ОСКОЛОК СОЛНЦА. Окончание

Голосов пока нет

 Глава 9

ТРУДНЫЕ ШАГИ

С тех пор как Павел Иванович убедился, что на восьмом секторе далеко не все благополучно, что по неизвестной причине гибнут отдельные ячейки, Лида не выходила из лаборатории.

Павел Иванович не нашел в ячейках ни механических повреждений, ни каких-либо других особенностей, которые могли бы дать ключ к разгадке. Микроскопический анализ тоже ничего не дал. Возможно, химический анализ фотослоя нескольких ячеек что-нибудь подскажет? Нет ли в нем посторонних примесей или отступлений от рецептуры, нет ли технологических ошибок?

Лида все это исследовала, но никаких выводов сделать не смогла. Да, действительно состав фотослоя в отдельных ячейках неоднороден, есть кое-какие посторонние примеси, однако нельзя сказать, что именно они повлияли на гибель ячеек, - материала недостаточно. Вот если бы у Лиды на столе лежало их несколько десятков, тогда иной разговор, после проверки картина сразу бы сделалась ясной.

Неизвестно как, но Багрецов догадался, что с плитами восьмого сектора дело обстоит неважно. Лида взволнована, раздражена. Курбатов постоянно торчит в лаборатории, каждую минуту подходит к ее столу и заглядывает через плечо в тетрадь.

После неприятной истории с осколком Димка боялся хоть чем-то выдать свое любопытство, а потому делал вид, что интересуется лишь своим заданием, а там хоть трава не расти.

Кучинский ничего не знал и не догадывался. Он никогда не задерживался в лаборатории, и по его шляпе на вешалке в коридоре можно было проверять часы. Шляпы нет, значит, пора кончать работу.

Однажды, когда Кучинский уже ушел мыть руки, Лида сказала:

- Разрешите и мне уйти, Павел Иванович?

- Кто же вас удерживает? Ваше право.

Лида досадливо махнула рукой:

- Я не о том. Простите меня, но я целую неделю занималась бесцельной работой. Дайте мне сотню пробитых ячеек.

Курбатов подошел к ее столу.

- Откуда я их возьму? Вы же знаете.

- И вы знаете, - холодно заявила Лида. - На восьмом секторе.

- Это невозможно. Не считая нужным таиться от ребят, Павел Иванович доказал, что ничего не получится. Лида не соглашалась, говорила, что вскрывать плиты необходимо.

- Но как? Как найти? - раздражался Курбатов. - Припаивать к ним тысячи проводов? Ведь вы же пробовали. Этак мы испортим половину плит.

Димка слушал и холодел от страха. Значит, на восьмом секторе появилась новая болезнь, куда более грозная, чем трещинки в пластмассе. Что такое оболочка курбатовских ячеек, когда болезнь проникла в самое их существо, в самое сердце! Но неужели нельзя ее точно определить? Рак и то диагностируют, а здесь самая обыкновенная техника, поддающаяся расчетам и экспериментам.

Хотел было Димка вмешаться в разговор, сказать, что если нужна его помощь, то он готов дни и ночи ворочать плиты, паять, сверлить что угодно, лишь бы спасти тысячи зеркальных полей, которые чудились ему по ночам. Хотел, но не мог. Не поймет его Павел Иванович, тем более сейчас, когда к нему и притронуться страшно, - раскален, взвинчен, даже с Лидой говорит невежливо. Не раз повторяются слова: "пробой", "пробивается запирающий слой", и Димке кажется, что речь идет о пробоинах в корабле. Его изрешетили вражеские снаряды, закрыть пробоины невозможно, и корабль медленно идет ко дну...

Разговор Павла Ивановича и Михайличенко был небезынтересен и Бабкину, но он воспринимал его гораздо спокойнее, чем Димка. В самом Деле, до чего же нервный ребенок этот Багрецов! Бледнеет, краснеет, чуть вольтметр не пережег - не туда подсоединил концы. А дело выеденного яйца не стоит. Подумаешь, выводные проводнички, сложность какая! Надо только приноровиться.

Бабкин был столь великим искусником по части монтажа и пайки, что в институте о нем ходили легенды. Если тульский Левша мог подковать блоху, то Бабкин сумел бы припаять ей сломавшийся усик. Однажды ему поручили собрать уникальный сверхлегкий радиозонд, где весь монтаж пришлось вести проводом волосяной толщины и припаивать его к десяткам булавочных контактиков на гребенке, по которой ходил ползунок. Это был труд, достойный сказочных мастеров, а Бабкину - нипочем, все пайки он сделал, как говорится, шутя и играючи.

Он мог бы доказать Курбатову, что пайка ничего сложного собой не представляет, но по непонятной причине ему не нравилось оказаться на стороне женщины. Мальчишество, конечно, но если бы Курбатов согласился с ней, то Бабкин с искренним удовольствием возглавил бы небольшую бригаду по припайке выводных концов к плитам восьмого сектора. Правда, трудно добраться к ячейкам, но можно сверлышком. Бабкин уже придумал, как это сделать.

Кстати, почему именно он должен быть бригадиром? А кому же еще? Лидия Николаевна - химик, ей бы только успеть проверять испорченные ячейки, Димка организатор никудышный, а к тому же при смекалистой, золотой голове руки его хоть оторви да брось. Паять абсолютно не умеет. Ясно, что к тонкой работе Димка не приспособлен, научить этому делу никого не сможет, а потому - какой же он бригадир?

Кучинского Бабкин ни в грош не ставил, о нем и речи быть не могло, ему и простой работы нельзя доверить, а не то что бригадой руководить. Впрочем, все от начальства зависит. Жорка почти инженер. Не его ли назначит Павел Иванович?

Курбатов казался Бабкину волевым, настойчивым, талантливым инженером, но организатором неважным. Впрочем, что с него взять, - к сорока годам даже семьи приличной не создал. Кучинский сплетничал, что жена от Курбатова сбежала. Правда, это было в молодости. А кто же сейчас мешает ему исправить ошибку? Присматриваясь к Лидии Николаевне, Бабкин, человек семейный (это сильно его возвышало в собственных глазах), подумывал: "Вот тут бы Павел Иванович не ошибся". Но разве в таких делах советуют?

Бабкин равнодушно поглядывал на Павла Ивановича, на Лиду, которая протягивала ему кусок плиты с припаянными проводами, - разве это пайка! - и ждал, чем закончится спор.

Оказывается, женщины бывают настойчивы (Тимофей знал это по опыту). Павел Иванович спорил, спорил, потом по мягкости характера начал постепенно сдавать позиции. Лидия Николаевна сейчас же этим воспользовалась:

- Хорошо, Павел Иванович. Можете вы мне разрешить испортить несколько плит на восьмом секторе?

- А что вам это даст?

- Попробуем. Кто знает, не обойдемся ли мы десятком неработающих ячеек, чтобы сделать нужные выводы?

- Но одна вы все равно не справитесь. Я сам мог бы, но меня вызывают в Ташкент по поводу строительства комбината.

- Почему одна? Я думаю, товарищи не откажутся. - Лида вопросительно посмотрела на Багрецова и Бабкина, сидящих за соседним столом.

Для них это было столь неожиданно, что оба промолчали. Димка все еще боялся истории с осколком, а Бабкин не уяснил себе окончательного мнения начальства. Молчание затянулось, и Курбатов, чтобы не попасть в неловкое положение человека, которому отказывают, проговорил:

- У техников свое задание, и мы не в праве загружать их посторонними делами.

Лидия Николаевна хотела было возразить; порывались к этому и Бабкин с Багрецовым. Но Курбатов уже сел за свой стол, надел наушники от измерительного генератора и как бы выключился из окружающего.

Переглянувшись с ребятами, Лида вышла вместе с ними.

- Какой тут может быть разговор! - покосившись на дверь, сказал Бабкин вполголоса. - Завтра же и начнем.

А Багрецов поддакнул обиженно:

- Конечно, хоть сегодня. Подумать только, "посторонние дела"! Не ожидал я этого от Павла Ивановича. Разве мы для формы, для отчета работаем?

- Спрячьте свою обиду в карман, - перебила его Лида. - У человека земля под ногами горит, а вы тут с претензиями.

Она решительно взяла ребят под руки и потянула их к беседке, где им никто не помешает обсудить, как быстрее исследовать плиты с восьмого сектора. Что же касается основной работы, которую техники должны были выполнять за время командировки, то, по словам Бабкина, она ничуть не пострадает. В сутках двадцать четыре часа!

Спускался вечер. Зеркало синело. Лишь его дальняя кромка горела золотым позументом. Но вот и он исчез, будто потянули его за конец и утащили в кусты.

Бабкин подсчитал, сколько нужно времени, чтобы на десятке плит высверлить против каждой ячейки дырки, нарезать и залудить тысячу проводничков, припаять их к распределительным гребенкам (припайку он брал на себя), сколько нужно сделать нумерованных бирок, чтоб провода не перепутать, в какой последовательности подключать их к вольтметрам и самописцам.

Багрецов предложил подвести провода от ячеек к лампочкам карманного фонаря. Наверное, на складе их сотни. Если в ячейке обнаружится пробой, то лампочка сразу погаснет.

Хоть и не нравилось Бабкину подобное кустарничество (то ли дело вольтметр, по нему напряжение определяется точно), но выхода не было, пришлось согласиться с Димкой.

Потом подсчитали вместе, сколько нужно рабочих рук, чтобы вся проверка заняла не больше недели, и убедились, что их маловато, втроем не управиться.

- А Кучинский? - вспомнила Лида.

Вадим кисло поморщился.

- Обойдемся. Лучше попросим Нюру и Машу. Они не откажутся.

В самом деле, не отказались. Все равно после работы делать нечего, а тут хоть чему-нибудь полезному научишься. По вечерам в беседке они разматывали катушки с тонким проводом, резали его на куски, зачищали и облуживали концы.

Зная, что все это нужно для проверки поля, Нюра хотела своими маленькими ручками защитить Павла Ивановича от грозящей ему неприятности и в то же время думала, что, возможно, этими же руками она приближает его отъезд, рушит свое счастье.

За работой время летело незаметно.

Иногда, чтобы девушки не скучали, Вадим читал им стихи. Лицо его при этом то темнело, то вновь озарялось яркой внутренней вспышкой.

Нравилось ему открывать в людях все новые и новые качества. Бывают люди сложные, с непонятными характерами. Таких разгадаешь не сразу. Две подруги вначале казались Вадиму ясными, одинаковыми, как страницы чистой тетради. Белые страницы, пустые. Что в них интересного. Но с каждым часом он открывал в незаметных девушках множество приятных неожиданностей. Согретые животворной теплотой, точно написанные невидимыми чернилами, на белых страницах постепенно проступали мысли, мечты, характеры вот уже совсем не одинаковых подруг.

Они охотно рассказывали о себе, и Вадим не оставался в долгу, желая, чтобы от встречи москвичей с "девицами из Чухломы", как презрительно отзывался о них Кучинский, у Нюры и Маши остались самые теплые, дружеские воспоминания. Лиде тоже хотелось этого. Она перебралась к подругам в комнату, - скучно жить одной.

Многое было неизвестно девушкам из маленького городка Запольска. Ни картинных галерей, ни музеев там не было. Кино? Радио? Но ведь этого мало. Еле-еле подруги дотянули до седьмого класса и пошли работать.

Так прошло их детство и уже проходит юность. Здесь, в пустыне, они понемногу привыкли к чтению. Но многих книг осилить не смогли - скучными казались, непонятными. Разглядывали фотографии в "Огоньке". Больше всего интересовались последней страницей, где иногда попадались "Моды сезона". Пошивочные мастерские, ателье и просто портнихи находились в сотнях километров от испытательной станции, но это не смущало подруг, они сами умели шить и даже купили швейную машинку.

До приезда москвичей им не перед кем было хвастаться своим искусством; разве только Алимджан мог по достоинству оценить их наряды. Шили они платья к каждому празднику: к Октябрю, Маю, Новому году, Восьмому марта, а потом даже и ко Дню физкультурника.

Павел Иванович - единственный коммунист в здешнем маленьком коллективе - не раз задумывался над судьбой аккумуляторщиц, советовал им, что читать, рассказывал о последних событиях, изредка вызывал из города кинопередвижку. Но все это делалось урывками.

Самое страшное, что на этих "чистых страницах" могут отпечататься как высшее проявление культуры пошлые мысли Кучинского. Разве можно такое допустить?

И по молчаливому сговору трое друзей - Лида, Димка и Тимофей - ни на час не оставляли Жорку одного с Нюрой и Машей. Девушки тоже не очень искали его общества. С новыми друзьями им было интереснее. Димка рассказывал начало какой-нибудь увлекательной книги и обрывал на самом волнующем месте. После этого хотелось книгу прочесть. В редкие часы отдыха приохотились слушать по радио оперу. Лида, хорошо знавшая многие оперы, подробно описывала девушкам, что делается на сцене, декорации и т. д.

Странная метаморфоза происходила с Бабкиным. Всегда и всюду он по-мальчишески снисходительно разговаривал с девушками, никогда не искал их общества, сторонился их, думая, что Стеша это оценит. Ведь, кроме нее, для Тимофея никого не существовало. Но здесь произошло другое.

Подготавливаясь к проверке курбатовских плит, работали до вечера, а перед наступлением темноты опять все собирались в беседке или бродили по краю зеркального поля. Почему бы Тимофею, человеку, которого никогда не интересовало женское общество, не пойти к себе в комнату, не взять занимательный роман да не почитать перед сном?

Нет, он тоже оставался в беседке, и никакая сила не могла загнать его домой.

Димка подсмеивался:

- Ну погоди, все будет Стеше известно. Думаешь, я ничего не замечаю?

Кучинский был недоволен. Деятельность "святой троицы", как мысленно называл он друзей, затрудняла выполнение задания Чибисова. Если однажды Нюра решилась достать осколок, то с новой просьбой к ней не подступишься. Девчонка будто сразу поумнела и, как казалось Жорке, сожалела о том, что для него сделала. А вдруг разболтает? Но он сразу отбросил эту мысль. "Будет молчать, как миленькая! Ведь не я же колупал плиту, а она".

Не дождавшись удобного случая, чтобы выполнить второе поручение своего друга, Кучинский при первой же оказии самолетом отправил в Москву посылку. В ящике с сушеными персиками лежал осколок курбатовской плиты. На вложенной в ящик бумажке был написан телефон, по которому мать должна позвонить.

Лабораторный стол Кучинского стоял у окна, а стол Михайличенко - в глубине комнаты. Здесь же работали оба техника. Кучинский заметил, что результаты своих исследований Лидия Николаевна заносит в тетрадь с нумерованными страницами. Хоть бы краем глаза посмотреть ту страничку, где записаны проценты разных кислот!

Преодолевая муки уязвленного самолюбия, он нередко обращался к аспирантке с техническими вопросами. А так как придумать что-либо серьезное ленился, то вопросы его были наивными, и на них вместо Лиды отвечал, как правило, Бабкин. А Багрецов при этом острил:

- Слыхали, Лидочка? Одного студента спросили на экзамене: "Что такое лейденская банка?" Он подумал и ответил: "Поршень от динамо-машины". Вы такого умника не знаете?

Лида прыскала со смеху, а Кучинский, стоя возле ее стола, жалко улыбался.

- А вот еще случай, - не унимался Димка. - Был у меня один, так сказать, друг. Толь Толич Медоваров. В прошлом году я от этого бюрократа немало натерпелся. Но правда восторжествовала - Бабкин эту историю хорошо знает, - выгнали Толь Толича из института, где он был заместителем директора по хозяйственной части, и, как говорится, "бросили на производство" - в промкооперацию. У Толь Толича высшее образование, но он все перезабыл. Зачем ему техника, он начальник! Приезжает однажды на фабрику, идет со своей свитой в машинный зал. Чистота, порядок. Но глаз у начальника острый. Видит, стоит у машины ведро - явная бесхозяйственность! Подзывает дежурную, а она техник и понимает что к чему. Ошибка, конечно, произошла, ведро уборщица забыла. Как выкрутиться? Ну и пошутила: "Ведро это, товарищ директор, для отработанных амплитуд". Толь Толич глубокомысленно сдвинул брови, вроде Кучинского, и спросил: "А куда же вы их потом деваете?" - это в том смысле, не пропадет ли добро. Девица бойко ответила: "Мы ими аккумуляторы заряжаем, товарищ директор".

Лида громко смеялась, а Кучинский презрительно улыбался. Придумал тоже - "отработанные амплитуды". И ничего здесь нет смешного.

Однажды ему удалось заметить, что проценты кислотности были записаны аспиранткой на тридцать второй странице. Но сколько раз он ни подходил к столу, Михайличенко этой страницы не открывала.

Он наивно спрашивал у нее о технологии нанесения серебра на пластмассу, хотя, занимаясь печатными схемами, должен был знать это сам. Лида поднимала его на смех - с такими знаниями Жора никогда не будет инженером.

Иногда она выходила из лаборатории, оставляя тетрадь на столе, но приблизиться к заветной тетради было невозможно - проклятые техники глядели во все глаза.

После окончания работы тетрадь запиралась в стол, но чаще всего Михайличенко брала ее с собой в комнату, где поздними вечерами обдумывала результаты дневных исследований.

Кучинский решил опять обратиться за помощью к Нюре, другого выхода не было. Так как после работы ему не удавалось остаться с Нюрой наедине, он выбрал момент и зашел к ней в аккумуляторную.

- Вы зачем? - спросила Нюра.

- А если я по вас соскучился?

Нюра стояла перед ним хрупкая, маленькая, в синем халате с дырками от щелочи.

Втайне она надеялась, что проверка плит на восьмом секторе и того осколка приведут к длительной отсрочке отъезда Павла Ивановича, а потому спросила:

- Ну как, проверили?

- Не могу, Нюрочка, - кисло улыбнувшись, признался Кучинский. - Данных не хватает.

- Каких таких данных?

- Ну что я вам буду объяснять, все равно не поймете. Я бы, конечно, их достал, но ваша новая подружка...

- Лидия Николаевна?

- Угадали. Так вот, эта милая особа выписала в тетрадку нужные мне цифры. Ей в институте их передали, а она, вместо того, чтобы помочь товарищу, сидит на тетрадке, как собака на сене. Боится - не украду ли я эти данные для своего диплома. Безобразие! А еще комсомолка.

- Ничего она не боится, у нее и в мыслях такого нету.

- Вы бы мысли эти как следует почитали, девочка. Там есть кое-что интересное. Вас касается.

- Меня? - изумилась Нюра.

Жора с нежностью потрогал свой пышный хохолок и дерзко улыбнулся.

- Вас, красавица. Лиде хочется здесь подольше остаться. Ивы помогаете ей в этом. Затеяла все поле перевернуть, тогда как я мог бы сразу сделать проверку. Ну и привет Лидочке. Поезжай в Москву.

- Какой же ей интерес тут засиживаться?

- Ах, Нюрочка, святая простота! Ничего-то вы не видите. Павел Иванович каждый вечер галстуки меняет, два раза в день бреется. Уж не думаете ли, что для вас?

Нюра хотела что-то сказать, но так и застыла с полуоткрытым ртом. Потом резко отвернулась и стала собирать на столе аккумуляторные пробки. Руки ее бегали угловато, порывисто. Тяжелые металлические пробки падали на стол с громким стуком.

Подойдя к ней ближе, Кучинский животом уперся в край стола.

- Н-да, - протянул он. - История с географией. Ведь я же помнил эти цифры. Они у нее на тридцать второй странице записаны. Только бы взглянуть... И через неделю Лидия Николаевна убралась бы в Москву.

- Уйди, дьявол! - Нюра не сдержалась и горсть пробок бросила ему в лицо.

Схватившись за голову, Кучинский выскочил за дверь. Вдогонку ему неслись горячие, гневные слова, но он их уже не слыхал.

Глава 10
ПО ЗАСЛУГАМ И ЧЕСТЬ

Кучинский взбешен. Какая-то паршивая девчонка, которая всю жизнь будет завинчивать аккумуляторные пробки, посмела его оскорбить! Бросать пробки в физиономию - ведь это же хулиганство на производстве. Уголовное преступление. Можно возбудить судебное дело.

Он хотел нажаловаться, потребовать, чтобы привлекли аккумуляторщицу к ответу. Правда, свидетелей не было, но вряд ли она откажется. К тому же, не прибегая к медицинской экспертизе, можно установить и следы преступления - на лбу Кучинского вздулась солидная шишка. Безобразие! Зачем делают такие массивные пробки. Металл не экономят.

И все же Кучинский не пошел к начальнику. Ощупав лоб, вынул из кармана зеркальце, вытер грязь на щеке и вернулся в лабораторию.

Сидя спиной к техникам и Михайличенко, он делал вид, что поглощен исследованиями, а сам кипел в бессильном гневе. Планы мести, один коварнее другого, рождались в его голове, но осуществить их он не мог. "За что вы, Нюрочка, - спросит Курбатов, - попортили красоту нашего гостя? Вероятно, у вас были основательные причины?" Конечно, она признается.

Надо молчать, будто ничего не случилось. Кучинский страдал не только от оскорбления и шишки на лбу, которая его беспокоила, - больно, нельзя дотронуться, - но и оттого, что рухнули все надежды.

Он привык к мысли, что нет на свете бескорыстных друзей, - а таких у него и на самом деле не было, - что все делается по принципу "рука руку моет", "услуга за услугу". Зачем, спрашивается, инженеру из главка стараться для Жоры, если он не смог выполнить пустякового поручения. Ведь посылка с сушеными персиками не помогает делу.

Выписку с тридцать второй страницы Кучинский не получит. Это он хорошо понимал, - сам выписывать не решится, а с Нюрой все кончено. Оставалась слабая надежда на Марусю, но в ее глазах он не так уж много стоит. А кто виноват? Конечно, "святая троица": мальчишки и аспирантками чего Нюрка нашла в них интересного?

В гневе своем Кучинский забыл, что уже настал обеденный перерыв, он барабанил пальцами по стеклу лежащего рядом прибора, и стрелка его недовольно вздрагивала.

- Ребятки, интересная новость! - воскликнула Михайличенко, входя в комнату. - Павлу Ивановичу разрешили организовать новую лабораторию. Возможно, меня туда направят.

Кроме того, она сказала, что если все обойдется благополучно с плитами "К-8" и проверка их не очень задержит здесь Павла Ивановича, то он скоро выедет в Москву подбирать себе людей для новой лаборатории.

- Вот бы нам вместе работать! - мечтательно сказала Лида.

Об этой лаборатории Кучинский краем уха уже слыхал от Чибисова, но что Курбатов может быть ее начальником, для Жоры было приятной новостью. В самом деле, как бы Павел Иванович ни восхвалял прелести здешней работы, как бы ни подсмеивался над Жорой, которому хотелось назначения в министерство, все же потянуло и его обратно в столицу.

Новость эту Кучинский считал приятной, так как через Павла Ивановича можно будет попытаться устроиться в Москве. А почему бы и нет? Работа у него идет хорошо, Павел Иванович это видит; молодые инженеры Курбатову нужны, а кроме того, почему бы Павлу Ивановичу не угодить своему знакомому, то есть отцу Жоры!

Не откладывая дела в долгий ящик, Жора начал осторожно пробовать под ногами почву. Она казалась ему зыбкой, как на болоте, но если перепрыгивать с кочки на кочку, то, пожалуй, доберешься и до цели. Ну что ж, надо действовать.

Продумав вопросы к своему руководителю, Кучинский взял чертежи, тетрадь с записями и постучал в дверь кабинета.

Павел Иванович в вышитой украинской рубашке сидел за столом, рассматривал осколок зеркальной плиты и перелистывал страницы тетради, которая показалась Жоре знакомой. Екнуло сердце. Нет, не потому, что он узнал тетрадь, напомнившую о сегодняшней неприятности. Он подумал - не случилось ли чего с посылкой? Возможно, ее задержали? Нюра призналась? "Нет, слава богу, пронесло. - Жора облегченно вздохнул. - Тот кусок поменьше".

- Откуда у вас это украшение? - спросил Павел Иванович, здороваясь. - Случайность или дело рук человеческих?

Для Курбатова вопрос этот был вполне естественным. Он рассматривал осколок и думал: случаен он или нет? Михайличенко своим анализом точно установила, что никаких признаков старения плиты не оказалось, влияние фотослоя на пластмассу тоже не замечено. Значит, можно допустить случайность. Как всегда при встрече с неясными явлениями, после многих бесплодных попыток определить их сущность Курбатов искал другие пути, которые помогли бы раскрыть загадку, в данном случае загадку гибели ячеек. Он связывают это с осколком, хотя понимал, что связь случайная, ничем не оправданная. Надо бы посоветоваться в городе с опытными людьми, но, прежде чем это сделать, Курбатов решил еще немного подождать. Кто знает, не появятся ли другие факты? Его не беспокоило, что осколок может попасть в чужие руки. Надо обладать полной технологией фотоэнергетического слоя, чтобы воспроизвести его. Опасения преждевременны. Но это первый звонок...

Однако что с Кучинским? Бедный малый, угораздило же его так здорово стукнуться. Сине-багровая шишка!

- Нельзя ли полегче плиты делать, Павел Иванович, - шутил между тем Кучинский. - Хотел поддержать, а она меня по лбу. Прямо ребром...

Отшутившись, Кучинский стал рассказывать о своей работе. Кое-что он уже сделал: исследовал историю создания электрических печатных схем в радиоприборах, проанализировал их достоинства и недостатки, перекинул мостик к современности... Началом его работы Курбатов был удовлетворен. Практикант хоть и не блещет талантом, но умеет пользоваться литературой и способен делать кое-какие обобщения.

Кучинский видел одобрительное покачивание головой. Начальник соглашался с ним, пояснял непонятное и даже был приятно удивлен, когда Кучинский привел малоизвестную формулу, которую откопал в старом журнале.

Свертывая чертеж, практикант робко заметил:

- Не знаю, как и быть, Павел Иванович. Уж очень не хочется работать на эксплуатации. Пошлют на завод сменным инженером, закиснешь. Я мечтаю об исследовательской работе...

Павел Иванович чиркнул спичкой, закурил. "Высоковскую лабораторию разрешили, - думал он, глядя на конец папиросы. - Неужели ничего не выяснится до того, как начнется строительство?"

- Что вы сказали? Исследовательская работа? Но почему же не на заводе? И там есть лаборатории. Делаются новые образцы, совершенствуется продукция...

- Всё это не то. Мне бы хотелось в научный институт.

- Вы уверены в своих способностях? Можете сделать что-то свое, новое?

- Мне очень неловко обращаться к вам с просьбой, - опустив глаза, промямлил Кучинский. - Но если бы я мог работать в вашей новой лаборатории... Отец мечтал, чтобы я занялся серьезной научной работой.

- Знаю. Он мне говорил об этом. - Павел Иванович сосредоточенно гладил чисто выбритый подбородок.

Затаив дыхание, Кучинский следил за каждым его движением.

- Отец был бы так благодарен...

- А он тут при чем? - резко оборвал его Курбатов. - Вы самостоятельный человек, и нечего выглядывать из-за папашиной спины. - Он подумал, что новой лаборатории еще нет, и предложил: - Здесь не хотите остаться? Дело большое, интересное.

Жора робко пробормотал:

- Меня увлекает теоретическая физика.

Павел Иванович вынул из кармана записную книжку и не спеша перелистал страницы.

- Ничего определенного сказать не могу. Новая лаборатория у нас пока еще на бумаге. Но, думаю, рано или поздно она будет организована. Тогда отдел кадров сможет оформить на вас заявку. Нам обычно не отказывают. К сожалению, фотоэнергетиков пока еще мало.

- А нельзя ли поскорее? - вырвалось у Жоры.

- Все выяснится в ближайшие дни. После этого пошлю телеграмму.

На испытательной станции рабочий день начинался рано, чтобы до наступления жарких часов сделать возможно больше. У Лидии Николаевны и ее добровольных помощников трудовой день продолжался до вечера.

Кучинский после рабочего дня испытывал горькое, томительное одиночество и бесцельно слонялся по территории. Книги его не интересовали, радио надоело, развлечений не было, кроссворды в старых номерах "Огонька" разгаданы.

Наконец Жора не выдержал и пошел к ребятам с поклоном.

- Примите в свою компанию. Скукота смертная. Дайте хоть провода разматывать.

Но не только скука привела его сюда. Надо показать Курбатову, что он может работать не только головой, но и руками.

В первое время Жорка суетился, начальственным баском покрикивал на девчат, но Лида недвусмысленно намекнула, что этого тут не требуется.

- За подготовку к испытаниям отвечает Бабкин, - холодно заявила она. - Будьте добры слушать его указания. А, кроме того, вам поручена конкретная работа.

...Ну и работа - вырезать из картона кружочки, бирки для отметки проводов! Ножницы оказались тупые, картон толстый, сразу же на пальце мозоль. Удовольствие маленькое. Жорка забинтовал палец, сказал, что обрезал его, и счастливо "выбыл из игры".

Его место занял Димка, который тут же применил рационализацию: отпилил кусок водопроводной трубы, заточил ее, закалил на огне и стал этим примитивным пуансоном вырубать кружки. Стук-стук молоточком - любо-дорого глядеть. Жорка был уязвлен. Впрочем, стоит ли голову ломать над такой чепуховой рационализацией? Пионерские забавы. Поручили ему зачищать концы проводников. Опять ничего хорошего не получилось. И все же надо стараться: смотрите, мол, Павел Иванович, какой я трудолюбивый, никто не заставляет, а я из кожи лезу вон, дай только поработать всласть.

А Курбатову было не до Кучинского. Он ничего не знал и не видел, какую солидную подготовку к массовым испытаниям ячеек организовала Лида. До отъезда в Ташкент оставалось совсем немного времени, хотелось проверить, как ведут себя ячейки при концентрированном солнечном свете, то есть в самых тяжелых условиях. Возможно, здесь кроется разгадка?

Вогнутыми зеркалами и специальными линзами Курбатов направлял на испытываемые плиты горячий солнечный свет и ждал, когда выбудет из строя хоть одна ячейка. Все работали добросовестно. Все идет нормально. Так в чем же дело?

Он перетащил свой лабораторный стол в кабинет, чтобы не мешать другим, чтобы не чувствовать соболезнующих взглядов Лидии Николаевны. По ее мнению, Курбатов делает совсем не то. Его последние опыты вызваны скорее отчаянием, чем необходимостью.

По молчаливому сговору начальник лаборатории не вмешивался в дела аспирантки. Ей дана полная свобода, пусть занимается чем хочет. Целыми днями Курбатов не заходил в лабораторию, и это никого не удивляло. Лишь Жора, стараясь выяснить свою судьбу, подкарауливал Павла Ивановича, ему хотелось, чтобы начальник видел, как он старается, - иначе никакого интереса нет. Но начальство, кажется, не видело, и Жора решил напомнить о себе.

