ПОСЛЕДНИЙ ПОЛУСТАНОК. Часть 3

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Получилась она как сугубо приключенческая. Тут есть и
ночные неизведанные тропы, и воющий шакал, и
таинственный голос. Но, честное слово, автор не хотел
этого. Наоборот, он старался возможно короче и проще
рассказать об одном трудном путешествии, без чего
нельзя продолжать повествование.

На освещенную луной поляну из зарослей ежевики выполз шакал, тощий, похожий на бездомную собаку. Выступающие ребра едва скрывала облезлая шерсть. Старый, он уже с трудом добывал себе пищу, питался лягушками, ящерицами, падалью.

Пренебрегая мудрой осторожностью более молодых соплеменников, понурой рысцой домашнего пса перебежал он поляну, поднял голову, заскулил и вдруг смолк.

Из листвы чинары безжизненно свисала рука. Шакал попятился в кусты и боязливо выглянул оттуда. Человек не шевелился. Крадучись, шакал приблизился, зевнул, лениво вылизал свою облезшую шкуру и завыл.

...Как сквозь сон Вадим услышал вой. Опять ветер? Провел рукой по лицу. Липкое до самой шеи. Веки тоже слиплись, темно. Боль растекается по всему телу. Откуда она? Что было раньше? Мелькают обрывки воспоминаний. Он висел на тросе, горы подступали все ближе и ближе. Высокая зубчатая стена двигалась навстречу. Как черным мхом, заросла она лесом, и только на самой вершине торчали остроконечные скалы.

Вот уже различаются ветки деревьев, мелкий кустарник, отдельные камни... Вадим боялся услышать треск над головой. Диск налетит на скалу. А ведь там Тимофей. Чтобы диск перелетел через гору, надо выбросить балласт. Совсем рядом, казалось, что рукой достанешь, проплывали темные, густые деревья. Ветка хлестнула по ноге, оторвала болтающуюся внизу птицу-разведчика. Другая ветка больно ударила по руке.

Не задумываясь больше, Вадим расстегнул ремень. В эту же самую минуту из светящегося диска вырвались огненные струи и он помчался в высоту. Что было потом, Вадим уже не помнит...
 

* * * * * * * * * *

Он приподнимает веки, расклеиваются ресницы. Сквозь листву просвечивают звезды.

Диск исчез.

Нельзя пошевелиться. Жгучая боль, будто на теле нет живого места. Острый сук, как гвоздь, впился в бок, плечо онемело. Надо спуститься на землю. Ничего не видя, Вадим инстинктом угадывает, куда поставить ногу. Наступает на нее - и в глазах кровавая пелена. Неужели сломал? Нога соскальзывает. Падая, он цепляется за сучья, обдирает руки о шершавый ствол.

Чуть опомнившись, ощупывает лоб, рассеченную бровь, оглядывается. Горный склон. Трава будто покрыта инеем. Черные, уродливые тени деревьев.

Багрецов приподнимается и вскрикивает. На ногу наступить нельзя. Ждать до утра? Тоже нельзя. Надо предупредить, что там наверху Тимофей. Он подползает к кустарнику, выламывает палку, кривую, суковатую, и, опираясь на нее, пробует идти. Нога распухла, отяжелела, словно налилась свинцом.

Еле пересиливая боль, поминутно отдыхая, Вадим пересек поляну и добрался до лесной чащи. Но как найти там дорогу? Он предполагал, что идти надо вниз, по склону, в долину, где должны быть селения.

Послышалось злобное рычание. Багрецов оглянулся назад и оторопел. Возле куста метался зверь. Он припадал на задние лапы, кружился и что-то трепал в зубах. Холод в сердце. Неужели пантера? В Армении они встречаются иногда. А сам он где? Возможно, что и в Армении. Стоял в нерешительности, раздумывал. Добежать до дерева, попробовать вскарабкаться?.. Но ведь пантера его достанет. И как добежать?

Зверь насторожился. Стоит, не шелохнется... Выжидает?

Раздумывать некогда. Вадим бросился вперед, высоко поднял над головой суковатую палку и...

Страшный зверь, оказавшись тощим шакалом, с жалобным визгом метнулся в кусты.

Но что обрадовало Вадима, - шакал оставил растрепанное чучело орла.

Оторвана крышка, торчат провода от взрывателя. Странно, что взрыва не произошло, и это, конечно, к лучшему.

Багрецов закинул чучело за спину и поковылял в лесную чащу. Трудно идти, кровь течет из рассеченной брови прямо в глаз. От раны на боку рубашка мокреет и прилипает к телу.

Оставалась робкая надежда: может быть, "Унион" прилетел на место? Тогда не надо торопиться, а просто лечь на траву и ждать утра. Но как узнать? Вадим вспомнил о приемнике, что был у него в кармане, посмотрел на часы. Скоро будет метеопередача.

И вот опять тонкие стеклянные звуки. Какая высота - непонятно. Давление низкое. А вот и температура: больше сорока градусов мороза! Тимка погибнет. Скорее бежать, предупредить!

Он сунул приемник обратно в карман и, опираясь на палку, пошел напролом сквозь чащу. Нет, так он не дойдет. Боль не унималась. Вадим опустился на землю, сбросил пиджак, разорвал рубашку и непослушными, неумелыми руками стал перевязывать рану. Повязка съезжала, свертывалась жгутом. Но вот как будто бы ничего. Теперь самое трудное - встать на ноги. Нестерпимая, немыслимая боль. Наконец поднялся, остатками рубашки вытер лицо и пошел опять.

Сквозь черную узорчатую листву пробивается лунный свет. Лучи как прозрачные, стеклянные трубки упираются в землю. При каждом шаге Вадиму чудится стеклянный хруст, будто острые осколки впиваются в тело, и он обливается кровью.

Добравшись до ближайшего дерева, он повисал на нем, отдыхал, боясь опуститься на землю, - тогда уже не поднимешься.

Он слышал голос Риммы, она кого-то увещевала, подбадривала. Все это казалось слуховой галлюцинацией, хотя стоило лишь сунуть руку в карман, чтобы обнаружить невыключенный приемник.

Наступало утро. В просветах деревьев виднелись кусочки неба, бледно-лиловые, как жидкие чернильные кляксы. Скрылась луна, и лес потерял всякую таинственность.

Черные узловатые стволы бука и ореха вставали сплошной стеной. Багрецов уже не чувствовал под ногами пологого склона - наверное, потерял направление. Как же спуститься в долину? Он свернул вправо, где темнел высокий кустарник.

От потери крови, от голода кружилась голова. Споткнулся о выступающий корень, упал. Хотел подняться, скользил по траве руками, искал за что бы уцепиться. Какая-то ягода попалась между пальцами, поднес к лицу, почувствовал запах кизила. Ягода сохранилась с прошлой осени. Еще нашел несколько и съел с жадностью.

Небо розовело, будто окрашенное кизиловым соком. Пора идти. Он поднялся и, наклонившись вперед, стал пробираться сквозь кустарник. Острые колючки впивались в тело, цепкие плети ежевики тянулись за ним, как зубастые змеи, обвивались вокруг ног, тащили назад.

Одежда разорвалась в клочья. Длинные иглы терновника подстерегали везде. "Тимка, а Тимка!.." - шептал он искусанными от боли губами, будто, повторяя имя друга, легче найти в себе мужество дойти до конца. И кажется ему, что из далеких межзвездных пространств слышится голос: "Скорее, Вадим, скорее! Здесь холод и черное небо. Я не вижу земли".

Вадим рванулся вперед, нога повисла в воздухе, и он покатился по крутому склону.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

О больших делах и маленьких спекулянтах, о попытках
управлять "Унионом" без всякой техники и о человеке,
который пожелал бы остаться неизвестным.

Набатников понимал, что Медоварову здесь делать нечего. Но разве ему можно запретить проверить собственноручно поставленные печати и пломбы в некоторых отсеках "Униона", тем более что кое-какие приборы отказывали по самым неизвестным причинам. Кто в этом виноват? Дерябин или сотрудники НИИАП? Ясно, что Толь Толич должен убедиться лично, иначе будет писать во все инстанции - снимаю, мол, с себя ответственность за любые аварии, кои могли произойти в "Унионе".

Для Медоварова и его сотрудников "Унион" был обыкновенной экспериментальной лабораторией, вполне понятно, что о возможном ее использовании для исследования космоса на больших высотах никто из них не предполагал.

А если так, то по разным соображениям "Унион" оставался конструкцией незасекреченной, тем более что первый ее вариант был достаточно известен в научно-технических кругах. Тогда этот летающий диск чаще всего использовался для испытаний двигателей, аппаратуры радиоуправления, связи, телевидения и метеоприборов. Комплексная лаборатория, и больше ничего.

Не будь этого обстоятельства, да разве к "Униону" подпустили бы близко деятелей вроде Медоварова или его практически беспомощных сотрудников?

Впрочем, как мы помним, задача, поставленная перед НИИАП, была несложной: временно установить аппаратуру управления и контроля в зале и несколько приборов в "Унионе", необходимых для короткого перелета в Ионосферный институт.

Но кто же ожидал, что за это время произойдет столь необыкновенное космическое излучение, ради которого "Унион" подняли в ионосферу?

Сейчас эта необходимость прошла. Излучение ослабло, и Набатников готов был хоть сию минуту спустить "Унион" на землю, тем более что Поярков просил дать ему время для подготовки к основным испытаниям.

Однако Набатников не оценил настойчивости бывшего директора галантерейной фабрики товарища Медоварова, который слезно умолял поднять "Унион" в ионосферу, чтобы "космическая броня" показала там свои изумительные свойства.

- Хотя бы на часок, Афанасий Гаврилович! - упрашивал Толь Толич.

Он доказывал, что нельзя пренебрегать полимерами, когда о них было решение, когда с невиданным размахом строятся заводы синтетических материалов, когда...

Впрочем, можно дальше не продолжать. Толь Толич умел спекулировать на больших делах. Он плохо представлял себе значимость "космической брони", но верил ее изобретателю, доктору наук Литовцеву, убежденный в том, что на пути каждого изобретения должны стоять препятствия. Значит, надо сделать все возможное, чтобы справедливость восторжествовала. Нельзя сейчас опускать "Унион" на землю.

Но ведь в "хозяйстве Набатникова" Толь Толич голоса не имеет. Придется искать союзников.

Осторожно, шепотком он убеждал конструкторов, что только сейчас, без всякой спешки, можно испытать двигатели как следует, по-дружески советовал медикам и биологам поторопиться с проверкой явлений невесомости, так как он слыхал, что потом все радиоканалы будут заняты техниками, а для физиологических исследований выделят лишь один, да и то на короткое время.

- И не забудьте, золотко, - вполголоса предупреждал он какого-нибудь биолога. - Приедут иностранцы, - сами понимаете, долг гостеприимства: придется отдать им все ваши рабочие места. Торопитесь, пока не поздно.

Нашлись испуганные этой перспективой молодые ученые, аспиранты и, не объясняя ничего Набатникову, попросили от своего имени продолжать испытания "Униона" именно сейчас, чтобы закончить цикл начатых исследований.

Так шутка Набатникова о Троянском коне в какой-то мере оказалась пророческой.

Обиженные сотрудники НИИАП решили написать коллективное письмо в министерство, обвиняя Набатникова в том, что он затирает молодежь, не дает ей ходу, что он бюрократ и самодур. Но Медоваров попросил этого не делать, ибо он сам совершил ошибку: надо было заранее согласовать с Набатниковым состав экспедиции. А кроме того, здесь действительно негде разместиться. Ожидается приезд уважаемых гостей.

Аскольдик поймал Медоварова в коридоре и с усмешкой спросил:

- Товарищ начальник, как вы думаете, и мне уготована общая судьба? Вот удивится папан! Впрочем, насколько я понимаю в медицине, здесь критика не в почете. Зря я вчера растрепался Набатникову, испугался старик.

Кисло улыбнувшись, Толь Толич успокоил Аскольдика:

- Старик, конечно, не из пугливых. Но я, золотко, попробую с ним переговорить.
 

* * * * * * * * * *

В кабинете Набатникова долго спорили о дальнейших испытаниях "Униона", нужно ли его сейчас поднять выше. Поярков возражал, говорил, что все ясно, надо готовиться к основному полету.

- Ну а если медики просят? - оправдывался Афанасий Гаврилович.

Поярков оглянулся на дверь. Никого, кроме него и Набатникова, в кабинете уже не осталось.

- Медики потом на мне отыграются, - вполголоса сказал Поярков.

- Неизвестно, пустят ли тебя в "Унион". Марк Миронович докладывал, как в самолете ты за сердце хватался.

- Там была особая причина...

Послышался осторожный стук, и в дверь просунулась голова Толь Толича.

- Можно мне к вам на секундочку? - проговорил он заискивающе. - На пару слов.

Поярков махнул рукой и вышел из кабинета. Афанасии Гаврилович с сожалением проводил его взглядом.

