твердые вещества уплотнялись, как газ под давлением. Разрываясь на тысячи частей, небесная пушка разваливалась тяжелыми кусками. Уменьшался, рассыпался, исчезал стальной каркас — опора каменного черепа.

Куски пушки, упавшие во дворе замка, делались все меньше и меньше, все тяжелее и тяжелее. Они уже продавливали камень и погружались в него, как в трясину. За умирающим металлом пришла очередь камня. Череп подземного завода прорезали трещины. Не удерживаемые стальным каркасом, каменные кости стали падать в хаос иссыхающего металла. Потом произошел стремительный обвал. А материя продолжала уменьшаться в объеме. Пустой возвышенности, на которой стоял старый Рейнский замок, больше не было. И по земле к Рейну побежала глубокая расщелина.

 
2

МЫ живем в такую эпоху, когда действие и образы опережают слова. Подумайте, ведь стрела — это кусок оперенного дерева с железным острием — оружие давно прошедших лет и детская игрушка нашего времени. Но от слова стрела произошло современное понятие — выстрел. И вот мы называем выстрелом выбрасывание многотонного снаряда из двадцатиметрового ствола орудия силой сложнейших взрывчатых веществ, потрясающей тридцать тысяч тонн стального боевого корабля!

Мы называем птицей летчика, опережающего звук на своем самолете. Но ведь между ним и медленной птицей меньше сходства, чем между автомобилем и телегой.

Архимед просил дать ему точку опоры, обещая поднять Землю. Какой красноречивый образ нашел древний математик и механик для теоретически беспредельной силы рычага! Но как он ощущал это произведение силы на плечо, как осознавал момент космического усилия, выбивавшего из орбиты планету? Какими словами?

На заре современной науки средневековые алхимики писали на титульных листах своих книг: “de omnire scibili et quibusdam alliis.”

Что значило: “о всем, доступном познанию, и о некоторых других вещах”. Алхимики называли соединение элементов брачным союзом, внося скромный образ быта в практику своих лабораторий. Они присутствовали при “браке Меркурия и Луны”, как называлась ими ртутная амальгама серебра. Алхимики искали образы в древней мифологии греков, награждали металлы и минералы именами планет и богов, порой только пряча свою слабость под набором искаженных латинских слов.

Мы же научились иначе изображать жизнь материи и энергии. Передо мной довольно распространенная научная книга. Ее страницы заполнены рядами цифр и букв, латинских и греческих. Как много выражают эти цифры и буквы с помощью знаков математических действий! Здесь даны не только объяснения работы, здесь решены задачи управления материей и энергией. И каждый знак больше, чем слово, он — понятие!

А слов в книге мало. Слова служат только дополнением. Изредка они прерывают длинные ряды формул. Вот мы находим:

“Этой формулой и выражается связь между количеством М пара и температурой Т при изменении состояния смеси. Чтобы вычислить работу, поставим М в последнее уравнение”.

Вновь следуют страницы формул, изредка прерываемые словом: “Итак:”

А вот встречаем:

“Но Форрингтон предложил принимать постоянное значение для плотности. При этом получим:”

И новый ряд цифр оканчивается выводом:

“Отсюда видна ошибка Форрингтона!”

Эта книга недавно издана моими друзьями Михаилом Андреевичем Степановым и Алексеем Федоровичем. Авторы дали в ней с большой точностью сложные воздействия тепловой энергии в промышленных установках и новые способы управления.

 
* * *

Хотя Федор Александрович был уже здоров, но я не хотел его беспокоить. Я встретился с молодыми. Мы довольно долго беседовали втроем в малой аудитории Экспериментального Корпуса Института Энергии. Михаил Андреевич и Алексей поделились со мной происходившим в те памятные дни в районах нашего старого горного хребта и на Красноставской Энергетической Станции Особого Назначения.