- Войдите, - отозвался Павел Иванович на стук в дверь.

Кучинский шагнул через порог и тут же попятился.

- Простите, Павел Иванович, я не знал, что вы кушаете. Я потом зайду.

- Потом некогда. Выкладывайте, что у вас.

Если бы не тетя Глаша, уборщица, которая следила и за лабораторией и за самим Павлом Ивановичем, то он мог бы и не вспомнить, что человеку нужна пища. Бывают вот такие сумасшедшие дни.

Откинувшись на спинку кресла, Павел Иванович спросил:

- Вы с такой штукой встречались? - взглядом он указал на экран спектрографа новой конструкции.

- Откуда, Павел Иванович! - И Кучинский тонко перевел разговор на интересующую его тему: - А в новой лаборатории приличное оборудование?

- Еще бы! Кроме того, там будет экспериментальный цех и великолепная техническая библиотека... Ну, а что касается оплаты вашего пока еще весьма несовершенного труда, то даже ваш приятель из министерства может позавидовать.

Будущий исследователь мысленно прикинул, сколько же это будет, и закрыл глаза от удовольствия. Таких денег ему Отец не давал. Представлялись радужные картины веселой, беззаботной жизни. Он молод, здоров, обеспечен. Много ли нужно для полного счастья? Работа его интересовала только как средство материального благополучия. О нет, он человек сознательный, понимает, как много значит для государства самоотверженность в труде, понимает, во имя чего трудится советский народ, и ему, комсомольцу, сыну уважаемого коммуниста, не надо доказывать азбучных истин. Смешно. Отец приходит с работы, пообедает - и опять в кабинет. Роется в справочниках, занимается какими-то вычислениями... А что ему еще делать? Молодость давно прошла. Но Жора не будет надрываться, как папаша. Он ценит свои молодые годы, свое здоровье и свою свободу. Не беспокойтесь, придет время, к старости и он, Жора, будет "ишачить". А пока жизнь и без того интересна...

Павел Иванович задал ему несколько вопросов, потом спросил о здоровье.

Жора испугался.

- Значит, работа вредная?

- Не бойтесь. Как в санатории.

У Кучинского отлегло от сердца.

- Санаторий мне не нужен, я пока еще ничем не болел и с врачами не знаюсь. Чемпион института по теннису. Лыжник-перворазрядник.

- Совсем хорошо. У вас будут большие возможности совершенствоваться в лыжном спорте. Местность там подходящая: равнина, холмы, овраги. Высоково этим славится.

У Жоры вытянулось лицо.

- Какое Высоково?

- Деревня в Орловской области, место вашей будущей работы. - Павел Иванович устало закрыл глаза. - Если бы вы знали, как мне хочется туда поехать!

- Простите, но куда? - все еще ничего не понимая, спросил Жора. - Ведь институт в Москве?

- Да, конечно, но испытательная станция здесь, а новая лаборатория будет в Высокове.

У Кучинского задрожал подбородок.

- Но позвольте... Отец не хотел со мной расставаться...

- При чем тут отец? - Курбатов резко отодвинул кресло и, подойдя к лабораторному столу, выключил все приборы. - А с вашим отцом у меня особый разговор. Нет ничего страшнее слепой родительской любви. Сколько морально искалеченных людей видел я на своем веку! Птенцы выкармливаются в гнезде, пока у них не отрастают крылья. Представьте себе невероятный случай в птичьем мире, когда чересчур заботливые родители не выпускают из гнезда уже взрослых, крылатых детей. Зажиревшие птенцы никогда не научатся летать. Первая буря, они выпадут из гнезда и станут добычей кошек.

Он говорил резко, отрывисто, зло. Что за молодежь пошла? Вот перед ним студент, комсомолец. Он один из немногих знает фотоэнергетику. Так почему же его не интересует дело, начатое Курбатовым? Дело очень важное и увлекательное.

Павел Иванович подвел Кучинского к окну и, указывая на золотистое зеркало, спросил сдержанно:

- Видите? Пока одно. В пустыне нужно построить еще несколько таких. Будем пробовать и там, на Орловщине. Или хотите пуговицы делать? Почему не желаете мне помогать?

- Очень хочу, Павел Иванович, - страдальчески морщась, выдавливал слова Кучинский. - Но мать... она очень привязана ко мне. Она не переживет такого удара.

- Приятно видеть заботливого сына. Но. ведь ваша мать далеко не стара. Может быть, она тяжело больна?

Жора вздохнул. Да, действительно ей всего лишь сорок пять лет и на здоровье она не жалуется... Но тут другой вопрос: почему при распределении молодых специалистов не принимаются во внимание материнские чувства? В нашей стране к матери относятся с огромной любовью и уважением - и вдруг бессердечно отнимают у нее самое дорогое.

- Чепуха! - Павел Иванович рассердился. - Кто отнимает?

Кучинский развел руками.

- Не знаю. Кому положено.

- И вам не совестно? Государство требует от вас выполнения долга, а вы считаете, что этим оно обижает вашу мать. Миллионы советских матерей на смерть сыновей провожали, а сейчас разговор идет о перемене квартиры.

- Во время войны была особая необходимость. А теперь?

- Вы хотите, чтобы все молодые специалисты осели в городах, где учились? - спросил Курбатов. - Так я понимаю?

- При чем тут все? Бывают же исключения!

- Я хочу вас понять, Кучинский, - уже без возбуждения, спокойно заговорил Курбатов. - Родителей своих я потерял давно. Высшего образования в юности получить не мог - слишком много работал. Вы же стремитесь получить диплом, чтобы поменьше работать. На родителей также надеетесь. А они часто заблуждаются. Вот, например...

И Курбатов рассказал о том, как однажды пришел к своему другу в Министерство высшего образования. Еле ворочая языком от усталости, тот жаловался: только что пришлось выдержать атаку энергичной мамаши. "Бедная девочка совсем не приспособлена к самостоятельной жизни, - плакалась она. - Ребенок погибнет в чужом городе!" А "ребенок" - солидная девица двадцати шести лет, инженер-экономист, сидела рядом. Ее назначили на работу куда-то в Рязань или в Курск. Всю жизнь за нее разговаривала мама. Ходила к директору школы с жалобами, на якобы несправедливые двойки, хлопотала за дочку при поступлении в институт, организовывала, справки о мнимой болезни, когда ленивая девица пропускала лекции. Мама ограждала ее от всех житейских забот и неприятностей. За каждым шагом взрослого дитяти был организован строжайший надзор. Мама выбирала ей подруг, приглашала "полезных" знакомых. За всю жизнь послушное дитя ни разу не попало под дождь и ни разу не промочило ног.

- Вы поняли, что получилось? - спрашивал Курбатов Жору. - Это "дитя" сидело как в сумке кенгуру. Но и сумчатые носят детей не всю жизнь.

Кучинского заинтересовала судьба инженера-экономиста: чем же все-таки кончились мамашины хлопоты?

- Победой здравого смысла, - с живостью ответил Курбатов. - Человека спасли. Открыли перед ним дверь в широкий мир и выпустили без зонтика и калош.

Жора представил себя в таком положении. Стоит он на пороге своего обжитого, теплого дома, перед ним бескрайнее поле, в небе грозовые тучи. Холодно, неуютно, страшно.

А Курбатов доказывает, что поле это надо перейти. Никто тебя не понесет на рунах - кончилось детство.

- Дама осталась недовольной решением моего друга, - продолжал Павел Иванович. - Обещала дойти до самого министра. Она милостиво признавала право государства требовать от молодого специалиста выполнения своего долга. Но, по ее мнению, это можно было делать и "по месту постоянной прописки". И сколько ни пытались ей растолковать, что лишь на свободе отрастают и крепнут крылья, она крепко стояла на своем.

Жора не возражал против этого, а сам думал: "На кой черт мне этот свободный полет из теплого гнезда?" Но разве об этом скажешь? И Жора, извинившись, вышел из кабинета.

Павел Иванович опять занялся опытами. Включил приборы, надел защитные очки, чтобы лучше следить за перемещением солнечного луча, проверил на плите несколько ячеек. Но работа не двигалась.

Мысль его снова и снова возвращалась к разговору с Кучинским. Понял ли он что-нибудь? Неужели его отец, Петр Данилович, человек высокой моральной чистоты и непримиримой принципиальности, не смог внушить своему сыну чувства долга перед страной, любви к труду? И тут ему вспомнился один недавний эпизод. Отец Жоры Кучинского, Петр Данилович, рассказывал о своем друге:

"Расчудесная советская семья! Отец генерал, прекраснейший, чуткий и добрый человек. Вместе с ним живут его взрослые дети. Один - инженер, другой - врач, дочка - химик. Большая квартира, замечательная дача. Почему же им не жить вместе? Тем более, если отец говорит: "Хочу, чтобы дети и внуки сидели со мной за одним столом". Имеет он на это право или нет?"

Курбатов ответил решительно: "Нет". Тут уже не любовь, а чистейший эгоизм.

Прошлым летом Павел Иванович гостил у друзей, и случайно ему пришлось познакомиться с этим генералом. Действительно, человек он был прекрасный - добрый, чуткий. Одного только не понимал добряк - что его мощная фигура как бы отгораживала взрослых детей от беспокойного мира, где часто дуют холодные ветры, проносятся грозы и далеко не всегда светит солнце. Дети привыкли к мысли, что, даже приподнявшись на носки, они не достанут до папиных золотых погон. Ну, а раз так, то не стоит к этому и стремиться...

Прошло время, и генерал пожаловался Курбатову: старший сын недавно женился, прожил в доме отца немного и вместе с женой решил уехать. Куда? Зачем? Разве отец плохо к нему относился? Разве не любил, как родную дочь, невестку? Нет, сын и его жена всем довольны и, однако, уезжают на Урал. "Может быть, на работе неприятности? - допытывался несчастный отец. - Плюнь, мало ли в Москве заводов, найдем место и получше!"

И тогда сын признался: "Нет, работой я доволен, но сам хочу делать жизнь..."

Павел Иванович утешал генерала, шутливо доказывая, что методы холодного воспитания телят, основанные на законах мичуринской науки, следует иной раз применять и к изнеженным человеческим особям. В преодолении трудностей закаляется характер человека. Кроме того, самолеты, поезда, почта, телеграф, радио успешно сокращают расстояние между родителями и детьми.

Генерал так и не понял этого. Может быть, этого не понимает и отец Кучинского?

Подойдя к окну, Курбатов заметил Жору. Он метался взад и вперед вдоль ограды, как волчонок в клетке, и в сердце Павла Ивановича шевельнулось что-то вроде неясного сожаления.

Принесли почту. Сестра писала, что умер Сережка, ее семилетний единственный сын. Счастье, радость, жизнь - все, что давал ей этот ребенок, - покинули дом. Письмо было отчаянное, пропитанное слезами и безнадежностью.

Сережки не стало в три дня. Пожаловался: "Мама, болит голова". Измерили температуру, отвезли в Высоковскую больницу. Лечили от одной болезни, а потом выяснилось, что у ребенка была другая, какая-то вирусная. А вирусы можно разглядеть только под электронным микроскопом. Конечно, в сельской больнице его не было, хотя бы потому, что не было и электричества, без которого такой микроскоп работать не может. Даже хирургические операции там делают при керосиновых лампах.

У Павла Ивановича детей не было. Всю свою любовь к детям он отдал Сережке. Часто привозил его в Москву, ходил с ним в зоопарк, в цирк, радовался и смеялся вместе с ним. Великолепна жизнь, когда рядом слышишь детский смех. А теперь он умолк. Можно ли искать виновных в смерти ребенка? Конечно, нет. Но в сердце затаилась глубокая боль: не ты ли виноват? Почему не сумел ты раньше построить зеркальное поле возле Высоково? Будь там свет, электричество, возможно и привезли бы туда электронный микроскоп. Побольше бы всюду зеркальных полей, электростанций, и главное - поскорее...

В дверь кабинета постучали.

- Там какой-то представитель приехал, - сказала уборщица, вытирая руки о фартук. - Вас требует.

Курбатов никого не ждал. Видно, дело срочное, если человек преодолел сотни километров в такую жару.

Отдуваясь, вытирая голову мокрым от пота платком, перед Курбатовым сидел добродушный толстячок в шелковой рубашке, доходящей чуть ли не до колен. От самого верха стоячего воротника до живота шли серебряные пуговицы.

- Прошу прощения, Павел Иванович, - и гость расстегнул воротник, отчего пуговицы зазвенели, как бубенчики. - Ну и климат тут проклятущий! Северянам совсем житья нет. А в вашем кабинете, Павел Иванович, прямо рай земной - так и веет прохладой. До чего же наука дошла - из жары лед делает!

Говоря все это, толстячок прихлебывал из бокала боржом, который достал Курбатов из холодильника. Маленькие усики, как два чернильных пятнышка, забавно шевелились при разговоре.

- Трудное наше дело... То производственных площадей не хватает, то сырья. С рабочей силой туговато. Многие обратно в колхозы уехали. Нет, конечно, я не против. Сельское хозяйство надо развивать, но, как говорится, не единым хлебом жив человек. Кто же в промышленности останется? Я, как директор предприятия, отвечаю за план. С меня же, Павел Иванович, спрашивают!

Курбатов слушал директора, а думал о смерти Сережки. Что написать сестре? Как ее утешить?

- Вы говорите - план? Спрашивают? - перехватил Павел Иванович последнюю фразу гостя, и недоуменно посмотрел на толстячка, точно увидел его лишь сейчас. - Я не могу помочь. Не здесь надо вербовать рабочую силу.

- Что вы, золотко? Кто к нам пойдет из научного учреждения? Я когда-то сам работал в исследовательском институте заместителем директора. Нет, дорогой Павел Иванович, ваши кадры нас не интересуют. Сырьеца бы нам подкинули. Страдаем... Фонды не спустили, прямо хоть производство закрывай.

Ничего не понимая, Курбатов вновь потянулся за письмом и спросил: - Какое же у нас сырье?

- Не прибедняйтесь, Павел Иванович. На складе я у вас не был, но ведь поле-то огромное. Плиты заменять приходится? Приходится. Нам не нужны новые, нас устроят бэу, то есть бывшие в употреблении... За ними и отважился на такое далекое путешествие.

- Я что-то не слыхал о вашем производстве. Конечно, наши плиты могут найти применение в строительной технике. Из них можно делать крыши железнодорожных будок, в местах, где нет электротока, крыши консервных заводов... Или, скажем, в степи на целине...

Курбатов обрадовался, что нашлись инициативные производственники, которые, не дожидаясь решения Москвы, сами уже думают о массовом применении фотоэнергетики.

- Или, что особенно важно, для сельских больниц. Пока ведь не везде есть электричество... У вас есть какие-нибудь чертежи, проекты?

- Зачем чертежи? Образцы готовой продукции. Но из другого сырья. Прозрачности такой нету. Да и расцветка оставляет желать лучшего. Сами понимаете, как трудно удовлетворять возросшие эстетические потребности покупателя. Мы, конечно, изучаем спрос, ведем статистику. Все самим приходится делать, главным образом потому, что в горисполкомах сидят бюрократы. Даже на письма не отвечают.

- Вы все-таки расскажите, о чем идет речь. О каких образцах?

Директор нагнулся, поднял маленький чемоданчик, стоявший у его ног.

- Вот, извольте видеть, - он вынул из чемоданчика пластмассовую брошку. - Это один образец. Тут написано "Люба". Но мы выпускаем разные имена. Обратите внимание на оформление. Над женским именем два голубя. Расположены они на известном расстоянии друг от друга, а то бы художественный совет ни за что не утвердил. Скажут, целуются. Нездоровые эмоции, то, другое, третье. К чему мне эта морока, я стреляный воробей. Но помощи никакой. Недавно пришлось штампы менять, поизносились, у нас же массовая продукция! А как узнать, нужно ли в первую очередь выпускать брошку "Лена" или "Аня"? Кстати, "Аня" лучше идет в сбыт, чем "Нюра". Пришлось писать в разные города, где наша продукция пользуется большим спросом: назовите, мол, наиболее распространенные женские имена. Штамп, или в данном случае прессформа, ведь денег стоит. Ну и что же? Ни ответа, ни привета. У нас большой ассортимент пластмассовых изделий... - Он выложил на стол целую горсть безделушек. - Вот, извольте видеть. С вкраплением золотистого металла, как у ваших плит... Отработанных, отработанных, - поспешил он пояснить, заметив гневный взгляд Курбатова. - Мы сможем удовлетворить законные требования покупателя. Но главная наша специальность - дамские пуговицы.

- Пуговицы? - переспросил Курбатов.

Во рту стало опаляюще сухо. Так вот к чему сводится весь его труд! Начал с поисков пуговицы, потом Люба стала "пуговичной королевой". Черт знает, какая чепуха! И в конце концов его поле, обещающее людям счастье, растащат по кусочкам на пуговицы, на брошки, на побрякушки.

- Пуговицы? - раздельно выговорил он, вставая. - Брошечки "Люба", "Аня", "Маня"! Жучки, паучки, бабочки. Да как вам не стыдно! Мы солнце хотим на землю спустить, работать его заставить, чтобы лучше жилось человеку, чтобы никогда не знал он военных ночей, чтоб никогда не умирали дети. Да разве этот осколок солнца, - Курбатов протянул гостю кусок плиты, - я отдам вам на чепуху? В этом осколке труд многих поколений! В нем кровь и пот. В нем мечта, дорогой товарищ... Вы знаете, как пахнет мечта?

Директор производства, жучков и паучков, или, точнее, председатель промартели, смотрел на расходившегося изобретателя с кривой улыбкой. Ну и чудак! Настолько заизобретался, что уже спрашивает, как пахнет мечта!

- Успокойтесь, Павел Иванович, - мягко уговаривал его гость. - Мы запросим главк, вам самому не придется решать. А пока хотелось бы получить образец. Вот и бумажка...

Неизвестно, как бы в данную минуту ответил Курбатов, но в кабинет вошел Багрецов.

- Я стучал, Павел Иванович, а вы, наверное... - Вадим не договорил. - Товарищ Медоваров?

Пришлось поздороваться.

- Не ожидал вас здесь встретить, - процедил Вадим.

- Я тоже не ожидал, золотко, - в тон ему ответил Толь Толич, которого так называли все от мала до велика. Было видно, что и он нисколько не рад этой встрече.

После того как по милости Толь Толича изобретатель карманной радиостанции Багрецов чуть не оскандалился, они не встречались. В отношении Багрецова Толь Толич допустил маленькую оплошность и с треском вылетел из института. Произошло это, как говорил Толь Толич, из-за "недооценки роли общественности". Своим приходом Багрецов напомнил об этом Медоварову.

- Так как же насчет образца, Павел Иванович? - льстиво спросил Толь Толич. - Что мне доложить руководству?

- Никаких образцов!

С обиженной миной Толь Толич стал собирать брошки, клипсы, пластмассовые браслетки и складывать обратно в чемоданчик.

- Однобоко смотрите, Павел Иванович. Энергетика - дело, конечно, важное, тяжелая промышленность - основа основ. Но кто же будет удовлетворять возросшие эстетические потребности народа? Без этого не проживешь. - Толь Толич подкинул на ладони горсть брошек. - Каждому свое, Павел Иванович. Ну, а что касается образцов сырья, то уж как-нибудь добудем. Вы не представляете, сколько можно сделать пуговиц из одной отработанной плиты! Экономика тоже кое-что значит.

Чтобы не вспылить, Курбатов повернулся к Багрецову.

- Я вас слушаю. - Но, раздраженный наглостью Медоварова, ничего не понял из того, что говорил Багрецов. - Вы с ним знакомы? - спросил он, когда Медоваров скрылся за дверью.

- Встречался в Москве. Потом в экспедиции.

Получив разъяснения по некоторым техническим вопросам, Багрецов ушел, а Курбатова вновь охватили сомнения. Не этому ли деятелю промкооперации был передан третий осколок? Багрецов знает его хорошо, и неловкость, которую он никак не мог скрыть при встрече в кабинете, подчеркнутая сухость в обращении - не маскировка ли все это? Ведь пуговичной артели для опыта нужен порядочный кусок плиты. Не тем ли озабочен Багрецов? Курбатов хорошо помнит, как тот смутился в лаборатории, когда его застали за распиливанием плиты. Все, все вертятся вокруг зеркального поля, все ждут, когда ослепнут ячейки. Неужели придет это страшное время? Неужели плиты будут годны только на пуговицы?

* * * * * * * * * *

Кучинский знал, что отступление бессмысленно. Правда, еще многое может измениться, но комиссия по распределению молодых специалистов обязательно учтет заявку Курбатова. Придется Жоре оставаться здесь или зимовать в какой-то паршивой деревушке, где нет ни веселого общества, ни театров, ни вернисажей, ни теплого бассейна для плавания, ничего. Неужели он, бедный Жора, словно Гулливер, привязанный за волосы ко всем этим местам, как к колышкам, действительно останется лысым?

Выхода не было. Твердые убеждения Курбатова в необходимости "холодного воспитания" не оставляли никаких надежд. Самое главное, что Павлу Ивановичу ничего не стоит доказать отцу преимущества и широкие перспективы, открывающиеся перед молодым ученым, если он работает в лаборатории, которая находится у черта на куличках. "Не выверяешься, - с тоской думал Жора. - Отец не поддержит. Человек он мягкий, уговорить нетрудно. Влип как миленький. Нечего было напрашиваться". Оставалось лишь мечтать, что Курбатов провалится со своими опытами и ему не разрешат строить новую лабораторию.

Жора бесцельно пошел по дорожке вдоль зеркального озера. В нем он видел домик высоковской лаборатории, кругом заснеженные бескрайние поля или (что ничуть не привлекательнее) скучные горячие барханы. Зрело единственное решение, и он цеплялся за него, как за чахлый кустик саксаула, чтоб не сползти вниз, под горку.

Возле распределительной коробки шестого сектора Жора увидел Бабкина. Он сидел согнувшись на корточках, измеряя напряжение. Рядом стоял прибор, похожий на серебряный кубик с цветными кнопками.

- Здорово, старик! - с деланной веселостью приветствовал его Жора. - Много вчера наработали?

Бабкин поднялся, расправил спину и равнодушно ответил:

- Без тебя обошлись.

Жора доверительно взял его под руку.

- Присядем, старик. Дело есть.

Тимофей воспротивился. Он еще не закончил работу.

- Есть дело - выкладывай, нет - до свидания.

- Шут с тобой! - согласился Жора и оглянулся по сторонам. - Поговорим как мужчина с мужчиной. Я тебе, старик, прямо скажу, что из всей вашей неразлучной пятерки ты единственно благородный человек. Остальные - мура.

Это не понравилось Тимофею. Мало того, что Жорка оскорблял его друзей, но точно в таких же выражениях он вчера льстил Лидии Николаевне. Из всех пятерых только она была благородной, только она заслуживала дружбу Кучинского.

- Через час ты побежишь к Димке и скажешь, что он самый благородный, единственный твой лучший друг, - едко усмехнулся Тимофей и вновь занялся распределительной коробкой.

Кучинский, видимо, не ожидал такого отпора. "Мальчишка на приманку не клюнул, - с огорчением подумал он. - Странно, вчера Михайличенко и глазом не повела, когда я ей насчет благородства высказывался, а сама Бабкину растрепалась. Никому нельзя верить. Все ангелами хотят быть. Плевать я на вас хотел!"

Однако у Жоры были свои планы, и ему не хотелось ссориться с Бабкиным.

- За что ты на меня окрысился? - жалобно проговорил он. - Что я тебе сделал, старик? Могу я ошибаться или нет? Могу. Так и вчера получилось. Думал - она девочка настоящая, оказывается - ничего подобного. Поговорил с ней без дураков, начистоту и разочаровался. Может, я не прав, по мое такое мнение... Вот и все.

Бабкин сдвинул кепку на затылок и нехотя поднял голову. На лице Жорки застыла искренняя печаль. Ничего, мол, не поделаешь, тяжело ошибаться в людях, но разве я виноват? Его когда-то ярко-зеленая шляпа выгорела на солнце, стала скромной, поля стыдливо опустились, и весь его облик выражал чистосердечное раскаяние и покорность.

- Тебе до Лидии Николаевны расти и расти, - тоном старшего сказал Бабкин, разматывая шнуры от вольтметра. Кучинский досадливо щелкнул пальцами.

- Оставим Лидию Николаевну в покое. Дело, старик, не в этом. Тут одна довольно скверная петрушка получилась. - Он поморщился, снял шляпу, стряхнул песчинки с ее пожелтевших полей. - Ты иногда бываешь у начальника...

- А ты каждый день к нему бегаешь. От работы отрываешь. Все свои дела устраиваешь. Подлипала.

- Ничего подобного, старик. Просто он знает моего отца.

- Ну, а ты здесь при чем?

Жора снисходительно взглянул на Бабкина. Что этот голубоглазый молокосос понимает в жизни? Но тут же губы его сложились в заискивающую улыбку.

- Не пойму почему, но Павел Иванович явно благоволит к тебе...

- Не замечал. Он вообще хорошо относится к людям, которые ему не надоедают.

И эту обиду Жора проглотил. Оглянулся на здание лаборатории, словно опасаясь, что его могут подслушать.

- Понимаешь, какая петрушка... Характер у меня легкий. Никто на меня не сердится. А сегодня ни с того ни с сего Павел Иванович - хороший папин знакомый, и вдруг накричал на меня. Он, конечно, не имел права, еще совсем недавно мой отец был его начальником, но...

Бабкин подумал, что у Жорки создалось по меньшей мере странное представление о том, кому положено кричать, а кому нет. Видно, он сильно разгневал Павла Ивановича, если дело дошло до крика. Впрочем, Жорка преувеличивает. Павла Ивановича не легко вывести из себя. Он хоть и любит говорить правду в глаза, но сдержанный, уважает человеческое достоинство.

А Жора продолжал сетовать на людскую несправедливость.

- Подумать только, - говорил он, передергивая плечами, - отец так хорошо относился к Павлу Ивановичу. Я же это как сейчас помню. А он оказался таким неблагодарным.

- На отца тоже кричал? - спросил Бабкин.

- Простых вещей не понимаешь, старик. Курбатов и папа - почти друзья. Папа у него часто бывал. Меня Павел Иванович, конечно, не знает, но я ему напомнил. Можно, кажется, иначе разговаривать с сыном своего друга. - Жора обидчиво поджал губы и нахмурился.

- По заслугам и честь, - сочувственно заметил Тимофей.

- Можешь не сомневаться, заслужил, - заносчиво сказал Кучинский. - Отец мой не последний в министерстве, дай бог каждому!

- Я не об отце, а о тебе. Он-то заслужил. А ты? Получил выговор от уважаемого человека и помалкивай. Тоже, наверно, заслужил.

Жора надулся, засопел. Возражать было трудно. Он вспомнил сегодняшнюю неприятность и боязливо поежился.

- Будь другом, старик, - заговорил он громким шепотом, - как-нибудь намекни Павлу Ивановичу, что Кучинский негодяй, законченный дурак и вообще полное ничтожество. - Он подобострастно заглянул Бабкину в глаза.

Тимофей высоко поднял жидкие брови. Он знал, что собой представляет Жорка, но с подобным определением согласиться не мог. Уж больно сильно закручено. Явный перегиб в самокритике.

Понуро опустив голову, Кучинский шел по зеркальному полю и с негодованием смотрел на свое отражение под ногами. Кажется, впервые в жизни он не нравился самому себе.

В зеркале промелькнула тень. Кучинский поднял глаза. Гудя, как шмель, совсем низко летела соломенная шляпа. За ней, размахивая руками, бежал Димка. Шляпа нырнула в просвет между деревьями и пропала за живой изгородью.

- Привет! - прищелкнув каблуками, насмешливо прокричал Кучинский.

Багрецов, не отвечая, пробежал мимо.

Глава 11
ЛИЧНАЯ ТАЙНА

Ночи становились холоднее. От зеркального поля, нагретого за день, струилась приятная теплота.

Сегодня Нюра, сославшись на нездоровье, осталась в комнате. За окном слышался смех, оживленные голоса, а Нюре было очень грустно. Она ругала себя за глупую выходку, с болью вспоминала искаженное страхом лицо Кучинского, хотела просить у него прощения, но не решалась.

До разговора с ним она не думала, что Павел Иванович заинтересован аспиранткой, но потом, сопоставив некоторые факты, убедилась в правоте Кучинского и сделала еще один вывод: Лидии Николаевне Курбатов небезразличен, она ищет его общества, поздними вечерами подолгу сидит у него в кабинете, а перед тем тщательно причесывается перед зеркалом. Конечно, это мелочи, но если места себе не находишь, если сердце обливается кровью при одной мысли, чем это все может кончиться, то каждый пустяк болезненно ранит. Сколько месяцев страдала Нюра, боясь хоть чем-то выказать свою робкую любовь, а тут прилетела чужая женщина, ученая, образованная, умеет и с людьми поговорить... Прошла неделя, и Павел Иванович только на нее и смотрит!

Все понимала Нюра. И то, что она не такая красивая и не такая умная, как Лидия Николаевна, и то, что платья у нее самодельные, с ватными плечами, каких теперь уже не носят, и то, что слишком далек от нее Павел Иванович, что он особенный, как говорил Багрецов, "с осколком солнца в груди".

Но разве будет счастлив Павел Иванович с этой москвичкой? Резкая, упрямая, она возьмет его в руки, станет командовать им. Ведь он очень добрый, сероглазенький. Ему труднее жить, чем Лидии Николаевне, - хитрости нет. Кто защитит его в тяжелую минуту, кто морщинки его разгладит, кто ходить за ним будет? Ведь он же большой ребенок, ничего не умеет сделать сам - ни поесть вовремя, ни пуговицу пришить. Рукав у костюма обтрепался, галстуки мятые... Неухоженный он, никто о нем не заботится.

- А ты думаешь, Лидия Николаевна за ним смотреть будет? - как-то однажды поделилась Нюра своими сомнениями с подругой. - Нет, Маша, у нее своя жизнь, ей самой до себя.

- Ну и правильно. Она же не меньше его зарабатывает, - чего же ей в няньки-то идти? А ты как была дома нянькой, такой и останешься.

- Да разве я о том? Работала бы, училась, но жила бы только для него. Ведь людей таких мало на свете. Беречь его надо, пылинки с него сдувать, чтобы покоен был, чтобы работе его ничто не мешало. А Лидия Николаевна никогда этого не поймет. Даже сейчас, пока незамужняя, спорит с ним, сердится и, чтобы на окоем поставить, тащит его ночью в лабораторию. Другая бы пожалела, а она не станет жалеть, коли себя не ниже считает.

- Да это уж как водится, - согласилась Маша, - будет он у нее по струнке ходить.