- Что-нибудь серьезное, Анатолий Анатольевич?

- Пустяки, Афанасий Гаврилович. Прошу извинения за беспокойство. Наши сотрудники вылетают обратно в десять ноль-ноль.

- Обижены?

- Есть немножко. Но я хотел бы вас просить одного из них оставить. Для нашего института это очень важно.

Афанасий Гаврилович равнодушно повел плечами:

- Вам виднее, Анатолий Анатольевич. Из-за одного человека не будем спорить. А какая у него тема?

- Да пока только присматривается. Космическими полетами интересуется. Хочет быть первым человеком на Марсе.

- Скромное желание. Ну, а на Земле что он делает?

Толь Толич сказал нечто уклончивое, потом решил действовать напрямик.

- А что он может делать без специальности? Но человек он нужный. То есть, я хочу сказать, не он, а отец - директор комбината. Мы этой весной полностью отремонтировали институт. Морока страшная. Мои снабженцы, с ног сбились - все обивку искали.

- Обивку? Для чего?

- Для кресел, для диванов. Портьеры в кабинетах надо было сменить, ковры, дорожки. Нашелся добрый человек, пошел нам навстречу...

- Директор комбината?

- Какой там комбинат! Громкое название. Набивные ткани делают, ковровые дорожки. Шарфики, абажуры разрисовывают. Кустарная фабричонка. Но руководство там крепкое. Пообещал товарищ - и сделал.

Набатников недоумевал:

- Что ж тут особенного? Ведь это же не подарок и не для вас лично?

- Какое там "лично"? По безналичному. - Толь Толич обрадовался каламбуру. - Расчетец такой есть, как вам известно. Эх, Афанасий Гаврилович, побывали бы вы в моей шкуре! Ведь за прекрасные глаза ничего не делается.

Трудно было понять Афанасию Гавриловичу, что это, дружеская откровенность или обыкновенный цинизм? Он сам непосредственно занимался строительством здешнего института, вникал в разные хозяйственные дела архитекторов,

строителей, транспортников. Знал, что иногда они договариваются между собой о взаимных услугах: одним нужен лес, другим камень, третьим обещали помочь автомашинами. Но чем хочет отблагодарить Медоваров своего благодетеля за ковровые дорожки?

- Посудите сами, Афанасий Гаврилович, - между тем продолжал Толь Толич. - Человек постарался для нашего института, сделал что мог. А я ему плачу черной неблагодарностью. Совесть-то у меня есть или нет?

- Боюсь, что мы понимаем ее по-разному;

Спорить на столь щекотливую тему Медоварову не хотелось.

- Пусть будет по-вашему. Но слово руководителя что-нибудь должно значить?

- Не "что-нибудь", а все! - сухо поправил Набатников.

- Тем более. Я, например, обещал этому директору взять его сына в командировку. Разве я мог предполагать, что вы всех отправите обратно? А потом, Афанасий Гаврилович, к чему нам лишние разговоры? Мальчик приехал с чистой душой, хотел помочь... А вы вроде как убоялись критики, игнорируете ее... Он так и заявил мне.

Глаза Афанасия Гавриловича покраснели от гнева.

- Это вы о том мальчишке? Вот спекулянт паршивый! Чтобы духу его здесь не было!

Вздохнув, Толь Толич протянул уныло:

- Не любите вы молодежь, Афанасий Гаврилович. Но поймите, если он уедет, то это произведет скверное впечатление. Зажим критики.

Набатников уставился на Толь Толича округлившимися глазами, потом, словно одумавшись, быстро зашагал по коридору.

Можно было смириться с неумным приспособленчеством Медоварова. В конце концов, он виден насквозь, а потому не так уж страшен. Сам признался в мелких спекулятивных грешках - нечто вроде товарообмена. За ковровые дорожки и диванную обивку сынку директора комбината устраивается приятная командировка. Взятка? Ни в коем случае! "Безналичный расчет" и обыкновенная дружеская услуга. Правда, командировка оплачивается из средств государства, но попробуйте доказать, что она не нужна. Будущему специалисту полезно ознакомиться с работами Ионосферного института. Дорогу молодежи!

- Да разве в этом Дело? - жаловался Набатников Борису Захаровичу. - Всякие бывают спекулянты. Одни рыщут по магазинам, чтобы потом перепродать модные тряпки и босоножки. Другие, вроде Медоварова, используют выгоды начальственного положения, тоже этим спекулируют. Но нет отвратительнее спекулянтов принципами, гуманностью и чистотой. Медоваровский отпрыск пригрозил папаше партийным взысканием, когда тот попугал его ремнем. Самодовольный хлыщ, именуемый Аскольдиком, спекулирует высокими принципами нашей печати. Он же, как и тот молодой почвовед, которому я не мог дать отдельную квартиру, спекулирует нашей любовью к молодежи. А разве нет спекулянтов от науки?

Дерябин саркастически усмехнулся:

- Ни на чем не основанные предположения. Попробуй докажи.

Его подозвал Поярков, и они вместе прошли в зал, где устанавливались дополнительные приборы для будущих испытаний "Униона".

Глядя на движущуюся ленту самописца, Поярков удивился:

- Мейсоновский анализатор опять работает? Вы уверены, Борис Захарович, что так и должно быть?

Борис Захарович сам мучился в догадках. Хорошо бы сию минуту, не дожидаясь окончания испытаний, посмотреть, что в нем случилось.

- А какая сейчас скорость подъема? - вместо ответа спросил Дерябин, подходя к другому регистрирующему прибору.

- Почти расчетная величина, - пояснил Поярков, указывая на зеленую линию. - Ваши опасения, что "Унион" не достигнет нужного потолка, пока преждевременны.

- Посмотрим, посмотрим, - ворчливо заметил Дерябин. - Но вы же сами считаете, что его пора посадить? Чем вы объясняете этот скачок? - ткнул он пальцем в график, где еще до включения двигателей линия высоты резко пошла вверх. - Воздушными течениями? Здесь они не отмечены.

Рядом с линией высоты записывались восходящие течения, направление ветра и другие данные. Они говорили, что атмосферные условия тут ни при чем, диск поднялся выше от неизвестных причин. Поярков беспокоился: не случилось ли чего? Возможно, где-нибудь отказали стягивающие трубы? Надо все это проверить сейчас, пока не случилось чего-нибудь более серьезного. Непонятно, почему Набатников не прекращает испытаний?

- Ничего, потом разберемся, - сочувственно проговорил Борис Захарович. - Простите старика, всю ночь не спал, пойду часок вздремну.

Поярков опустился на диван и обхватил руками холодный кожаный валик. Так он сидел бездумно, потом вскочил, закурил, смял зажженную папиросу и быстро подошел к столу. Вот журнал испытаний "Униона". Здесь записаны все показания приборов. Высота, температура, влажность, давление. Но почему "Унион" сразу подскочил вверх? Неужели конструктор не знает всех особенностей своего творения? И, главное, он бессилен. Что делается там, наверху, неизвестно. Скорее бы узнать.

За стеклянной дверью он увидел мутное белеющее пятно. Несколько раз открыл и закрыл глаза. Это Нюра склонилась над каким-то аппаратом.

- Я вам не помешаю? - спросил Поярков и, не дожидаясь ответа, сел к столу.

В комнате, кроме Нюры, никого не было. Она только что установила один из контрольных приборов, который вскоре должен использоваться при испытании новой курбатовской фотоэнергетики.

Серафим Михайлович спросил о каких-то пустяках и замолк. Нюра понимала его состояние. Как бы хотелось сказать ему ласковое слово, ободрить, прикоснуться к его щеке!.. Она колючая - забыл побриться. Нет, не скажешь ему ничего, не поглядишь ласково. Нельзя.

Нюра прятала зябнущие руки в рукава халата, думая уже об ином - о письме Курбатова, которое она до сих пор не получила от Багрецова. Это не официальное приглашение, напечатанное на бланке. Письмо личное. Любовь ее была как иго, - хотела сбросить, но не могла. Досадовала на Димку и письмо. Ведь мог бы оставить у дежурного, чтобы сейчас не мучиться нетерпением. А где-то в тайных закоулках ее сердца пряталось робкое желание, чтобы письма совсем не было. Пусть потеряется.

Серафим Михайлович долго молчал, наконец решился.

- Почему тогда, в самолете, вы вспомнили Багрецова? Что он должен рассказать? Поймите, кроме вас, я никого не хочу слушать...

Холодными пальцами Нюра робко притронулась к его руке.

- Потом... - И, щелкнув выключателем на пульте, смущенно проговорила: - Я долго думала, Серафим Михайлович...

- О чем? - голос его задрожал.

- Говорят, что самолет Охрименко столкнулся с орлом. А может самолет столкнуться с диском?

Поярков укоризненно посмотрел ей в глаза и тяжело вздохнул.

- Невозможно. "Унион" ярко светится, к тому же на самолетах установлены радиолокаторы.

- А если диск налетит на гору?

- И это невозможно. В "Унионе" тоже есть радиолокаторы, - устало и разочарованно сказал Серафим Михайлович. - Вы должны это знать не хуже меня.

Он пояснил, что радиолокаторы через специальную автоматику управляют двигателями. Впереди гора - радиолуч отразится от нее и с помощью приемника включит нужный двигатель с газовыми рулями. "Унион" свернет в сторону или поднимется выше. А кроме того, им можно управлять с земли.

- Вот и получается, что человеку там делать нечего, - равнодушно добавил Серафим Михайлович.

- Это, конечно, верно, - с некоторым сомнением подтвердила Нюра. - Но вот сейчас там что-то случилось, а вы...

Она не закончила фразы. Лицо Серафима Михайловича стало жестким, напряженным.

- Не будем говорить об этом.

За стеклом показался Аскольдик. Он гримасничал и делал какие-то знаки Нюре. Поярков заметил ее удивленный взгляд, вскочил и распахнул дверь:

- Милости прошу.

Не повернув головы, Аскольдик прошел мимо Пояркова.

- Имею честь попрощаться с вами, Анна Васильевна.

- Почему? - спросила она безразлично.

- Высылают как нежелательного иностранца. - Аскольдик язвительно хмыкнул. - Пишите до востребования. - И, заметив, что идет Набатников, юркнул в приоткрытую дверь.

Вежливо уступив ему дорогу, Набатников вызвал Пояркова в зал.

- Я должен с тобой посоветоваться, Серафим. У нашего друга Медоварова появились новые сторонники. Уже немцы и датчанин просят продлить испытания, хотя раньше не настаивали. Зачем именно сейчас им это понадобилось, ума не приложу.

Поярков огорченно вздохнул:

- Как хотите, Афанасий Гаврилович, но мы планировали иначе.

- Так-то оно так, - согласился Набатников, - только ведь гостям неудобно отказывать. Наверное, тут не обошлось без агитации Медоварова. А спрашивать у них неловко. До чего же человек дошел, все средства использует, чтобы продвинуть свои полимеры. Завидная настойчивость. Даже тебе, Серафим, есть чему поучиться.

- Ни я, ни Борис Захарович не верим в благородство Медоварова. Так бороться за чужое изобретение... Странно.

Афанасий Гаврилович укоризненно посмотрел на Пояркова:

- Будто бы мы тебе не помогали, Серафим.

- Благодарю за сравнение... Какие-то несчастные окошки - и...

- Дело не в масштабах, - перебил его Набатников. - Возможно, для Медоварова эти окошки дороже всей твоей конструкции. Он в них хоть что-нибудь понимает, а остальное для него дело темное.

- Мне эта "космическая броня" тоже не кажется прозрачной. Чересчур уж ее рекламируют. Почему?
 

* * * * * * * * * *

На этот вопрос даже сам Медоваров не смог бы точно ответить. Попробуем здесь кое-что прояснить, для чего необходимо рассказать об истории изобретения "космической брони".

В свое время в печати промелькнуло сообщение о том, что в лаборатории доктора химических наук В. И. Литовцева разработан один из видов так называемого "увиолевого" стекла. Оно пропускает ультрафиолетовые лучи, а потому весьма подходит для яслей, школ и больниц. У этого стекла были некоторые преимущества перед обычным плексигласом, а кроме того, хорошо организованная реклама. Но когда встал вопрос о его массовом производстве и заводские работники подсчитали, сколько такое стекло должно стоить, то выяснилось, что не дешевле богемского хрусталя и даже старинных изделий из баккара. Больница с такими драгоценными окнами стоила бы многие миллионы. В те времена Литовцев и глазом бы не сморгнул, услышав, что руководимая им лаборатория два года работала вхолостую и практически ничего не дала. При чем тут практика, когда есть авторское свидетельство на изобретение и, главное, научные труды?