Кончался короткий зимний день. В сумерках уже стали голубыми большие окна аудитории и снег в глубине двора. Мы не включали ламп. Лунные лучи вошли к нам. По залу передвигались медленные тени. Я смотрел на Луну. Михаил Андреевич тихо сказал:

— Они, тогда, должны были во много раз увеличить свою мощность. Мы на Красносгавской сразу это поняли... Ведь выбрасываемая ими энергия должна была встретить и в пространстве и на лунной поверхности наш щит. И началось необычайно бурное преобразование этого агрессивного потока. По свойству, или, если хотите, по закону контакта, с источником, что мы считаем характерным для избранных ими способов использования ядерной энергии, некоторая часть энергии как бы вернулась к своему источнику. Там начало происходить массовое изменение зарядов в системе тел, вращающихся вокруг ядер атомов. Возникла цепная ядерная реакция. Изменение структуры атомов вызвало чрезвычайное уплотнение вещества...

— Мы не знали, откуда они действовали, для нашего щита, это не имеет значения, — сказал Алексей Федорович, — мы поняли, где они находились, когда стали поступать сообщения о катастрофе в долине Рейна!

— Но скажите, друзья мои, что же вы думаете обо всем этом?

Михаил Андреевич встал. Я видел, как он пожал плечами.

— Я, вернее сказать, мы считаем, что в их расчетах было немало ошибок. Некоторые из нас сомневаются и в том, чтобы эффект воздействия на Земле путем использования Луны, как промежуточного поля, был бы достаточно сокрушителен. Впрочем, мнения у нас по этому вопросу расходятся, откровенно говоря. Главное же здесь в другом: они пошли по пути увеличения количества плотности! Вот в чем дело. Старая дорога. Эти люди не были вооружены, как мы, материалистической диалектикой. Решили они механистически, грубо увеличивали количество. Качественной стороной явления они пренебрегли. Наш щит построен на законе равенства действия и противодействия, который был также ими не учтен.

Михаил Андреевич подошел ко мне:

— Вы помните первые три года после конца Великой Отечественной войны? Атомный террор и так далее? А? Ну вот, теперь вы улыбаетесь!

— Наш щит замечательно себя вел! Как вы находите? — спросил меня Алексей Федорович, — а вы знаете, о чем здесь сейчас кое-кто подумывает? Воздействовать на нашего спутника! Так сказать, разбудить Луну! Пробудить ее энергию! А?

Вопрос его был обращен к Степанову. Михаил Андреевич покачал головой:

— Да, меня порой занимает эта мысль. Но что это может дать людям? Сейчас мы заняты другим. Конечно, подобная проблема напрашивается и, через какое-то время...

Наше молчание прервал звонок телефона. Алексей Федорович поднял трубку:

— Да, это я, моя любимая... Я скоро вернусь . Ты хорошо себя чувствуешь?

Мы вышли вместе и простились на улице. Крепко морозило. Неугомонный город играл под сурдинку свою неумолкающую симфонию. С дальнего вокзала донесся настойчивый крик паровоза, требующего путь.

 
3

В НОЧЬ гибели замка на Рейне все астрономические обсерватории восточного полушария прекратили обычные наблюдения и направили свои телескопы на Луну. Там, в Море Спокойствия, происходили необычайные явления.

Каменная пустыня стала действительно морем. По нему ходили высокие волны, вскакивали смерчи, сталкивались, падали, вновь вставали.

Буря распространялась. Она поднялась на окружавшие Море Спокойствия горы, закрыла их, перевалила через лунные хребты и охватила соседние пустыни, носившие названия Морей Кризисов, Ясности и Плодородия.

Невиданный и непонятный ураган бушевал на почти четвертой части лунной поверхности, обращенной к Земле.

Астрономы спорили у телескопов. Тысячи фотографов спешили увековечить происходящее. Кое-где на обсерваториях началась паника.

На четвертой минуте смерчи слились. Над волнами стал вытягиваться чудовищный конус. Он поднялся на колоссальную высоту и стоял, колеблясь, окруженный белым сиянием, около трех минут. Явление было ясно видно и невооруженным глазом. На восьмой минуте конус стал оседать и через двенадцать минут и семь секунд буря на Луне прекратилась.

В ближайшие трое суток Земля получала радиоволны, прервавшие нормальную связь. Теллургические токи препятствовали связи и по проволокам. Магнитные бури затихли только в конце третьего месяца.