Нюра больше не откровенничала, а сегодня, вспомнив об этом разговоре, особенно остро почувствовала, сколь справедливы Машины слова. Как защитить счастье Павла Ивановича? Как уберечь его от женщины, которая идет по жизни твердыми, мужскими шагами? Скоро она будет кандидатом наук, потом, вероятно, доктором, и никогда Павел Иванович не узнает, что есть на свете настоящая женская преданность. А для Лидии Николаевны и без него дорога к счастью не заказана. У нее талант, красота и тысячи друзей в Москве.

"Зачем тебе нужен Павел Иванович? - уткнувшись носом в подушку, мысленно спрашивала ее Нюра. - Неужто за ним ты прилетела в пустыню?" Она не верила, что та могла полюбить его сразу. Значит, просто блажь. Но потом, потом всякое может случиться. Месяца два поживет здесь Лидия Николаевна, и тогда уже будет поздно. Если б не знала, не слышала, что сказал Кучинский, смотрела бы, как и прежде в ее глаза, а сейчас не может без ненависти и боли. О, как она ее ненавидит!

Послышались легкие шаги. Это она.

Вспыхнул яркий свет. Нюра зажмурилась, и на ресницах ее выступили слезы.

- Что с тобой, Анечка? Ты плакала?

Она не отвечала. Лидия Николаевна положила на стол тетрадь, села к Нюре на кровать, погладила ее по волосам.

- Нельзя ли горю помочь?

"Да, - чуть не вырвалось у нее, - только ты можешь это сделать. Уезжай, уезжай поскорей". Но вместо этого Нюра сказала первое, что пришло в голову: получила письмо от тетки. Болеет, ей трудно с ребятишками, и Нюра не знает, как быть.

Письмо от тетки Нюра действительно получила, и тетка в самом деле жаловалась на какие-то недуги, но сейчас Нюра думала не об этом.

Лидия Николаевна посоветовала взять отпуск, поехать в Запольск и все разузнать на месте. Тогда можно что-нибудь придумать.

- Если хочешь, я сама поговорю с Павлом Ивановичем.

Только этого недоставало Нюре! Ее отправят, а сердобольная Лидия Николаевна останется здесь. Нет уж, лучше наоборот. Не хотелось Нюре хитрить, да и вообще разговаривать, но пришлось.

- Тогда я вас уже не застану.

- Нет, Анечка, увидимся. Работы еще много.

Откуда Нюре знать, что Лидия Николаевна уже давно закончила проверку, о которой говорил Кучинский, и что после испытаний плит на восьмом секторе она займется диссертацией! В голове у Нюры крепко засела мысль, будто Лидия Николаевна остается здесь ради этой проверки. Она нарочно ее затягивает.

Ненавидящими глазами Нюра следила за каждым ее движением. Вот подошла к зеркалу, поправила волосы; не желая красить губы, слегка покусала их, чтоб покраснели, перевернула флакон духов и влажной пробкой провела за ушами; щеточкой пригладила брови и, улыбнувшись своему отражению, повернулась к Нюре.

- Если все будет хорошо, то откроется новая лаборатория. Поедете с нами, Анечка?

- С кем это? - прошептала Нюра побелевшими губами.

- С Павлом Ивановичем и со мной. Машу тоже возьмем. Кучинский напросился, хотя это не тот человек, который нам нужен. - Лидия Николаевна взглянула на часы, открыла ящик стола, сунула в него тетрадь и снова села возле Нюры. - Там все будет по-другому. Аккумуляторная...

- Лидия Николаевна, - послышался за окном голос Курбатова, - я жду.

- Потом расскажу, Анечка, - заторопилась она. - Бросьте кукситься, все обойдется. Наверное, ничего страшного. На Жору тоже хандра напала, бродит как неприкаянный. - И Лидия Николаевна выбежала из комнаты.

Нюра упала на подушку с глухими рыданиями. Все кончено. Поедут вместе, а ее из вежливости приглашают. Вроде как домработницу! Обед готовить, белье стирать... Нет, еще не все потеряно. Куда они пошли?

Она спрыгнула с кровати, босой ногой отшвырнула туфли и потушила свет. Отдернув занавеску, выглянула из окна. Никого не было. Вдали светилась беседка, откуда слышался негромкий голос Багрецова.

На нижней ступеньке главного здания под фонарем сидел Кучинский. Нюра его окликнула.

В первую минуту он испугался, вздрогнул, потом усмехнулся и, похлопывая прутиком по ноге, направился к окну.

- Добрый вечер, синьора. Чем могу служить?

- Простите меня, Жора, я тогда случайно...

- Когда в тебя кидаются тяжелыми предметами, то, поверьте опыту, это не бывает случайно. - Он снял шляпу, - Полюбуйтесь, синьора, на свою работу.

Нюра всхлипнула и, дотронувшись до синяка, по-детски спросила:

- Больно?

- Ничего себе, но я вас прощаю, Нюрочка, потому как сочувствую. Сейчас только и разговоров, что о новой лаборатории. Некоторые ею особенно интересуются. А мне это дело - нож острый. Обидно смотреть, как другие ловчат. Работы на три дня, а они ее растягивают... Новую еще придумали.

Кучинский опасливо посмотрел на заплаканное лицо Нюры. Сейчас она уже не гневалась, как в аккумуляторной, и это его ободрило.

- Я же для вас стараюсь, Нюрочка. Решайте, пока не поздно.

- А если Павел Иванович узнает? - У Нюры пугливо дрогнули ресницы.

- Откуда? Да и вообще вы все усложняете. Подумаешь, секреты! Я не могу достать этот журнал, номера не помню, а то бы выписал из Москвы. Ну да ладно. - Жора приподнял шляпу, пожелал спокойной ночи, но не уходил.

Отвернувшись, Нюра до боли стиснула зубы и, помолчав, спросила:

- Какая страница?

Кучинский ответил шепотом:

- Тридцать вторая, - потом замурлыкал: - "Ради счастья, ради нашего... ни о чем меня не спрашивай, не выпытывай ничего..."

Бессильно опустившись на кровать, Нюра долго сидела в темноте, рассеянно перебирая бусы.

Сквозь кружева занавески светила луна. Черные узоры лежали на чисто вымытом полу, на белом покрывале постели Лидии Николаевны, на ее столе, на страницах книги. Ящик стола был без ключа и слегка выдвинут.

Закрыв глаза от жгучего стыда, ощупью, как слепая, Нюра подошла к столу, скользнула пальцами по ящику, потянула его к себе, взяла тетрадь и прижала ее к груди.

В глазах стало все красным. Испуганно приподняла веки. С потолка лился ослепительный свет.

- Это еще что за новости? - услышала она голос Маши. - Ты в своем уме али нет?

Нюра стояла у открытого ящика, обнявшись с тетрадью. Страх и стыд она почувствовала не сразу, но потом, будто обжегшись, выронила тетрадь и, ступая неверными шагами, пошла к постели.

Маша подняла тетрадь и положила на место. Сурово глядела она на подругу. Девчонка совсем обалдела от ревности. Ясно, что искала какие-нибудь письма от Павла Ивановича, может быть, подарки.

"Но почему она держала тетрадь? - подумала Маша и тут же догадалась: - Хотела прочесть дневник! Многие девчата пишут про любовь. - Она допускала мысль, что и Лидия Николаевна могла обнаружить эту слабость. - Значит, Нюрка пронюхала насчет дневника".

Но как она решилась? Маша считала это бесстыдством, позором. Если бы не видела своими глазами, никогда бы не поверила, что подруга ее способна на такую низость.

У Маши и в мыслях не было, что дневник этот технический. Может, там стихи переписаны? Но совесть не позволила заглянуть в чужую тетрадь. Она подошла к Нюре, положила руку на вздрагивающее от рыданий плечо.

- Что в тетрадке? Стихи?

Нюра отрицательно мотнула головой и еще громче заплакала. Ей было горько, стыдно перед подругой, которая всегда считала ее честной. К тому же обидно: испытавши позор, она ничего не добилась.

- Реви, реви, бесстыжая, все равно не пожалею. - Маша ходила по комнате, ожесточенно, двигая стульями. - Расскажу Павлу Ивановичу, тогда будешь знать, как по чужим ящикам лазить.

- Не скажешь! - Нюра повернула к подруге мокрое от слез лицо. - В пески убегу. Смерти моей хочешь?

Маша презрительно дернула плечом.

- Нужна ты мне очень! Живи! - Она повязала косынку и решительно направилась к двери.

- Куда?

- Куда хочу. Отчета давать не собираюсь.

Хлопнув дверью, Маша остановилась. Действительно - куда? Ни за что на свете она бы не сказала Павлу Ивановичу о Нюркиной ошибке. Девчонка гордая, обидчивая. Разве она здесь останется, если Павел Иванович все узнает? Надо молчать. Но такие вещи не прощаются. А потом - можно ли поручиться за эту сумасшедшую? Выкинет какую-нибудь штуку похлестче.

"Лидия Николаевна тоже хороша, - думала Маша, выходя из общежития. - Прятать надо свои любовные дневники, коли видишь - девчонка мучается. Нет, наверно она не догадывается".

Новая забота: как бы предупредить Лидию Николаевну - пусть прячет дневник. Кому же приятно, если посторонние люди тебе в душу залезают. Мало ли что может писать Лидия Николаевна? Ой, как нехорошо все складывается! Надо с ней посоветоваться. Намекнуть бы про Нюркины страдания, тогда Лидия Николаевна будет запирать ящик.

Маша походила возле главного здания, заглянула в лабораторию, но нигде не нашла Лидии Николаевны. "Видать, у начальника", - подумала она и решила дождаться ее в беседке, где после сегодняшнего утомительного дня отдыхали Димка и Бабкин.

- Маша, - обратился к ней Вадим, - про мою шляпу ничего не слыхали? Может быть, нашел кто?

- В песках разве найдешь.

- Да ведь она сразу же у ограды упала. Тяжела, далеко не могла улететь.

- За такие игрушки ноги надо вырывать, - пробурчал Тимофей. - Теперь ищи ветра в поле. Мало ли в какие руки попадет кусок этой плиты! Дело, конечно, не секретное, но все же...

Не повезло Димке > Багрецову. Захотелось облегчить свою шляпу-холодильник, снял он с плиты лишний слой пластмассы, коробку с сухим льдом запрятал в карман и решил к вентиляторному моторчику пристроить крылья побольше, не пряча их внутрь шляпы. Надел сооружение на голову, нажал кнопку, и шляпа взвилась, точно вертолет. Вадим ясно видел, что над оградой вертушка отскочила, а шляпа с плитой опустилась за деревьями. Но пока он выбежал за ворота, пока добрался до того места, где должна быть шляпа, прошло немалые времени, и ее кто-то взял. Неприятная история, но можно и позабыть о ней, когда успешно идут дела на восьмом секторе.

- А здорово мы сегодня поработали, Машенька - с удовлетворением сказал Вадим. - Спину не разогнешь.

- Это вам в охотку, - ответила она, напряженно вглядываясь в окна курбатовского кабинета. - Я-то привычная и вообще...

Сегодня Маша свивала провода и припаивала к ним контрольные лампочки. Все это делалось на месте, то есть возле восьмого сектора, где не было ни столов, ни скамеек, приходилось сидеть на корточках или становиться на колени, что было довольно утомительно. Но сейчас даже приятно - спина сладко ноет, и по всем твоим жилочкам разливается спокойная усталость.

Багрецов и Бабкин завели какой-то непонятный технический спор. Маша в ожидании Лидии Николаевны забилась в темный уголок и чуточку подремывала.

Измеряя напряжение на серебряных шинках, Багрецов случайно прикоснулся к одной из них тонким проводничком, соединенным с другим полюсом. Проскочила бисерно-крохотная искорка, и проводничок прилип к шинке. Вадим осторожно подергал его, но тот держался крепко. Пробуя десятки проволочек разной толщины, Багрецов нашел наивыгоднейшую, подобрал нужный ток, и задача надежного и быстрого присоединения выводов к ячейкам была решена. Но что делать с Бабкиным? Он типичный консерватор, противится всему новому, зажимает ценные изобретения.

- Ретроград, - выпалил Димка в пылу спора и даже сам удивился, откуда на языке появилось столь древнее слово. - Зажимщик. Эх, знал бы Павел Иванович!

Бабкин скользнул насмешливым взглядом по лицу Димки.

- Ну что ж, поди посоветуйся. Предложи ему свою гениальную идею, как искрой насквозь прожигать соединительные полоски. Он тебе покажет ретрограда.

Несомненно, Димка добьется своего, полоски останутся целыми, и сварка окажется надежным способом соединения. Но ведь для этого надо время! А кроме того, зачем рисковать? Пайка - дело проверенное. Так думал Бабкин.

Было и еще одно обстоятельство, почему Тимофей, по примеру отъявленных бюрократов, мог замариновать Димкино предложение. Совестно, конечно, коли про это узнают. Приклеят тогда Бабкину кличку эгоиста, а ведь он, если разобраться по-человечески, не виноват ни в чем. Что такое сварка по Димкиному способу? Ткнул проводничок - и готово. А пайка - искусство, тончайшее мастерство. Сегодня Бабкину дали одну плиту. Если бы вы знали, с каким наслаждением он зачищал красно-медное жало им самим сделанного тонюсенького паяльника, как, приблизив его к щеке, чувствовал зарождающееся в нем тепло, как жадно вдыхал дымок канифоли! Да что там говорить! Бабкин, прищурив глаз, любовался каждой пайкой, радовался, если оловянная бусинка блестела, как слеза, хмурился, коли она тускнела.

Потом новая задача: положить перед собой часы и стремиться к тому, чтобы с каждым новым десятком паек все больше и больше сокращать время, потребное для этой операции. К концу четвертого часа Бабкин стал работать вдвое быстрее. Он представлял себя точно в едином заводском потоке, когда твой труд нераздельно связан с другими.

Димка, конечно, этого никогда не почувствует. К тому же его предложение в корне убивает искусство. А еще говорят, что у него поэтическая душа!

Маше надоело слушать технические опоры, все равно она в них ничего не поймет, а кроме того, она боялась пропустить Лидию Николаевну. "Заснешь еще, пожалуй, разговоры больно мудреные. Вот стихи - это дело другое".

Маша встала и, прихрамывая - ногу отсидела, - пошла к главному зданию. Как раз вовремя: по лестнице опускалась Лидия Николаевна. "Сколько же у нее платьев? - с легкой завистью подумала Маша. - Что ни день, то новое. А ведь как приехала, из одного платьишка не вылезала. Нюрке с ней не тягаться".

Лида смотрела себе под ноги и никого не замечала. Только что она беседовала с Павлом Ивановичем. Он опять заинтересовался результатами химического исследования осколка пластмассы, переданного Лиде. В прошлый раз, объясняя задание, он потребовал определить химический состав пластмассы в местах излома. Лида брала пробы с разных участков осколка и, к своему удивлению, обнаружила следы едкого калия, которого никак не могло быть в пластмассе. Лида ничего не знала о причинах, побудивших Курбатова предлагать ей подобный метод анализа, не знала и о том, что этот осколок выпал из кармана Багрецова. Техники, предупрежденные Курбатовым, не могли ей рассказать об этом, а у начальника лаборатории были свои основания не открывать раньше времени цель исследований.

- Лидия Николаевна! - окликнула ее Маша. - Можно, я с вами поговорю?

Она нервно подсовывала под косынку выбившиеся волосы. Лида заметила ее тревожное состояние.

- Пожалуйста, Машенька. Ты не знаешь, что случилось с Нюрой? Захожу, а она плачет, говорит - тетка больна. Но нельзя же так убиваться. - Лида обняла Машу и повлекла за собой. - Пойдем, расскажешь.

Прошли мимо беседки, где спорили Багрецов и Бабкин. Димка хотел было увязаться за девушками, но зоркий друг его считал, что благоразумнее Димку не отпускать, - опять начнет вздыхать, как в прошлом году.

- Сиди. Не видишь разве?

Девушки направлялись к самой дальней скамейке.

- Пусть посекретничают.

Маша села, вытряхнула песок из туфли и, снова надевая ее на босую ногу, сказала:

- Вообще, это все глупости. Он на нее и смотреть не хочет, а Нюрка из себя выходит, думает - другая виновата.

- Кто он? Кто другая? - удивилась Лида. - Ничего не понимаю.

- Тут и понимать нечего, а только я вас очень прошу насчет писем или, вообще, дневников... Держите их подальше. Нюрка, как бешеная, рыщет всюду... Вам же будет неприятно. - Маша замолкла, испугавшись, что сказала лишнее.

- Спасибо, Машенька. Но у меня нет ни писем, ни дневников. - А клеенчатая тетрадь?

- Там только лабораторные записи. Вряд ли они заинтересуют Нюру.

Маша облегченно вздохнула. Разве она могла предполагать, что именно эти записи нужны Нюре? Если бы кто намекнул ей об этом, рассмеялась бы: совсем обалдел человек! Нюрка Мингалева, ее закадычная подруга, - и вот нате вам, подозрительная личность, вроде шпиона! Да Маша горло за нее перегрызет. Глупость какую придумали!

Помолчав, Лида спросила:

- А почему, Машенька, вы сказали о тетради? Она была у меня в ящике. Разве Нюра доставала ее?

- По ошибке. Но раз там ничего нет такого...

- Как ничего? Результаты исследований, формулы.

- Это ей ни к чему, она про любовь искала, Лидия Николаевна, - Маша порывисто сжала ее руку. - Простите эту дуру. Избави бог, если Павел Иванович узнает. Я уж надеюсь на вас. А то Нюрка от стыда сгорит. В пески убежит.

Она встала, оправила складки платья и уже на ходу сказала:

- Пойти валерьянки ей накапать. Ревмя ревет.

Оставшись одна, Лида попыталась собраться с мыслями. Значит, Нюра, или, как она ее называет, Анечка, любит Павла Ивановича. В этом Лида не находила ничего удивительного - сердцу не прикажешь. Человек он интересный, умный, и душа у него чистая. Есть за что полюбить. Но при всех этих великолепных качествах Лида не видела в нем человека, с которым бы могла связать свою судьбу. Но мысли ее опять возвращались к Нюре. Почему она рылась в чужом ящике? Как она могла подумать, будто в техническом дневнике, который Лида приносила из лаборатории, записывались любовные волнения? Лида терялась в догадках. Она не сомневалась, что Нюра мучительно переживает невысказанную любовь. Но при чем тут дневник? Если она искала в нем технические данные, то ей самой они не нужны - в химии она безграмотна; если же хотела передать другому, то должна бы понимать, что этим она принесет вред не только Лиде, но и любимому человеку. Значит, и эта догадка не подходит. История по меньшей мере странная.

Как бы должен поступить любой честный советский человек на месте Лиды? Прежде всего признаться в своей ошибке: нельзя хранить лабораторные записи в незапертом ящике. Затем сообщить руководителю о совершившемся факте: записями интересовался посторонний человек. Да, посторонний, так как никакого отношения к ее работам Нюра не имела.

Но Лида колебалась. Во-первых, она не сама обнаружила этот факт, а узнала от Маши, которая просила ничего не говорить Павлу Ивановичу. Во-вторых, Лиде очень не хотелось выдавать девичью тайну. Кроме того, не подумает ли она, будто Лида с нею соперничает, а потому и пользуется ее ошибкой, которую Павел Иванович никогда не простит.

Но самое главное, что удерживало Лиду от необходимого шага, это вера в человека. Уж очень несовместимыми в ее глазах были поступок Нюры и она сама - простая рабочая девушка, наивная, робкая. Разве она могла на это решиться? Никогда. Здесь какая-то ошибка.

- Скучаете, Лидочка? - спросил Багрецов, усаживаясь рядом и поднимая воротник светлого плаща. - Разрешите? Или Кучинского прислать для развлечения?

- Покою он вам не дает, только о нем и думаете.

- Не могу иначе. Жорка мне даже во сне снится. Закрою глаза, а он уже тут как тут: "Здорово, старик! Как поживаешь?" - Вадим откинулся на спинку и уныло добавил: - Раньше детям домовые снились. Счастливые ребята.

Лида в детстве дружила с Вадимом, делилась горестями и радостями. Почему бы сейчас не посоветоваться? Он никогда не воспользуется ее откровенностью для каких-нибудь своих целей. Болтать тоже не будет.

- Тимка спать пошел, - зажмурив глаза, лениво бормотал Вадим. - Любит он это занятие, и снится ему Стеша, а не Жорка.

- Послушайте, Вадим. Хоть на пять минут можете вы Кучи некого позабыть?

- Постараюсь.

Лида спрятала руки в рукава и поежилась.

- Прохладно. Не знаю, как быть. - Очень странная история... Но если я попрошу, вы никому не скажете?

- Даже Тимке?

- Да.

Вадим нерешительно ответил, что это ему трудно, от Тимки он ничего не скрывает, но если Лида требует, значит так нужно.

Лида передала Багрецову разговор с Машей, свои наблюдения и наконец спросила - могла ли Нюра интересоваться техническим дневником или она действительно искала в нем что-либо похожее на интимные записки?

Запустив пальцы в свою курчавую шевелюру, Вадим молчал. Вряд ли Нюра осмелилась рыться в чужих тетрадях; но ведь Маша это не выдумала.

- Кучинский! - Вадим решительно тряхнул головой и, заметив удивление Лиды, пояснил: - Нюру не могли интересовать лабораторные записи. А Жорку? Почему бы и нет?

- Ну, знаете ли! - Лида всплеснула руками и собралась уходить. - Ваша ненависть к Кучинскому заходит слишком далеко. Это нечестно. И на вашем месте я поостереглась бы от подобных обвинений.

- Почему на моем месте?

- Потому, что все знают, как вы к нему относитесь. Да если бы Кучинскому нужны были технические сведения, записанные в моей тетради, он получил бы их без тайные посредников. Чего проще обратиться к Павлу Ивановичу. Потом, не забудьте, химией он не занимается. Она его не интересует.

- Значит, интересует кого-то другого, - спокойно заметил Вадим. - Жорка на все способен. Я видел, как он вертелся у Нюры под окном. Серенады ей пел. А она и уши развесила.

- Вот так логика! Смешно назвать ее женской. Детская логика! Нюра влюблена в Павла Ивановича, а не в Кучинского. При чем же тут серенады?

Вадим подумал, что здесь есть какая-то связь. А вдруг у Жорки и Нюры нашлись общие интересы? Конечно, это лишь подозрения, неясные, беспочвенные, на них ничего не построишь, но и отмахнуться нельзя.

Лида резко поднялась и протянула ему руку.

- До завтра! Одумайтесь, Вадим. Сейчас я жалею, что проговорилась. Теперь вы совсем загрызете бедного Жору.

Крепко пожимая ей руку, Вадим подавил вздох.

- Лидочка, простите, но, может быть, вы никогда больше не протянете мне руки.

- Стоит ли на вас сердиться?

- Пока нет, но завтра вы меня будете избегать.

- Почему завтра?

Багрецов посмотрел на освещенные окна кабинета Курбатова.

- Я должен предупредить его, пока не поздно. Значит, кто-то серьезно интересуется здешними работами. Надо остерегаться. Сегодня им понадобилась ваша тетрадь, завтра - что-нибудь другое...

- Вы смешны, Багрецов. И мне вас жалко. Хотите оклеветать Кучинского? Но вы этого не сделаете, потому что я не хочу. Я вам доверилась и выдала чужую личную тайну.

- Нет, Лидочка. Она не может быть личной. Это серьезное дело.

- А вы подумали о Нюре? Ведь я знаю, что в записях у меня нет ничего секретного, а девочка может пострадать.

- Уверен, что Нюра почти не виновата. Ее обманули.

- Кучинский, конечно?

Вадим кивнул головой.

Лида круто повернулась и сказала зло:

- Идите. Торопитесь показать свою бдительность. Выслуживайтесь!

Ни минуты она не могла оставаться с ним рядом. Неужели он не понимает, что его поступок потянет за собой множество неприятностей? Хочет насолить Кучинскому, а пострадает Нюра. Нашел с кем бороться! Пострадает и она, Лида, - нельзя оставлять тетрадь в общежитии. Павел Иванович сделает ей внушение. Кроме того, она навсегда потеряет доверие Маши и Нюры. Бедные девушки, как им приходится расплачиваться - одной за искренность, другой за любовь.

Лида ушла, а Багрецов, согнувшись, еще долго сидел на скамье. Он не раскаивался в своем решении и знал, что его. ждет. Лида не простит. Девушкам тоже все будет известно - она постарается оправдаться и укажет на истинного виновника их бед. Поговорить бы с Тимкой, но Вадим не мог нарушить своего обещания.

Но далеко не все предвидел Багрецов.

Немного спустя он уже сидел в кабинете Курбатова и рассказывал:

- Поймите, Павел Иванович, что каких-нибудь конкретных данных против Кучинского у меня нет. Но я много думал эти дня. Он хотел завоевать доверие девушек, расписывал беспечность столичной жизни, говорил, что здесь им не место...

Свет лампы под абажуром падал на лицо Курбатова и делил его на две части. Вадим видел лишь сжатые губы и выпуклый подбородок. Нельзя было понять, как инженер воспринимает его нечеткую, сбивчивую речь.

- Они не так наивны, как вы думаете, - сказал Курбатов и поискал под газетами спички. - Не поверят.

- Жорка хитрый. Любым шантажом, наконец, подлостью добьется чего нужно, - вспылил Вадим, чувствуя, как в нем разгорается гнев. - Он боится, что его не оставят в Москве. Юлит, подлизывается. Ради карьеры способен на все...

Вадим уже не мог удержаться. Слова, ранее облюбованные им, куда-то разлетелись, а вырывались другие - ненужные и пустые.

Говорил он, что знает Жорку давно, что в Москве живут они в одном доме, что Жорка попал под дурное влияние, а сейчас и сам источник заразы. Говорил необдуманно, высказывал подозрения, будто третий кусок зеркальной плиты наверняка подобрал Жорка, так как больше некому.

Павел Иванович торопливо закурил и знаком остановил Вадима.

- Мне думается, вы пришли сюда из лучших побуждений. Завтра я вызову Мингалеву и спрошу о тетради. Но при чем тут Кучинский? Не знаю, что вы с ним не поделили, меня это не касается. Но ваши взаимоотношения мешают работе. И если так будет продолжаться, придется вас откомандировать в Москву.

Вадим широко раскрыл рот, будто задохнувшись:

- А Кучинский останется?

- Несомненно. В отношении вас он ведет себя вполне достойно. А вы над ним издеваетесь даже в лаборатории. Место, прямо скажу, неподходящее для сведения личных счетов.

Лицо Вадима налилось кровью.

- Не могу я хорошо к нему относиться. - Багрецов неосторожно повернулся, уронил со стола вазочку с карандашами. - Простите, сейчас подберу. - И, ползая по ковру, говорил хрипло: - Не могу улыбаться ему, руку жать, когда знаю, что он за тип. А еще комсомольский билет в кармане!

- Вот и докажите, что Кучинский его недостоин. На то есть комсомольская организация. Поговорите с товарищами.

Вадим собрал карандаши и поставил вазочку на стол.

- Особых преступлений за ним не числится.

- А вам хочется их найти? - Курбатов ткнул недокуренную папиросу в пепельницу. - Стараетесь, но неумно. Человек был за сотни километров отсюда, а вы подозреваете, будто в это время он раскалывал плиты. Мингалева брала тетрадь, а виноват тот же Кучинский. Все это дурно пахнет, молодой человек.

- Что вы хотите сказать?

Курбатов развернул газету, как бы давая этим понять, что Багрецова он не задерживает.

- Примите мой дружеский совет: ваши личные враги не обязательно должны быть врагами общества. И позабудем о вашей ошибке.

- А если я не ошибаюсь?

- Дорогой мой, вы плохо знаете жизнь. - Курбатов поднял неулыбчивые глаза. - Трудно поверить, что всего лишь за несколько дней Мингалева воспылала такой огромной любовью к Кучинскому, что ради него могла пойти чуть ли не на преступление. Надо лучше думать о людях.

- Дело не в Кучинском, - вырвалось у Вадима. - Ведь она не его любит.

- А кого же?

Ответь на этот вопрос Багрецов, и все бы обернулось иначе. Павел Иванович осмыслил бы его подозрения в новом свете, кое-что показалось бы ему справедливым, заслуживающим внимания. Но Вадим не ответил и тем самым разрушил и без того шаткие, ничем не укрепленные позиции. Уж если он решился идти к Курбатову с серьезным подозрением против своего недруга, то надо было отбросить лишнюю деликатность и говорить откровенно. Порой ничтожная ложь, как иногда называют ее - "ложь во спасение", оборачивается против тебя и становится непреодолимым препятствием на пути к доверию, которое ты хотел бы завоевать.

Так получилось и сейчас. Если Курбатов вначале не сомневался в искренности подозрений Багрецова - парень вспыльчивый, дал волю чувствам, все ему кажется непонятным в поведении Кучинского, - то теперь он уже ничему не верил. Злая клевета, мстительность. Ну и характерец созрел у юного товарища! Что же будет с возрастом?

Одна ошибка влечет за собой другую. Знал бы Вадим, что сейчас думает о нем Курбатов, постарался бы избежать случайных поступков, выдающих его с головой.

- Мне понятна ваша деликатность, - с холодной вежливостью сказал Курбатов. - Вам доверили личную тайну, ну и держите ее при себе. Если нужно, я узнаю другим путем.

Вадим вскочил, будто его подбросили пружины.

- Только у Нюры не спрашивайте! - Он умоляюще прижал руки к груди. - Очень вас прошу. Я не знаю, что с ней будет! В пески убежит!

- С вами, что ли? - грубо спросил Курбатов. Эта комедия начала ему надоедать. - И здесь Кучинский мешает?

Вадим лишь жалко улыбнулся. Никогда он не выдаст Нюрину любовь, к ней надо относиться бережно - она первая. Лида тоже не будет в претензии: что мог, то скрыл, а насчет Кучинского предупредил.

- Не торопитесь, - сказал Курбатов, когда Вадим, пожелав ему покойной ночи, пошел к двери. - Я вас задержу на минутку.

Открыв дверцу шкафа, инженер вынул оттуда соломенную шляпу ("Вот она где!" - мелькнуло в сознании Багрецова), развязал марлю и, указывая на блестящий круг пластмассы, спросил:

- Ваша идея?

Опять, как и в прошлый раз, когда Курбатов застал его за выпиливанием этого круга, Вадим покраснел и лишь кивком головы сознался - не только идея, но и шляпа его.

- Зачем вы перебросили ее через изгородь, кому?

- Я не перебрасывал.

Курбатов еле сдерживался, чтобы не вспылить. Да ведь в караульном помещении все сирены гудели, когда переброшенная через живую изгородь шляпа пересекла невидимый луч фотоблокировки. Тут же, возле стены, ее и нашли. Сначала удивились - кому это пришло в голову так развлекаться? Но потом, когда сняли марлю, дело обернулось иначе. Остроумный способ маскировки! Загадка осложнялась еще и тем, что вскоре выбежал техник Багрецов, искал то ли шляпу, то ли еще кого. Проследили. Однако до самого вечера к стене никто не подходил.