Но вот началась перестройка управления промышленностью, что повлияло и на работу научно-исследовательских институтов. Проверили, чем занимается лаборатория Литовцева. Ему надо было как-то оправдать непроизводительные затраты на разработку новой рецептуры увиолевого стекла. Пусть говорят, что из этой затеи ничего не вышло. На больницах и яслях свет клином не сошелся. Дорого? Пожалуйста, не берите. А для космических кораблей подойдет органическое стекло Литовцева? Почему же нет? Тут экономика ни при чем, тем более что серийный выпуск подобного вида транспорта пока еще не запланирован.

С помощью друзей-приятелей была развита активнейшая деятельность по внедрению в жизнь "космической брони" Литовцева. Нашлись знакомые популяризаторы, которые в журнальных заметках доказывали, что необычайная прочность этой прозрачной брони может защитить межпланетный корабль даже от метеоритов, что крыши будущих оранжерей в космосе обязательно надо делать из столь необыкновенного материала.

Люди, занятые серьезной теоретической и практической работой в этой области, пожимали плечами. В конце концов, не все ли сейчас равно, из чего будут сделаны иллюминаторы? Есть стекла и пластмассы вполне подходящие.

По разным соображениям не писали о работах Пояркова. Да и сам он не хотел этого, считая конструкцию экспериментальной, несовершенной. Даже когда первый вариант ее был принят государственной комиссией и вездесущие корреспонденты облазили все его коридоры и закоулочки, Поярков предупредил, что писать об этом преждевременно.

А Литовцеву нужна была популярность, ему и его лаборатории. И он добился этого. От различных организаций стали поступать заказы, просьбы о консультациях, лекциях, научном редактировании, рецензировании. Все это оплачивалось довольно неплохо. Выросла собственная дача, выросли престиж, уважение. Настоящие ученые кисло отзывались о деятельности своего коллеги, но все же - докторская степень, общественное внимание... Не каждому это дается.

Медоваров с придыханием произносил фамилию Валентина Игнатьевича, - Набатников ему в подметки не годится.

Как-то в гостях у Литовцева, немного подвыпив, Толь Толич высказался:

- Можете вы объяснить, Валентин Игнатьевич, что случилось с Набатниковым? Ведь так хорошо начал! В московском институте у него был целый отдел, причем, заметьте, самый важный. Министр к нему запросто приезжал. Был Набатников секретарем партбюро, депутатом Моссовета. Потом, когда я ездил с ним в экспедицию, все ведь хорошо получилось. - Но, заметив кривую улыбку Литовцева, Толь Толич тут же поправился: - Не для меня, конечно. Хорошо для Набатникова. Атомным взрывом он перебросил целую гору. Его "теплые города" тоже нашли поддержку, один город уже построен... Правда, потом, когда мы отказались от испытаний ядерного оружия, решили и вовсе не делать никаких взрывов, чтобы там, на Западе, ничего плохого не подумали. Но ведь в этом Набатников не виноват, заслуги его налицо. А что в результате? Другого бы за такие успехи замминистра сделали. И вдруг узнаю, что вроде как по собственному желанию Набатников переводится из Москвы в какую-то дыру директором института. Меня хоть в Ташкент перевели - столицу республики. А Набатникова и в бюро не выбрали, самоотвод уважили - так сказать, не задерживаем, золотко, скатертью дорога. И сидит он, раб божий, в башне на голой скале и локти себе кусает. Квартиру московскую отдает, все связи оборваны - заступиться некому. Да и кто попробует заступиться, когда наверху все решено. Вот уж погорел человек так погорел...

Литовцев никогда не откровенничал с Толь Толичем, считал себя выше этого, но частенько пользовался его услугами, в свою очередь оказывая ему покровительство. Что же касается судьбы Набатникова, то она меньше всего занимала Литовцева. Каждый идет своим путем.

Но какие же разные эти пути! Пусть литовцевы и медоваровы думают о судьбе Набатникова как хотят, но ему самому она представляется необычайно счастливой.

Да, действительно, много сделал Набатников, но башня на голой скале, о которой с сожалением говорил Медоваров, была для того не местом изгнания, где придется грустить о столице, а пограничным пунктом, откуда начинается дорога в неведомое.

Литовцев любил латинские поговорки, и если бы к нему, а не к Толь Толичу обратилась Римма с вопросом, кто устроил Медоварова в НИИАП, то получила бы ответ: "Ис фецит куй продест", что означает: "Тот сделал, кому это выгодно".

Возникает законный вопрос, какими способами доктор химических наук мог устраивать Медоварова на разные места, подчас абсолютно не связанные с химией, устраивать в другие города, причем никто бы и никогда не догадался, что здесь действует осторожная и ловкая рука.

Не забывайте, что Литовцев занимался пластмассами с давних пор, когда они были еще диковинкой. Органическим стеклом и другими пластмассами интересовались разные ведомства, и Литовцев предлагал их всюду для изготовления деталей экспериментальных аппаратов. Потом, когда рецептура его пластмасс безнадежно устарела, а нового Литовцев ничего придумать не мог, ему пришла в голову счастливая мысль искать для старых пластмасс совершенно неожиданные применения.

Так, например, резиновую кишку, которую глотают для исследования желудочного сока, Литовцев предложил заменить жесткой пластмассовой трубкой, вводимой в пищевод. "Больно? Ничего подобного. Вспомните шпагоглотателей". Всюду у него были связи в исследовательских институтах, находились точки соприкосновения с производственными и кооперативными организациями.

Но вот пришло другое время. Надо торопиться. Ведь сейчас, когда синтетическим материалам придается всенародное значение, когда в разных институтах и даже в заводских лабораториях никому не известные химики создают все новые и новые пластмассы, прочные, стойкие и, главное, дешевые, на былой славе не проживешь... Тебя позабудут сразу же.

Вот почему Литовцев цеплялся за малейшую возможность хоть как-то заявить о себе изобретением пластмассовой кишки или "космической брони", которая как бы объединяет вместе и проблему завоевания космоса и народнохозяйственную задачу создания новых материалов.

Сейчас, пока не поздно, пока не перебежали тебе дорогу молодые и талантливые, надо ловить момент. И Литовцев, растерянный и жалкий, не гнушался ничем. Друзья попробовали протолкнуть давным-давно "изобретенную" в его лаборатории пластмассу, обладающую исключительной морозостойкостью. Однако ничего не получалось. Во-первых, сейчас это уже не новость. А во-вторых, разве эта пластмасса может заинтересовать производственные предприятия, которые делают мыльницы и зубные щетки? При шестидесяти градусах мороза на улице не умываются. А самое главное, уж очень дорога будет такая щеточка. Никто ее не купит.

Литовцев спал и видел, как бы протащить свою "космическую броню" в серьезные институты и конструкторские бюро, которые занимаются спутниками, межконтинентальными ракетами и где проектируются космические корабли. Но допуска к этим работам у Литовцева не было, проникнуть он туда не мог, а приглашений почему-то не последовало.

Несомненно, что эти организации обладают гигантскими возможностями, и талантливые ученые-химики работают над созданием настоящей "космической брони". А кроме того, существует стекло, прочное и жароупорное, из которого пробовали делать колпаки ракет. Разве "космическая броня" сравнится с таким стеклом? Или весьма совершенной керамикой?

Но не только эта причина, как догадывался сам Литовцев, закрывала ему доступ к работам, которые вынуждены пока вестись в обстановке строгой секретности. Видимо, понимающие люди не во всем могут доверять доктору химических наук Литовцеву. Видимо, они помнят о нарушении им некоторых моральных принципов, бытующих в советском обществе. Речь идет о косвенном заимствовании кое-каких чужих экспериментальных работ для своей докторской диссертации. Литовцеву удалось вывернуться, друзья это дело замяли, но темное пятнышко осталось и несколько подпортило репутацию Валентина Игнатьевича.

Но ведь об этом знают немногие. А на новом месте работы - почти никто. С Медоваровым поступили жестче. За нарушение несколько иных моральных принципов (подробно об этом мог бы рассказать Багрецов, когда, по вине Медоварова чуть было не погибла изобретенная Вадимом радиостанция) Толь Толич был освобожден от должности помощника начальника института, ему вынесли партийный выговор и отпустили на все четыре стороны. Пусть сам устраивается.

- Дело дрянь, - заключил Литовцев, выслушав покаянную речь Толь Толича. - Но попробуем иной ход. Бросим тебя, как у нас принято говорить, на производство. Постарайся, так сказать, своим самоотверженным трудом снять выговор. Пойдешь по линии местной промышленности. Ташкент тебя устраивает?

В Ташкенте, по совету Литовцева, Толь Толич работал на два фронта: кроме руководства фабрикой "Полимер" читал еще лекции в каком-то кооперативном или торговом техникуме. Потом, пользуясь связями Литовцева - а он во время войны защищал кандидатскую диссертацию в Ташкенте, - пошел по его стопам и странными, неведомыми путями получил степень кандидата педагогических наук. Говорят, что Толь Толич защищал диссертацию на тему о методе преподавания бухгалтерского учета в системе торгового ученичества или что-то вроде этого.

- Нон схоле, сэд вите дисмус, - напутствовал своего друга Литовцев: - "Учимся не для школы, а для жизни". Теперь со степенью у тебя и жизнь будет другая, - так по-своему повернул он смысл поговорки. - Не пропадешь. Вытащим.

И вытащил, но, конечно, чужими руками.

Валентин Игнатьевич не оставит после себя серьезных научных трудов, так же как и "эпистолярного наследства". Писем он почти не писал, не давал никаких рекомендаций, избегал письменных просьб, характеристик. Зачем, когда можно встретиться с человеком с глазу на глаз и так, небрежно, между прочим, сказать, что существует-де на белом свете мало знакомый Литовцеву опытный и преданный работник по фамилии Медоваров, пострадавший от клеветы. "Всякое бывало. Недаром сейчас многие реабилитированы". Потом можно вздохнуть и перейти к другому разговору, представляющему общественный, а иногда и личный интерес для человека, могущего повлиять на судьбу невинной жертвы.

Впрочем, что нам до судьбы Медоварова? Ведь сейчас "Унион" поднимается на огромную высоту, где человеку грозит смерть. И человек этот - Тимофей Бабкин. Мы еще не знаем, где сейчас Багрецов. Об этом, конечно, узнаем, но вряд ли кому-нибудь станет известным, как без всякой техники некий изобретатель "космической брони" пробовал управлять "Унионом". Он добился того, что задержали полет до тех пор, пока не поставили окошки из этой брони. (Разве можно возражать против испытаний синтетических материалов?) Он дергал за ниточки марионетку Толь Толича, и тот покорно выполнял его приказания, уверенный, что это необходимо для реализации ценнейшего изобретения.

Да и сам Литовцев часто успокаивал себя могущественным словом "изобретатель". Всегда и всюду изобретателям приходилось бороться за свою идею. Современники обычно ее не понимали, а потому гибли на корню великие открытия и изобретения. Кто знает, не родилась ли "космическая броня" преждевременно? Может быть, только потомки ее оценят. Но это никак не устраивало Валентина Игнатьевича. Он должен привлечь к своему изобретению общественное внимание. Пожалуй, даже хорошо, что он не работает в секретной организации. Тогда бы о "космической броне" не писали ни строчки.

И Валентин Игнатьевич, рассчитывая на "помощь общественности", вступил на путь борьбы за "технический прогресс".

Вспомните "таинственные звонки". Толь Толич испугался катастрофы и задерживал подъем "Униона", но по телефонным нитям протиснулся властный голос Литовцева: "В высших инстанциях настаивают на скорейших испытаниях иллюминаторов - таковы сегодняшние обстоятельства". Никто, конечно, не настаивал, и ларчик открывался просто: готовилась большая статья о работах Литовцева, и надо, чтобы в ней было упомянуто о последних практических испытаниях "космической брони".

Необходимо это сделать до подписания номера журнала к печати.

Небывалая вспышка космических лучей. Навстречу им должен лететь "Унион". Но Медоваров не согласовал этого вопроса с Литовцевым. Мало ли что может случиться с иллюминаторами? Лопнут от разницы давлений, потрескаются.

Срочно позвонил на дачу, но Валентин Игнатьевич изволили гулять. Только после ответного звонка выяснилось, что иллюминаторам эти беды не грозят и "Унион" может следовать по пути, намеченному Набатниковым.

Телефонные переговоры были тщательно законспирированы, а поэтому даже если бы их случайно услышали люди, заинтересованные в полете "Униона", то все равно бы не догадались, о чем идет речь: пустая обывательская болтовня.

Добившись согласия Набатникова на продолжение высотных испытаний "Униона", Толь Толич, поспешил похвастаться Валентину Игнатьевичу.

Заказал междугородный разговор и на вопрос телефонистки, кого вызвать, ответил обычно: "Кто подойдет".

Подошла жена Валентина Игнатьевича.

- Приветствую вас категорически, - весело, с хохотком начал Толь Толич. - Не узнаете? Ваш постоянный вздыхатель... Какой? А разве другие есть? Не потерплю... Ах, золотко мое, попросите, пожалуйста, хозяина, мы с ним выясним это дело. - И когда отозвался Литовцев, Толь Толич на всякий случай не стал называть его по имени. - Хозяин, а хозяин, что же это у вас в доме творится?.. У меня? Лучше некуда. По просьбе многочисленных зрителей игра продолжается. Мяч в воздухе... Да, да, на очень высоком уровне...