После бури орбита Луны несколько увеличилась. Минимальное расстояние от Земли до ее спутника теперь составляет триста шестьдесят три тысячи километров, а максимальное равно четыремстам шестнадцати тысячам километров. Земной спутник повернулся на пятнадцать градусов и пятнадцать секунд в отношении своей оси. Ныне спектральный анализ говорит о том, что на Луне появилась разреженная смесь кислорода и азота, окружающая нашего спутника подобием земной атмосферы.

Подвергшиеся урагану места лунной поверхности изменили свои очертания. Горные хребты, разделявшие пустыни, названные земными астрономами морями рассыпались. Четыре лунных моря слились. Поверхность нового моря была изборождена высокими, застывшими волнами. Земные астрономы исправили лунные карты и назвали новую громадную пустыню Морем Сентябрьской Бури.

В ту же ночь Рейн на один час и двадцать минут обмелел в своем нижнем течении. Русло реки обнажилось. Рыбы наполняли ямы и зарывались в ил, в поисках спасения. Пароходы, буксиры, катеры, баржи и лодки лежали на боку на внезапно обсохшем дне реки и ждали. Они должны были ждать, пока Рейн не наполнит глубокую пропасть, похоронившую возвышенность, где еще вчера стоял так прочно и непоколебимо один из самых красивых рыцарских замков, сохранившихся в Западной Европе со времен средних веков.

 
ЭПИЛОГ

В ЧИСЛЕ других, в вечер дня покушения на Федора  Александровича, был в старом Корпусе Института Энергии молодой человек, начинающий скульптор, брат одного из преподавателей Института.

Глубоко потрясенный, юноша слушал повесть, прочитанную по записям, начинавшимся на полу, у телефонного аппарата в кабинете Федора Александровича. Простые, понятные знаки продолжали рассказ о человеке до верхних ступеней остатков широкой каменной лестницы, спускающейся в актовый зал.

Тело человека, написавшего своей кровью эту правдивую повесть, лежало в гробу. Но голова была закрыта. Нельзя было видеть того, что было в жизни лицом простого русского человека Степана Семеновича, одного из технических служителей Института.

Молодой человек слышал, как между собой беседовали врачи. Кто-то сказал:

— Если бы я не видел своими глазами, я не поверил бы! Ведь он не мог даже дышать!

Врачи говорили о раздробленном позвоночнике, об уничтоженной нижней челюсти, о разбитой гортани и о других необходимых для жизни органах человеческого тела Многоопытный советский хирург, Семен Веньяминович, ответил своему коллеге:

— Мы иногда многого не знаем о пределах человеческой воли. Но мне доводилось быть свидетелем подобного...

И доктор Минц, точным языком специалиста, стал рассказывать о некоторых своих наблюдениях из опыта Великой Отечественной войны. Он вспомнил о бойцах, о солдатах, которые, будучи с точки зрения науки, мертвыми, еще сражались, переходя за предел смерти.

Молодому человеку посчастливилось. Он достал фотографию человека, о котором говорили.

Начинающий скульптор пришел ночью в пустую мастерскую и долго подготавливал глину, думая о человеке — погибшем, но победившем смерть.

Скульптор не заметил рассвета, но когда взошло солнце и осветило глину, на него уже смотрел образ героя — Степана Семеновича.

 
* * *

ВОЙДИТЕ в актовый зал Института Энергии. На верху широкой каменной лестницы стоит Степан Семенович. Он внимательно и строго смотрит на вас из бронзы. На постаменте вы прочтете две даты — день рождения и день смерти.

Бронзовая фигура героя — первая работа того самого скульптора, которого вы, конечно, знаете. Его произведения пользуются у нас заслуженной любовью, о нем говорят, что он понимает душу народа.

В доме с мезонином есть всеми любимый бюст Степана Семеновича. Мягкий белый мрамор нежнее звонкой плавленой бронзы, и здесь его лицо кажется очень добрым. Федор Александрович смотрит на него и говорит:

— Я знал его таким!

 
* * *

ВЫ спрашиваете, а что же дальше? Я вам отвечу: — Дальше — другие истории. А сейчас я слышу мерную поступь стальных легионов труда. Все наши друзья — в рядах! Они идут на указанных им народом местах. Их поступь сильна и верна. И они никогда не устанут, потому что идут в ногу с народом. Пойдемте с ними!

 
КОНЕЦ

“Знание-сила, 1949, № 8 - 12, 1950 № 1- 4.