- Как эта штука оказалась за оградой? - спрашивал теперь Курбатов.

- Улетела - и... все.

- Без ветра?

Ничего не мог ответить Багрецов, Ему отвратителен был этот допрос, а еще противнее показать себя мальчишкой, увлеченным всякой чепухой вроде холодильных шляп, когда решается судьба зеркальных полей, когда песок под ногами горит. Разве можно признаться в этом? Оскорбительно для всех курбатовских дел.

Курбатов медлил, ждал ответа, наконец бросил шляпу на стол и сказал:

- Уходите, Багрецов. Мне неприятно вас видеть.

Стиснув зубы, чтобы не сорвалось резкое слово, Вадим выбежал из кабинета. До чего же люди несправедливы! Он чуть не плакал от досады. Ничему не верил Павел Иванович. Скажи ему, что шляпа была с мотором, разозлится еще пуще. Впрочем, не каждый поверит в такую чепуху. Уж очень тошно оправдываться, чувствуешь себя идиотом.

Но не это мучило Димку. Главное - пока еще рано признаваться, что он не игрушками занят. Нельзя. Ведь может воспротивиться Павел Иванович. "Кто разрешил загружать техников посторонними делами?" - спросит он, и рухнет вся затея. А как поступить с Нюрой?

Ничего хорошего Вадим не ждал.

Глава 12
ЗАЯЧИЙ СЛЕД

Перед началом работы Курбатов вызвал Нюру и спросил, что она искала в тетради Михайличенко. Нюра молчала. Она не могла поднять глаз на Павла Ивановича, а потом, когда он намекнул ей, что, вероятно, здесь замешаны сердечные дела, Нюра разрыдалась и выбежала из кабинета.

Павел Иванович не стал ее больше тревожить. Девушка не виновата, нужны ей были не формулы, а что-либо другое. Может быть, она искала записки, скажем, от того же Багрецова? Недаром вчера он так смутился, когда Курбатов попробовал разгадать, кем увлечена Нюра Мингалева.

Нюра не могла скрыть от подруги разговора с Павлом Ивановичем.

- Кто ему наябедничал? Откуда он узнал о тетрадке? Конечно, от Маши - больше ведь никто не видел, что Нюра брала эту злосчастную тетрадь. Полный разрыв. Так подруги не поступают. Как теперь жить, если самые близкие люди тебя предают? И, главное, в чем? В самом сокровенном. Никому нельзя признаваться, что любишь. Куда от людей скрыться? Бежать, бежать в пески.

Маша покорно выслушала все эти гневные упреки, прерываемые слезами, и молча согласилась с подругой. Действительно, никому нельзя доверять. Как не совестно Лидии Николаевне! Умная, образованная, казалась доброй, а взяла и надругалась над Нюркиной глупой любовью - пошла рассказала Павлу Ивановичу, хотя Маша просила, умоляла ее не делать этого. Пообещала и обманула. Значит, права Нюрка, значит, у Лидии Николаевны тоже любовь к начальнику, потому она и высмеивает Нюрку, чтобы самой его не потерять. Так хорошие люди не поступают. Маша к ней с чистой душой, а она вон как отплатила. А еще москвичка.

После завтрака Лида хотела было взять Машу под руку, но та вырвалась и рассерженным котенком отскочила в сторону.

- Благодарим вас! - Порывшись в кармане пестрого платья, Маша вынула флакончик духов, подаренный Лидией Николаевной. - Возьмите обратно ваш "Серебристый ландыш". Не нуждаемся.

Сцену эту видел Багрецов. Он хотел объяснить Маше, кто истинный виновник ее неприятностей, кто обо всем рассказал Павлу Ивановичу, но Лида так зло взглянула на него, что он не решился. Все равно этим не поможешь.

- Я знаю, в чем дело, Машенька, - сказала Лида. - Идемте.

Она отвела Машу в беседку, но оправдаться не удалось - ее не просили рассказывать Багрецову.

С этого злосчастного утра все возненавидели Багрецова за то, что он вмешивается в личные дела, за клевету на Кучинского и, главное, за то, что из дружного коллектива, по милости того же Багрецова, получилось ни то ни се - кучка людей, обиженных друг на друга.

Лида догадывалась, о чем был ночной разговор у Багрецова с Курбатовым, и передала Маше, чем он был вызван, уверенная, что Багрецов жаждет свести счеты с Кучинским. Но как? Грязным, нечестным способом. Маша разделяла ее мнение и сказала Бабкину:

- Как вы можете дружить с таким человеком?

Тимофей не понимал самого главного: как мог Багрецов скрывать свои дурные поступки? И от кого скрывать - от своего единственного друга! Немудрено, что Бабкин обиделся. Кстати, чего это Димка лезет не в свои дела? Прижмут ему хвост когда-нибудь!

И только Кучинский чувствовал себя как рыба в воде. Ему нравилось видеть рассорившуюся компанию, в которой еще вчера он был чужой. Какая кошка между ними пробежала, он не знал. Все, будто сговорившись, ничего ему не рассказывали, а лишь сочувственно улыбались. Лидия Николаевна тоже была приветлива. Марусенька весело воспринимала его старые остроты, Бабкин обращался к нему за советами, видимо, признавая авторитет "без пяти минут инженера". Больше того, он даже обещал узнать при случае у Павла Ивановича, послана ли телеграмма о забронировании выпускника Кучинского за новой лабораторией.

В столовой за завтраком Багрецов сидел один, за обедом - тоже. Никто к нему не подходил. Тимка, казалось, был увлечен беседой с Кучинским. Тут же тоненько смеялась Маша, поддакивая, и, когда встречалась с взглядом Вадима, брезгливо отворачивалась.

А он лениво мешал ложкой в тарелке и не смел поднять глаз. Больше всего его мучило то, что Тимка не сочувствует.

У них уже был разговор о Кучинском. Тимка наотрез отказался чернить его перед Курбатовым.

- Совестно такое говорить. Не по-товарищески.

- Какой же он тебе товарищ? - спрашивал Багрецов.

Но Тимка был тверд и упрекал Багрецова в "необъективности".

Вероятно, доля истины тут была, но Багрецов этого не понимал.

Интересно устроена человеческая память: назад, в прошлое, мы смотрим, будто сквозь хрустальную призму. Если смотреть в нее на тусклое окно, на письменный стол, на людей мрачных и усталых, на окружающий тебя мир, то всюду видишь радужные контуры. Они весело очерчивают угрюмое лицо, лист бумаги, переплет книги, оконную раму - все, что ты видишь через призму. Такой радужной представляется нам юность, и если были в ней горести и печали, все равно они прекрасны, потому что неповторимы.

Но кто бы пожелал оказаться в положении Багрецова? Все против. Он одинок. Можно ли ему не посочувствовать?

Жора, упоенный своей победой, остановился возле стола, где сидел задумчивый Багрецов, и, посасывая зубочистку, процедил:

- Печальный демон, дух изгнанья...

Наклонившись над тарелкой, Вадим делал вид, что занят едой, а внутри все. кипело. Он боялся вспылить, наговорить дерзостей.

А Кучинскому хотелось нащупать Димкино больное место. Что же в конце концов произошло? Вчера поздно вечером Димка и аспирантка мило беседовали на дальней скамейке, а сегодня избегают друг друга. Маруся тоже на него зверем смотрит. Сложные взаимоотношения! Кто в них разберется? А вдруг Лидия Николаевна приревновала Димку к Марусе? Забавная история!

Больше ничего не мог придумать Кучинский, воображения недоставало. Да это и понятно. На привычных ему вечеринках с танцами под радиолу все ссоры объяснялись просто: неудачный флирт, мелкая ревность, грязная сплетня. Других поводов и не было. Мелкие дела, мелкие интересы, не люди, а инфузории. Багрецов однажды назвал Жорку "говорящей амебой". Этой "амебы" Кучинский ему до смерти не простит.

- Плохо твое дело, старик, - сказал он комически унылым голосом и по привычке уперся в стол животом. - Никакого аппетита. Вот и Лидия Николаевна не пришла, тоже аппетит пропал. От жары, что ли?

Вадим бросил ложку.

- Чего ты от меня хочешь?

- Ничего. Кактус ты, а не ребенок. Весь в колючках, дотронуться нельзя.

- Вот и не трогай.

- Ладно, старик, поостерегусь. А что я сказал? Лидию Николаевну вспомнил. Марусенька тоже ее вспоминает. Правда?

Сидевшая за соседним столиком Маша вздрогнула и потупилась. "Неужели Лидия Николаевна рассказала не только Багрецову, но и этому болтуну? Вот уж не ожидала". А Кучинский, не зная истинной причины ее волнения, приписал это своей проницательности, Значит, он прав: Марусенька приревновала.

Лениво покачиваясь, он сказал, обращаясь к Багрецову:

- Жалко мне тебя, старик. За двумя зайцами погонишься...

- Пошляк! - в ярости вскрикнул Вадим, вскочил и неосторожно опрокинул тарелку. - Амеба! Да я не знаю, что с тобой сделаю!

Он подступил к Жорке, сжимая кулаки, а тот, втягивая голову в плечи, пятился назад и бормотал:

- Ну, ты не очень... не очень. Пошутить нельзя...

Стоя в дверях, Курбатов и Лида молча наблюдали эту сцену. Жорка их заметил первым, что придало ему бодрости, и он приосанился.

- Выпей воды, старик. Надоели мне твои фокусы.

Курбатов подозвал к себе Багрецова.

- Придется вас откомандировать. Не вижу другого выхода.

Опустив голову, стоял перед ним Вадим и бездумно смотрел, как из-под стола выползал мутный ручеек пролитого супа.

- Павел Иванович, простите его. - Бабкин разводил руками, искал слова и не находил их. - Не понимаю, что с ним такое... Жара, климат... Не знаю.

- Тем более, - сухо прервал его Курбатов. - Один справитесь.

Лиде было до слез жаль Багрецова, но, вспомнив вчерашнюю историю и ее последствия (сейчас только она получила выговор от Курбатова за небрежное хранение лабораторных записей), не могла найти в себе силы вступиться.

- Мне очень неудобно, Павел Иванович. - Жора смущенно прикрыл глаза длинными ресницами. - Но я тоже за него прошу. Шуток человек не понимает. Вот и получается: бухнешь иной раз, не подумавши, а он - на дыбы. Вы меня простите, пожалуйста...

Роль благородного друга Кучинскому удалась в совершенстве. Лида ему улыбалась, Бабкин просветлел лицом, Маша взглянула на него восторженно, и даже у Павла Ивановича на губах показалась добродушная усмешка. Но Жора переборщил и все испортил.

- Мы с ним давнишние друзья, - сказал он, обнимая Вадима. - И отныне будем жить в мире.

Багрецов с отвращением сбросил его руку.

- Никогда. Ты мне чужой... И не только мне, а всем честным людям. Жаль, что не все понимают это.

- Оставьте его, - приказал Курбатов, когда Бабкин бросился к Вадиму. - Он сам ничего не понимает.

Эта сцена возмутила Павла Ивановича. В своем упрямстве мальчишка далеко зашел. Все ему нипочем. Но гневный искренний его порыв заставил Павла Ивановича задуматься. Так ли уж он прав, когда упрекал Багрецова в клевете? Вряд ли он мог так искусно играть в принципиальность. Если бы старался скрыть свои нечестные поступки, то вел бы себя иначе, а не лез на рожон. Подлые дела обычно прячутся в темноте, а Багрецов либо чересчур наивен, либо ни на что подобное не способен.

В столовой остались Курбатов и Лида. За другим столом - Кучинский с обиженной миной. Он обратился с каким-то вопросом к Павлу Ивановичу, но тот ответил односложно, из чего Жора понял, что начальник не оценил как следует его благородный порыв в защиту Багрецова. Это вызывало тревогу. А вдруг Нюрка призналась во всем или ее застала Михайличенко, когда та выписывала формулы? Во рту сразу пересохло.

Кучинский наскоро выпил чай и пошел в аккумуляторную. Надо все узнать. Дождавшись, когда Маша понесла аккумуляторы в лабораторию, он приоткрыл дверь. Нюра сидела за столом и что-то отмечала в журнале. Услышав шаги, она подняла испуганные глаза, в которых Жора прочел самое страшное, чего так опасался. Пряча волнение, он стал расспрашивать. Убедившись, что Нюра его не выдала, посоветовал: если вновь зайдет разговор о тетради, ссылаться на ревность, на любовь и ни в коем случае не открывать истинную причину.

- Не могу. Совестно, - низко наклоняясь над столом, говорила Нюра. - Разве бы я когда позволила...

- Вы, Нюрочка, эти шуточки позабудьте. Ничего не выйдет. - Жора взял с окна зубило, которым она раскалывала куски едкого калия, подбросил его на руке. - Кто вас, девочки, знает, на что вы способны? Некоторые пользуются вот этим инструментом не по назначению.

- Вы же сами просили. - Нюра растерянно заморгала.

- Не отказываюсь. Я человек благородный. Но что я просил? Крупиночку, - Жора показал кончик мизинца. - Ничтожную. Кто же мог подумать, что вы разворотите целую плиту? Государству убыток, да и вообще дело не очень красивое. - Жора положил перед ней зубило. - Вот вам для памяти. Адью, детка, и не глупите.

Насвистывая, он ушел. Нюра резко сбросила зубило на пол, уронила голову на стол. Глаза были сухими. Злоба на Кучинского, жалость к самой себе туманили сознание. Все спуталось. Вчера распускала вязаную кофточку. Лопнула нитка, глубок выпал из рук, покатился под стол. Она бросилась за ним, нитка зацепилась за пуговицу, потом где-то запуталась, появились узелки, которые не развяжешь. Спутавшиеся нитки надо было выбросить, связать концы и начать работу сызнова.

Если бы и сейчас так сделать. Жизнь тянулась ровно, как нить. Вдруг появился узелок. Хотела развязать его быстро и наделала ошибок, запуталась. Если бы выбросить, вырезать из жизни все эти дни, полные запутанных ошибок, связать концы и начать жизнь сначала!

Нюра услышала, как вошел кто-то. Наверное, Маша. Не скажи она, все получилось бы иначе. Предательница!

Но это был Багрецов. Пришел выбрать маленькие аккумуляторы для контрольных аппаратов. Принесенные Машей не годились, оказались велики.

- Простите меня, - сказал Вадим, выбирая аккумуляторы, расставленные на стеллажах. - В последний раз надоедаю. Наверное, завтра уеду.

Какое дело Нюре, когда он уедет. Пусть хоть сегодня, скатертью дорога. Кляуз будет меньше. Этого она не сказала - пусть сам догадывается. Злость тлела в ней, но не могла разгореться, ведь Нюра понимала, что уезжает он не по своему желанию и что в этом повинны она и Кучинский.

Вадим выбрал два аккумулятора. Заметив на полу зубило, поднял его, положил на стол.

- Теперь уже не понадобится.

Что он сказал такого? Почему Нюра залилась краской, нервно засмеялась и, отвернувшись, стала перелистывать журнал?

Этим зубилом она разрубала куски едкого калия для электролита, которым заливались маленькие аккумуляторы переносных измерительных приборов. Считая, что его обязательно откомандируют, а Бабкин обойдется уже готовыми аккумуляторами, Багрецов упомянул о зубиле, которое, дескать, больше не потребуется.

Будь Вадим похитрее, он бы заметил смущение Нюры и постарался выведать у нее причину смущения. Но он понимал лишь одно - что Нюра жертва подлости Кучинского. Только это владело его мыслями, и он по какому-то наитию спросил напрямик:

- Кусок плиты с восьмого сектора был нужен Кубинскому?

Нюра тяжело задышала, отвернулась и не ответила. Багрецов подождал с минуту.

- Тетрадь была нужна Кучинскому?

Трудно рассказать, что творилось в душе Нюры. Где-то глубоко пряталось мелкое, гаденькое чувство: не сознаваться, молчать. Но он спросил не случайно. Нет уж, лучше пусть ее уволят, а кривить душой она больше не будет. Не может. Измучилась. Хватит.

А Павел Иванович? О нем Нюра думала уже по привычке, и любовь казалась далекой. Все это было когда-то давно-давно, а сейчас она испытывала чувство глубокого стыда, будто завязла в грязи и на нее все показывают пальцами...

Кто стоит перед ней? Чужой человек. Может быть, завтра его уже не будет здесь. Но, кажется, он хороший, честный. Нюра искала в вопросах Вадима корысть и не находила. Он не скрывал от людей своих привязанностей и ненависти. Не любил Кучинского и говорил об этом ему в лицо. Он не мог скрыть ее дурного поступка, как бы хорошо ни относился к ней. А Кучинский? О нем она думала с отвращением и не могла понять, какими льстивыми речами заставил ее верить больше ему, чем другим. Почему он связал ее тайной?

И Нюра поняла, что этого никогда бы не позволил Вадим и никто другой из тех, кого она здесь знала. Никто из честных людей. Вот почему она должна ответить на прямой вопрос Багрецова.

Выслушав Нюрино сбивчивое признание, Вадим схватил ее за руку и потащил в кабинет Павла Ивановича.

- Не могу. Не пойду. Сами скажите, - неожиданно для Багрецова заупрямилась Нюра.

Вадим остановился в нерешительности. Совершенно ясно, что Курбатов захочет сам поговорить с Нюрой. И без всяких посредников. Багрецову Павел Иванович ни за что не поверит. В то же время не хотелось подвергать унижению Нюру. Ведь если она пойдет сейчас к Павлу Ивановичу признаваться 6 своей ошибке, то должна будет сказать, во имя чего эту ошибку совершила. Но разве при таких обстоятельствах объясняются в любви?

Вадим не оправдывал Нюру - поступила она нечестно, - но любовь надо щадить.

- Павел Иванович сейчас у себя. - Вадим посмотрел на часы. - Придете к нему через десять минут. Ручаюсь, что разговор будет только по существу. Ни о чем другом он расспрашивать не станет.

Выходя из аккумуляторной, Вадим нос к носу столкнулся с Кучинским. Жорка смерил его насмешливым взглядом. Но в этом взгляде Багрецов заметил тревогу.

У Павла Ивановича сидела Лида. Переступив порог, Багрецов спросил:

- Вы заняты, Павел Иванович? - Ему не хотелось разговаривать в присутствии Лиды.

Курбатов сидел у стола спиной к двери и ответил не оборачиваясь:

- Садитесь. Вопрос о Кучинском, так я понимаю?

- Вы не ошиблись, - спокойно сказал Багрецов. - Именно о Кубинском. Но я уже не буду о нем говорить. Пусть скажут другие.

Курбатов и Лида переглянулись. Торопливо, чтобы успеть до прихода Нюры, Вадим стал доказывать, что нельзя затрагивать чувства девушки и требовать от нее полной откровенности.

Волнуясь, Багрецов говорил сбивчиво, путано, и Курбатов не понимал, чего от него хотят. Минуту, назад Лидия Николаевна умоляла пожалеть Мингалеву и намекала - нельзя, мол, оскорблять ее чувства, а теперь этот мямлит о каких-то щекотливых обстоятельствах. Сговорились они, что ли?..

Разговор с Мингалевой происходил без свидетелей. Она плакала, и это не удивляло Павла Ивановича - у многих девушек глаза на мокром месте. Он утешал ее как мог, а она рыдала, вытирая платком красные, вспухшие веки.

Павел Иванович растерянно наливал воду в стакан, успокаивал девушку, наконец, отчаявшись, выбежал в коридор.

- Лидия Николаевна, где вы? Помогите.

Нюра заплакала пуще прежнего.

- Не зовите... Я сама.

Ну что с ней делать? Не легко быть начальником!

Немного успокоившись, Нюра рассказала о Кучинском, об осколке с восьмого сектора, о тетради и тридцать второй странице. Павел Иванович нисколько не сомневался в ее искренности. Актерства здесь не было. Но почему же, рассказывая о том, как ее упрашивал Кучинский, и, видимо, понимая, что особого преступления она не совершила, Мингалева плакала навзрыд, будто ее сейчас отправят в тюрьму.

Что Павел Иванович понимал в женском сердце? Видно, потому и не удалась его личная жизнь, потому и остался он одиноким. Кто знает, почувствуй он сейчас наивную девичью любовь, открой истинную причину слез, все бы получилось иначе. Может, не сразу, не скоро, но оценил бы и слезы и чистые помыслы, простил бы ошибку Нюры Мингалевой. Нет, ничего не понимал Павел Иванович и, утешая ее, говорил обыкновенные, пустые слова: "Все выяснится, все будет хорошо". А она не верила. Нет, хорошего никогда не будет. Наверное, он догадался и презирает ее за глупую любовь. Несчастный она человек! Бежать, бежать отсюда!

После рабочего дня Курбатов вызвал Кучинского, который обо всем уже догадывался, но бежать не собирался. Больше того, надеялся, что все обойдется благополучно, даже если он сохранит тайну, откуда получил задание. Нельзя подводить полезных друзей. На кого же тогда опираться?

Все было продумано. На каждый вопрос заготовлен ответ. Вот почему Кучинский, входя в кабинет начальника, чувствовал себя более уверенно, чем на экзамене по самому простому предмету.

Курбатов не хотел терять времени на дипломатическую подготовку. Он не верил, что мальчишка может быть завербован иностранной разведкой. Кроме того, кусок плиты и лабораторные записи Михайличенко вряд ли должны интересовать матерых разведчиков. Мелкая цель, не стоящая риска.

- Скажите, Кучинский, - обратился к нему Павел Иванович, когда тот независимо развалился в кресле. - Вам разве не хватает материала для лабораторных исследований? Зачем вам понадобился образец с восьмого сектора?

Жора пригладил волосы на затылке.

- Видите ли, Павел Иванович, я уже вам докладывал, что соединительные проводники, напечатанные на пластмассе, можно сделать тоньше. Сократится расход серебра. Но потом я усомнился. А вдруг в результате окисления серебра они от времени будут становиться, все тоньше и тоньше? Решил проверить и попросил Нюру Мингалеву, когда она будет осматривать соединительные коробки, достать мне малюсенький осколочек. Девочка, конечно, перестаралась, - Кучинский выразил на лице виноватую улыбку, - кусок принесла порядочный. Нельзя было ей поручать. Но, простите, об этом я не подумал.

- К чему же привели ваши исследования?

- Пока еще не закончил. Понимаете, Павел Иванович, серебро прочно связано с материалом плиты, и я не мог до него по-настоящему добраться. Долбил, пилил, откалывал по кусочку... Кстати, Павел Иванович, нельзя ли мне, с вашего разрешения, получить еще один осколок с поля? Хотелось бы продолжить работу.

Курбатов молча кивнул, объяснения показались ему вполне правдоподобными. Кучинский даже предугадал вопрос - куда делся осколок, над которым он трудился? Он мог бы принести из лаборатории остатки - опилки, стружки. Но разве по ним узнаешь, откуда они получены? Михайличенко не нашла признаков старения пластмассы и фотоэлектрического слоя, поэтому плиты все одинаковы как на поле, так и в лаборатории, недавно присланные с завода.

Дым папиросы расползался по комнате, искал выхода. Павел Иванович следил, как тянется он синеватой струйкой под дверь, и думал: кто же все-таки виноват?

Кучинскому не нравилось молчание Курбатова. Надо предупредить вопрос о дневнике. В том, что этот вопрос будет задан, Жора не сомневался. Чуть покачивая ногой и рассматривая полоски на пестрых носках, он заявил с неподдельной горечью:

- А все-таки у вас, Павел Иванович, трудно работать. Народ какой-то странный подобрался. Человек я пока еще неопытный, теоретически и практически не подкованный, - говорил он, втайне надеясь, что это признание ему на пользу. Курбатов не возьмет его в новую лабораторию и не оставит здесь. - Нужен совет, помощь. Нельзя же вас беспокоить по каждому пустяку. А спросишь Лидию Николаевну, не обрадуешься. Усмешечки. Ну как же, она аспирантка! Техники тоже смеются - паяльником не умею пользоваться. Нужны мне были кое-какие данные. Спросил Лидию Николаевну, а она шуточками отделывается. Жаловаться я не люблю. Хотел взять тетрадку, а она ее в комнату унесла. Попросил помочь Нюру Мингалеву. Не знаю, что из этого выйдет...

- Так уж и не знаете?

- Павел Иванович, я честно говорю. Мне надоели насмешки Лидии Николаевны. Она считает, что я ничего не добьюсь, Вот и хотел ей доказать. Кроме того, пусть не таскает технические дневники по комнатам. Неудобно.

- А что, собственно говоря, вас там интересует?

- Окисление серебра.

Павел Иванович на всякий случай перелистал дневник Михайличенко и еще раз убедился, что в нем ничего подобного не было. Его поразила наивность дипломника. Вероятно, он спутал окисление фотоэлектрического слоя, о котором было записано на тридцать второй странице, с окислением соединительных проводников. Это насторожило Курбатова, но Кучинский постарался развеять его подозрения, жалуясь на Лидию Николаевну, будто она нарочно вводит его в заблуждение, боясь, что он использует ее работу для своего диплома.

- Зачем мне это нужно? - уныло говорил Жора. - Химик я никакой, почти все перезабыл, спрашивать неудобно, самолюбие не позволяет...

- Неудобно спрашивать? А рыться в чужих дневниках удобно?

- Я этого не делал, Павел Иванович. - В голосе Кучинского слышалась укоризна. - Но когда документы растаскивают по домам, то можно и проучить. Откровенно говоря, с этой выпиской я хотел прийти к вам.

- Мелкая месть, товарищ Кучинский. Я о вас был лучшего мнения.

- Как хотите, Павел Иванович. Может, это и глупо, но я считал своим долгом предупредить...

Оставшись один, Курбатов старался проанализировать события последних дней и уже склонялся к мысли, что всю эту историю можно позабыть, так как в ней не было ни разглашения тайны, ни другого преступления. Правда, выявились некоторые неприятные свойства характера Кучинского, ошибка Лидии Николаевны, наивное упрямство Багрецова, детская доверчивость Мингалевой. Определились характеры, теперь легче здесь будет работать.

Кое-какие подозрения все же оставались. Из рассказа Мингалевой Павел Иванович выяснил, что она откалывала кусок плиты, пользуясь зубилом. Вот почему в осколках Лидия Николаевна нашла повышенное содержание щелочи. В стружке и опилках, которые предъявил Кучинский, оставшихся от исследований плиты с восьмого сектора, щелочь не обнаружена...

Несмотря на все превратности судьбы, Кучинский верил, что ему удастся выполнить задание Чибисова. Может быть, официальным путем, через Курбатова, ему будут предоставлены материалы Михайличенко.

Все как будто бы успокоились. Еще вчера над зеркальным полем висела черная туча. Люди ходили с сумрачными лицами и лишь по привычке улыбались, стараясь скрыть тревогу и раздражение.

А сегодня туча рассеялась, выглянуло солнце, и только легкий туман какой-то недоговоренности, неясности окутывал лабораторию. Толком никто ничего не знал, хотя каждому из сотрудников были известны отдельные факты, некоторые малопонятные поступки, но сочетать их вместе и сделать выводы никто не решался.

Багрецова оставили в лаборатории. Вместе с Бабкиным он заканчивал установку датчиков в разных концах зеркального поля. Сам начальник по-прежнему возился с исследованиями ячеек под действием самого яркого света. Результаты оставались неутешительными. Правда, пока еще ни одна из испытанных ячеек не отказала, однако именно это и тревожило инженера. Значит, нет материала для анализа, значит, нужна массовая проверка ячеек непосредственно на поле. Михайличенко было разрешено испытать несколько плит, но она почему-то медлит. Так, ничего не выяснив, с тяжким камнем на сердце Павел Иванович и уехал в Ташкент.

Вот тут-то и началась настоящая работа. Ссора ссорой, а к приезду Курбатова проверка должна быть закончена. Поднимались тяжелые плиты, в нужных местах высверливались дырки, растворителем снимался тонкий слой пластмассы над серебряной полоской, потом (Димка все же продвинул свое предложение) приваривался проводничок, другой, третий, а когда плита становилась от них лохматой, надевались бирки на каждый вывод и плита осторожно опускалась в свое гнездо. Из картона были склеены длинные и узкие коробки, в них оставлялись лампочки, к которым припаивались провода от ячеек. Коробки ставились боком, так, чтобы лампочки, защищенные от солнца, - иначе не заметишь, если какая-нибудь погаснет, - были видны издалека.

Курбатов, ученый с большим опытом, изобретатель и экспериментатор, не додумался до такого простого решения потому, что привык к совершеннейшим приборам, к хорошо оборудованной лаборатории. А Багрецов и Бабкин совсем недавно были моделистами. Лаборатория не притупила в них вкуса к простым моделям, молодые специалисты еще не разучились пробовать батарейку на язык, вырезать угольники, шайбы и колесики из консервной банки.

И если Курбатов думал о тысячах самописцев, которые бы следовало поставить на зеркальное поле, чтобы возможно полнее выявить работу ячеек, то техники обошлись простыми лампочками. У Курбатова иное направление мысли. Его мучили сложные вопросы технологии: где искать ошибку, что произойдет при взаимодействии разных слоев, при повышении температуры, при изменении спектральной характеристики? Он смотрел вглубь, а ребята стремились лишь определить, какая ячейка испортилась. Этому были подчинены все их мысли, все желания. Отсюда и успех.

Науку не делают одни академики. И настоящий ученый не будет пренебрегать опытом и знаниями своих помощников.

Нюра работала в аккумуляторной. Она знала, что это нужно, к своим обязанностям относилась добросовестно, но никогда не испытывала радости в труде. Она не верила, что малообразованные девушки, вроде нее, могут что-то придумать у себя на заводе. Конечно, пишут в газетах, но ведь это о девушках особенных, редких.

Сейчас ею владело единственное желание - искупить вину, загладить ошибку. Как? Чем? Только трудом, чтобы руки не знали роздыху, чтобы глаза слипались и тяжелели веки. Пусть издевается Кучинский, ее это нисколько не трогает.

Проходили дни, и Нюра стала замечать, что работает она вовсе не затем, чтобы загладить вину. Она попросту не может без этого. Ей нравится, как все горит в руках. Заметила она и другое. Все спорят, ищут, как лучше, быстрее подготовить плиты к испытаниям. Поначалу казалось, что спорят по пустякам: какой длины должны быть выводные концы, как удобнее расположить лампочки - в два или три ряда, какой глубины должна быть коробочка и так далее. Потом она поняла, что из всего этого складываются большие дела, и сама стала втягиваться в споры и доступные ей технические поиски. Незаметно для себя Нюра приобщилась к творческому мышлению.