Потом он осведомился насчет здоровья, передал приветы, говорил о погоде и наконец вспомнил о Троянском коне.

- Что за штука такая? Здешний хозяин смеется, что я ему Троянского коня подсудобил. Почему нехорошо?.. Вылезли оттуда и подожгли? Ничего себе!.. Открыли своим ворота? Выходит, что мои ребята поджигатели? Очень мило.

Толь Толич рассеянно положил трубку.

- Интересно, кто еще об этом слышал?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Разве можно ненавидеть животных? При данных обстоятельствах
Это простительно, с чем, вероятно, согласится и читатель.
Здесь впервые появляется еще один персонаж -
"Яшка-гипертоник". От него тоже кое-что зависит, но об этом
вы узнаете позже.

Окошко в полу кабины светлело. Вкрадчиво и незаметно вползало утро - мертвое утро, без птичьего гомона, злобно молчаливое, а вместе с ним в сознание Тимофея вползала упрямая, скользкая мысль: неужели это его последнее утро? Там, наверху, куда он летит, - пустота и смертельный холод.

Надо что-то делать, пока ты мыслишь, двигаешься и живешь! Надо еще раз попробовать добраться к двигателям, раньше это было легко. Неужели все люки заперты?

Тимофей выходит в кольцевой коридор, бежит к боковому люку, который, как ему припомнилось, ведет в отсек двигателей. Бежит и с облегчением открывает крышку, прочную, надежную, с уплотняющими прокладками, как на морском теплоходе.

За ней видны тускло поблескивающие стенки радиальной трубы. Перешагнув через порог, Тимофеи, согнувшись, пробежал еще несколько метров и наконец достиг желанной цели. Здесь, в этом пустотелом кольце, расположенном почти по краю диска, должны находиться двигатели. Во всяком случае, так было раньше.

Опять неудача! Неизвестно зачем тут понастроили перегородок. Теперь уже нельзя пройти коридор насквозь и возвратиться на прежнее место. Бабкин уперся в закрытую дверь, вернее, в крышку люка. "Сектор № 2", - прочитал он четкую надпись. Интуиция, а главное, смутные воспоминания подсказывали, что стоит лишь проникнуть за эту перегородку, как там тебя ждет еще не остывшее тепло двигателя. Неужели и здесь заперто? Тимофей взялся за ледяную ручку, опустил ее книзу, как у дверцы машины, и потянул к себе.

Точно пламя вырвалось из пустоты, ударило в лицо, проникло в горло. Бабкин задохнулся и сразу же захлопнул дверь. Придерживая ее спиной, будто кто-то ломился сзади, Тимофей старался отдышаться, жадно ловя ртом разреженный воздух. Еще немного - и все было бы кончено. Потом он отчаянно корил себя за неосторожность. Ведь это же понятно: двигателям нужно охлаждение, а кроме того, при работе они выделяют вредные газы, от которых надо защитить аппараты "Униона". Вот и поставили перегородки.

А нельзя ли подойти к двигателям с другой стороны? Вдруг какой-нибудь из них стоит у самой стенки. Хорошо бы прижаться к этой теплой печке. И, опасливо покосившись на закрытую дверь, Тимофей поплелся обратно. Вот здесь он вышел в кольцевой коридор и повернул налево, - значит, теперь надо идти дальше.

Но что это? Впереди ярко сияют плафоны, как в вагоне московского метро. Кто их включил? Зачем они здесь?

Тряпка на ноге развязалась - чуть было не потерял ее Тимофей, - но он торопился, чувствуя, что все это неспроста. Да нет, это не лампы, не матовые плафоны, а оконца в солнечный мир. Играют зайчики на полу, радужные, веселые.

Наверху надпись "Сектор № 4". Тимофей переступил порог и подошел к первому оконцу. Не нужно тянуться к нему на цыпочках, стоит лишь чуть приподнять лицо. За толстым стеклом величиною с. блюдце Тимофей не увидел неба, и солнце светило где-то в стороне, сквозь другое окно, побольше. Лучи падали на широкие листья, вроде как у тыквы, плети ее лежали на кирпично-красной земле. Все это было вроде игрушечной оранжереи в большой металлической байке.

Бабкин заметил знакомые ему телеметрические приборы, которые определяют температуру и влажность почвы, воздуха, отмечают процент кислорода, учитывают интенсивность солнечного сияния. Все эти приборы конструировались в лаборатории, где работал Тимофей. Знал он и о том, почему тыква растет на красной земле. Это вовсе не земля, а искусственный грунт, в который вводятся питательные вещества... Вот они, трубки, торчат. А наверху другая трубка, через нее отводится кислород, вырабатываемый листьями, если они освещены солнцем или даже электрической лампочкой.

Неясное предчувствие царапнуло по сердцу. Уже известно, что с одного квадратного метра листьев, примерно как в этой банке, можно получить столько кислорода, что его хватит для дыхания двух человек. Это подсчитали ученые, проектируя большой космический корабль. Уж не собираются ли там, внизу, попробовать загнать диск в далекие космические пространства? Бабкин хотел было узнать, куда идет трубка с кислородом, но это оказалось не так-то просто. В соседней испытательной камере плавали водоросли, в следующей росли какие-то лопухи.

Заглянув еще в одну камеру, Тимофей инстинктивно отпрянул. На него бросился одноглазый пес. Тычась мордой в окошко, он отчаянно лаял, но сквозь изолированные стенки камеры и двойные стекла, между которыми, вероятно, был выкачан воздух, звуки почти не проникали.

- Тимошка! На место! Фу! - послышался знакомый женский голос.

Вздрогнув, Тимофей оглянулся и со злостью щелкнул крышкой приемника. То же самое, что и ночью. Оказывается, радиоволны попадают внутрь диска, вероятно через антенны, которые соединены с разными приемниками. Вот и сейчас эта кукла успокаивает подопытного пса по радио. Наверное, в его камере громкоговоритель. Где ж он?

Как ни старался Тимофей рассмотреть внутренность собачьей камеры, но сделать ничего не мог. Пес прямо так и прилип к стеклу. Стоило лишь улучить мгновение, чтобы заглянуть хоть в щелочку, как оскаленная морда тут как тут. Тимофей опять включил приемник. Может быть, внизу скажут что-нибудь насчет испытаний.

- Будь ласка, одноглазик, успокойся, - ласково увещевал его голос с Земли. - Який дурень! На мышей гавкаешь.

Бабкин обозлился еще больше. Придумали тоже... "На мышей". Впрочем, чем он отличается от того несчастного мышонка, который так же случайно, как и Тимофей, оказался в диске?

Пес, видно, услышал знакомый голос, устыдился и лег на свою подушку. Теперь Бабкин мог подробно осмотреть его помещение. Кроме громкоговорителя в стене торчал объектив маленькой телекамеры. К сожалению, в поле ее зрения не попадало нижнее оконце, а то бы Тимофея заметили. Он не может просунуть руку, чтобы помахать ею перед объективом. Разбить стекло? Напрасная затея. Такие стекла не разбиваются, они должны выдерживать огромное давление, как в батисфере.

Под объективом - микрофон, похожий на перевернутое чайное ситечко. Каждый собачий вздох воспринимает он своим чутким ухом. А Тимофея, сколько бы ни орал под окошком, сколько бы ни стучал в него, - все равно на Земле не услышат. Этому одноглазому псу предоставлена временная конура с абсолютной звукоизоляцией. А если все-таки раздразнить его? Может, там внизу, догадаются, что здесь не мышонок застрял? В самом деле, разве порядочный пес будет выходить из себя по такому пустяку?

Носом прижавшись к стеклу, Тимофей строил, как ему казалось, самые оскорбительные для собаки рожи. Делал вид, что нагибается и поднимает камень, грозил кулаком. Пес показывал зубы, рычал, а Римма его стыдила:

- Ось дурило! Помовчи хоч хвылынку. Тут ликари кажуть, що у тебя давление повышается. - Послышались какие-то другие голоса, и она спросила: - Хочешь сахару?

Тимошка вскинул голову. Под репродуктором вздрогнула металлическая пластинка, на мгновение открылся наклонный желобок, и в Тимошкину пасть скатился кусок сахара.

Виляя хвостом, пес ждал, когда вновь бросят ему сахар, но Римма не торопилась и болтала всякую чепуху. Как же тут Тимофею не досадовать? Назвали пса человечьим именем, посадили в тепло, кормят. А ты приплясываешь от холода, со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было, дышать трудно. Псу хорошо, там, внизу, врачи о здоровье его заботятся...

От собачьего ошейника к втулке в стене тянулся кабель в металлической оплетке, соединенной с приборами на поясе. Наверное, к этому широкому поясу собака привыкла, ей не мешали ни микрофон для выслушивания сердца, ни электрический термометр, ни разные другие приборы, показания которых передаются на землю и автоматически записываются на ленте.

Бабкину не приходилось иметь дело с подобными исследованиями, но некоторые приборы этого типа конструировались, вернее, приспосабливались для медиков в лаборатории, где он раньше работал.

Тимошка не дождался сахара, равнодушно взглянул на страдающее лицо за стеклом и потянулся к кормушке. Она была устроена довольно занятно и чем-то похожа на автоматическую поилку. В маленькое блюдце, прикрытое сеткой, поступала полужидкая овсянка. Пес слизывал ее с сетки, а голодный Тимофей глотал слюну и в то же время прикидывал, чем можно объяснить столь сложное устройство. Выводы, к которым он пришел, оказались малоутешительными. Сетка нужна затем, чтобы удерживать кашу, когда диск поднимется так высоко, что ослабнет земное тяготение. Видно, в кормушке пружина, она постоянно прижимает кашу к сетке. Ведь собственной тяжести не будет.

- Не будет... - вслух прошептал Тимофей, еще раз глотнул накопившуюся слюну и перебежал к следующему окошку.

Здесь действительно были мыши. Но собака не могла их ни видеть, ни слышать. В такой же звукоизолированной, как и у нее, камере бегали нумерованные белые мыши. Да, да, нумерованные! На спинках их четко выделялись цифры. "Как у футболистов", - подумал Тимофей, и опять ему стало неприятно. Откуда-то вынырнула зеленая мышь, потом розовая, голубая. Мыши раскачивались на веревках, грызли хлеб и сыр. Аккуратно нарезанные кусочки великолепной пищи торчали в специальных зажимах. Тимофей не мог смотреть на это без головокружения.

За мышами смотрели глазом телекамеры - тут опять торчит ее объектив, - микрофон прислушивался к веселому писку, приборы передавали вниз на Землю, не холодно ли мышатам, хватает ли воздуха, не прибавить ли кислорода? Ну конечно, - вон куда потянулась трубка из оранжереи. Этим же кислородом дышал и одноглазый. Своим именем Тимофей не хотел называть пса даже мысленно.

В соседней камере жили Тимофеевы предки - пара макак-резусов. Родство, конечно, далекое, но существа они живые, веселые. Чувствуют себя прекрасно, прыгают, резвятся, перебрасываются бананами. Рядом с окошком лежит апельсин. Протянуть бы руку, схватить и вцепиться зубами в сочную мякоть. Губы пересохли, пить хочется. Дразнится обезьяна проклятая, содрала апельсиновую кожу и брызжущие соком дольки бросает в окошко. Мякоть шлепается о стекло, и топкие обезьяньи пальцы размазывают ее по поверхности.

Обезьяны одеты довольно странно, в модные с "молниями" курточки. На одной из них - темная, на другой - в большую клетку. Видно, это сделано затем, чтобы лучше различать обезьян в телевизоре. Под куртками, наверное, датчики. А вон и кабели прикреплены к поясам.

Но до чего же хочется пить! Неужели макаки ничего не пьют и обходятся апельсинами? Впрочем, если "Унион" поднимется выше, где не будет тяжести, то вода выскочит из сосуда и шариком поплывет в пространстве. Попробуй тогда напейся.

Зря беспокоился Тимофей - обезьяны не умрут от жажды. Макаке, той, что размазывала апельсины по стеклу, надоело это занятие, она потянулась к резиновой соске, торчащей из стены.

Угол подъема диска постепенно увеличивался. Казалось, что вот-вот диск встанет совсем вертикально. Бабкин находился внизу, неподалеку от двигателей, и уже всерьез подумывал о том, как, он сможет возвратиться в центральную кабину. Неужели придется карабкаться вверх? Во всяком случае, по ближайшей радиальной трубе не доберешься.

Он с трудом преодолевает подъем в кольцеобразном коридоре, чтобы повернуть в более пологую радиальную трубу. Надо торопиться, иначе совсем замерзнешь. Теперь его уже не интересуют окошки испытательных камер, где зеленеют еще какие-то растения, кролики шевелят розовыми носами, порхают птицы.