Раньше, когда училась на курсах, она механически заучивала правила, решала задачки, оставаясь к ним равнодушной, - ни ума, ни сердца они не затрагивали. И вдруг точно прорвалась мутная пленка, и Нюра стала зрячей. Простая перестановка коробок на зеркальном поле, подпайка проводничков, последовательные и параллельные соединения - ничего особенного, примитивная техника, но все это было познано Нюрой не по учебнику с картинками, а на опыте.

Утром, приходя на дежурство в аккумуляторную, где на щите поблескивали приборы с буквами "V" и "А", она видела перед собой ожившие портреты Вольта и Ампера. Они улыбались ей, приветствовали как новую знакомую.

На восьмом секторе выстроились рядами длинные коробки с лампочками. Надо было следить, не погаснет ли какая-нибудь из них. Дежурили по очереди Нюра и Маша после работы в аккумуляторной. Им это было удобно, так как они работали в разные смены.

После нескольких дежурств Нюра попросила, чтобы коробки поставили полукругом, - так удобнее для обзора, не нужно бегать вдоль поля. Просьбу ее удовлетворили с радостью, и теперь, сидя на одном месте, она могла следить за сотнями лампочек. Нюра страшно боялась, что именно в ее дежурство погаснут десятки лампочек, замрут у нуля стрелки вольтметров, и это будет началом гибели всех будущих зеркальных полей.

Иногда приходил Кучинский.

- Рыбку ловите, Нюрочка? - ехидно спрашивал он. Нюра не отвечала. Но ей казалось, что и впрямь сидит она на берегу озера и ждет, не вздрогнет ли стрелочка-поплавок.

Пока все обходилось благополучно. За первые два дня испытаний из нескольких сотен проверяемых ячеек погибли только шесть, которые сразу же забрала Лидия Николаевна для анализа.

Во время обеденного перерыва Багрецов всегда заменял Нюру. Несмотря на то, что он работал в пятерке, вместе со всеми, чувство одиночества его не покидало. Правда, Тимофей сменил гнев на милость, но Лида почти не разговаривает, Маша тоже дуется, Нюра от стыда глаз не поднимает.

А Кучинскому хоть бы что. Он не чувствует за собой вины, усмехается, подтрунивает над покрасневшими, как он говорит, "кроличьими глазками" милой Нюрочки и предлагает от ее имени написать признание Павлу Ивановичу.

- Вы же не умеете, детка, - цедит он сквозь зубы. - Берите карандашик, продиктую.

Вадим это слышал, бледнел от гнева, готов был задушить его, но вездесущий Бабкин оттаскивал друга в сторону и благодушно увещевал:

- Не связывайся. Сам помрет.

Бабкин тоже возмущался, да что толку!

Иной раз Бабкин представлял себя на месте секретаря институтской комсомольской организации. Приходит к нему Багрецов жалуется - Жорка такой-сякой, немазаный. Надо поставить о нем вопрос на бюро.

"Предположим, - соглашается Бабкин. - Однако - нужны факты".

Димка рассказывает о несчастной любви Нюры Мингалевой и о том, как Жорка ее злобно вышучивает.

"Ай, как нехорошо, - скажет Бабкин. - Ну, продолжай, продолжай".

Тут Димка вспомнит о желании Жорки остаться в Москве, промямлит еще что-нибудь - и все. Наконец, скрепя сердце, Бабкин вызывает Жорку на бюро и говорит: неудобно смеяться над девушкой, раз у нее такое несчастье.

"Верно, - согласится Жорка. - Характер у меня веселый. Я с открытой душой, а люди обижаются. Спасибо, товарищи, спасибо. Учту на будущее".

Потом его спросят, почему он так жаждет, устроиться в Москве, когда людей его специальности не хватает на периферии. Тут Жорка нагло усмехнется и скажет: "А кто же не хочет жить и работать в столице нашей родины? Найдите мне такого чудака!"

Все эти соображения Бабкин не скрыл от друга. Димка сжал голову руками.

- Ничего не пойму. Как во сне, - говорил он, раскачиваясь, будто стараясь заглушить острую боль. - Значит, я дурак. У меня отвратительный характер. Я клеветник, склочник, а Жора паинька, умница. Он не полезет на рожон, и ручки у него чистенькие, потому что грязные дела делают за него другие. Дипломат, черт бы его побрал! Таким и жить легко.

- А тебе трудно?

Димка поднял голову. В глазах его заметались холодные искры.

- Очень трудно, Я никогда не скрываю - своего отношения к людям. Ни хорошего, ни плохого.

- Не всем это нравится. Люди обидчивы.

- Значит, я перед Жоркой лебезить должен? В глаза ему заглядывать? Он попросту негодяй, и в этом виноват ты... Да, да, ты! Но не один, а многие похожие на тебя... Жорка обидел Нюру, а ты меня за рукав держишь: не связывайся, мол, сам помрет. А он не помрет, а будет жить и развиваться, как микроб в мясном бульоне. Тепленькая нейтральная среда.

- Чего ты от него хочешь? Просто не понимает человек, что шуточки его не всегда уместны.

- А ты ему подскажи. Скверно, мол, девушек обижать, мерзко, - не без ехидства посоветовал Вадим. - Попробуй.

- Ну и попробую. Будь уверен.

- Так он тебя и послушает!

- Спорим. - Бабкин протянул руку.

Вадим отмахнулся, не веря в силу Тимкиного убеждения. Уж если коллектив Жорку не переделал, то о других мерах воспитания и говорить нечего.

Глава 13
ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛА

В семье Жоры Кучинского всегда царили мир и взаимопонимание. Отец был, по-видимому, счастлив, мать - тоже, если не считать мелких огорчений, которые доставлял ей беспечный сынок. Но что с него спросить - молодо-зелено, пусть повеселится, пока можно, пока родители живы, слава богу, есть кому о нем позаботиться.

Петру Даниловичу Кучинскому, отцу Жоры, некогда пользоваться теми благами жизни, которые он заслужил многолетним трудом. На даче он бывает редко, вместо отдыха на курорте приходится серьезно лечиться, глотать резиновую кишку, сидеть на строгой диете и пить вонючую горько-соленую воду. Удовольствие маленькое.

Заботясь о здоровье главы семьи, жена, Ирина Григорьевна, отобрала у него персональную машину - тебе, мол, полезно ходить пешком, а мне она нужна. С тех пор Петр Данилович никогда не видел своей "Победы" и лишь случайно узнал, что за последний год у нее сменились три шофера. Никто из них не мог вынести причуд Ирины Григорьевны.

Утром она ехала с домработницей на рынок, днем - в комиссионные магазины, потом к приятельницам, на дачу, в театр, в гости. Но это еще не все. Шоферу надо было отвезти сына начальника в институт, оттуда - на теннисный корт, на водную станцию, покатать с девицами, потом каждую доставить домой. Но и это пустяк. У Ирины Григорьевны есть сестра с мужем, а у того - племянница, у племянницы - подруга, у подруги - брат. Все они пользовались добротой Ирины Григорьевны, которая прекрасно справлялась с обязанностями диспетчера. Машина не простаивала ни минуты.

Начальнику гаража все это было известно, но он не хотел ссориться с Ириной Григорьевной - женщина она властная, что пожелает, то и сделает. А Петр Данилович оставался в блаженном неведении. Он что-то слыхал о лимитах на горючее, но Ирина Григорьевна знала об этом лучше его и с помощью трусливого начальника гаража, желающего ей угодить, все устраивала как нельзя лучше.

Ирина Григорьевна считала, что так и должно быть. Разве она не жена заместителя начальника главка? Персональные машины затем и даны, чтобы ездили родственники. Ведь самому начальнику некогда, он трудится. В лучшем случае его утром привезут на работу, а вечером отвезут. Раз в неделю, если он болельщик, поедет на футбол, иногда на дачу. Вот и все.

Уверенность Ирины Григорьевны в том, что персональные машины только затем и созданы, чтобы возить родственников и знакомых, подкреплялась ее постоянными наблюдениями. В дневные часы, когда начальники трудятся, по городу ездят их жены - приятельницы Ирины Григорьевны, такие же безработные и беззаботные, как и она. Помахивая им ручкой в ажурной перчатке и улыбаясь большим накрашенным ртом, Ирина Григорьевна спешила к портнихе или в парикмахерскую.

Свою мать, или "маман", как он ее называл, Жора считал красивой. Даже сейчас, когда ей за сорок, у нее нет ни одной морщинки, а в крашеных волосах ни сединки. Жора гордился - маман, кроме того, еще умна. В самом деле, с семиклассным образованием она сумела добиться такого положения в обществе, что ее слушают академики, народные артисты и одобрительно кивают головой. Маман умеет занять гостей.

Это она ввела Жору в "общество", она подбирала ему нужных знакомых, которых у нее было невероятно много. Отец их сторонился - надоедали. Когда ни придешь домой - шум, гам. Приятельницы жены обсуждают фасоны в модном журнале, кто-то бренчит на пианино, Жорка учит племянницу танцевать, в передней скулит пес, которого притащила свояченица. Ужасный дом!

Петр Данилович не вмешивался в воспитание сына. Однажды поздней ночью восемнадцатилетний Жора ввалился домой, еле держась на ногах. Отец вспылил, втолкнул его в комнату к жене и сказал, что отныне этот щенок не получит ни копейки. Ирина Григорьевна заплакала, а на другой день сынок приласкался к ней и выпросил пятьдесят рублей. Отцу пришлось махнуть рукой. Разлад в семье - вещь малоприятная. Он терпеть не мог крика и женских истерик.

Ирина Григорьевна поощряла полезные знакомства, которые сын заводил уже без ее помощи. Ученик превзошел свою учительницу. Поэтому просьба Жоры позвонить Чибисову, молодому преуспевающему инженеру, работающему в министерстве, ее не удивила, тем более что Ирина Григорьевна его уже встречала.

Чибисов оказался очень любезным молодым человеком и согласился приехать за посылкой на дачу, хотя Ирина Григорьевна могла бы переправить ее в город на другой же день. Видимо, у Чибисова было время - он не очень утруждал себя работой в министерстве, - поэтому сказал, что приедет днем, не дожидаясь конца работы.

Эта поспешность несколько смутила Ирину Григорьевну, но, поразмыслив, она решила, что молодой инженер, однажды ее увидев, захотел встретиться еще раз. Ничего особенного. Она выглядит много моложе своих лет и когда идет по улице с Жорой, нельзя поверить, что это мать с сыном.

Подойдя к трельяжу, Ирина Григорьевна осмотрела свою слегка полнеющую фигуру и пожалела, что забросила теннис. Надо опять заняться; по утрам гимнастика полезна, но одной ее маловато.

Ирина Григорьевна беспрестанно следила за собой, отдавая массажу, уходу за кожей и прическе все время, свободное от поездок по магазинам и театрам. Вставала она рано, чтобы успеть, как она говорила, "привести себя в порядок". А это требовало массу усилий и терпения.

"Таким женщинам надо памятники ставить, - целуя ей руку, говаривал частый гость Кучинских, весьма моложавый врач, недавно справивший свой семидесятилетний юбилей. - Чтобы быть красивой, надо трудиться над собой".

А человек, который держал эту куклу в доме, думал, что именно ему надо поставить памятник за долготерпение и мягкий характер. Сколько ей нужно денег! У самого же один приличный костюм, на лечение ездит в жестком вагоне, курит дешевые папиросы. Все она забирает. Сын тоже хорош - в маму.

Сегодня вечером Ирина Григорьевна ждала на даче гостей. Надо все подготовить. На домработницу надежда плохая, к тому же хозяйка ей не доверяла: "Все они одинаковы. Припрячут лучшие куски, а на стол подать нечего".

Мнительна была Ирина Григорьевна. Ей казалось, что все ее обкрадывают. Вот почему ни одна домработница не задерживалась в доме Кучинских больше двух месяцев. Да это и понятно: постоянные попреки, жизнь чуть ли не впроголодь и горы посуды от частых гостей.

Зато и умела же хозяйка показать хлебосольство! Всегда в ее доме первые овощи, первые фрукты, стол украшен ранними цветами. Все это доставалось по знакомству и по твердой цене. Экономно хозяйничала Ирина Григорьевна.

Вот и сейчас - когда она вскрыла посылку и попробовала кусочек вяленого персика, то подумала, что из них может получиться прекрасный десерт. Персики были как свежие, надо залить их вином и подать в холодном виде, как крюшон. Жаль, что сынок не догадался прислать побольше.

Она взвесила на руке тяжелый пакет, который нужно было передать Чибисову, и решила, что сын перестарался. Многовато, не по заслугам. Да еще - кто его знает, полезный ли он человек?

Ирина Григорьевна аккуратно развязала бечевку и стала отсыпать в ящик персики. В пакете они были еще крупнее.

За окном послышался шум подъезжающей машины. Конечно, это Чибисов. Кое-как Ирина Григорьевна запаковала сверток, убрала ящик и побежала к зеркалу.

На этот раз молодой инженер ей совсем не понравился. Держал он себя очень странно: торопился, все время протирал очки и своими прищуренными близорукими глазками не видел, конечно, как великолепно она выглядит. На ней был черный японский халат с крылатым драконом. Она вставала с кресла и, поворачиваясь к гостю спиной с золотым драконом, медленно прохаживалась по комнате.

Не оценил Чибисов ни ее дорогого халата, ни великолепных оранжевых локонов, ни томной бледности ее кукольно-фарфорового лица. Она ждала, когда инженер наденет очки, - ей нечего скрывать от дневного света! Но он только моргал, говорил о жаркой погоде и посматривал в окно, где его ждала машина.

- Не буду вас задерживать, - холодно сказала Ирина Григорьевна. - Как-нибудь приезжайте запросто. Всегда рады вас видеть. - С этими словами она передала ему пакет.

Чибисов облегченно вздохнул и исчез.

Отбирая персики для сегодняшнего десерта, Ирина Григорьевна увидела аккуратно завернутый в бумажку какой-то блестящий камешек. Он лежал сверху - значит, попал сюда из пакета, предназначенного Чибисову.

Понимая, что это не случайно, Ирина Григорьевна хотела было тотчас же ему позвонить - кто знает, не собирает ли Чибисов коллекцию камней? - но одумалась: таким путем она признается, что вскрыла пакет, а это, мягко выражаясь, неэтично.

Полупрозрачный слоистый камешек ей понравился. Она оставила его на туалетном столике, чтоб не забыть: приедет Жора, пусть сам и передаст Чибисову. Так будет удобнее...

- Ах, какой приятный сюрприз! - воскликнула Ирина Григорьевна, увидев на террасе нового гостя. - Прошу ко мне. У нас в столовой не убрано.

Столь дружеский прием, когда хозяйка проводит гостя в свою комнату, где бывают лишь самые близкие приятельницы, где примеряются платья и обсуждаются модные фасоны, вызывался опасениями Ирины Григорьевны, что гость заметит некоторые приготовления в столовой и его неудобно будет не пригласить к обеду.

А приглашать Валентина Игнатьевича, солидного ученого и нужного человека, будущего соседа, - он сейчас строит собственную дачу неподалеку, - нельзя было по двум причинам. Во-первых, Ирина Григорьевна на него не рассчитывала, стол будет накрыт на определенное количество персон; во-вторых, по совершенно непонятным причинам, муж терпеть его не мог.

"Ученый спекулянт, мелкий хозяйчик, - говорил Петр Данилович. - И что ты в нем нашла?"

Вполне возможно - муж ревновал. Ведь нельзя же безнаказанно кокетничать с интересным мужчиной и часто приводить его в пример.

"Да, этот человек сумеет позаботиться о семье. Позавидуешь. Ты, Петр Данилович, понимаешь, что такое собственная дача? Собственная, а не арендованная, как у нас!" - "А тебя что, гонят отсюда?" - "Этого еще не хватало! Я не о себе, о ребенке нужно подумать", - "У Георгия своя голова на плечах. Успеет, заработает".

Ирина Григорьевна прикладывала к глазам платочек. "Бесчувственный эгоист. Вот у Валентина Игнатьевича дети на первом плане..." - Не говори мне об этой лысой обезьяне. Сколько раз просил!" - и Петр Данилович уходил в другую комнату...

Сейчас, когда Валентин Игнатьевич нежно и проникновенно целовал ей руку, Ирина Григорьевна невольно вспомнила о "лысой обезьяне" и позволила себе не согласиться с мужем. Благородная лысина, чуть загорелая, в рамке из черных, как вороново крыло, волос, придавала Валентину Игнатьевичу мужественность и солидность, даже несмотря на его невысокий рост. А глаза! Вот он поднял их, умные, проницательные, от них не скроешься никуда. И что особенно нравилось Ирине Григорьевне - под этим взглядом чувствуешь себя моложе.

Посмотревшись в зеркало, она заметила, как проступил румянец на щеках - настоящий, неискусственный, - как задрожали ресницы. Только за одно это, чтобы полюбоваться собой, Ирина Григорьевна готова видеть Валентина Игнатьевича.

- Вы все хорошеете, баловница.

И то, что он говорил с ней, как с девочкой, подчеркивая свою, кстати не такую уж большую, разницу в летах, тоже нравилось Ирине Григорьевне. И его постоянное удивление, как она, еще очень юная, смогла вырастить взрослого сына и дать ему совершенное воспитание, тоже нравилось Ирине Григорьевне и приятно трогало материнское сердце.

- Когда же ваш мальчик приедет? - спросил Валентин Игнатьевич, усаживаясь на банкетку возле трельяжа красного дерева. - Ох, уж эта практика! Абсолютно бесполезная затея. Я понимаю, что будущему инженеру это необходимо. Но сын ваш ведь готовится к научной деятельности?

- Ах, и не говорите? Пока еще ничего не известно. Он мечтал в министерство устроиться.

Валентин Игнатьевич сделал скорбную мину.

- Мне неудобно давать советы, но ведь Петр Данилович сам работает в министерстве...

- Об этом я и заикаться боюсь. Муж у меня тюлень, абсолютно беспомощное существо. А так, конечно, мог бы устроить родного сына в каком-нибудь отделе.

- Вы так и остались девочкой, Ирина Григорьевна, - вкрадчиво и смотря ей прямо в глаза, заговорил Валентин Игнатьевич. - Неужели на опыте своего мужа вы не убедились, что работа в министерстве хоть и почетна, но... ведь все под богом ходим. Сегодня ты начальник, а завтра подчиненный. Не справился с работой, иди в цех. Хорошо, если еще начальником цеха назначат, а то и мастером. Вот тебе и высшее образование... Нет, не хотел бы я такой судьбы своему сыну.

Ирина Григорьевна нервно потирала руки. Как же она раньше об этом не подумала? Жора человек практичный, но ведь он работать не любит. К тому же всякие реорганизации, слияния, разукрупнения. Мало ли что может случиться?

- Посоветуйте, Валентин Игнатьевич. А если инженером куда-нибудь в институт, в проектное бюро?

Валентин Игнатьевич погладил лысину и оглянулся ни дверь.

- Понимаете ли, дорогая Ирина Григорьевна, инженер по-латыни - это "изобретательный", "способный". Я не хочу обижать своих ученых коллег, но... - Валентин Игнатьевич развел руками, - ученый не обязан изобретать или конструировать. Он изучает вообще... Почему бы вашему сыну не поступить в аспирантуру?

- Говорят, что это трудно.

- Но зато какое будущее! Два-три года поучится, напишет диссертацию. Защиту можно организовать прекрасно, и он уже человек! Твердая зарплата, причем в два раза большая, чему инженера. А самое главное, что снизить ее не могут, ведь ученый! И ответственности никакой... Вы меня простите, Ирина Григорьевна, - он взял ее за руку повыше локтя. - Конечно, то, что я высказываю, это, как говорится, не для стенограммы. Но я не верю болтунам, которые что-то там бормочут о святости науки, о призвании и прочей метафизике. Дело есть дело. Хочешь жить спокойно, по-человечески, получай степень. Без нее в жизни дороги нет. Я не спорю, есть у нас таланты вроде Курбатова. Но ведь это фанатики. Таким все равно, где работать и сколько получать. Надеюсь, ваш сын не станет подражать Курбатову. Если у тебя средние способности, то без степени не проживешь. Правда, чтобы ее получить, надо попыхтеть, приложить немало усилий. Но, как говорили латиняне, "до ут дес", то есть "даю, чтоб и ты мне дал".

И только тут Валентин Игнатьевич перешел к цели своего визита:

- Извините, Ирина Григорьевна, я хотел узнать - не заезжал ли к вам один довольно милый молодой человек?

- Какой из них? - Ирина Григорьевна кокетливо приподняла бровь, - У меня пока еще есть поклонники.

- Уверен, что достаточно. В том числе и я. Но этот мальчик после вас обещал заехать ко мне. Где он, обольстительница?

- Он близорук, Валентин Игнатьевич, - вздохнула Ирина Григорьевна. - И к тому же друг моего сына. Был здесь час тому назад.

- Странно, что не заехал. Признайтесь - вы его не обидели? Он не только друг вашего сына, но и мой друг. Берегитесь!

Все это говорилось в шутливой манере, за которой, однако, скрывалось беспокойство. Чибисов обещал Валентину Игнатьевичу передать осколок, присланный сыном Ирины Григорьевны. Но, видимо, что-то этому помешало. Не знал Валентин Игнатьевич, как был обескуражен Чибисов, когда, вскрыв пакет с сушеными персиками и высыпав их на сиденье машины, не нашел там обещанного. Ясно, что после этого незачем показываться на глаза Валентину Игнатьевичу.

Чтобы не выдать своей заинтересованности и в то же время выведать, была ли передана посылка Чибисову, Валентин Игнатьевич болтал еще целый час, осторожно наводя разговор на нужную ему тему, но Ирина Григорьевна упорно эту тему обходила, выспрашивая о возможности устройства сына в аспирантуру.

Если бы повернулся Валентин Игнатьевич к зеркалу, то внизу, среди флаконов и разных безделушек, увидел бы предмет своих забот - крохотный осколок солнца.

Зажатый со всех сторон разной ерундой, он не блестел. Сверху лежала расческа с клочками рыжих крашеных волос, тут же - массажная щетка, карандаш для бровей, банки с кремами, ночными и дневными, румяна и губная помада, щипчики, пилочки для ногтей - все, чем жила Ирина Григорьевна. Ведь, кроме этого и тряпок - шелковых, шерстяных, панбархатных и всяких других, от которых ломился шкаф, кроме туфель всех цветов, распиханных по многим ящикам, да слепой, животной любви к сыну, ничто не согревало ее душу. Даже волнение, которое она испытывала при встрече с Валентином Игнатьевичем или другими умелыми льстецами, лишь слегка задевало ее, и снова думы были полны всякой чепухой: где-то продается заграничный отрез; в другом месте, говорили, можно перехватить французские духи, старинную брошку с лунным камнем, похожим на осколок, найденный в сушеных персиках.

Сейчас рядом с Ириной Григорьевной сидел и жал ей руку человек, которого она почти не знала. Но все в его облике, в манерах и поведении, в том, что он говорил о жизни, - все это покоряло ее и роднило с ним. В душе возникало чувство запоздалого сожаления. Вот кто умеет строить свой дом! И сколько бы люди ни говорили, что такое отношение к жизни осталось от прошлого, что это цинизм, ничего они не понимают или попросту завидуют.

- Заболтался я у вас, - поднимаясь с кресла, сказал Валентин Игнатьевич. - Ведь я приехал маляров проверить. Не знаю, что с ними делать? Чуть отвернешься, они уже курят. Ох, и долго еще придется из мужичка лень выколачивать! Бездельники.

С этими словами он приложился к руке Ирины Григорьевны. Она спросила:

- У вас сегодня свободный день?

- Нет, работа в научной библиотеке, - с улыбкой ответил Валентин Игнатьевич. - Но, сами понимаете; маляры. Невозможно сосредоточиться... "Ниль адмирари", то есть ничему не следует удивляться. Как видите, дорогая, разные препятствия стоят на пути ученого. Впрочем, - с иронией признался он, - это еще не самое худшее в нашей жизни. Перенесем.

Ирина Григорьевна проводила гостя, и не успела она открыть шкаф, чтобы выбрать платье к вечеру, как на пороге появился Петр Данилович.

- Опять здесь была эта лысая обезьяна!

- Прошу не оскорблять моих друзей. Это, во-первых. А во-вторых - переоденься. Посмотри, на кого ты похож!

Петр Данилович растерянно оглядел себя. Костюм помялся, галстук старенький. Ну да ничего, сойдет. Он машинально взял расческу и под ней заметил блестящий осколок.

- Откуда это? - спросил Петр Данилович.

Зачем же лгать по пустякам? Это не в манере Ирины Григорьевны. И она ответила, что слоистый камешек случайно оказался среди вяленых персиков.

- Вот растяпа! - разозлился Петр Данилович. - Твое воспитание. Подумать только - вместе с персиками прислал лабораторный образец.

Будучи инженером, Петр Данилович сразу узнал осколок фотоэнергетической плиты. Недавно Курбатов знакомил его с некоторыми своими работами, так как они интересовали Петра Даниловича с точки зрения использования их в той отрасли техники, которой он занимался.

На осколке были нацарапаны восьмерка и дата. Эти обозначения подтверждали догадку инженера, что перед ним лабораторный образец, который уже испытывался. Рассеянный сынок торопился и сунул его совсем в неподходящее место - в ящик, подготовленный для посылки. А может, случайно рассыпал фрукты, стал собирать и вместе с ними подобрал осколок. Ротозей. Наверное, все углы обыскал, не зная, куда делся образец № 8. Всыплет ему начальник, и поделом.

"Ветер в голове. И в кого он такой уродился? - вздохнул отец, кладя осколок на место. - Позорное легкомыслие". Разве он мог подозревать сына в чем-либо другом? Нет, он считал Георгия ветреным, ленивым, не очень способным, но в честности его не сомневался.

- Никакого письма при нем не было? - указывая гребенкой на образец, спросил Петр Данилович.

- Какое там письмо! Ничего похожего.

Ирина Григорьевна сказала правду, однако почувствовала, что "ребенок", каким она до сих пор считала сына, набедокурил и его надо выручать. Ясно одно: нельзя признаваться, где находился осколок, нельзя говорить, что он был завернут в бумагу, - вряд ли это делается по рассеянности. Кроме того, она, так же как и Петр Данилович, верила сыну. Ничего дурного он не сделает. Все это пустяки, и нечего мальчика тревожить.

Петр Данилович подошел к жене, постукивая гребенкой по пальцу.

- Ты собиралась ему что-то посылать? Сделай это завтра же и отошли осколок. Иначе ротозею несдобровать.

По этому поводу у Ирины Григорьевны было свое мнение, которое она не могла высказать. Какое там ротозейство? Осколок прислан Чибисову. Но почему бы не исполнить просьбу мужа, тем более что Жоре это не повредит. Завтра вместе с шоколадными трюфелями, любимыми конфетами сладкоежки Жоры, она вышлет ему и "лабораторный образец". В этом деле она ничего не понимает. Своих хлопот достаточно.

Петр Данилович грозился написать сыну такое письмо, так пропесочить ветрогона, чтобы век помнил. Работать в лаборатории надо внимательно. Заглядишься, разинешь рот - тут тебя или током трахнет, или колба взорвется, кислотой в глаза плеснет.

Действительно, подобное письмо Петр Данилович отправил. Но этого ему показалось мало. Человек он был честный, к работе относился ревностно, а потому чувствовал себя виноватым перед Павлом Ивановичем Курбатовым, которому не легко руководить дипломной практикой Георгия Кучинского - студента легкомысленного и рассеянного. До чего дело дошло - пропал нумерованный образец! Петр Данилович знает, что иногда это влечет за собой большие неприятности - приходится заново начинать испытания. Ищут виноватого. Конечно, Георгий признается, когда получит письмо и посылку, и Павлу Ивановичу станет известно, кто обнаружил оплошность студента. Так неужели отец будет стыдливо молчать и не пришлет хотя бы несколько извинительных строк своему хорошему знакомому? Впрочем, дело не в знакомстве, а в сознании своей вины. Кто же должен отвечать за сына, пока он еще не встал на крепкие ноги, пока учится ходить?

Да, Жора учился ходить, но пошел не в ту сторону.

Глава 14
ЕЩЕ ВСЕ ВПЕРЕДИ

Курбатов приехал из Ташкента, когда лаборатория была уже закрыта, - рабочий день кончился. Наскоро умывшись с дороги, забежал к себе в кабинет узнать, нет ли срочной почты. Ничего особенно важного, кроме пакета с образцом фотоэлектрической ткани, на столе не оказалось. Под руки попалось письмо с незнакомым почерком, адресованное лично ему, Курбатову.

Не терпелось поскорее найти. Лидию Николаевну, чтобы узнать о результатах анализа тех немногих ячеек, которые ей были оставлены, поэтому, не распечатывая письма, Курбатов сунул его в карман. Туда же положил образец ткани и поспешил на поиски.

Вероятно, Лидия Николаевна дома. Он постучался в комнату, где она жила, услыхал тихое "да" и вошел. На кровати, подобрав под себя колени, уткнувшись лицом в подушку, лежала Нюра.

- Извините. Вы не знаете, где Лидия Николаевна?

Нюра встрепенулась, как испуганная птица, соскочила на пол и, глядя на Павла Ивановича заплаканными глазами, стала шарить под кроватью туфли.

- Да вы не беспокойтесь. - Он почувствовал что-то вроде жалости. - Я думал, она уже дома.

- Нет, - поднимаясь с колен, глухо ответила Нюра. - Она на восьмом секторе.

Даже не взглянув как следует на Нюру, Курбатов вышел.

По дороге на восьмой сектор он вспомнил о письме, вытащил его из кармана, посмотрел на обратный адрес: П. Д. Кучинский? Странно.

Шагая по краю зеркального поля, Курбатов еще издали заметил белую шляпу Лидии Николаевны; тут же маячила и другая - соломенная с огромными полями, а пониже кланялась маленькая кепочка. Всех, кто здесь был, Курбатов узнал сразу, а вот зеркального поля своего не узнал.

Всюду расставлены длинные коробки; от них тянутся провода, блестят стекла приборов. Короче говоря, весь восьмой сектор напоминал гигантский лабораторный стол.

Курбатов почувствовал легкую дрожь. Что наделали! Исковыряли все плиты, все поиспортили. Кто им разрешил? Он уже готов был потребовать к ответу Лидию Николаевну, но та его предупредила. Размахивая бумагами, она бежала навстречу и кричала что-то радостное. И это было так не похоже на нее, так не вязалось с ее внешним обликом. В самом деле, разве женщины солидного веса прыгают на одной ножке?

Усевшись рядом на каменный барьер зеркального поля, Павел Иванович и Лида тут же разобрали протоколы наблюдений, рассмотрели анализы - и поняли, что ячейки портились из-за вредных примесей в неоднородной по своему составу пластмассе. По методу Михайличенко можно было легко их определять. Значит, с этой стороны плитам "К-8" опасность не грозила. Правда, впереди ждут еще новые неприятности - тропинка протоптана лишь до половины пути, необходима массовая проверка плит. И Лида это хорошо понимала, хотя и чувствовала, что страшного быть не должно.

- Вы, наверное, догадались, Павел Иванович, что со всеми этими делами, - Лида показала на расставленные по полю коробки, - и протоколами наблюдений я не могла справиться одна.

Она перечислила всех своих помощников и рассказала, как трудились они до поздней ночи.

- Ни одного вечера не пропускали. Багрецов, например...

- Он тоже работал?

- Да еще как! Выдумщик. Спорщик ужасный. Но сколько в нем энергии, самоотверженности - на десятерых хватит! Правда, в одном деликатном вопросе мы не поладили, и я этого ему не прощу, а так, если бы не он, то вряд ли мне удалось бы определить вредную примесь.

"Вредная примесь, - подумал Курбатов. - Рано или поздно - ее нашли. Теперь уже не появится. Гораздо труднее искать ее в человеке". Не умеет этого руководитель лаборатории, не умеет. Совестно за свои ошибки, больно. Ведь Багрецов не пластмассовый, и душа его и стремления чистые. Чего же ты искал в нем? Грязную примесь? Неужели в его юношеской непосредственности, где все на виду, в честной его прямоте могли бы прятаться ложь, клевета, мелкая мстительность? "В чем только я не подозревал его! Не потому ли, что привык видеть, как люди прячут свои чувства, надевают маску равнодушия, когда нужно отстаивать свою правоту с открытым лицом? Как рано некоторые из молодых теряют непосредственность юности!" И тут же спрашивал себя Курбатов: "А не ты ли, друг милый, виновен? Вспомни - как говорил с Багрецовым? Он к тебе с душой нараспашку, с болью, сомнениями, хотел услышать доброе слово, совет старшего. А ты?"

Что-то говорила Лидия Николаевна, показывала таблицы и схемы, где лишь немногие ячейки были перечеркнуты красными крестиками, радовалась изобретательности ребят, которые придумали, как добраться сквозь пластмассу к соединительным полоскам, чтоб не повредить их.

- Не тревожьтесь, Павел Иванович, ни одной не испортили. Сама проверяла. Сейчас принесу последние протоколы.

Павел Иванович смотрел ей вслед отсутствующим взглядом, и было ему как-то не по себе. По всему видно, что к истории с осколком Багрецов непричастен. Почему же ты не извинишься перед ним? И ничего тут нет зазорного, если по ошибке обидел человека. Поблагодарив Бабкина за помощь, Павел Иванович подошел к Вадиму и сказал:

- Вам я тоже очень благодарен. А, кроме того, прошу прощенья. Сознаваться в ошибках трудно, но сейчас я делаю это с радостью. Дайте мне руку.

Вадим несмело протянул ее.

- Хотелось бы сказать "позабудем, что было", но это неправильно. Уроки не забываются. Только не вздумайте изменять своему пути. Прямота - великолепное свойство характера. К сожалению, не все ее ценят. А часто и не понимают, вроде меня.

Багрецов не знал, куда глаза девать. За что его хвалит Павел Иванович? За самую обыкновенную честность, за правду, за то, что он говорил откровенно. "Чудак Павел Иванович. С таким же успехом он мог бы хвалить меня за темные волосы или за высокий рост".

Чтобы скрыть неловкость, Димка засуетился возле коробок с лампочками, приподнимал их, показывал Курбатову проводнички с номерами, убеждал, что ошибки исключены, приглашал взглянуть на доску, где были укреплены вольтметры.

- Смотрите, почти на всех одинаковое напряжение. Только вчера на девятой плите три ячейки давали меньшее. Лидия Николаевна! - крикнул Вадим. - Вы уже успели проверить вчерашние ячейки?

Лида подошла и развернула чертежный лист с планом восьмого сектора. Всюду пестрели синие точки работающих ячеек, и лишь кое-где были красные - испорченные. Но это не в счет.

- Адова работа! - взяв лист в руки, с искренним восхищением воскликнул Курбатов. - Как же вы успели все это сделать за несколько дней?

- А мы по крупинке, как муравьи, - радуясь совсем по-детски, ответил Вадим. - Помните сказку, где муравьи за одну ночь целую гору крупы перебрали? Вот и мы помогали Лидии Николаевне. Вы оставили ей задание, как нелюбимой падчерице...

- Почему же нелюбимой? - вырвалось у Павла Ивановича. Он невольно бросил взгляд на Лиду и, заметив, что она смутилась, сказал сурово: - Такого задания я не оставлял. Это вы уж сами придумали.

Делая вид, что заинтересовался чертежом, он закрылся им совсем, чтобы не смотреть на Лиду, но как нарочно, внизу, за краем листа, виднелись ее белые туфельки.

Курбатов резко опустил лист.

- Теперь не летает? - спросил он, указывая на Димкину шляпу, донышко который было завязано марлей.

- Все это игрушки, пустяки. - Вадиму не хотелось говорить о шляпе.

Но Бабкин считал, что Димка скромничает понапрасну. Он снял с него шляпу, развязал марлю и стал объяснять:

- Походный солнечный холодильник. Хотелось бы без сухого льда, ну, скажем, с термоэлементами, чтобы они холод давали, как. в вашем, Павел Иванович, новом холодильнике. Но тогда мощности этой маленькой плитки не хватит - поверхность ее маловата. А увеличить плиту тоже нельзя - шляпа будет тяжела, как шапка Мономаха!

Кому-кому, а Курбатову, можно было этого не объяснять. Он однажды показывал свой маленький солнечный холодильник, сделанный из фотоэнергетических плит. Холодильник стоял на окне и, превращая свет в электроэнергию, работал по совершенно новому принципу. Ток подавался на термоэлементы, которые под его действием вырабатывали холод. Но и это вчерашний день. Довольно улыбаясь, Курбатов вынул из кармана пакет с образцом фотоэнергетической ткани, развернул.

- Подойдет? - спросил он, встряхивая клетчатый носовой платок.

Платок был золотистым, плотным, с запрессованными в уголках проволочными петельками.

Протягивая к этим петелькам лампочку от карманного фонаря, Вадим еле сдерживал нетерпение.

- Разрешите попробовать.

Стоило лишь прикоснуться к контактам на платке, как лампочка ослепительно вспыхнула и перегорела.

Вадим обомлел от удовольствия, а Бабкин уточнил:

- Приказала долго жить. Надо бы подключить автомобильную.

Лида восторженно смотрела на первый образец фотоэнергетической ткани, о которой совсем недавно рассказывал Курбатов. Небольшой ее лоскут даже при закатном солнце отдавал вполне приличную мощность, во всяком случае, достаточную, чтобы работал вентиляторный моторчик в Димкиной шляпе.

- Конечно, это не конструктивное решение, - говорил Бабкин, довольный, что может возражать Димке в присутствии весьма авторитетного специалиста. - Я бы такой охлаждающий прибор не стал запрятывать в шляпу, В карман! Чего проще? И мотор там и термоэлементы. Можно придумать какой-нибудь мягкий резиновый радиатор, который бы надевался, скажем, на спину и на грудь. Пусть из мелких дырочек растекается по телу холодный воздух...

- Приспособление для простуды, - усмехнулся Вадим. - Мне-то ничего, а ты даже сквозняков боишься.

- Не храбрись, вспомни, как недавно лежал с ангиной. Я думаю, Павел Иванович, - рассудительно продолжал Бабкин, - тут надо с врачами посоветоваться. Местное переохлаждение организма. Мало ли что они окажут!

Курбатову было весело с ребятами. Они увлекли его своей забавной выдумкой. Кто знает, не найдет ли она применения? Ведь есть же костюмы с электрическим подогревом. А почему же не сделать с охлаждением? Жара в пустыне, в субтропиках или даже, как это было недавно, в Москве и во всей средней полосе России не менее жестока, чем мороз. Почему бы не сшить из фотоэнергетической ткани охлаждающие комбинезоны для южных экспедиций, для людей, вынужденных работать под палящим солнцем, для рабочих горячих цехов? Впрочем, как так для цехов? А солнце где? Не выйдет, и фотоэнергетическая ткань здесь ни при чем. Но ведь ее можно заменить обыкновенной, а в карман положить аккумулятор или сухую батарею. Да и во всех других случаях - не в цехах, а на открытом воздухе - разве этого сделать нельзя? Конечно, можно. Значит, легко обойтись и без курбатовской ткани.

Будто кто-то царапнул по сердцу легонько-легонько коготком. Нет, пустяки, блажь. Придумали тоже - охлаждающие шляпы, зонтики! Разве для этого создавалась фотоэнергетическая ткань? У нее куда более серьезное применение. Нельзя же всюду протаскивать свое изобретение.

И Курбатов осторожно, чтобы не обидеть ребят, натолкнул их на мысль отказаться от фотоэнергетики, а использовать в охлаждающих костюмах более проверенные и надежные источники питания. Ведь тогда и в тропические ночи не почувствуешь жары.

Бабкин согласился, что так будет практичнее и удобнее, а Димка надулся. Не дадут помечтать человеку, все назад тянут! За рукав, как маленького. Очень ему нужны сухие батарейки, когда он уже пробовал на ощупь курбатовскую ткань! Вот бы достать кусочек для радиостанции! В прошлом году он делал аппараты с термогенераторами. Получались карманные "керосинки", удобные для связи альпинистов, между собой.

Эти радиостанции были намечены к выпуску первой маленькой серией, но теперь, после того как Вадим увидел и пощупал собственными руками фотоэнергетическую ткань, смешными показались "керосинки".

Вечная неудовлетворенность, вечная жажда нового, более совершенного, вся жизнь в поисках - вот что роднило техника Багрецова с Курбатовым, который вертел сейчас в руках кусок золотистой ткани и, оглядывая широкий солнечный мир, искал достойное место своему творению. Арктические и альпинистские палатки, рулоны ткани на льду и на песках, осколки солнца, спрятанные в рюкзаках и чемоданах, - все это прекрасно, заманчиво, но мало этого, мало!

Пришла Нюра, обеспокоенная, что выключены плиты восьмого сектора. Она стояла неподалеку, ждала, когда уйдет Курбатов. А Курбатов не торопился, взял со скамейки Лидии зеленый зонтик, раскрыл его и по натянутому шелку разостлал золотую ткань. Смутившись оттого, что на него все смотрят, Курбатов быстро закрыл зонтик и обратился к Лиде:

- Отдайте мне его, Лидия Николаевна. Потом я вам другой достану.

Вот когда Нюра удивилась. Вместо того чтобы отдать Павлу Ивановичу не только зонтик, но и жизнь, Лидия Николаевна рассмеялась:

- Нет, Павел Иванович, такого вы не достанете. Мне его привезли в подарок из Китая. А кроме того, опять вы разбрасываетесь. Образец ткани прислали для испытаний, а вы...

- Просто вы жадная, - перебил ее Курбатов, стремясь все превратить в шутку, хотя Нюра и понимала, что слова Лидии Николаевны ему не понравились.

С каждым днем в сознании Нюры укреплялась мысль, что с Лидой Курбатов счастлив не будет. Вот и сейчас. Ведь понимает же она, что неспроста Павлу Ивановичу потребовался зонтик. У Нюры есть, но старенький, выцвел, такой и предлагать-то совестно.

Выручил Багрецов. Ему хотелось сделать Нюре приятное, да к тому же и любопытно, что еще надумал Павел Иванович.

- Нюрочка, - сказал он запросто, - у вас же был зонтик.

- Ой, что вы, он же старенький! Но если...

Курбатов спросил обрадованно:

- Значит, не пожалеете?

- Сейчас? - счастливым голосом спросила Нюра.

Павел Иванович взглянул на часы, вздохнул, вспомнил о непрочитанном письме.

- Поздно. Принесите завтра. Хорошо?

Нюра молча кивнула. Павел Иванович попрощался и пошел к себе. Достал конверт и развернул письмо:

"Дорогой Павел Иванович!

Вероятно, мой непутевый сынок уже успел покаяться в своих прегрешениях. Осколок фотоэлектрической плиты с цифрой 8 и датой попал ко мне вместе с сушеными персиками. Возвращаем его по назначению (Жора вам передаст).

Позорная рассеянность, совершенно недопустимая в лабораторной работе. Надеюсь, сынок мой получит по заслугам. А мне приходится краснеть, и я очень прошу принять за него извинения, дорогой Павел Иванович. Если возможно, дайте ему закончить практику, не отсылайте с позором домой, хотя он этого и заслуживает.

Прошу извинить еще раз. Жму вашу руку. До встречи в Москве.

П. Кучинский".

Сын давно уже получил посылку с конфетами и осколком плиты, но не пошел к Курбатову каяться, как предполагал его доверчивый отец.

Жора терялся в догадках: каким же это образом отец раздобыл осколок? Может быть, разорвался пакет? Или Чибисов удружил? В письме, полученном от отца, об этом ничего не говорилось. Он упрекал сына только за рассеянность. Пусть будет гак. В крайнем случае, эту версию и нужно поддерживать. Но Жора не дурак и сам в петлю не полезет, а потому осколка в лабораторию не вернет. Предки, конечно, наивные, можно их успокоить, написать отцу, что старых плит здесь целые горы и вся эта история не стоит выеденного яйца.

Разве мог Жора подумать, что отец напишет Курбатову! Разве Жора не единственный любимый сын? Ну, поругал в письме, пригрозил. Папы все одинаковы, любят читать нотации и брюзжать. Но кто же из них даст в обиду своего мальчика? Нет таких пап на свете.

Две коробки трюфелей были уничтожены, но без особого удовольствия, видно потому, что присланы были вместе со злополучным осколком. Жора хранил его в одной из коробок завернутым в конфетную бумажку. Хранил на всякий случай. Кто знает, как обернется судьба? Возможно, еще удастся передать его Чибисову.

Глава 15
"МЕТОД ВОСПИТАНИЯ"

Командировка Багрецова и Бабкина подходила к концу. В разных местах зеркального поля были установлены аппараты высокой частоты, через которые передавались различные показания температуры, освещенности - все, что требовалось для наблюдения за работой курбатовских плит. Всю эту аппаратуру, если она покажет себя с хорошей стороны, Павел Иванович собирался взять в новую лабораторию, где она особенно будет нужна.

Самые интересные дела, связанные с проверкой плит восьмого сектора, давно уже были закончены, исчезла тревога за их будущее, жизнь испытательной станции стала спокойной и ровной. Во всяком случае, для Багрецова и Бабкина.

Лида опять занялась своей диссертацией, поэтому не вылезала из лаборатории, стараясь наверстать упущенное.

Скучно быть наблюдателем, а потому Бабкин организовал что-то вреде краткосрочных курсов, где обучал Нюру и Машу правилам эксплуатации высокочастотных подборов и показывая, как нужно их ремонтировать. Девушки из аккумуляторной знали, как развести электролит, как залить им банки, проверить напряжение - вот, пожалуй, и все, что они знали. На курсах электриков они сдавали зачеты, рисовали на доске схемы переключений со звезды на треугольник, но все это давно позабылось.

Бабкин преподавал впервые и мучил бедных аккумуляторщиц по несколько часов подряд. В записной книжке он тайком выставлял отметки, чтобы не забыть, как отвечали его слушательницы по тому или иному вопросу, кому из них нужно повторить способ подстройки генератора, кому что-либо другое.

Преподавателем Бабкин был строгим, придирчивым. Считая, что сам знает предмет на пятерку, он оценивал знания Нюры на четыре, а Маша доставляла преподавателю одни огорчения - вроде Жорки Кучинского, она отвечала на спасительную тройку, да и то не всегда. Как тут быть? Может, Вадим, помог бы? Но Багрецову было не до курсов - он опять увлекся какими-то фокусами. Выпросил у Павла Ивановича старую зеркальную плиту, выпилил из нее кусок и сделал модель "самобеглой коляски" - так назвал Вадим свое изобретение, вспомнив прообраз автомобиля, созданного Шамшуренковым.

Однажды после работы Багрецов решил продемонстрировать эту коляску. Пришел Павел Иванович. Кучинский показался было на поле, но, увидав начальника, скрылся от греха подальше. Видимо, Нюра тоже боялась встречи с Павлом Ивановичем. Лида задержалась в лаборатории, Маша дежурила. Ну что ж, пусть хоть Павел Иванович посмотрит. Тимка не в счет, он уже видел.

На дорожке возле зеркального поля стояла модель, чем-то похожая на трактор, который демонстрировался на выставке ребячьих работ. Конечно, сравнивать их нельзя, там была законченная конструкция, покрашенная, тщательно отделанная, а Димка стремился показать только принцип движущейся модели и соорудил ее на скорую руку из фанеры. Вместо гусениц он поставил колеса.

Щелкнул выключатель, и модель пошла.

Что же было в ней интересного? Если тогда, на выставке, одна из моделей управлялась световым лучом, то, сейчас свет был источником ее движения. За моделью не тянулся провод, она шла без аккумуляторов. Даже радиоэнергия, которая в другой модели, построенной с Димкиным участием, питала электромотор, здесь была абсолютно ни при чем. Двигал машину солнечный свет. Впрочем, какая там машина? Зеркало на колесиках. Прямоугольник, выпиленный из курбатовской плиты, был прикреплен к фанерному основанию, под ним находился вентиляторный моторчик, который через ременную передачу вертел жестяные колеса. Вот и все.

Смешная игрушка. Но она была интересна как опыт использования солнечной энергии для транспортных машин. Это уже не застывшее зеркальное поле, а что-то новое. Возможно, подобный принцип когда-нибудь и найдет практическое применение.

Именно это и волновало Багрецова.

- Смотрите, Павел Иванович, - размахивая руками рассказывал Вадим. - Здесь же ничего нет. Ваша плита и мотор. Никакого горючего. Ни проводов, ни аккумуляторов. Будущий "солнечный автомобиль" я представляю себе так: крыша покрыта курбатовским слоем; фототок идет в электромотор; скорость машины регулируется реостатом. Идеальное управление... - В эту минуту Багрецов заметил, что "солнечный автомобиль" остановился. - Тимка, отойди. Застишь солнце. Видишь - тень. Всю энергию себе забрал.

Бабкин рассмеялся и сказал, что Димкина идея требует серьезной доработки, иначе его автомобили должны будут ездить только по солнечной стороне улицы.

- А если тучка набежит? Значит, стоп, машина?

- Сам же понимаешь, что это не так, - заспорил Вадим. - Плиты "К-8" настолько чувствительны, что даже в сумерки дают достаточную энергию.

- А ночью? Опять без аккумуляторов не обойтись?

- Наверное, - согласился Вадим. - Но для городской машины это будет тяжело. Можно представить себе поезд. Поверхность вагонных крыш большая, значит, и энергии много. Один вагон будет занят аккумуляторами. Вполне достаточно.

- Вы считали? - усмехнувшись, поинтересовался Павел Иванович. - На бумажке карандашиком или на линеечке? Полезное дело для увлекающихся изобретателей.

Вадиму только сейчас пришла в голову эта идея, а потому он и не прикинул, что может получиться. Наверное, одного вагона не хватит.

- Так уж и помечтать нельзя, - сказал он сконфуженно. - Обязательно цифры...

Павел Иванович проводил взглядом удаляющуюся модель.

- Если бы не цифры, давно бы сделали. Места на крышах маловато. Тут можно другое придумать. Например, огромную самоходную баржу, плавающий остров или что-то в этом роде. А "солнечный автомобиль" не развернется даже на широких московских улицах.

Модель Багрецова доползла до барьера и остановилась, словно отдыхая в тени. Вадим подбежал к ней, вытащил ее на солнце и пустил по зеркальному полю.

Возвращаясь обратно к Павлу Ивановичу, с которым он скоро расстанется навсегда, так же как и с Лидой, Нюрой, Машей - со всеми, с кем ему пришлось работать целый месяц, Вадим испытывал что-то вроде грусти. К ней примешивалась и досада: строил он пустую игрушку, над мечтой его смеются, и неприятно оставлять о себе столь невыгодное впечатление.

- Я понимаю, что это игрушка, - сказал Вадим, подходя к Павлу Ивановичу. - Но мне хотелось представить себе будущее вашего изобретения. Не только энергетические поля, а и движущиеся машины. Вы говорите, что на земле не получится? Хорошо, пусть на воде. А в воздухе? Разве нельзя придумать самолет, который движется солнечной энергией?

- Придумать все можно. А зачем?

- Как зачем? Для науки.

- Наука бывает разная. Сейчас с диссертациями дело постепенно улучшается, но все-таки остались "наукообразные" деятели, которые работают над такими важными темами, вроде оптимальной величины дырки от бублика. А иные витают в заоблачных высотах. Их интересует "эстетическое воздействие путевого пейзажа от созвездия Веги до Стрельца".

Курбатов говорил с задором. Так же как и директора института Чичагина, его возмущали дельцы от науки, те, кто всеми правдами и неправдами стремятся быть кандидатами. В голове ни одной собственной мыслишки, ни опыта, ни таланта, которым должен обладать настоящий ученый, а степени они - хоть и с трудом, но все же получают.

Делается это просто: берется очень узкая тема, кропотливо собирается все, что когда-либо было опубликовано по ней, и излагается своими словами... Но кому и зачем нужны такие школьные изложения? Однажды Курбатов видел в газете объявление о защите диссертации на тему, сформулированную примерно так: "К вопросу о сверлении круглых отверстий". Какая же это наука? Вроде дырки от бублика.

Курбатов поблагодарил Вадима за демонстрацию модели, сказал, что такие опыты полезны - они возбуждают интерес к техническому творчеству, а подчас и наталкивают на мысль о неожиданном применении всем известной техники в какой-нибудь повой отрасли народного хозяйства.

- Потерпите немного, Вадим, - сказал Курбатов. - Думаю, что скоро вы увидите на примере, как иногда случайный на первый взгляд опыт может привести к интересной идее. И в этом вы виноваты, ваша модель.

- Что вы, Павел Иванович! - совсем уже смутился Багрецов. - Я понимаю, что это игрушка. Вы даже сами сказали...

- А я не про то. Помните шляпу?

Вадим удивленно посмотрел на Курбатова. Шляпа? Зонтик? Неужели он займется этим ширпотребом? Вот уж совсем не похоже. Впрочем, с зонтиком он что-то делал. Вытащил из него спицы, а тряпку выбросил.

- Удивляться потом будем. - Курбатов похлопал Вадима по плечу. - Очень боюсь, что ничего не выйдет... Ну, да нам не привыкать.

Он ушел в мастерскую, а Вадим, терзаемый любопытством, от которого уже столько раз пострадал, побежал к мусорному ящику, чтобы извлечь остатки зонтика. Интересно - ручка от него там или конструктору она тоже понадобилась?

Не было никакой ручки. Разорванный шелк раньше лежал неподалеку от ящика, а теперь и его не оказалось. Где же было догадаться Вадиму, что все жалкие остатки старенькою зонтика подобрала Нюра, - к ним ведь прикасались руки Павла Ивановича!

Выждав три дня и убедившись, что Кучинский не собирается возвратить нумерованный образец, Павел Иванович вечером пригласил студента в кабинет и, чтобы никто не помешал разговору, запер дверь на ключ. Это насторожило Кучинского.

Опасливо оглядевшись, он сел в предложенное кресло.

Смотря на практиканта, Павел Иванович молчал. Возможно, ждал, что в Кучинском заговорит совесть и он признается. А может быть, просто обдумывал - с чего начать?

Он ясно представлял себе, что нумерованный и датированный осколок оказался в посылке не случайно и рассеянность практиканта тут ни при чем. Однако вскрыть истинную причину - зачем понадобилось Кучинскому посылать этот образец матери - было не так-то легко.

Перед инженером Курбатовым сидел сейчас мальчишка - ни опыта у него, ни знания жизни. Казалось бы, его проще умному человеку заставить этого мальчишку говорить правду, тем более что у Курбатова есть доказательства неблаговидного поступка Кучинского. И все-таки Павел Иванович не был уверен в успехе. Бывает легче поймать пудового сома, чем ничтожную малявку.

Получив письмо от отца Кучинского, Павел Иванович уже подумывал передать дело следственным органам, но, поразмыслив, решил обойтись пока собственными силами. Вероятно, он встретился с мелкой подлостью, а не с государственным преступлением. Сегодняшний разговор должен был подкрепить эту уверенность. Но как его начать? В прошлый раз Кучинский здорово вывернулся, прикинувшись жертвой эгоистических наклонностей Лидии Николаевны и неприязни техников.

Павел Иванович пригладил ладонями волосы и, опершись на локти, спросил, закончил ли практикант свою внеплановую работу по изучению окисления печатных электрических схем и не нашел ли он осколок с восьмого сектора.

- Нет, Павел Иванович, пока еще работаю. А насчет осколка я уже говорил. Приносил остатки. Больше у меня ничего нет. - Кучинский обиженно откинулся на спинку кресла.

- А может быть, найдете?

Жора недоуменно поднял длинные ресницы.

- Где же, Павел Иванович? Зачем бы я стал вас обманывать? Что за цель?

- О цели мы поговорим позже. А сейчас принесите осколок под номером восемь, присланный из Москвы.

Кучинский привскочил, будто укололся, потом опомнился и, желая оттянуть время на размышление, наивно спросил:

- Кто прислал?

- Не притворяйтесь. Вы получили посылку из дому?

- А разве нельзя? Но я не искал там... никаких осколков.

- Так вот поищите.

Кучинский встал, щелкнул ключом в двери и на несгибающихся ногах вышел из кабинета. Откуда все стало известно Курбатову? Письмо отца Жора уничтожил сразу же. Оставалось единственное предположение, что какой-нибудь "дружок" залез в тумбочку за конфетами и там нашел осколок.

Жора возвратился в кабинет, запер за собою дверь и с наигранной веселостью заявил:

- Маман у меня чудачка. Положила эту штуку, - он небрежно бросил осколок на стол, - в коробку с конфетами. Откуда я знал?

- Письма не было?

- В посылках не бывает письменных вложений.

- Это мне известно. Теперь скажите: ваша мать, Ирина Григорьевна, когда-нибудь интересовалась фотоэнергетическим слоем? Иначе зачем же ей потребовался образец? - Курбатов взглядом указал на лежащий перед ним осколок. - Возможно, ей нужны были и формулы из тетради Михайличенко?

- Вы, конечно, шутите. - Жора через силу улыбнулся. - Мама поражает всех своей абсолютной технической неграмотностью. Для нее батарея отопления и аккумуляторная батарея вещи равнозначные.

- Тогда кому же вы посылали образец? - Павел Иванович подвинул осколок ближе к Кучинскому. - Тут есть и некоторые данные. Номер сектора, число, месяц, год.

Жора заметно нервничал, чувствуя, как под ним вздрагивает пол. Вероятно, Курбатову кое-что известно. Неужели о задании Чибисова? Надо отпираться, пока есть хоть маленькая возможность. Жора испробовал новый ход.

- Я вас понимаю, Павел Иванович. - Он стыдливо опустил глаза. - Если я скажу, что в посылку осколок попал случайно, вы мне не поверите. Конечно, есть люди рассеянные. Но тут дело другое... Не случайное.

- Согласен. Мысль разумная.

- Вы же знаете, как ко мне здесь относятся, - продолжал Жора, и в голосе его звучали скорбные нотки. - Не все, конечно. Но есть некоторые товарищи. Для них ничего не стоит оклеветать человека. Шпионят за мной. Чихнуть нельзя - в Москве будет слышно. Откуда я знаю, что, когда я готовил посылку, не подложил ли в нее какой-нибудь Багрецов вот эту штуку, - он нервным движением придвинул осколок к Курбатову.

- Нелепая выдумка, Кучинский. Посылка адресована вашей матери. Разве она в сговоре с Багрецовым?

- Да не об этом речь. Вполне понятно, что мама должна была прислать осколок обратно. Багрецов подкараулил этот момент, побежал к вам или передал через кого-либо другого: ищите, мол, осколок у Кучинского в тумбочке. Иначе откуда бы вы о нем узнали? Может, я ошибаюсь, но я не всегда верю людям.

- Отцу верите?

Жора утвердительно кивнул головой. Павел Иванович достал из ящика письмо.

- Читайте, - сказал он и болезненно поморщился. - Неужели в вас нет ни капли совести?

Когда Жора пробежал первые строки, кровь бросилась ему в голову. Так вот кто виновник всех его бед! Кто ему дал право вмешиваться? И, главное, как глупо - доносчиком оказался любимый папаша. Удружил, нечего сказать. Маман бы этого никогда не сделала.

Передавая письмо Курбатову, Жора притворно вздохнул.

- Папа не ошибся. Позорная рассеянность. Но я обещаю вам, что этого никогда не повторится. Какой же я ротозей!

- Подберите другое слово. Ваш поступок не называется ротозейством и, как вы сами заявили, не случаен.

Кучинский потер переносицу.

- Ах, да. Я подумал о Багрецове.

- Оставьте его в покое. Ребенком не прикидывайтесь. Еще раз спрашиваю: кому предназначался осколок из восьмого сектора?

- Никому. Я даже не знаю, как он попал в посылку.

- Ваш отец тоже ничего не знает, иначе бы он не прислал письмо. Посылка отправлена на имя вашей матери. Ей должен быть известен адресат, кому вы просили передать осколок. - Павел Иванович сдвинул брови, и его глаза неподвижно остановились на лице Кучинского. - Не так ли?

Жора потупился. Он понимал, что история принимает невыгодный для него оборот и, главное, касается матери, которая, сама того не подозревая, впутывается в беду. Курбатов дела так не оставит, напишет куда следует. Маман пригласят для чистосердечного разговора. Она, конечно, в истерику. Кто виноват? Дорогой сынок. Это он втянул ее в сложные взаимоотношения с работниками главка и с начальником четвертой лаборатории. Сынок получил секретное задание, а маман отвечай. К тому же неизвестно, в чем ее могут подозревать.

С отцом Жора поссорится - разве можно простить такое! - а с маман не хочется. Она хозяйка в доме, ей никто не смеет перечить. Скажет: "Петр Данилович, иди поцелуй Жору", - и мир в доме будет восстановлен.

Вот почему Жора решил пожертвовать дружбой с Чибисовым и выдать его "государственное задание", в которое, откровенно говоря, до сих пор не верил, считая его чем-то вроде мелкой интриги против Курбатова.

Павел Иванович не торопил Кучинского, понимая, что признание дается не легко. Он рисовал верблюдов, потом пристраивал к ним завитушки, зачеркивал нарисованное и снова брал чистый лист бумаги.

Наконец Кучинский поднял глаза.

- Вы меня поставили в очень неловкое положение, Павел Иванович. Я выполнял секретное поручение главка, а вы...