Некоторые камеры пока еще свободны, и, самое главное, нижние окошки у них без стекол. В камерах - никакой живности, нет ни воды, ни кислорода. Но как бы хорошо протянуть руки навстречу теплому солнышку и хоть немного согреться!..

Под верхним иллюминатором поблескивают коробочки фотоэлементов. Видно, они служат для измерения интенсивности солнечных лучей, проходящих сквозь разные стекла. В одной камере стекло зеленоватое, в другой золотистое... А вот и совершенно прозрачное, как хрусталь. Здесь нет фотоэлемента. Наверное, не успели поставить.

Тимофей просовывает в камеру руки, растирает их, греет. Потом подходит к камере с фотоэлементами. По их поверхности бегают тени. А что, если таким способом просигнализировать вниз? Закрывая и открывая один из фотоэлементов, Тимофей передает знакомый всем сигнал бедствия. Затем, на всякий случай, машет рукой над другим фотоэлементом, над третьим.

Он занимался этим довольно долго, утомился и вдруг почувствовал всю никчемность своей затеи. Ведь система приборов включается на какие-то доли секунды, чтобы послать сигналы на землю. Разве угадаешь, когда это будет? Он оставил приемник включенным, но никаких своих сигналов не слышал. В конце концов, неизвестно, по какому каналу должны передаваться показания фотоэлементов.

Не успел Тимофеи положить приемник в карман, как почувствовал в пальцах острую боль, точно их обварили кипятком. Вероятно, прозрачное стекло иллюминаторов не защищало от ультрафиолетовых лучей. Здесь, наверху, где почти нет воздуха, эти лучи могут уничтожить все живое. Почему же раньше он не додумался? Теперь кожа будет слезать, как у некоторых чудаков, любящих до потери сознания загорать на пляже.

Помахивая обожженными руками, Тимофей поднимается вверх по кольцевому коридору и мельком заглядывает в камеры. Возле одной невольно останавливается. Еще бы: глядит на тебя какая-то оскаленная морда в прозрачном колпаке.

Из кармана, где лежит приемник, слышится мужской незнакомый голос:

- Яшка! На место! Ну, гипертоник, приготовились!

Морда исчезает. Тимофей заглядывает в окошко. Обезьяну в специальном костюме из голубой, плотной ткани с ремнями кто-то тащит к креслу. Ремни тянутся как будто бы в соседнюю камеру. Но Тимофей понимает, что никого там нет, ремни уходят под кресло и, вероятно, наматываются на барабан, который поворачивается по приказу с земли. От шарообразного колпака тянутся толстые резиновые трубки. Вполне возможно, что у Яшки-гипертоника изучается газообмен.

Кресло низкое, с далеко откинутой спинкой. Яшка лежит, туго привязанный ремнями. Но вот у Яшки начинает пухнуть живот. Бабкин глазам своим не верит: что же это творится с бедной обезьяной? Вздуваются пузыри на коленях.

- Ничего, ничего, Яшка, - кто-то уговаривает его с земли. - Если хочешь знать мое мнение, то это совсем не больно. Сидеть, Яшка, сидеть!

У Яшки такая страдающая морда, что Бабкину его искренне жаль. Издеваются над животным, а зачем, неизвестно.

В приемнике слышится какой-то разговор о бандажах, о перегрузке, о давлении. Разговор прерывается ласковыми обращениями к Яшке, и Тимофею кое-что уже становится ясным. Испытывается противоперегрузочный костюм. В нем есть резиновые баллоны, они заполняются сжатым воздухом, давят на живот и ноги, чтобы при перегрузке не отливала кровь от верхней части тела.

"А как же я? - неожиданно мелькает запоздалая мысль. - У Яшки костюм, он в кресле... С ним ничего не случится... А со мной... Спасибо, хоть предупредили".

Надо как-то устраиваться. И, понимая, что готовится нечто для него неприятное, Тимофей смотрит, как расположено Яшкино кресло, садится на жгучий морозный пол, вытянув ноги в том же направлении, как и Яшка, охватывает голову руками и замирает.

- Готов! - слышится спокойная команда.

Страшная сила прижимает Бабкина к стенке трубы, сдавливает грудь - не вздохнешь, - и диск стремительно вырывается в пустоту.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Самая короткая, но существенная, потому что автор не
хочет оставлять Багрецова в беде. Теперь надо
позаботиться о Бабкине, но что поделаешь, когда
дежурный по НИИАП занят научным трудом? И все-таки
попробуем.

- Дяденька, а дяденька! - звенит над ухом тонкий мальчишеский голосок. - Чего это с вами? - И холодная вода льется в рот.

Багрецов приподнимает голову.

Перед ним на корточках сидит мальчуган с жестяной кружкой. Его черные живые глаза светятся сочувствием и любопытством.

- Чего это с вами, дяденька? - повторяет он тревожно.

На лбу у Багрецова - мокрая тряпка. Мальчик осторожно приподнимает его голову и подносит кружку ко рту. Вадим делает несколько глотков и пристально смотрит на мальчугана, как бы желая убедиться, не сон ли это?

Нет, мальчик живой, настоящий. Лет двенадцати, босоногий, в одних трусиках, загорелый, похожий на негритенка. Голова в мелких завитушках, словно обтянутая каракулевой шкуркой.

- Там хорошая вода, - проговорил он, кружкой показывая наверх. - Ждать надо немножко. - И, выплеснув остатки, побежал к высокому обрывистому склону.

Держа кружку в зубах, мальчик полез вверх, цепляясь за выступающие корни деревьев. Повисая на одной руке, он поворачивался к Багрецову и улыбался.

Минут через десять мальчик снова появился на краю обрыва. Спускаться было труднее - боялся расплескать воду, поэтому приходилось держаться не только рукой, но и цепкими, как у обезьяны, ногами. Наконец он спрыгнул на траву, ухитрившись не пролить ни капельки.

Вадим смотрел на него с восторгом и тайной завистью. Ни в детстве, ни тем более сейчас он бы не смог проделать такое путешествие. Он огляделся. Хорошо, что падать пришлось не с обрыва, а с более пологого склона. И орел-разведчик спланировал. Вот он лежит рядом, с поломанными крыльями. Днем он кажется жалким и отвратительным.

Мальчуган подбежал к Вадиму, помог приподняться и хотел было снять с него пиджак, чтобы промыть рану, но Вадим остановил:

- Подожди. Далеко отсюда деревня?

- Колхоз, - поправил мальчуган. - Не дойдете, через гору надо.

- А ты скоро добежишь?

- За двадцать пять минут. - Мальчик скосил глаза и, как бы невзначай, посмотрел на часы.

Только сейчас заметил Вадим, что его новый товарищ, кроме трусиков, носил еще и часы. Это было необычайно и трогательно.

Мальчик перехватил его взгляд и сказал с достоинством:

- Колхоз подарил.

- За что?

- Да так, - смутился мальчуган. - Волка прогнал...

- В колхозе есть телефон?

- Почему нет? Есть.

- Пусть вызовут междугородную... Киев... номер... - Вадим запомнил его, когда отправлял в ботинке записку. - Да тебе негде записать...

- Зачем писать?.. Так скажу.

- Перепутаешь, - Вадим, волнуясь, шарил по карманам. Записной книжки не оказалось. Вытащил ручку.

Мальчик протянул липкую от смолы ладонь:

- Пишите. Только покрупнее.

Вадим написал номер и объяснил, что нужно передать Дерябину или Медоварову. Мальчуган дрожал от нетерпения, понимая, что сейчас от него требуют.

- Меня Юркой зовут. А вас? - И, не дожидаясь ответа, засуетился, приподнимая Вадима. - В тень надо, здесь скоро - жарко будет. Держитесь за меня. Крепче, крепче!..

- Беги, Юрка, беги...

По склону, через овраги и расщелины, перепрыгивая с камня на камень на другой берег горной речки, сквозь заросли и по тропкам бежал маленький Юрка. На него надеялся Багрецов и не ошибся.

...В правлении колхоза скучал Горобец. После вчерашнего отчаянно болела голова.

- Вызывайте Киев! - еще в дверях крикнул мальчуган.

Прислонившись к стенке и задыхаясь от быстрого бега, он протягивал Миколе ладонь с номером телефона.

- Вот скаженый хлопец - гукает, як с неба свалился.

- Да не я свалился, а дяденька.

- Откуда?

- Да вы же сами сказали: с неба! - чуть не плача, ответил Юрка. Некогда было объяснять подробнее.

Горобец сразу же стал серьезным. Мальчик передал ему просьбу Багрецова. Так вот где разгадка летающего человека. И Горобец почувствовал себя виноватым. Надо бы раньше, еще вчера звонить.

Дозвониться было нелегко. Горобец сначала связался с районным центром, потребовал Киев и затем НИИАП. Телефонистка института соединила с дежурным. По образцу военных лет, Медоваров ввел в институте дежурства даже в праздники. Горобец попросил позвать Дерябина. Дежурный с досадой отложил свою диссертацию.

- Куда вы звоните? - Это был один из обиженных аспирантов, которого Медоваров не взял с собой в Ионосферный институт. - Нет сегодня Дерябина.

- Як нема? - теребя шнур, нетерпеливо переспросил Микола. - Дуже треба.

- А кто говорит?

- Горобец говорит... Треба зараз кинчати випробування.

- Извините, товарищ Горобец. Вы из какого министерства?

- Якого министерства? С колхоза я.

- По вопросам испытаний мы можем разговаривать только с официальным представителем заказчика.

- Якого заказчика? - сердился Горобец. - Покличте мне голову.

- Директора института тоже нет, - спокойно ответил дежурный и повесил трубку.

Горобец выругался и снова с остервенением стал крутить ручку аппарата. Наконец дозвонился, назвал дежурного бюрократом и сказал, что там, наверху, людына замерзает.

Дежурный что-то пробурчал насчет холодильных установок, которыми НИИАП не ведает, потом, узнав, что Горобец звонит с Кавказа, посоветовал обратиться в горноспасательную станцию.

Разговор прервался, так как телефонная линия была передана другому району. Дежурный вообще ничего не понял. Откуда ему знать, что разговор шел об "Унионе" и о том, что там мог оказаться человек. К тому же он сердился на Медоварова, который заставил его накануне защиты диссертации дежурить и отвечать на какие-то глупые вопросы.

Кроме телефона НИИАП, Горобец не знал, куда бы еще можно было звонить. Надо скорее взять того парня, которого нашел хлопчик Юрка, и тогда уже решать, что делать дальше.

Горобец не предполагал, что "Унион" поднялся уже к верхней границе стратосферы, где жгучий холод сковывает тело, где тишина и смерть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Пожалуй, больше всего здесь рассказывается о медицине,
хотя ни Набатников, ни Дерябин, ни тем более Поярков не
питают к ней особого пристрастия. Почему же они так
горячо обсуждают вопросы медицины и при чем тут "кресло
чуткости"?

В институте у Набатникова работали и биологи, и медики, но, в отличие от НИИАП, здесь велись планомерные исследования, имеющие серьезное научное и практическое значение.

При запуске специальных ракет за пределы атмосферы ученые вели исследования роста и деления клеток, влияния космических лучей на живые организмы. Возникали также и другие практические вопросы, связанные с межпланетными путешествиями.

Борис Захарович оторвал Пояркова от каких-то расчетов и предложил посмотреть, как чувствует себя подопытная живность.

- Не боишься за своего Тимошку?

- Я бы с удовольствием его там заменил, - хмуро проговорил Поярков, спускаясь по лестнице.

- В порядке самопожертвования?

- Нет, потому что твердо уверен в абсолютной безопасности.

- Что и называется самоуверенностью.

- Не знаю. Я надеюсь не только на конструкцию, но и на вашу автоматику, уважаемый Борис Захарович. Я уже давно просил разрешения на полет. Увидите, что добьюсь своего.

Дерябин подумал, что от такой горячей головы всего можно ожидать, и сказал уклончиво:

- Тут уж врачи решают. Их особенно интересует Яшка-гипертоник. Ты знаешь, что эта несчастная обезьяна перенесла? Марк Миронович рассказывал. В детстве Яшке привили малярию, и стал Яшка маляриком. Потом у него развилась гипертония, и с той поры его так и называют - Яшка-гипертоник. Я полный профан в медицине, но врачи решили, что для чистоты эксперимента, так сказать, в самом трудном случае, в условиях перегрузки и невесомости, проверка должна производиться на Яшкином организме. Пусть пострадает ради нас, грешных.

- Но там еще есть обезьяны, - напомнил Поярков, входя вместе с Борисом Захаровичем в новую, лишь недавно организованную лабораторию.

- Вот они. Легки на помине, - подтвердил Дерябин, указывая на экран.

Цветной телевизионный экран. Две обезьяны в курточках напоминали карикатурных стиляг. На другом экране нумерованные и раскрашенные мыши.