- От кого? От меня секретное?

- Именно от вас. Но я надеюсь, что это останется между нами. Я же не имею права...

- Опять мудрите, Кучинский.

- Могу замолчать.

Жорка обнаглел. После того как он выдал себя, терять нечего. Но можно еще заручиться признательностью Курбатова за то, что ему станет известен секрет его недоброжелателей в главке.

- Но мое молчание не в ваших интересах, Павел Иванович.

- Мои интересы вас не касаются. Подумайте о своих, а потому рассказывайте. Итак, вам было поручено переслать в главк образец с восьмого сектора?

Жора втянул воздух сквозь зубы.

- Выходит, что так.

- Данные из тетради Михайличенко тоже? Кому? Кто вам давал задание?

- Только не подведите меня, - предупредил Кучинский. - В главке потребовали, чтобы поручение осталось в секрете.

- Неудачно придумано, товарищ Кучинский. Какое отношение вы имеете к главку, чтобы получать от него секретные задания? Кто вы? Студент-недоучка. - Павел Иванович вертел в пальцах карандаш, как бы желая его переломить. Уж очень наглой показалась ему выдумка Кучинского. - Неужели я могу поверить, что государственная организация будет прибегать к вашей помощи, когда ей ничего не стоит получить от меня любые образцы с любого сектора, все расчеты и все данные.

- А если хотят, чтобы вы не знали об этом? Щадят ваше самолюбие?

- Вы не так уж глупы, чтобы не понять, как это наивно. Руководители главка нашли случайного человека и послали его колоть плиты у Курбатова? Забавно.

- Почему случайного? - обиделся Кучинский. - Меня там хорошо знают.

- Кто, например?

Единственного знакомого из главка хотелось бы не выдавать, но обстановка сложилась столь неблагоприятно, что не назвать никого - значит вызвать новые подозрения, а этого Жора боялся больше всего.

- Знает меня товарищ Чибисов, - растягивая слова, проговорил Кучинский. - Потом, потом... Ну, в общем, сейчас не помню...

- Задание исходило от Чибисова?

Пришлось сознаться. Павел Иванович спросил еще о некоторых деталях и отпустил Жору с миром.

"Будет проверять, - думал Кучинский, возвращаясь в общежитие. - Пошлет письмо начальству, вызовут Чибисова и спросят. А вдруг он откажется? - мелькнула тревожная мысль. - Тогда, Жора, будь здоров, влипнешь как пить дать. Разговор с Чибисовым был без свидетелей, а он парень себе на уме, продаст друга за копейку. Скверная петрушка получается".

Этой ночью Кучинский уснуть не мог. Вертелся с боку на бок, простыни казались липкими от пота, горячими, как компресс. Он сбрасывал их, ходил босиком по комнате, пил воду, с завистью смотрел на Тимофея и Димку. Видно, что совесть у них чиста, - спят так крепко.

Жора ненавидел их покой, их чистую совесть. Димка спит. А разве не он во всем виноват? Хорошо бы поймать настоящую фалангу и пустить к нему под одеяло. Какой бы визг поднялся в доме! Но сделать это невозможно. Жора не боялся ни фаланг, ни скорпионов, а боялся Димки. Его резкости, прямоты, ясных открытых глаз. У Жоры врагов почти не было. Все друзья, все хорошие. Ему многое прощали, а потому и он относился ко всем благодушно.

Но все перевернулось в мире! Будь оно проклято, это золотое зеркало! Тут все враги, предатели, все до одного. Враги явные, вроде Димки и глупой Нюрки. Теперь и Курбатов враг. Михайличенко - тоже. Бабкин и Маруська с ними заодно.

Хотелось сорвать на ком-нибудь зло, отомстить, заставить помучиться. Почему же один Жора должен отвечать за ошибки? Другие и не так ошибаются, а выходят сухими из воды. Взять хотя бы эту дуру Нюрку. Рассиропилась перед начальством, посморкалась в платочек, тем дело и кончилось. А кто засыпался? Кто выдал Жору? Она, только она!

Лишь под утро Кучинский заснул тяжелым сном и чуть не опоздал к завтраку. У двери в столовую он лицом к лицу встретился с Нюрой. Она, видно, хорошо выспалась - свеженькая, с легким румянцем на щеках. На ходу доедая бутерброд, спешила в аккумуляторную. Кучинский преградил ей дорогу.

- Сияете, Нюрочка! Приятного аппетита. Ну как, объяснились? По глазам вижу.

Нюра сунула бутерброд в карман белого фартука.

- Пустите меня, - сердито сказала она и метнулась в сторону.

Опять Кучинский встал на пути. Нюра огляделась, ища защиты. Никого не было.

- Значит, не решаетесь? - Жора сладко вздохнул. - Жалко мне вас, Нюрочка. Если до вечера не пошлете ему письма, придется помочь. Заявлюсь к нему и скажу: "Павел Иванович, дорогой, не велите казнить, велите слово вымолвить. Есть на свете красавица писаная, льет она слезы горючие..."

Зачем он издевается? От обиды у Нюры стали мокрыми ресницы. Сунулась в карман за платком, надкушенный бутерброд упал на песчаную дорожку. Нюра перепрыгнула через узкую клумбу и скрылась за домом.

Жора с усмешкой поднял бутерброд.

- Закон Джером-Джерома: обязательно падает маслом вниз.

- А другие законы ты знаешь? - услышал он знакомый голос.

Бабкин, словно он из-под земли вырос, стоял перед ним, засунув руки в карманы. Поза была воинственная.

- Не знаю, какие законы тебя интересуют, - процедил Жора, поглядывая на него сверху вниз, - но ни в одном из них, старик, не сказано, что нельзя пошутить с девочкой.

- Но есть и другие законы, неписаные.

- Например?

- Законы дружбы, товарищества. Короче говоря, прекрати издеваться над девчонкой.

Кучинский презрительно повел плечами, зевнул и, рассматривая свои отполированные ногти, небрежно заметил:

- Вам, товарищ Бабкин, интеллект не позволяет оценивать мои поступки. Пишите заявление, куда вам заблагорассудится, но не забудьте приложить письменные доказательства.

- Мозгляк! - Тимофей сдвинул на затылок кепку. - Если ты еще хоть раз подойдешь к Нюре ближе, чем на три метра, и скажешь ей хоть слово, то пеняй на себя.

- Павлу Ивановичу пожалуешься?

Жора понимал, что никто не будет жаловаться Курбатову, - ведь он не должен знать о несчастной Нюркиной любви.

Бабкин в самом деле растерялся и не нашелся с ответом. А Жора, злорадно посмеиваясь и прищелкивая пальцами, допытывался:

- Так что же мне за это будет? Милиционера, старик, позовешь? Свисток. Протокол - и пожалуйте бриться.

- Можешь смеяться сколько угодно, но попробуй ее обидеть! Тогда узнаешь!

- Что узнаю?

Жорка вплотную придвинулся к Бабкину и увидел у себя под носом внушительный кулак.

- Вот что! - ответил Тимофей, затем пояснил свой недвусмысленный жест: - Нас с Димкой двое. Вытащим тебя за ограду и дадим жизни.

- Пять лет за хулиганство.

- Ничего, умные люди разберутся. А ты как же думал? Человек идет ночью по улице, видит - негодяй обижает женщину. Что же он, побежит писать заявление на обидчика? Даст в морду - и все.

- А тот ему сдачи. - Жора внушительно покачал кулаками.

- Бывает, конечно, - согласился Бабкин. - За справедливость можно и пострадать. Иначе негодяев много разведется.

- Но, но, полегче на поворотах! Какие такие негодяи?

- Обыкновенные. Обижают тех, кто послабее. Как говорится: "Молодец против овец, а на молодца и сам овца".

Жора опустил кулаки и смерил Бабкина презрительным взглядом.

- Тоже мне молодец! Посмотрел бы в зеркало.

- Спасибо. У меня на лбу никаких отметин нет, а у тебя уже есть и еще будут в разных местах. Если, конечно, не послушаешься благоразумного совета. Кстати, не забывай, нас двое.

С этими словами Бабкин повернулся и пошел вразвалочку, не спеша.

Жорка сверлил Бабкина ненавидящим взглядом и видел спокойную, безмятежную спину. Белая гимнастерка плыла, надуваясь, как парус.

Это спокойствие удручало Кучинского. Под белым полотном гимнастерки угадывались крепкие мускулы, плечи были широкие, кулаки, наверное, тяжелые. Если же добавить к нему еще и Димку, парня вполне приличного роста, то, может быть, действительно прислушаться к голосу благоразумия? Считать синяки из-за плаксивой девчонки, которая тебя вовсе и не интересует, по меньше мере глупо.

Глава 16
ЗОЛОТОЙ ЦВЕТОК

За синеющими барханами светился красный купол солнца. Он спускался все ниже и ниже, пока не стал похож на огромную раскаленную заклепку. Но вот и заклепка скрылась в песке. Наступил вечер. Багрецов выключил приборы, сел на подоконник и, глядя на последние отблески заката, стал ждать, когда освободится Лида. Она что-то писала в дневнике. Потом отложила перо, спрятала тетрадь в ящик и спросила Вадима:

- Вы остаетесь?

Вадим соскочил с подоконника, резко шагнул к ней.

- Это не жизнь, а черт знает что! Ну что вы на меня дуетесь? Ведь я хотел сделать как лучше. - Он говорил быстро, проглатывая окончания слов. - Ну не умею, характер такой. Зачем же меня мучить?

- Кто вас мучает?

- Прежде всего вы, Лидочка. Все эти дни я сижу, как мышь под стеклянным колпаком. Я задыхаюсь, а вы наблюдаете и в тетрадочку записываете. Ждете, что будет дальше. Не могу я без вашей дружбы. Я хочу говорить с вами, петь, смеяться и видеть вокруг живых людей, а не мумий.

Лида насмешливо поклонилась:

- Благодарю вас. Очень похожа.

- А что? Разве не верно? Сколько дней вы все терзали меня своим молчанием! Слова не вытянешь. Сердце у вас есть, Лидочка?

Чуть заметная улыбка показалась на полных губах Лиды. Не могла она сердиться на него.

- Улыбайтесь, Лидочка. Ну, еще! Еще! Ради этого я готов на все. Помните у Маяковского: "Что хотите буду делать даром: чистить, мыть, стеречь, мотаться, месть. Я могу служить у вас хотя б швейцаром. Швейцары у вас есть?"

Лида рассмеялась.

- Все?

- Нет, это только начало. Теперь мы с вами горы свернем. Надо всех сделать счастливыми!

- И Кучинского?

- У него другие понятия о счастье. Помните, когда-то были вредители - сыпали песок в подшипники. Кучинский не портит машин, но ради своей выгоды сеет злобу и подозрения. Это хуже вредительства.

- Немножко преувеличили, но в основном правильно. Анечку жалко...

- Поговорите с ней, Лидочка. Ведь ради нее я к вам и подлизываюсь. Нельзя оставить Нюру без нашей помощи... Неужели Павел Иванович ни о чем не догадывается?

Лида печально улыбнулась. Не все ли равно, догадывается или нет? Ничего хорошего из этого не выйдет. Она часто ловила на себе пристальные взгляды Курбатова и в значении их не обманывалась.

- Сегодня же вечером поговорите с Нюрой, - настаивал Вадим. - Вы знаете, как подойти.

- Попробую, - пообещала Лида, но ей хотелось этого разговора избежать.

В последние дни при встречах с Курбатовым она испытывала какое-то неясное волнение и безуспешно старалась вызвать в памяти образ друга, оставшегося в Москве. Но образ расплывался. Она забыла, какие у него глаза, и даже голос его забыла. Да и думать о нем почему-то не хотелось.

А Нюра... О чем же говорить с ней? Сочувствовать - значит притворяться, обманывать ее и себя.

Лида отошла к окну. Красный отблеск заката лежал на зеркальных плитах. Они светились как бы изнутри, лишь черные тени деревьев рассеивали это обманчивое впечатление. За спиной - легкий шелест страниц. Вадим все еще не уходил. Он рассеянно перелистывал книгу, ждал и не решался возвратиться к деликатному разговору о Нюре. Видно, молчание Лиды показалось ему неслучайным.

Ничего не решила Лида. Да и как решить, когда нельзя разобраться в неясных чувствах своих! "Какие же у него глаза? - вертелось в голове. - Как он говорит?" Будто вспомни она это - и все разрешится. "Не помнишь, не помнишь, - шептал язвительный голосок. - Значит, не он, не тот". И перед ней возникало лицо Павла Ивановича, знакомое в мельчайших деталях. Она видела не только глаза, чуть зеленоватые, с припухшими веками, сросшиеся брови, но и даже царапину на верхней губе.

Если бы она и в самом деле полюбила Курбатова, то слезы всех девушек мира не заставили бы ее отказаться от этой любви. А любит ли она? Лишь легкое волнение... Неизвестно, к чему оно приведет.

- Вы знаете, что Кучинский перестал подтрунивать над Анечкой, - сказала она Вадиму. - Он даже ее боится. Странная метаморфоза!

- Удивительная, - подтвердил Вадим. - Как в некоторых пьесах, где отрицательный тип в последнем действии обязательно перековывается.

- Это вы его убедили?

- Куда мне! - Вадим махнул рукой. - Полное отсутствие педагогического таланта. А вот Бабкин - это талант. Подумать только, один раз поговорил с Жоркой, и тот сразу же перековался. Фантастика!

- Интересно бы узнать, какими методами убеждения он пользовался. Вы спрашивали?

- Секретничает. Даже мне не говорит. Метод, мол, старый, и пользоваться им надо умеючи.

Выходя с Лидой из лаборатории, Вадим вновь напомнил о Нюре.

- Эх, если бы мне было лет шестьдесят! - с сожалением сказал он. - С таким опытом я бы придумал что-нибудь. Неужели и при коммунизме люди будут страдать от любви?

- Никуда от этого не денешься.

- Значит, полное счастье невозможно?

- Нет, Оно беспредельно. Никто не знает, где оно начинается и где кончается.

Маша еще не приходила с дежурства. Нюра лежала на кровати, свернувшись в комочек, и читала. Последние дни она избегала оставаться с Лидией Николаевной наедине. Заметив ее в дверях, Нюра закрыла книгу и, спросив, сколько времени, спустила ноги с кровати.

- А я думала - еще шести нет.

Лида нерешительно перебирала книги, разложенные Нюрой на столе: грамматика, история...

Быстро переодевшись, Нюра запрятала под косынку свои обесцвеченные волосы - стала стесняться их, ждала с нетерпением, когда отрастут новые, - подошла к двери, но Лида ее окликнула:

- Анечка, посидите со мной. Или вы очень торопитесь?

Молча возвратившись к столу, Нюра переложила книги с места на место и присела на краешек стула.

- Сегодня утром на шестом секторе что-то случилось, - сказала она, рассматривая свои рабочие, потрескавшиеся руки. - Напряжение снизилось. Песок, видно, плохо сдували.

- Павлу Ивановичу сказали?

- Маша говорила...

Лида почти два года была секретарем комсомольского бюро курса, выступала с речами и докладами, слова лились свободно, нанизываясь цепочкой одно на другое. Так почему же она сейчас не может связать двух слов, когда перед ней обыкновенная девушка, работница. Твоя подруга, в конце концов.

Что ей сказать? У себя в институте Лида выступала по теме "Любовь и дружба", и ей аплодировали. Но там было "вообще", а тут...

Молчание становилось нестерпимым, и Лида наконец спросила:

- Анечка, вы мне верите?

- Верю, - прошептала та и еще ниже склонила голову.

Торопливо, боясь, что Нюра убежит, Лида говорила, что ей все известно, что она скоро уедет и никогда не будет вспоминать Павла Ивановича, так как, "возможно", - она подчеркнула это слово, - она любит другого, и пусть Нюра не беспокоится за свою любовь, Лида ей не помешает...

Говорила и чувствовала в словах какую-то фальшь. Ничего они не изменят. И если Павел Иванович любит не Анечку, а ее, если это не простое увлечение, а сильное чувство, то ни время, ни расстояние тут ни при чем. Приедет Павел Иванович в Москву, а оттуда вместе с Лидой поедет в новую лабораторию...

А Нюра плакала. Зажатым в кулачке платком, вытирала слезы, частые, крупные.

Лида привлекла ее к себе, обняла, приговаривая:

- Не надо, девочка, не надо... Я все знаю... все знаю.

- Ничего вы не знаете. - Нюра резко освободилась. - Ой, как совестно, Лидия Николаевна! Ведь я тетрадь доставала... для этого черта, - она еще пуще залилась слезами, - чтобы вы... вы скорее уехали...

Дождавшись, когда Нюра успокоится, Лида попросила объяснить, что за связь между ее отъездом и тетрадью. Нюра рассказала, потом бросилась к ней на шею, молила о прощении, плача навзрыд. И Лида понимала, что даже не любовь, а совесть причинила ей столько страданий, и если совесть эта не чиста - нет человеку счастья.

На другой день Нюра принесла аккумуляторы в лабораторию и, задержавшись у стола Лиды, что-то хотела ей сказать. В эту минуту приоткрылась дверь.

- Зайдите ко мне, Лидия Николаевна, - проговорил Курбатов и скрылся.

Кучинский хотел было подмигнуть Нюре - как, мол, поживает ваше сердечко, - но, покосившись на Бабкина, который рассеянно постукивал кулаком по столу, воздержался.

Разложив на столе фотографии, Павел Иванович спросил Лиду:

- Нравится?

Это были снимки чертежей проектируемой лаборатории возле деревни Высоково. Фасад главного здания, аккумуляторной подстанции и других подсобных помещений. На одной из фотографий можно было рассмотреть зеркальное поле из курбатовских плит, а вдали - небольшой лесок.

- Проект утвержден окончательно. Самыми высшими инстанциями, - радостно говорил Павел Иванович, любуясь фотографиями. - Через месяц начнется строительство. Обещают быстро закончить. Думаю, что весной переедем. А это, - показал он на снимок, - жилой дом для сотрудников. Можете выбирать квартиру. Хотите на втором этаже? Сколько вам нужно комнат? Две? Три?

Лида попробовала отшутиться.

- Мало, Павел Иванович. Давайте четыре.

- На двоих? Многовато.

- Почему на двоих?

- Сами же говорили, что у вас, кроме матери, родственников нет.

- Нет, так будут. До весны всякое может случиться.

Курбатов бросил на стол фотографию и внимательно посмотрел на Лиду, стараясь понять, шутит она или за этим кроется что-либо серьезное.

- Пугаете, Лидия Николаевна.

- Чем? - Она сделала удивленное лицо.

Разговор принимал неожиданный оборот. Не время и не место обсуждать сейчас личные отношения. Курбатов это понял и ответил:

- Еще бы не испугаться! Штаты утверждены. Куда мне девать вашего будущего родственника? Он же не захочет сидеть без дела. Кстати, кто он по профессии?

- Мы учились в одном институте.

Лида не солгала - человек, о котором она думала, вместе с ней закончил институт. Но говорить о друге как о возможном родственнике более чем преждевременно.

Что же побудило Лиду покривить душой? Зачем она сказала о том, чего не было? Ведь только сейчас она придумала несуществующую любовь и ее возможное завершение, которого ей не хотелось. В эту минуту она точно знала - никогда ее друг не приедет в Высоково. Делать ему там нечего.

Своим признанием Лида могла бы оттолкнуть Курбатова - что ж, значит не судьба, опоздал, - но грош цена такому чувству. Первое препятствие на пути, человек немного похнычет и пойдет искать новую дорогу. Не такая любовь нужна была Лиде, ради такой не забудешь Нюриных слез. А кроме того, сердце подсказывало, что нужно посторониться при встрече с настоящей любовью. У Нюры она настоящая, в этом Лида не сомневалась.

- Вы кого-нибудь из сотрудников возьмете отсюда? - спросила она у Курбатова.

- Да. Мне нужны люди, знакомые с ярцевскими аккумуляторами. Мингалева подошла бы. Очень аккуратный работник. Знаю, как она вам помогала. Но поступок ее настораживает. До сих пор не разберусь - ради какой корысти она пошла на это? Вдруг опять такую штуку выкинет.

- Никогда, Павел Иванович. Я за нее ручаюсь.

- Чем она вам полюбилась?

- Неужели мужчины не замечают истинной красоты?

Курбатов иронически прищурился:

- Так обычно говорят о женщине, когда о ней нечего сказать.

Лида досадливо передернула плечами.

- Слепой вы человек. Ничего не видите.

- Как же так? Вижу ваше благотворное влияние. По крайней мере она сейчас на человека похожа, а не на куклу.

- Разве так можно говорить о девушке?

- Простите, но ведь это правда. Я запретил сотрудницам появляться на работе без халата, а на косметику и прически моя власть не распространяется. Хорошо, что вы вмешались.

- Не только я. Но дело не в этом. Нюра начала учиться. Осенью она поступит в заочный институт...

- Значит, берем Мингалеву в новую лабораторию?

- Обязательно, Павел Иванович. Это моя единственная просьба.

Выходя из кабинета Курбатова, Лида вдруг почувствовала, будто потеряла что-то, а впереди еще много-много тревог за Нюру, за себя, но этого никому не расскажешь.

 

Самолет доставил несколько рулонов фотоэнергетической ткани. После первых лабораторных испытаний Курбатов вдруг умчался в мастерскую и вот уже несколько дней пропадал там до ночи. Лида была уверена, что Курбатов занят опытным образцом палатки, о которой он однажды рассказывал, но когда спросила об этом Павла Ивановича, тот улыбнулся загадочно.

- Сняли с меня эту работу. Чибисов согласился. Но знал бы он, какой я химерой занимаюсь!

Лида сочувственно вздохнула.

- Вы неисправимы, Павел Иванович. За все беретесь, хотите все прощупать собственными руками. Вы странный золотоискатель. Разворочали всю землю, открыли множество жил и побежали новые искать. А ведь найденное вами еще надо выбирать по зернышку, по крупинке. Вы этого не умеете, оно скользит, течет между пальцами. Ведь оно ваше. Зажмите его в кулак. Иначе это сделают другие. Знаете ли вы, что на основе ваших работ по фотоэнергетике люди уже защитили семнадцать диссертаций, в том числе четыре докторских?

- Вот и хорошо. Значит, дело не погибнет. Работы опубликованы, найдутся десятки последователей...

- Но мне за вас обидно. - Лида заговорила зло и резко. - В большинстве диссертаций даже имени вашего не упоминается. Хотя на минуту допустите такую страшную возможность, что мы здесь не нашли бы, отчего слепнут ячейки. Проходит год, и товарищ Курбатов узнает, что некий упорный химик чуточку изменил рецептуру слоя, слепота прекратилась и фотоэнергетические плиты стали уже не курбатовскими, а того, кто оказался наиболее терпеливым и практичным.

- Такие люди вам больше нравятся?

- Нет, конечно. Но ведь есть же благоразумие...

- Багрецов заставил меня полюбить Маяковского. Помните у него: "Надеюсь, верую, вовеки не придет ко мне позорное благоразумие". Ни за что не придет...

Разговор этот происходил у ворот гаража, откуда со вчерашнего дня были убраны машины, и куда Курбатов перевел слесарей из подсобной мастерской. Работал он с ними вместе и на равных правах, причем это отнюдь не было показным демократизмом начальника, а вынужденной необходимостью. Мастеров мало, дело для них незнакомое, а самое главное, никаких чертежей не было. Пришлось все делать по эскизам, следуя личному примеру конструктора и его объяснениям.

Вот бы посмеялся товарищ Чибисов над такой, с позволения сказать, научной работой! Кустарничество, эмпиризм, детские игрушки. Ну и ну, хорошенький пример показывает руководитель лаборатории! Кстати говоря, а почему до сих пор нет отчета по лабораторным испытаниям фотоэнергетической ткани?

Задержался отчет. И вот почему...

Открываются ворота гаража, и оттуда, поддерживаемый с четырех сторон рабочими мастерской, выплывает большой золотой зонт. Нет, это не совсем точно. Багрецов сказал бы, пожалуй, что это не зонт, а золотой цветок, похожий на подсолнечник. Ну, а если отбросить поэтические вольности и описать курбатовскую конструкцию словами техники, с которой Багрецов достаточно знаком, то выглядела она так.

Представьте себе шестиугольник, сделанный из блестящих металлических трубок, разрезанный на секторы, обтянутые фотоэнергетической тканью. Внизу, в самом центре, - электромотор вроде большого вентиляторного, какие применяются в цехах. Точный и цепкий глаз техника Багрецова сразу заметил, что мотор этот отличается от обычного облегченным кожухом и, вполне возможно, обмотки его сделаны из алюминиевого провода (для снижения веса). Под мотором находилась трапеция, похожая на стремя, к которому прикреплена планка с ручками управления, как у радиоприемника. На этой же планке поблескивали стекла приборов, вероятно вольтметров.

Золотой зонтик вынесли на зеркальное поле. Курбатов тронул его за нижнюю спицу, и он завертелся. Лишь сейчас Вадим догадался, что к электромотору прикреплены лопасти, как у ветряка, но лопасти более широкие, занимающие чуть ли не всю площадь шестиугольника.

Многое стало понятным Багрецову. Да ведь это же вертолет! Только без фюзеляжа и хвоста. Впрочем, курбатовская конструкция чем-то еще похожа на парашют с жестким каркасом. Но этот парашют может подниматься с земли. И тянут его вверх солнечные лучи. "До чего же здорово придумано! - восхищался Вадим, все еще не веря своим глазам, что впервые в жизни видит летательный аппарат, приводимый в движение солнцем. - Полетит ли?"

Об этом беспокоился не только он. Сам конструктор, которому никогда не приходилось строить не только вертолеты, но и простые летающие модели, с резинками вместо мотора, испытывал сейчас досадное волнение и неловкость. Все было рассчитано и проверено: сколько электроэнергии даст метр полезной площади винта, сколько потребляет мотор, какова подъемная сила всего устройства. Но если бы можно было все предугадать заранее, то к чему нужен эксперимент? Рассчитал, сделал по чертежам машину - и дело с концом...

Если бы кто знал, как издевался над собой Курбатов, когда вырезал из бумажки шестиугольники и кружки... Кто бы знал, как, морщась от негодования и проклиная тот день и час, когда летающая шляпа Багрецова напомнила Курбатову о забытой мечте, он нетерпеливо рвал шелк старенького Нюриного зонтика, чтобы обтянуть спицы золотой электротканью и вместе с крохотным моторчиком послать в небеса!..

Сейчас модель в натуральную величину стоит на зеркале. На трапеции пока еще нет человека. Вместо него привязан ремнями мешок с песком весом в восемьдесят пять килограммов. После первых испытаний, если они окажутся удачными, Курбатов поднимется сам.

Но как бы хотелось ему сделать это под покровом ночи, чтобы ни одна душа не видела его детскую наивную конструкцию, где все нарочито упрощено во имя жгучего нетерпения, с которым невозможно совладать! Он извинялся перед теми, кого пригласил на испытания, просил их не принимать машину всерьез, шутил, смеялся, а сердце замирало от страха. Взлетит или нет?

- Если взлетит, то уж не разобьется. Самый безопасный вертолет, он же парашют. Может висеть на одном месте, пока солнце не зайдет.

Да, только при ярком солнце он мог испытывать свой вертолет, сделанный торопливо, грубо, с потеками, с незачищенными местами сварки. Но это все внешнее, с этим легко примириться, главное в другом.

- Машина неуправляемая, - признался Курбатов. - Не успел я устроить механику перекоса винта, как в настоящих вертолетах, чтобы поворачивать в разные стороны. Да, откровенно говоря, такая сложная механика и не по моей части. Пока получилось что-то вроде аэростата, но потащит его вверх не пузырь с газом, а солнышко...

На губах его все время блуждала ироническая усмешка, и лишь при последних словах лицо расцветилось широкой, добродушной улыбкой. Солнышко! Всю жизнь он ловил его лучи и теперь по ним, как по солнечной лестнице, поднимется вверх. Нет, не сегодня. Надо ждать захода солнца, чтобы вертолет с грузом опустился, и лишь завтра с первыми утренними лучами можно будет повторить опыт, но уже с человеком. До чего же обидно! Надо бы приспособить какую-нибудь автоматику, чтобы, скажем, через час там, наверху, выключился мотор.

- Ничего нет проще, - сказал Бабкин и, радуясь, что потребовалась его помощь, побежал за автоматическим выключателем в лабораторию.

У техников их было несколько, от разных контрольных приборов. Можно установить выключатель на любое время, сработает точно, минута в минуту.

Пока Бабкин нашел выключатель, пока закрепили его на моторе, пока подвели провода, время пробежало быстро. Солнышко скатилось к дальним барханам. Его косые лучи послабее дневных отвесных, не потянут они вертолет, как говорится, "с полной выкладкой".

Курбатов взглянул на вольтметр и приказал уменьшить балласт килограммов на двадцать. Сняли мешок, отсыпали, взвесили и вновь ремнями привязали к трапеции.

- Держите крепче, - попросил инженер, взявшись за ручку реостата. - Теперь отпустите.

Все быстрее и быстрее раскручиваются лопасти винта, и вот после команды Курбатова вертолет взмывает вверх. Он летит прямо по вертикали, ничуть не покачиваясь, точно боясь расплескать капельки солнца из своих ячеек.

Павел Иванович запрокинул голову. Глаза застилала влага - больно было смотреть в яркое безоблачное небо, где повис золотой цветок.

- Все, - сказал Курбатов. - Дальше не поднимется.

Кучинский хоть и чувствовал себя в эти дни несправедливо обиженным, однако делал вид, что абсолютно ничего не произошло и он не может нарадоваться успехам своего начальника.

- Замечательно, Павел Иванович! Можно не брать билета на футбол. Виси наверху и посвистывай.

- Другого применения вы не нашли? - с раздражением спросил Курбатов.

- Ну что вы, Павел Иванович! Незаменимая вещь в сельском хозяйстве, на горных пастбищах... Но, конечно, это не масштабы. Ведь с таким солнечным двигателем можно сделать космический корабль. Прямо без пересадки лети на Луну или к марсианам...

- Значит, полетели бы?

- Спрашиваете! Все мои мысли там. А возьмешь какую-нибудь фантастическую книжку - скукота. Все про землю больше. А если она надоела нам?

- Кому это "нам"?

- Молодежи, конечно. Ведь у нас другие запросы.

- За всех не советую говорить. Люди разные. Но я одного не могу понять: как в вас сочетается заоблачная романтика с чересчур низкими земными интересами? Я знал одного такого романтика. Заканчивал мединститут, бредил космическими полетами. Недавно ему предложили поехать на целину, и романтик замахал руками: "Что вы, на целину! На Луну - пожалуйста, готов хоть сейчас, а на целину неинтересно".

Бабкин прислушался к разговору. Нельзя не вмешаться.