Под экранами пульты с контрольными приборами, самописцами. Врачи и биологи изучают записи сигналов, переданные из камер четвертого сектора с животными и растениями. Наиболее интересные из них касались пребывания животного мира в ионосфере, где проверялись и перегрузка от ускорения, и падение в безвоздушном пространстве, где определялись допустимые дозы облучения ультрафиолетовыми лучами, испытывались разные защитные стекла, влияние космических лучей и незначительных, но вредных излучений при работе атомных двигателей. Камеры четвертого сектора были надежно защищены от вредных излучений топливными баками и специальными экранами.

С усмешкой и в то же время с завистью Поярков смотрел на обезьян: они прыгали, швырялись банановыми корками и вообще вели себя как в привычной земной обстановке, где задолго до сегодняшних испытаний, чтобы освоиться, жили в такой же камере, как в "Унионе". И если не считать каких-то странных падений и толчков, то жизнь на высоте в полтораста километров была не хуже земной.

Подойдя к Марку Мироновичу - главному врачу "Униона", Поярков спросил:

- Как наши пассажиры отнеслись к перегрузке?

- Стоически, - удовлетворенно ответил Марк Миронович и показал карандашом на ленту самописца. - Здесь все видно. Атомные двигатели включили в десять сорок пять. Теперь смотрите. Пульс, давление. - Он провел кончиком карандаша по стеклу. - Изменения есть, но через несколько минут все пришло в норму.

Поярков не без удовольствия подозвал Бориса Захаровича.

- Видите, ничего страшного.

- Я же насчет Яшки говорил. По нему тебе придется равняться.

Вмешался Марк Миронович:

- Не знаю, как вы предлагаете равняться? - И, пряча скупую улыбку в бородке, продолжал: - Но мне хотелось бы заметить, что Яшкин почтенный возраст и его гипертония представляют для нас серьезный интерес. Вот Яшкины показатели. - Марк Миронович повернулся к другому самописцу. - У нашего пациента весьма возбудимая натура. Прошу извинения, но в этом он походит на вас, Серафим Михайлович. Видите запись пульса? Он долго не мог прийти в норму. Пока все обстоит благополучно, но возможны рецидивы.

На экране сменялись кадры, как в кинохронике. Вот морские свинки, кролики. Яшка, подремывающий в кресле, и, наконец, Тимошка.

- Здравствуй, друг! - сказал Поярков в микрофон.

Тимошка, услышав знакомый голос, уперся лапами в стену и залился радостным лаем. Лай этот слышался из громкоговорителей, расположенных по бокам экрана, как в обычном звуковом кино. Тимошка прыгал, тычась носом в сетку своего репродуктора, будто бы за ним находился хозяин.

В соседней комнате Римма помогала Нюре устанавливать кодовые аппараты для новой серии испытаний.

- На кого цей вредюга гавкает? - спросила Римма, появляясь в дверях, и, заметив Пояркова, расплылась в улыбке. - Ах, вы здесь, Серафим Михайлович! Значит, моя помощь не требуется?

Она думала, что Поярков раскланяется: "Нет, нет, что вы, что вы? Вас Тимошка всегда слушается".

Здесь надо пояснить, что для успеха эксперимента важно убрать все раздражители, которые могли бы волновать животное. Зная привязанность Тимошки к Римме - она его всегда прикармливала, - Марк Миронович попросил ее о небольшом одолжении: если Тимошка почему-либо забеспокоится, то пусть Римма скажет ему пару ласковых слов, и он сразу же завиляет хвостом.

Римма ждала, что ответит Поярков. Конечно, и он умеет успокаивать Тимошку, мог бы сейчас успокоить и ее, Римму, сказать, что ничего особенного не произошло и он извиняется за свои слова... А было это сегодня утром. Случайно зашел разговор о погибшем Петре. Серафим расслюнявился, утешать ее начал. А почему, спрашивается? Ничего между ней и Петром не было, замуж она за него выходить не собиралась. Мало ли кавалеров на свете, по каждому реветь - слез не хватит. Конечно, она удивилась - при чем тут Петро? - пожала плечами и, чтобы Серафим ничего такого и не подумал, сказала, что к Петру она всегда была равнодушна и что он ей вовсе не нравился. Тут Серафим тоже вроде как удивился: ведь он часто видел их вместе, да и Петро говорил, что влюблен. Пришлось сказать, что не только Петро был влюблен - надо же как-то повысить себе цену в глазах Серафима, - но сердце ее свободно. Тут этот мальчик (а Римма всех знакомых мужчин, даже тридцатилетнего возраста, иначе и не называла) попросту схамил: "Откуда у вас сердце?" - сказал он, махнул рукой и ушел.

Вот и сейчас хамит. Перед ним стоит самая красивая в институте девушка, а он ее не замечает. Глядит как на пустое место.

Римма обозлилась, взяла оставленный Поярковым микрофон и, механически повторяя Тимошке ласковые слова, ждала, что Серафим обратит на нее внимание. Пес, непривычный к людской лести, больше воспринимал не слова, а интонацию, заерзал, завертелся, и Марк Миронович был вынужден прервать Римму:

- Что-то у вас сегодня не получается, девушка. Смотрите, - привычным жестом показал он на цветные линии. - Тимошка волнуется. Эдак из нормального пса вы сделаете Яшку-гипертоника. Серафим Михайлович, прошу вас, возьмите микрофон на минутку. Скоро мы опять должны проверять перегрузку.

Римма равнодушно отдала микрофон. На языке вертелась эффектная фраза: "Пожалуйста, говорите, Серафим Михайлович. Будь ласка! Вы краще балакаете с собаками, чем с людьми". Впрочем, зачем себе врага наживать? Очень нужно! Да и нет в нем никакого интереса. Подумаешь, ведущий конструктор! Толь Толич говорил, что его в статье здорово проработали. Могут и выгнать, дело обыкновенное.

Обиженно надув и без того пухлые губы, Римма подождала, пока Тимошка не успокоится, и ушла.

Борис Захарович с улыбкой посмотрел на ровные зубчики Тимошкиного пульса, на спокойные кривые всяких других показателей здоровья и вздохнул.

- Трогательная забота. Бережем Тимошкины нервы, проверяем давление. Эх, кабы такую заботу да о человеке, и не в космических пространствах, а на грешной земле... Вот вы, медицина, - обратился он к Марку Мироновичу, - что смотрите?

- Шутить изволите, Борис Захарович. Если хотите знать мое мнение, то это уже стариковское брюзжание. Есть и поликлиники, и больницы, и медпункты. А для вашего брата ученого и специальная диспансеризация. Зовете вы или не зовете, врач к вам все равно приходит.

- А как же? Приходит знающий старикан. Давлением интересуется. - Дерябин лукаво прищурился в сторону Пояркова. - Посмотрит на стрелочку: все как будто нормально. Через неделю опять является, и вдруг стрелочка показывает, что с давлением плоховато. Тут он спрашивает: "Скажите, пожалуйста, Борис Захарович, за эту неделю вас в каком-нибудь журнальчике не обругали?" - "Нет, говорю, бог миловал". - "А на собрании вас кто-нибудь прорабатывал?" - "За что же? - интересуюсь. - Мне давно уж седьмой десяток пошел. Воровать не воровал, физиономию никому не бил, хлеб задаром не ем, тружусь с малолетства. Чего же меня прорабатывать? Перетрудился, говорю, наверное, годы не те". - "Может быть, - усомнится старик, - но я же вас всех знаю. От работы ваш брат болеет редко, чаще всего от проработки. До инфаркта дело доходит".

- Опять Борис Захарович пугает народ кислородным голоданием? - весело спросил Набатников.

Он только что вошел, мешковатый, грузный и довольный. В Москве утвердили план испытаний "Униона", причем посоветовали это дело не откладывать.

- Нет, товарищ директор, - улыбаясь в усы, возразил Дерябин. - Мы говорим о чистом воздухе вообще.

Поярков придвинул Набатникову легкий металлический стул.

- Посидите с нами минутку. Я не могу понять, как в пашей среде иной раз создается такая тяжелая атмосфера, что уже думаешь о кислородной подушке. Конец твой пришел.

- Сквозняки надо почаще устраивать. - Афанасий Гаврилович откинулся на спинку стула и спросил: - А что по этому поводу думает Марк Миронович?

- В нашем институте надо постоянно держать открытыми окна и двери. И не только для проветривания, а чтобы все видели, какой чепухой мы там занимаемся. Но, к сожалению, у нас для всех, даже никчемных ученых создан щадящий режим.

Серафим Михайлович с шумом отодвинул стул и встал, облокотившись на пульт.

- Наивнейший вы человек, Марк Миронович. Вы думаете, что сразу определишь, чепуха это или чистая наука? Ведь на этом прожженные дельцы жизнь свою строят. Даже в технике, где все, как говорится, на виду, такого можно туману напустить, что и дороги не найдешь.

Набатников привлек к себе Серафима Михайловича и усадил рядом.

- Да не туман это был. Успокойся. Простая дымовая шашка. Так сказать, местного значения.

- Местного? - резко переспросил Поярков. - Но если именно в этом месте вся моя жизнь, мысли, работа? А кроме того, дым едкий, он проникает всюду. Вы помните, как-то давно меня попросили написать брошюрку о новых типах летательных аппаратов? Согласился сдуру и, по неопытности, не застраховался: не прикрылся видными именами. Знаете, как это у нас делается во многих популярных книжках: приношу, мол, глубокую благодарность за помощь в работе над книгой академику такому-то, члену-корреспонденту, доктору, кандидату... В общем, поминание за здравие, согласно званию. Другую ошибку сделал, кого-то там позабыл, кого-то не в том месте упомянул. Кто-то обиделся, кто-то заметил недооценку чьей-то роли в развитии современной авиации, обратил внимание на поспешные суждения насчет конвертоплана и еще какой-то новой конструкции. А главное, почему автор не сказал о будущем новых материалов? Хлоп, и по поводу моей несчастной брошюрки появляется разносная статья. Автор перечислил все ее грехи и в заключение обвинил меня в скудости воображения. Он возмущается: как это можно в эпоху завоевания космических пространств писать о турбовинтовых самолетах, о каких-то дирижаблях, когда все мысли человечества находятся далеко за пределами солнечной системы? Статья, конечно, спекулятивная, но автор выразил свое мнение, и это его право. Однако дело не в статье, а в ее последствиях. Засуетились мелкие перестраховщики, и разные беды посыпались на мою голову. Из научного журнала возвратили уже принятую к печати работу, сослались на отсутствие места. Потом я получил письмо, что мой доклад в научном обществе переносится на осень.

- Совпадение, - успокоил Набатников. - Это уже твоя мнительность, Серафим.

- Мнительность? Хорошо. Чем же тогда объяснить, что на открытом партийном собрании какой-то аспирант, всю жизнь состоявший холуем у академика, потребовал обсудить выступление общественности по поводу антинаучной брошюры инженера Пояркова и поставить вопрос о его пребывании на посту руководителя конструкторской группы? Мнительность? Даже товарищ Медоваров, как известно не числящийся в первых гениях человечества, размахивал этой статьей и упрекал в том, что я не сделал для себя выводов из выступлений общественности. До коих же пор всякие пошляки будут этим пользоваться: "Общественность осудила". А?

- Вот тебе, Борис, еще один пример спекуляции, - напомнил Набатников. - Тут и доказательств не требуется.

Видно было, что все пережитое волновало Пояркова. Врач уже с укоризной посматривал на Дерябина: ведь он начал этот разговор. Поярков не спал несколько ночей, возбужден, измотан.

- Но в конце концов правда восторжествовала, - успокоительно напомнил Борис Захарович. - Все обошлось.

Поярков нервно закурил и, потрясая спичечной коробкой, заговорил вновь:

- Дорогой Борис Захарович. Я не мечтатель, не фантазер. Но думаю я как о несбыточном, что настанет время, когда нам, людям, что-то умеющим создавать в технике, науке, искусстве, придется испытывать лишь муки творения. Я хочу, чтобы с каждым годом нам было все труднее и труднее, но труднее за чертежной доской, в лаборатории, за письменным столом. Нам государство все дало, только работай. Мы же теряем силы на преодоление всяких искусственных препятствий: на борьбу с завистниками, карьеристами, спекулянтами. Я же знаю по себе. Просидишь весь день над чертежами - чувствуешь себя прекрасно, а поговоришь с Толь Толичем, как это было перед отправкой "Униона", - прямо хоть "Скорую помощь" вызывай.

Конечно, Поярков во многом прав, Набатников с ним согласен. Иной раз следовало бы избежать и крупного разговора, и не давать воли аскольдикам, если дело касается здоровья и творческой активности людей вроде того же Серафима. Ведь это же не по-хозяйски. А самое главное, надо до конца вскрывать, откуда тянутся нити всяких злостных "проработок" и кому это выгодно?

Афанасий Гаврилович мог бы поделиться и фактами и наблюдениями, но опять-таки "по-хозяйски" надо разрядить атмосферу. Серафим натерпелся, это его больная тема, - не лучше ли спустить ее пока на тормозах? Ничего не поделаешь - бережное отношение к человеку.

И Афанасий Гаврилович с шутливым негодованием обратился к представителю медицины:

- Действительно, чепухой вы занимаетесь, Марк Миронович, в своем институте широкого профиля. Предлагаю актуальнейшую тему. За время воины, да и за последние годы, мы немножко, как говорится, поизносились. По-вашему, тут виновата сердечно-сосудистая система. Лечить ее трудно, легче всего оберегать. Каким путем? Ну, допустим, в служебных кабинетах поставим специальные аппараты-ограничители. Приглашаю я Серафима для серьезного разговора. Усаживаю в кресло, в котором вделаны приборы для измерения давления, пульса. Я тоже сижу в таком же "кресле чуткости". Идет вежливый разговор. Серафим и я спокойны, давление, пульс - все в порядке, и на аппарате горят две зеленые лампочки. В общем, как на светофоре: путь открыт, можешь высказывать Серафиму мало приятные для него вещи. Проходят минуты, он начинает нервничать, давление повышается, пульс частит. На аппарате зажигается другой сигнал, желтый. Внимание, дескать, поосторожней! А я еще не выговорился, угрожаю: поставим, мол, вопрос перед вышестоящими органами, привлечем общественность... Вдруг вспыхивает красная лампочка. Стоп-сигнал! Тормози, дорогой товарищ! Я, конечно, сбавляю басок, но Серафим уже разъярился, начинает меня крестить бюрократом, консерватором. Говорит, что я душитель изобретательской мысли...

- Да что это вы, Афанасий Гаврилович? - взмолился Поярков. - Разве я похож на Литовцева?

- Не похож. Тот гораздо тоньше действует. Так вот, - продолжал Набатников. - Я ведь тоже человек, меня возмущает дикая несправедливость изобретателя Пояркова... Он замечает это по вспыхнувшему желтому глазку, извиняется... Я успокаиваюсь и предлагаю закурить...

- Стоп! - вмешался Марк Миронович. - Запрещаю! При повышении давления курить противопоказано. Да и вообще пора бы отказаться от этой дикой привычки.

- Хорошо, придумаем что-нибудь другое. Помните мечту Маяковского? "Выбрать день самый синий, и чтоб на улицах улыбающиеся милиционеры всем в этот день раздавали апельсины"?

Все это были забавные шутки, люди отдыхали после напряженного труда и волнений. Только Медоварову сейчас не до шуток. Он звонил дежурному в НИИАП, чтобы узнать, не пришел ли приказ о назначении нового директора. И здесь Толь Толич мог надеяться на своего благодетеля. Литовцев обещал похлопотать через друзей, чтобы директором НИИАП оказался "свой человек", который никогда не обидит Толь Толича.

Дежурный по институту ответил, что никакой почты из Москвы не было.

- А звонки? - нетерпеливо спросил Толь Толич.

- Кто-то спрашивал...

- Из Москвы?

- Нет, из райцентра. Слышно было плохо. Некий чудак просил прекратить испытания. Я не в курсе, какой мы заказ посылали в Грузию? Но я выяснил, что тот, кто звонил, не может являться представителем заказчика.

- Мы получаем заказы через управление. Какая-то ошибка.

- Я тоже так полагаю. Но он называл Дерябина. Вообще же думаю, что это мистификация. Ругал нас бюрократами, говорит, что где-то человек замерзает.

- Один человек? Вы это точно помните?

- Абсолютно. Я посоветовал обратиться в местную горноспасательную станцию. Мы же здесь ни при чем?

- Правильно. Мало ли кто мог звонить. Надеюсь, вы не дали ему адреса нашей экспедиции?.. Вот именно, золотко... должна быть бдительность. Вообще это не телефонный разговор, по, сами понимаете... Никому. Товарищи потом разберутся.

Медоваров глушил в себе всякие сомнения, что неожиданный звонок может быть связан с людьми в "Унионе". Замерзает один человек, а куда же другой делся?

Все эти оправдания для успокоения совести необходимы были Толь Толичу, чтобы не думать о последствиях, если вдруг придется спустить "Унион" на землю. Валентин Игнатьевич этого никогда не простит. К тому же все шансы за то, что в "Унионе" никого нет. Прав дежурный. Конечно, мистификация. Так-то оно спокойнее.

Толь Толич снял свою шапочку и вытер ею вспотевший лоб.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Здесь автор рассказывает о дальнейших неприятностях
в "Унионе" и пользуется случаем напомнить читателю,
что все произошло из-за испорченных аккумуляторов.
Неужели мы так и не найдем виновника? И что это-ошибка
или злой умысел?

Судя по всему, проверка действия ускорения на живые организмы закончилась вполне благополучно. Даже такой высокоорганизованный и чувствительный организм, как Яшка-гипертоник, когда были отпущены ремни, нащупал губами у себя в прозрачном колпаке питательную трубку и с удовольствием зачмокал.

Хоть этого и не слышал Тимофей, но видеть, как обезьяна наслаждается каким-нибудь апельсиновым соком или крепким бульоном, было выше его сил.

Никаких особых неприятностей в момент ускорения он не почувствовал, вероятно, потому, что правильно лег, по Яшкиному примеру.

Диск летел уже по инерции. Бабкин решил пройти обратно в кабину. Там все же теплее, можно хоть аккумулятор нагреть. Смекалка подсказала, что если один аккумулятор подключить к нескольким, то от перезарядки он будет нагреваться. Один взять можно, работа радиостанций и приборов не нарушится.

Так Бабкин и сделал. Пластмассовая банка, стойкая к высокой температуре, нагревалась как маленькая печка. Он жадно прильнул к ней, скользя по стенкам окоченевшими руками. Кажется, что и в кабине потеплело. Но это только кажется, будто сидишь в ванне и тело твое согревают ласковые, теплые струи.

Сквозь толстое стекло, чуть запорошенное инеем, видит он ослепительно белое море облаков. По ним скользит радужная тень диска.

Звонкий, сухой треск на щите у приборов. Что же могло случиться? Непослушными деревянными ногами приближается он к щиту. Лопнула стеклянная трубка, из нее вытекает какая-то жидкость. Еще минута - и прибор перестанет работать.

Надо скорее закрыть трещину. Но обмороженные пальцы не повинуются Тимофею. Он дышит на них, чувствует запах спирта, вытекающего из трубки, быстро растирает им руки и зажимает трещину в стекле.

Уже ни одна капля не сочится. В мертвой хватке пальцы застыли на трубке.

Знал бы Тимофей, что за трубку он держит в распухшей, покрасневшей руке! От нее зависит работа всех уловителей Набатникова. По тонким металлическим шлангам в камеры, соединенные с уловителями, подавались пары какой-то незамерзающей жидкости. В момент падения Багрецова от удара каблуком был поврежден основной распределительный шланг. Он сплющился, давление в нем повысилось, отчего контрольная стеклянная трубка внутри кабины не выдержала и лопнула.

Во всяком случае, это объяснение наиболее правдоподобно, хотя у специалистов могут быть и возражения. Но дело в том, что Бабкину сейчас объяснения не требовались. Новых аппаратов Набатникова он не видел. Да и вообще, не все ли равно, какой прибор испортился? Тут лишних нет.

С поднятой рукой он стоит, окаменевший, не зная, сколько времени это можно выдержать. Пальцы слабеют, капли просачиваются опять, бегут по заиндевевшей трубке.

Надо стянуть ее крепко-накрепко. Но чем? В кармане ничего подходящего нет, кроме маленького конденсатора, трубочки, залитой с обеих сторон битумом. Надо его расплавить. Аккумулятор можно замкнуть проводом, обмотанным вокруг конденсатора. Провод нагревается, черной струйкой течет битум. Пока он не застыл, Тимофей спешит залить стекло, потом вырывает из книжки листок, крепко обматывает трубку и снова заливает расплавленной массой. Надежный пластырь, теперь уже ни одна капля не просочится.

Испытывая что-то вроде удовлетворения, как всегда от законченной работы, Тимофей положил ноги на теплый аккумулятор. Немножко отогревшись, он опять замотал их остатками рубашки и подбежал к окошку.

Трудно понять, на какой высоте он сейчас находится, но такого в жизни он еще никогда не видел! Погода на редкость ясна. Каспийское море блестит, словно вырезанное из жести, со всеми своими заливами. Рядом так же аккуратно вырисовывается Черное море.

А вот и Крымский полуостров, он выглядит не больше пятачка. Как серебряные елочные нитки, Волга, Дон, Днепр теряются в лиловой мгле. Бабкину кажется, что видит он всю южную часть страны. Огромные черные пятна лежат на земле - это тени облаков. Сейчас в Ростовской области пасмурная погода, такая же и около Батуми. А горы - как засохшая глина на проселке.

Опять включаются двигатели. Диск в стремительном полете поднимается вверх. Тело отяжелело, стало чугунным, трудно поднять руку, оторвать ногу от пола. Но вот и это прошло.

Наклонившись над зеркальным люком, Тимофей смотрит на землю, подернутую туманом, где только два серебряных моря скупо просвечивают сквозь дымчатую синеву.

Настало время передачи. Еле шевеля обожженными и замерзшими пальцами, он поворачивает ручку настройки. Странные и непонятные сигналы пищат на разные голоса. Сквозь них слышатся трески включаемых и выключаемых реле, гудение моторов. Видимо, сейчас работают несколько передатчиков.

На основной волне передается температура. Не может быть, ошибка: тридцать градусов жары! "Тридцать", - читает Тимофей сигналы. А что будет выше? Ему представляется, как по стенкам кабины уже текут горячие струйки. Жарко, душно, словно в бане. Трещат волосы, лопается кожа на лице, глаза покрываются твердой скорлупой. Но почему же мерзнут ноги? Почему стекло иллюминатора такое холодное?

Трудно вздохнуть. Бабкин лежит на полу, жадно глотает воздух широко раскрытым ртом и смотрит на ребристый потолок, где дрожит синий отблеск то ли далекой звезды, то ли облаков.

Мучительно хотелось пить. Невозможно было пошевелить языком, словно весь рот наполнился горячим песком.

Тимофей нашел Димкину книжку, записал наблюдения и закрыл глаза. Димка стоял как живой, размахивал руками и что-то беззвучно говорил... А вдруг он разбился? Почему до сих пор не прекращаются испытания?

...Знакомое с детства жужжание послышалось над самым ухом. Бабкин невольно отмахнулся. На книжку упала пчела, самая обыкновенная земная пчела с желтым полосатым брюшком, и, неуклюже перебирая лапками, поползла. Он смотрел на ее трепещущие слюдяные крылышки, на мохнатые лапки, боялся пошевелиться, чтоб не спугнуть. Здесь беспомощны и человек, и мышь, которую он недавно видел, и пчела. У них у всех одна судьба.

Окошко покрылось густым слоем инея. Осторожно, чтоб не потревожить пчелу, опустив на пол записную книжку, Тимофей слизывает со стекла снежную пыль.

"Унион" набирает высоту. Давно уже позади остался плотный воздух тропосферы, пересечена граница стратосферы, и сейчас он летит в безвоздушном пространстве на высоте около сотни километров. Бабкин не выключает приемника. Но что за странности? На высоте в восемьдесят километров было холодно, а потом опять потеплело. Но тепла этого он не чувствует, здесь же почти нет воздуха. Ну да, конечно, как же он позабыл об этом? Ведь существуют и теплые пояса, и слой озона, который нагревается солнцем.

Он, смотрит на Землю и не может от нее оторваться. Далекие-далекие облака, а у самой их кромки выступает Земля. Именно "выступает", потому что с этой высоты она действительно кажется шарообразной. Горизонт обрывается сразу, пропадая в лиловой глубине. Кажется, это и есть "край земли", шагнешь, оступишься - и полетишь в космос.

И вдруг земной шар завертелся, как глобус. Поплыли моря, закачались горы. Тимофей зажмурился, вновь открыл глаза и никак не может понять, что же с ним происходит? Ослабел? Кружится голова? Нет. А вот и все прошло. Земля лениво останавливается вроде карусели, когда выключается мотор.

Эти странные явления повторялись уже несколько раз, и Тимофей мучился, думая, что наступают галлюцинации, что скоро он потеряет сознание. С Димкой, наверное, беда, он мог бы уже предупредить.

Тимофей сунул замерзшую руку под пиджак и во внутреннем кармане нащупал трубочку индикатора радиоактивности. Приходилось работать с изотопами, вот и остался в кармане этот контрольный прибор. Он показывал довольно значительное радиоизлучение... Наверное, космические лучи. Это уже новая опасность, о которой Тимофей раньше не думал.