- Значит, ходит он по колено в грязи, даже ноги не может выволочь, а туда же... на Луну. Пустобрех несчастный.

Медленно снижался вертолет. Выключился мотор, и лопасти, как мельничные крылья, вращались еле-еле. Но вот мешок с песком повис над зеркальной площадкой и до него уже можно было дотронуться руками. Замерли крылья. Теперь вертолет напоминал большой зонтик в летнем кафе.

Посмотрев на вольтметр, Курбатов сказал с досадой:

- Меня не поднимет. Эх, как бы сразу похудеть килограммчиков на двадцать! Но что поделаешь, придется ждать до завтра.

Нюра стояла неподалеку, бледная от страшного беспокойства за этот первый опыт. Вначале она боялась, что ничего не получится, а сейчас мучилась за Павла Ивановича. Ведь он не уснет, он очень нетерпеливый. Она лучше всех это знала и терзалась своим бессилием. Об этом же думал и Вадим. Зажмурившись, преодолевая стеснение и страх, он спросил:

- А если сегодня попробовать?

И когда Курбатов непонимающе посмотрел на него, заговорил торопливо, несвязно:

- Конечно, вы бы сами должны... но я полегче... тут, конечно, честь... Мне даже совестно предлагать...

- Бросьте о чести! - перебил его Курбатов. - Нужно проверить, ну, хотя бы на высоте десяти метров... - И он подробно стал объяснять, что должен делать Багрецов в воздухе. - Высоко я вас не пущу. На всякий случай привяжем трос.

Балласт был снят, и на его место, на висячую скамейку, уселся Багрецов. Он крепко затянул вокруг пояса самолетный ремень, подтянул парашютные лямки и, когда загудел мотор и зашелестели крылья над головой, почувствовал, как останавливается сердце.

Заметив, что Димка побледнел, Кучинский погладил его по колену.

- Не бойся, старик, на Марс не улетишь. - И тут же, чувствуя под рукой добротную материю, определил: - "Люкс", перший класс! Ну, старик, не поминай лихом!

Вадим знал, что первые метры самые трудные. Холоп Никитка, поднявшийся на самодельных крыльях не выше березы, подьячий Крякутный, взлетевший на аэростате не выше колокольни, - вот оно где трудное начало! Кто знает, не есть ли курбатовская модель прообраз будущего летательного аппарата с электродвигателем?

Трос натянулся. Над головой шум вентилятора. Внизу стоят люди, Курбатов просит повернуть ручку реостата. Лопасти вращаются медленнее, и вертолет снижается. Все обычно, буднично, просто. Жорка даже позевывает, - всю прошедшую ночь он читал роман Буссенара.

- Сколько вольт? - кричит Курбатов, запрокидывая голову. - Что там на динамометре?

Вадим смотрит на вольтметр, на циферблат динамометра, к которому прикреплен трос, и, борясь с желанием отстегнуть его, чтобы вырваться на свободу, выкрикивает цифры.

- Реостат до конца! - приказывает Курбатов.

Еще сильнее загудел мотор, зашумел ветер, внизу завертелся барабан с тросом, и Багрецов поднялся выше деревьев. Здесь уже были плохо слышны слова команды. Пришлось пожалеть Вадиму, что не взял с собой маленькую радиостанцию. Солнце садилось. Оранжевым стало зеркало, трос начал провисать, а еще не все было проверено.

Курбатов поднял руку, помахал ею над головой, и Вадим понял - дано разрешение отцепить трос, чтобы подняться хоть чуточку повыше. Вадим отцепляет трос, и сразу курбатовский солнцелет подскакивает вверх. Там, на зеркале, кричат, машут руками, но поздно. Стальная струна, свернувшись в спираль, падает к ногам Курбатова, и Димка отправлялся в свободный полет.

Точно крылья вырастают у него. Это не солнечный мотор тянет ввысь, а ясная, осязаемая мечта, беспокойная мысль, которая, однако, у некоторых так крепко стальным пудовым канатом привязана к земле, к мелочи личных дел, к заботам о мещанском счастье и благополучии. У Вадима этого не было и никогда, даже в старости, не будет. Ему легко отцепить тонкую струну, а Жорка Кучинский, несмотря на его болтовню о полете на Марс, должен годами рубить канат, чтобы хоть чуточку приподняться над своим трухлявым гнездом и увидеть, сколь велик и прекрасен мир.

А он действительно прекрасен. И розовеющее небо, и золотые пески, и сияющее зеркало, в котором отражается солнечный цветок. А на стебле его сидит Димка Багрецов, первый человек, поднятый в небо лучами солнца. Есть чем гордиться!

Чуть успокоившись, Димка высморкался, вытер мокрые ресницы, чтобы ясными глазами наблюдать за стрелками приборов.

Найдя в кармане записную книжку, Вадим отметил высоту, напряжение, скорость вращения винта. Все, о чем перед подъемом просил Курбатов. Судя по поведению людей внизу, они уже перестали беспокоиться за Вадима, - вертолет постепенно снижался и скоро будет на зеркале или неподалеку от ограды.

Вадим торопился. Надо все сделать, пока не скрылось солнце. Но вдруг он вспомнил о самом главном: Павел Иванович просил переключить обмотки у мотора для проверки соотношения скорости вращения и мощности. Здесь была довольно сложная зависимость, в которой Вадим не успел разобраться, но проверить это надо обязательно. Провода от мотора тянулись к панели управления, переключить их довольно просто, но уж очень быстро темнеет. Так и хочется задержать, остановить солнечный диск. Погоди немного, ведь без тебя ничего не получится!

Вертолет снижался. Курбатов приветливо махал рукой. Тимка почему-то грозил кулаком, а Кучинский насмешливо аплодировал:

- Давай, давай, старик! Приземляйся.

Вадиму кажется, что это Жорка, уцепившись за штаны, тянет его вниз. Их много, таких, радуются, если ты, однажды взлетев, думая, что небо всегда голубое и в мире перевелись завистники и торгаши, вдруг падаешь вниз нерасчетливо и глупо.

Димка злой. От барханов, деревьев, от забора потянулись длинные тени. Еще несколько минут - и закроют они золотой цветок. Надо прорваться вверх, к солнцу. Но как? Винты на панели уже ослаблены, а переключить провода нельзя, потеряешь высоту и окажешься в тени. Записная книжка выскальзывает из рук. Но теперь уже все равно. Впрочем, можно еще попробовать. Димка отстегивает парашютные лямки, сбрасывает с себя пиджак, потом кидает вниз ключи, отвертку. Вертолет заметно приподнялся над вершиной дерева.

Но этого мало, Димка сбрасывает с себя всю верхнюю одежду и остается в майке и трусах.

Последний опыт. Обмотки переключены, лопасти завертелись быстрее, и даже при закатном солнце вертолет еще долго висел над зеркальным полем.

А когда, уже в сумерки, сотрудники испытательной станции приняли Димку на руки - он спустился неподалеку от ограды, - Курбатов крепко обнял его, дрожащего от холода и волнения.

- Вот это по мне! Иной раз для науки можно и штанами пожертвовать, если они тянут тебя вниз.

Димка застенчиво улыбался... Бабкин гордился другом, а Кучинский пожимал плечами. Сколько еще чудаков на свете! Ничто их не берет.

Глава 17
ДОРОГИ К ЗВЕЗДАМ НАЧИНАЮТСЯ С ЗЕМЛИ

Кучинскому пришлось прервать свою дипломную практику - вызвали в Москву для объяснений. На испытательной станции о нем вспоминали редко, почти забыли. Но вот в связи с подготовкой строительства медного комбината у Курбатова появились новые люди. Они не довольствовались служебной перепиской с Москвой и частыми поездками в Ташкент - все это отнимало много времени, - а потому сразу же была установлена радиостанция. Павел Иванович пользовался ею редко, да и его редко беспокоили, чтобы не отрывать от лабораторных дел.

Как ни странно, но первый разговор Курбатова с Москвой касался судьбы Кучинского. Павел Иванович, ложась спать, взял с полки сборник рассказов Паустовского - за последнее время они особенно полюбились, - приготовился почитать часок-другой, но в это время в дверь постучал радист и сказал, что его вызывает Москва. Кое-как одевшись, Курбатов побежал на радиостанцию.

- Надеюсь, не разбудил, Павел Иванович? - услышал он знакомый голос начальника управления. - У вас уже ночь, а мы еще телевизоры не выключали. Как самочувствие? В Москве жара азиатская. Говорят, у вас прохладнее?

Потом он сообщил некоторые приятные вести, касающиеся строительства в Высокове, спросил, давно ли прибыли вагоны с плитами для фотоэнергетических полей будущего медного комбината, и, как показалось Курбатову, несколько смущенно подошел к главной цели своего разговора:

- Что там случилось с дипломником? Малого собираются из комсомола исключать.

- Это их дело, пусть они и решают.

- Так-то оно так, но ведь молодежь! Могут и дров наломать. Мать ко мне приходила, плакала. Главное, отца жалко. Ты ведь его хорошо знаешь?

- Знаю. Таких людей поискать. Но что я должен сделать?

- Плохо мы наших ребят воспитываем. Ну, уж если такое дело получилось, надо помочь Петру Даниловичу. Сообща возьмемся. Найдется у тебя место в лаборатории?

- Не хочется мне его брать в Высоково.

- Правильно, Павел Иванович.

- Вот разве здесь, на испытательной станции... Фотоэнергетиков нам не хватает.

- Опять что-нибудь натворит. Коллектив маленький, да и на отшибе. Я смотрел штатное расписание. У тебя в основной лаборатории, в Москве, не все места заполнены. Тут он на виду. А у Петра Даниловича инфаркт... Вот так живешь и не знаешь, откуда беда придет...

Курбатов отказался взять Кучинского в московскую лабораторию, но чувствовал, что при сильном нажиме Ирины Григорьевны, из уважения к Петру Даниловичу куда-нибудь да пристроят непутевого сыночка, и он, Курбатов, не в силах этому помешать.

На другой день после работы Курбатов собрал у себя в кабинете всех сотрудников испытательной станции. Это бывало редко и потому вызвало живое любопытство. Все почему-то были уверены, что объемистый пакет, присланный сегодня из Москвы, имеет отношение к предстоящему собранию.

Нюра сидела возле двери, комкала платок и ждала своей участи. Наверное, пришел приказ об увольнении. Маша шептала ей на ухо, что этого не может быть. Ведь сам Павел Иванович говорил о зачислении Нюры в штат новой лаборатории. Он даже спрашивал, поедет она или здесь останется. Нет, ничему не верила Нюра, мучилась и считала себя преступницей - ей не место среди честных людей.

Вадим, вытянув шею, нетерпеливо смотрел на Павла Ивановича. А тот раскладывал перед собой страницы, напечатанные на машинке, будто готовясь к обстоятельному докладу.

В мягком низком кресле Бабкину сидеть было неудобно. Напрасно такие ставят в служебных кабинетах, чувствуешь себя каким-то приниженным. Только белобрысый ежик да кончики ушей торчат над столом. Тимофей от натуги краснел, желая подняться повыше. Лицо Курбатова было сосредоточенным и угрюмым. Ничего хорошего он не скажет.

Лида играла пояском своего зеленого платья и отводила глаза в сторону. В присутствии Нюры она не хотела встречаться взглядом с Павлом Ивановичем, боясь, что тот выдаст себя и посмотрит на Лиду так же, как и раньше. Правда, за последнюю неделю он резко изменился, старался как можно реже видеться с ней и говорил только о делах. Наверное, грустил. Кто его поймет?

Курбатов поднялся, привычно ладонями пригладил волосы у висков, затем отложил бумаги в сторону и глухо сказал:

- Сегодня я получил некоторые документы. Мне рекомендовали ознакомить наш маленький коллектив с сущностью одного неприглядного дела. - Он помолчал, как бы собираясь с мыслями. - Живет в нашей стране человек - я его пока не называю, - государство дало ему образование, потом лабораторию, где бы он мог заниматься исследованиями, развивать свои способности и быть полезным народу. С помощью родственников и друзей ему удалось получить кандидатскую степень. Она давала ему полную материальную обеспеченность и возможность двигаться дальше по служебной лестнице. Но, в отличие от многих тысяч советских ученых, тот, о ком я говорю, не мучился в творческих поисках. Он - делец. За него работали аспиранты, младшие научные сотрудники, а он лишь раскланивался на аплодисменты. Все это делалось умело и осторожно... Как говорится, комар носа не подточит. Окруженный друзьями, подхалимами и просто равнодушными людьми, которые молчали, хотя и догадывались, что перед ними дутая величина, этот деляга под маской ученого захотел подняться еще на одну ступеньку - захотел получить степень доктора наук. Это очень трудно. Как правило, докторами могут быть лишь настоящие ученые, с большим опытом, с глубокими знаниями, создавшие что-то новое, а не просто компиляторы чужих идей. У нашего героя никаких идей не было. Да он и беды в этом не видел - ведь идеи есть у других, например, у молодых сотрудников его лаборатории. И вот докторская диссертация почти готова. В ней не хватало лишь последнего важного раздела, касающегося химической стойкости некоторых элементов. Мне неизвестно содержание диссертации, но ее автору потребовалось достать образец фотоэнергетической плиты, которая проработала целый год. Такой образец он мог получить только на здешней испытательной станции.

- Разве это так трудно? - вырвалось у Багрецова. - Прислал бы письмо, не думаю, чтобы вы отказали.

- В том-то и дело! - воскликнул Курбатов. - В любом институте, в любой лаборатории диссертант мог бы получить и образцы и материалы, если они не секретны. Но в этом случае пришлось бы сослаться на чужой опыт, а наш будущий доктор хотел непременно показать свою творческую мысль, свой эксперимент. То есть он хотел выдать чужое открытие за собственное.

Совершенно случайно он узнал, что некая аспирантка должна отправиться на интересующую его испытательную станцию. Он также знал, что аспирантка разработала новую методику измерений, но еще не опубликовала ее. По некоторым отрывочным данным - откуда он их получил, непонятно - можно было догадаться, что речь идет об усталости фотоэнергетического слоя. Значит, надо достать образец такого слоя и узнать кое-какие цифры. Предположим, процент кислотности. Тогда будет все в порядке. Преданные своему руководителю мальчики из лаборатории легко воспроизведут метод аспирантки, и его описание может украсить докторскую диссертацию...

Лида широко открытыми глазами смотрела на Курбатова. Это о ней идет разговор. Но она никак не могла понять, откуда тот предприимчивый человек узнал о ее методике, о цифрах. Считая работу незаконченной, она никому, кроме Курбатова, о ней не говорила. Это она твердо помнит. Тем более никто не мог знать о частностях, вроде процента кислотности.

- Противно говорить об этом человеке, - продолжал Курбатов. - Но его уважали, пресмыкались перед ним, особенно родственники. Сколько их было у него, можно счет потерять. Но он всех помнил, двоюродных и троюродных. Не думайте, что он устраивал всех в лабораторию, которой руководил. Зачем? Он делал это через школьных товарищей, которые ходят в начальниках, через людей, ему обязанных. Шито-крыто, никакой семейственности. Вспомнив, что в управлении работает молодой инженер Чибисов, который приходится ему шурином или кем-то еще, будущий доктор наук пришел к нему и спросил, не знает ли он ту аспирантку, что собиралась лететь на испытательную станцию. "Как же не знать!" - отвечает Чибисов. "Великолепно. Тогда я по-родственному попрошу тебя об одном пустяковом одолжении..."

Курбатов поискал нужные ему записи и, пользуясь ими, рассказал, как Чибисов сначала предложил запросить официально отчет о работе аспирантки, потом одумался и признался, что это не годится: во-первых, можно вызвать подозрение руководителя лаборатории, а во-вторых, готовый отчет аспирантка может опубликовать раньше, чем состоится защита докторской диссертации. Что же касается получения образца фотоэнергетического слоя, то здесь тоже возникли затруднения. Сам Чибисов не может приказывать руководителю лаборатории, а начальник отдела не подпишет письмо с просьбой выслать образец.

- Будь Чибисов поумнее, он бы нашел вполне приличный способ, как обойти и своего начальника и меня. Но он не хотел никаких документов. Все должно быть сделано чужими руками. Ему и в голову не приходило отказать в помощи своему близкому родственнику, - ведь это муж сестры! А кому он обязан, что сидит в кресле заместителя начальника отдела? Кто за него старался? Конечно, он, муж сестры. - Павел Иванович оглядел слушателей и с горечью добавил: - Так завязался узелок, а от него потянулась длинная шершавая нитка. Конец ее оказался у нас на испытательной станции.

Шаг за шагом прослеживая весь ход событий, Курбатов словно двигался вдоль этой нити и рассказывал, как после Чибисова на диссертанта работал Кучинский, а потом и Нюра Мингалева.

- Какой он к черту диссертант! - опять не выдержал Багрецов. - Диверсант!

- Пожалуй, правильно, - согласился Курбатов. - Это диверсия против науки, против чести и совести советского человека. Вы подумайте, сколько горя принес этот грязный честолюбец всем, кто был связан с ним одной ниткой! Иные уже получили по заслугам - я говорю о Чибисове, исключенном из партии, и о Кучинском, у которого уже нет комсомольского билета. Но есть и другие, честные люди, попавшие в беду. Прежде всего, это Нюра Мингалева. Ее нельзя оправдывать целиком, но многого она не понимала. Это урок на всю жизнь.

Нюра закрыла рот платком, впилась в него зубами, чтобы не разрыдаться. Маша успокаивающе поглаживала ее по спине, что-то нашептывала, но та ничего не слышала. Как сквозь пуховые подушки, глухо доходили до нее слова Павла Ивановича:

- Будущий доктор наук - ловкий спекулянт от науки; Чибисов стремился отплатить этому спекулянту услугой за услугу; Кучинский в своих грязных поступках руководился стремлением устроиться на тепленьком местечке в Москве. А Нюра? Все это было далеко от нее. Мне ничего не известно, но, вероятно, здесь сыграли свою роль другие, как я думаю, чистые, благородные чувства. Но таким путем счастья не добьешься...

Павел Иванович не хитрил. Ему и в самом деле ничего не было известно. Он предполагал, что Нюра была увлечена Кучинским, хотя Лидия Николаевна и Багрецов упорно отрицали это. Сама Нюра поняла намек Павла Ивановича иначе. Значит, ему известно, ради кого она позабыла совесть. Теперь все кончено.

Она рванулась к двери. Маша, желая удержать ее, случайно задела за бусы. Нитка лопнула, и бусины, как горох, рассыпались по полу. Все сделали вид, что не заметили этого маленького происшествия. Курбатов продолжал рассказывать, а Нюра, устыдившись своей несдержанности, снова села на место.

Багрецов подумал, что темные поступки людей, связанных грязной историей, вот так же, как эти бусы, были нанизаны на тонкую гнилую нитку лжи и обмана. Начал один, а потом пошло, пошло... Но стоило только Маше случайно дернуть за нитку, и все посыпалось. Маша увидела свою подругу с чужой тетрадью, не смогла утаить этого от Лиды, ибо знала, что поступок Нюры бесчестен и промолчать о нем нельзя.

- Честность - благороднейшая черта советского человека, - говорил между тем Павел Иванович. - Вот почему вся эта история выплыла наружу. Письмо отца Кучинского - а он не мог скрыть ошибки сына - подсказало нам, где искать основного виновника. Правда, будущий доктор наук сумел выйти сухим из воды.

Лида побледнела от гнева.

- Не может быть! Я никогда не поверю. Все началось с него. Ему нужны были материалы, и пострадали Чибисов, Кучинский, Нюра - каждый из нас. Ведь мы некоторое время подозревали друг - друга. Разве это не мучение?!

Курбатов мягко остановил ее:

- Согласен, Лидия Николаевна, всем тяжело пришлось, особенно Багрецову. Но я думаю сейчас об отце Кучинского. Поступок сына уложил его в постель. Петру Даниловичу стало известно, что жена скрыла от него, кому был прислан образец плиты, он разобрался в ее лжи, ставшей чуть ли не системой воспитания сына, и попросил, чтобы жену не пускали к нему в больницу...

Курбатов взял со стола злополучный осколок плиты.

- У каждого знаменитого брильянта есть своя история. Кровь, слезы, обман, подкупы. - Он подкинул осколок на руке. - Это не брильянт, а ничтожный кусок пластмассы. Но потребовался он нечестному человеку. А отсюда и горе и слезы другим. Так почему же человек этот, которого зовут Литовцевым, остался в стороне? Почему не в ответе перед честными людьми?

- Вот именно - почему? - резко спросила Лида.

- Потому, что за ним нет никакой формальной вины.

- Как так? - вмешался Багрецов. - А факты?

- А вот послушайте. - Курбатов развернул стенограмму. - По делу Литовцева Валентина Игнатьевича была назначена специальная комиссия. Его пригласили на заседание. Я прочитаю выдержки из стенограммы:
 

"Председатель. Образец фотоэнергетической плиты и некоторые цифровые данные вам были нужны для работы над диссертацией?

Литовцев. Совершенно верно.

Председатель. Почему вы хотели получить эти материалы не официальным путем, а пользуясь услугами своего родственника Чибисова?

Литовцев. Простите, я не понимаю вопроса. Указанные материалы не засекречены, а поэтому я имею право знакомиться с ними любым путем.

Председатель. Но вам известно, что путь оказался нечестным?

Литовцев. Да, после того как вы рассказали об этом. Глубоко сожалею. Но я ни в коей мере не отвечаю за моральные качества некоторых сотрудников испытательной станции. Должен также признаться, что поведение товарища Чибисова, являющегося, как вы изволили заметить, моим родственником, я не одобряю. Я никогда не предполагал, что он будет пользоваться услугами третьих лиц.

Председатель. Вам

было известно, что Михайличенко собиралась опубликовать свою работу?

Литовцев. Только поэтому я и хотел привести из нее некоторые данные в своей диссертации. Причем, само собой разумеется, со ссылкой на источник. Работа Михайличенко должна быть напечатана гораздо раньше, чем будет готова моя диссертация.

Председатель. Кстати - об этой работе, о сроках ее публикации и о том, какими делами занимаются на испытательной станции, вы узнали от Чибисова?

Литовцев. Нет. Совершенно случайно, из частного разговора.

Председатель. Где?

Литовцев. Не помню. Кроме того, разрешите вам заметить, что к делу это не относится. Еще раз повторяю: я не собирал секретных сведений. Мне они не нужны. Да их здесь и не было".
 

Курбатов закончил чтение выдержек и бросил стенограмму на стол.

- Что вы на это скажете? Вывернулся!

- До поры до времени, - пробурчал Бабкин. - Неужели в коллективе им не заинтересуются?

Павел Иванович не сомневался в справедливом решении институтского коллектива. К сожалению, у Литовцева много заступников, как и у Жоры Кучинского.

- Не случайно он оправдывался тем, что материалы не секретны, - продолжал Курбатов. - Иначе с ним бы не так разговаривали. Мы делимся опытом по постройке первой в мире атомной электростанции. Мы гордимся этой работой и не держим ее в секрете. Но можно ли раньше времени выпускать из лаборатории незаконченную работу, чтобы кто-то подхватил ее и выдал за свою? Недавно мы подсмеивались над "самобеглой коляской" Багрецова. Потом начали мечтать: построим, мол, гигантские баржи, плавающие острова и другие фантастические штуки. А кто знает, не выдумает ли на "той стороне" какой-нибудь одержимый вояка летающую торпеду с фотоэнергетическим двигателем? Кто знает, чего ему не хватает, чтобы построить ее? Осколка стареющей плиты? Процента окисления? Формулы Михайличенко? - Павел Иванович опустился в кресло. - Иногда мы об этом не думаем.

Нюра чувствовала, как у нее леденеют пальцы. Напрасно она успокаивала себя, что все обошлось благополучно, что осколок здесь, что выписку из тетради она не успела сделать, что человек, для которого она старалась, работает в московском институте и не собирается переправлять материалы за границу, - мысль неотвязная и жестокая, что она, Нюра, стала преступницей, овладела всем ее существом. И личные невзгоды, и горечь неразделенной любви и, как ей казалось, презрение любимого человека - все это осталось где-то далеко позади. Лишь одна эта мысль сверлила мозг и не давала покоя. Зрело единственное решение - уехать. Пусть тяжело расставаться - но что делать? И писем она не будет писать. Затеряется, как песчинка. Может, и не вспомнит о ней Павел Иванович. Так лучше.

Вадим, тайком поглядывая на Нюру, понимал ее душевное состояние, и теплая волна нежности поднималась в нем. Хотелось подойти, обнять ее за худенькие плечи, сказать что-то ласковое, успокоить, ободрить. Вместе с тем он ощущал ненависть не только к Жорке Кучинскому, но и к Чибисову, а главное, к тому, кто смел распространяться о "моральных качествах некоторых сотрудников испытательной станции". Какой мерзавец! Он умен, его многие годы учили мыслить аналитически, и в шахматы он играет, предвидя десяток ходов наперед. Он все рассчитал и взвесил. Ему и дела нет, что плачет Нюра Мингалева.

Лида спросила у Курбатова:

- Вы покажете его нам в Москве?

Павел Иванович порылся в кипе журналов, вытащил один из них и, перелистывая страницы, сказал:

- Можно и не в Москве. Товарищ любит рекламу. В разных журналах, даже в детских, попадаются беседы с ним. А вот в этом, - он нашел страницу и передал журнал Лиде, - снимок во весь рост. Товарищ Литовцев в своей лаборатории.

Лицо показалось Лиде удивительно знакомым. Надменное, с пухлыми губами. Лысина с темным полукольцом волос.

- Где-то я его видела...

Взглянув на снимок. Бабкин сразу же вспомнил выставку технических училищ и человека, который прислушивался к разговору Димки и Лидии Николаевны.

- На выставке его видели, - хмуро напомнил Тимофей.

Лида уронила журнал. До мельчайших подробностей вспомнила она разговор с Багрецовым. Да, да, она называла испытательную станцию, и место ее, и фамилию Павла Ивановича, хвасталась новой работой, упоминала о процентах и возможном старении слоя.

- Теперь я знаю первопричину, - выдавила из себя Лида и стала рассказывать, как это случилось. - Нашла место. Ну, скажите, Павел Иванович: почему мы всюду говорим о делах, а не о звездах? Разве нам не хватает рабочих часов?

Курбатов улыбнулся и вздохнул.

- Всякое бывает. Иногда на работе беседуют о звездах, а, скажем, в театре - о делах. Не понимаю я многих из вас, молодых. Романтики, что ли, не хватает? Ехал я однажды ночным автобусом. Степь, звезды, теплый ветер, дышишь не надышишься. Народу в автобусе мало. Впереди молодой паренек и девушка. Щебечут. Вот, думаю, счастливые. Прислушиваюсь. Какие там звезды! Расценки их интересуют. Плюнул я и ушел на последнюю скамейку.

Кроме Маши, никто не уснул этой ночью, Лида мучительно вспоминала, что она могла еще сказать на выставке, чувствовала себя виноватой перед всеми и, главное, перед Нюрой.

Лежа в своей комнате, Вадим и Тимофей вполголоса спорили, вспоминали стенограмму и косились на пустующую койку Кучинского. Неужели этот урок его не исправит?

- Нюра завтра уезжает, - сказал Багрецов, и Тимофей почувствовал, что слова эти были трудные. - Больше не вернется.

- Откуда ты знаешь? Ведь она собиралась работать в новой лаборатории. Приедет.

- Нет. Я сам слышал. Она просила Павла Ивановича отпустить ее. Тетка больная. С ребятишками некому... Утром оформит увольнение.

- По личным причинам?

- Но они другие. Тебе известные.

И неужели будущий доктор наук сейчас спокойно спит? Неужели он не понимает, что каждый его нечестный шаг влечет за собой другой? Шагнул - и за ним Чибисов, потом Кучинский, Нюра... Он стар, опытен, его десятки лет учили, десятки лет воспитывало Советское государство. За всех, за все он должен быть в ответе! С этими неотвязными думами Вадим никак не мог уснуть.

- Не спишь, Тимофей? И как это люди не понимают, что дельцов к науке нельзя даже близко подпускать! Помнишь легенду о Прометее? Он огонь добыл с неба, чтобы сделать людей счастливыми. Ученые в Москве, Ленинграде и здесь, в пустыне, нашли осколок Солнца тоже ради счастья на Земле. А выродки готовы по карманам рассовать эти солнечные осколки, спрятать их от людей.

Вадим встал, отдернул штору. Напротив светилось окно кабинета Курбатова. Он тоже не спал. На белой занавеске видна была его тень - склонился над столом, наверное писал. А под окном на скамейке, в жестколистом кустарнике, неподвижно сидела Нюра и безотрывно смотрела на окно, будто навечно хотела сохранить в памяти тень близкого, но недосягаемого счастья.

Вадим вытер щеку - ненужная слеза, - обернулся. Тимофей уже спал. Скоро они покинут пустыню с золотым озером. Пройдут годы. Новые путешествия, новые впечатления... Страна велика, в ней столько прекрасных мест, одно интереснее другого! Но никогда Вадим не забудет людей, встретившихся ему в пустыне. Об одних он будет вспоминать с теплой признательностью и радостью, о других - с гневом и ненавистью.

Впереди вся жизнь. Сколько еще будет встреч!

И не в том ли счастье, что у тебя в груди горит осколок, пусть даже крупинка Солнца, жгучая, беспокойная, подымающая твою мысль над мелкой суетой стяжателей и корыстолюбцев, над скучной радостью обывателей, зовущая все время вперед и вперед, в неизведанные широкие просторы.

В окно заглянуло солнце. Вадим выскочил из комнаты, подбежал к солнечному вертолету, сел на скамейку трапеции, застегнул парашютные лямки и осторожно повернул ручку реостата. Зашелестели крылья над головой. Но еще падала тень от деревьев, и вертолет лишь слегка приподнялся от земли. Вадим хотел было расстегнуть лямки, чтобы вытащить машину на середину поля, но в эту минуту из-за кустов показалась Нюра.

- Погоди, Дима, я помогу.

Нужно было хоть немного приподнять вертолет, чтобы лопасти оказались на солнце, и подняла его Нюра своими тонкими девичьими руками.

Все быстрее и быстрее раскручивался винт. Вадим уже летел над зеркалом, видел в нем золотой цветок, и рядом с этим отражением стояла маленькая фигурка с поднятыми руками. И это было самое волнующее, самое главное в Димкиной жизни. Глядя на Нюру, он понял, что стоило лишь приподнять ее мысль над мелочью пустых забот, показать радость творения, и Нюра своими руками поможет ему подняться к Солнцу.

Дороги к звездам начинаются с Земли, и Вадим совершенно отчетливо видел там, внизу, в зеркале, как отрывается первый космический солнцелет, поднятый вверх миллионами рук. Лети, человек, лети навстречу Солнцу! Утро встает над Землей.

1954-1955 (1965)