Как передать вниз, что здесь человек? Тут радиостанции, работающие на множестве каналов. На Земле известно, тепло здесь или холодно, как светит солнышко, как себя чувствует Яшка-гипертоник, не повысилось ли у него давление от нервных переживаний? Врачи выслушивают обезьянье сердечко, проверяют пульс. Им все известно, кроме того, что здесь погибает человек.

Мысль работала торопливо, лихорадочно. Как бы подобраться к Яшкиному микрофону, что спрятан у него под сердцем? Невозможно. Стекло не разобьешь даже молотком, да и пройти в четвертый сектор сейчас труднее: холод нестерпимый.

Где бы достать микрофон? Ведь от всех камер этого сектора провода тянутся к радиостанциям, сюда, в центральную кабину. Можно было бы подключиться.

- Пей молоко, Яшка, - опять послышалось из приемника. - Да не торопись, не торопись. Захлебнешься.

"Итак, Яшка завтракает", - позавидовал Тимофей, вспомнив, что видел соску внутри прозрачного Яшкиного шлема. Громкоговоритель подбадривал, слышались аппетитные Яшкины причмокиванья, и все это было похоже на издевательство.

Тимофей протянул руку к приемнику - хотел выключить, но рука остановилась на полдороге. Так вот чем можно заменить микрофон: громкоговорителем. Еще в радиолюбительские годы Бабкин это пробовал, надо только подвести проводнички.

Когда это было, чтобы у Тимофея не болтались в кармане мотки проводов, отвертки, плоскогубцы, всякая радиолюбительская снасть? Вот и сейчас он пошарил в кармане, достал то, что ему нужно, быстро снял нижнюю крышку приемничка и прикрутил к выводным лепесткам громкоговорителя два тонких провода. Теперь надо было найти, куда их подсоединить. С трудом преодолевая слабость, Тимофей подобрался к радиостанции. Вот распределительный щиток, сюда подходят кабели от всех секторов диска. Верхний ряд от сектора метеоприборов, потом от аппаратов Набатникова... А вот самый нижний ряд, где написано "Сектор № 4".

Под крышкой,

которую

пришлось отвинчивать, были расположены нумерованные контакты, к ним подходили провода от разных камер. Бабкин нашел контакты от Яшкиной, двенадцатой камеры, но разве догадаешься, куда присоединить громкоговоритель? Где тут можно услышать Яшкино сердце?

Именно эти два контакта из многих других необходимы были Тимофею, потому что показания температуры, кровяного давления, пульса, анализ газообмена передаются для записи на ленту, а сердце, как думал Тимофей, обязательно выслушивается через репродуктор.

Поочередно присоединяя проводнички к контактным парам, Бабкин наконец услышал в своем маленьком репродукторе Яшкино сердцебиение. Даже ничего не понимая в медицине, можно было догадаться, что Яшка чувствует себя превосходно, - ровные, ритмичные толчки.

Как же поступить дальше? Мутилось сознание, а оно, как никогда, сейчас должно быть ясным... "Значит, так, - напрягая всю свою волю, размышлял Тимофей. - Надо проверить приемником, когда, после какой передачи включится Яшкино сердце". Пока слышны незнакомые сигналы. Звонкое бульканье, журчит ручеек... А это, конечно, сердце... Тук, тук, тук... Яшка жив-здоров. Скорее бы подключить репродуктор!

Не успел Тимофей сказать несколько слов, как диск снова вырвался в пустоту.

Тимофей что-то кричал, почти не слыша себя. Да не все ли равно, лишь бы поняли, что здесь человек. Он повторил это еще раз и еще, отсоединил концы и включил приемник. Сердце перестало стучать. Слышится веселый, заливистый лай Тимошки.

Но почему же диск не замедляет ход? Почему летит все быстрее и быстрее? Непонятно. Сигналы должны быть приняты обязательно.

Послышался треск, будто за спиной кто-то рвал полотно. Бабкин обернулся. Кварцевые трубки на щитке, связанные с уловителями Набатникова, загорелись фиолетовым светом. Ярко вспыхнули толстостенные колбочки с жидкостями. А в одной из них, у самого потолка, задрожал многоцветно переливающийся огонек.

Бабкин растерялся. Сейчас все взорвется. Нет. Пустая тревога - видно, так и должно быть. Надо записать наблюдения: время, продолжительность свечения, характер реакции.

Карандаш падает из рук, темнеет в глазах. Страшное, непонятное ощущение, точно сверху льется на тебя расплавленный металл, ползут по телу жгучие струи.

Космические лучи? Они, как бумагу, пронизывают стенки кабины, впиваются в мозг смертельными иглами. Нет, не они. Наверное, вредные излучения.

У Тимофея были все основания именно так и думать. В каких-нибудь графитовых коробках расщепляются атомы вещества. Вредоносные излучения заполняют всю кабину. Тимофеи беззащитен, он знает, что такое лучевая болезнь. Недаром даже ничтожные крохи изотопов, с которыми он имел дело в контрольных приборах, спрятаны в толстых свинцовых экранах. Недаром он носит в кармане индикатор радиации.

Вот он! Излучение выше всех допустимых норм! Далеко за красную черточку выскочил дрожащий лепесток.

Куда деваться? Открыть люк в кольцевой коридор? Но и там смертельные лучи. Тонкие металлические стены для них не преграда. Лучи пройдут, догонят и бросят тебя на жгучий от мороза пол.

Выхода нет. Перед глазами огненные круги. Мелькает родное лицо. "Стеша, прости!" И думает он уже не о себе, а о ней, о горе ее, ни с чем не сравнимом. Где-то далеко, как огонек в ночи, теплится едва заметная надежда. Жить, жить... во что бы то ни стало! Лишь бы не погибнуть здесь, не увидевши Стеши и теплой земли.

Как остановить полет? Как выключить, прекратить подачу горючего к двигателям? А если отсоединить все аккумуляторы, что питают приборы управления? Все кончится тогда. Все замрет.

И вдруг он понял, что спасения нет. Остановишь двигатели - и диск, уже не поддерживаемый ничем, ринется вниз, ударится о плотный воздух, разобьется и сгорит.

Бабкин подползает к окошку. На стекле лежит мертвый мышонок, серый и без номера.

"Унион" продолжает свой полет...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Тут много событий, а кроме того, рассказывается о
мальчиках, вытаскивающих кирпичи из нашего великого
здания, и о настоящих людях, тех, кто поднялись на
рекордную высоту мужества и долга.

В залах института готовились к проверке воздействия на животных искусственной тяжести. И животные и растения находились в камерах, расположенных по кромке диска. Следовательно, если бы он вертелся вокруг своей оси, то центробежная сила возместила бы отсутствие привычной нам земной тяжести. Кабина будущих космических путешественников также была устроена неподалеку от края диска. Следовательно, они могут и не чувствовать неприятной невесомости. Предусмотрено вращение диска с помощью газовых рулей. В безвоздушном пространстве "Унион" будет долго вертеться, даже от маленького толчка.

А пока эту карусель испытывали в нижних слоях ионосферы, Бабкин находился в центральной кабине и потому при вращении никакой добавочной тяжести не чувствовал. Ему казалось, будто прямо на глазах поворачивается земной шар.

Испытания прошли успешно. Приборы отметили, что в диске можно получить любую искусственную тяжесть, близкую земной или планеты поменьше. Скорость регулировалась в широких пределах.

Все бы ничего, но когда после этой проверки двигатели были включены на полную мощность, случилась неприятность, которая весьма обеспокоила Пояркова. Во второй раз Яшка уже не захотел примириться с ускорением.

Что же произошло? С пульсом творилось нечто невообразимое, он то пропадал совсем, то частил. Сердце готово было разорваться.

- А давление! Смотрите! Смотрите! - Марк Миронович размахивал карандашом, показывая на прыгающую вверх и вниз кривую. - Так не бывает. Наверное, приборы испортились.

- Сразу два? - иронически спросил Дерябин. - Довольно странное совпадение.

Он подошел к пульту технического контроля, где на экранах осциллографов можно было видеть и уровень принимаемого сигнала и другие показатели, характеризующие работу радиостанций "Униона", проверил напряжение, форму импульсов и возвратился обратно.

- Все нормально. Техника не виновата. Дело в пациенте.

- Неужели и с человеком такое может случиться? - упавшим голосом спросил Поярков.

Марк Миронович оглянулся по сторонам и растерянно пожал плечами:

- Трудно сказать. Но если хотите знать мое мнение, то я бы не разрешил вам испытывать влияние перегрузки в "Унионе".

Совсем помрачнел Серафим Михайлович. Подвел его Яшка-гипертоник. Ведь и ускорение не такое уж большое. В последнем толчке, чтобы "Унион" вырвался в космическое пространство, увеличение скорости должно быть еще значительнее. А Яшка уже теперь сдал, не выдержал. И Марк Миронович и другие врачи, конечно, перестраховщики: они будут выбирать для полета в "Унионе" людей с железным здоровьем.

А он, конструктор "Униона", будет с завистью смотреть по телевизору, как человек поднимается в ионосферу. И возможно, у этого человека лишь одно неоспоримое достоинство - огромный запас нерастраченных сил. Страшная несправедливость!
 

* * * * * * * * * *

Можно ли согласиться с Поярковым? Сейчас в ионосфере оказался молодой инженер Бабкин. И кроме здоровья были у него другие, не менее ценные человеческие качества. Заслуги его в науке пока невелики, но, честное слово, этот случайный пассажир "Униона" не случайный человек на земле, и вряд ли стоит обижаться Пояркову, что Бабкин опередил его.

Но самое главное, что и Пояркову дороги не заказаны. Знал бы он, что Яшка себя прекрасно чувствует, что давление у него нормальное и пульс великолепный, что дело вовсе не в нем, а в поведении Бабкина.

Как он мог сообщить о себе? Записка в ботинке не помогла. Наверное, не нашли. Сигналы, переданные через фотоэлемент, не приняты. Осталось последнее средство - включить в линию, по которой передавалось биение Яшкиного сердечка, репродуктор от карманного приемника и крикнуть в него хоть несколько слов. Не было ведомо Бабкину, что врачам не требовалось выслушивать Яшкино сердце, - его биение записывается на ленте так же, как и кровяное давление и температура. А кроме того, Тимофей не знал, что подсоединился не только к одному каналу, а и к другому, по которому в этот момент передавался пульс. Вот и получилась совершенно неожиданная картина Яшкиной болезни. Охрипший, слабый голос Тимофея записывался на ленте в виде дрожащих кривых. Перышки не смогли передать слов, однако упорно доказывали, что подопытный пациент - Яшка-гипертоник - серьезно заболел.

Но заболел не он, а Поярков. В самом деле, когда у тебя отбирают последнюю надежду, то вряд ли будешь хорошо себя чувствовать. Правда, на основании этого опыта нельзя еще ничего решить окончательно, но конструктор, истомленный неудачами и сопротивлением противников, был мнителен.

Единственным утешением он мог считать, что навсегда покинул "последний полустанок" - НИИАП. Здесь и воздух другой. Правда, все еще путается под ногами Медоваров, но после посадки "Униона" ему здесь делать будет нечего.

Это вполне закономерно. Впрочем, поживем - увидим.

Мы простились с обиженными сотрудниками НИИАП, которые на другое утро после прилета в Ионосферный институт отправились восвояси. Простимся пока и с Аскольдиком. Он выпросил у Медоварова двухнедельный отпуск за свой счет и проследовал на отдых к морю.

-Точка, - сказал он на прощанье. - В атмосфере культа личности Набатникова я дышать не могу. Я свободный человек. Точка.

Этой точкой закончилась бесславная командировка Аскольдика. Все его похождения, обычно начинающиеся на танцплощадках, представляли собой нечто вроде многоточия мушиных следов. Такова была основная деятельность борца за "свободного человека".

Впрочем, не стоило бы и вспоминать о нем, но перед самым отлетом Аскольдик сумел и здесь наследить. Правда, в несколько ином роде.

Медоваров искал случая, чтобы похвастаться самолетом-лабораторией НИИАП, как она здорово оборудована и какими важными работами в ней занимаются. Не умея объясняться ни на одном иностранном языке и в то же время не желая прибегать к помощи переводчиков, он решил показать лабораторию польскому геофизику, который говорил по-русски не хуже самого Медоварова и мог сказать всякие лестные слова.

Во время осмотра лаборатории иностранному гостю представили сотрудников НИИАП, в том числе и Аскольда Семенюка.

Выбрав подходящую минуту, Аскольдик подкараулил геофизика и, вроде как обращаясь к "международному мнению", высказал наболевшее: он говорил о том, что ему запретили издавать рукописный журнал "Голубая тишина". Жаловался на учебные программы. Почему в них не предусмотрено изучение известных в свое время поэтов-мистиков и символистов, а все часы отданы классикам и социалистическому реализму? Он, например, пишет стихи в духе Бодлера, а их почему-то не печатают, впрочем, так же, как и других "инакомыслящих" поэтов. Рассказал также, что попробовал перейти на сатиру, стал критиковать начальство в стенгазете. Сначала ничего - разрешили вывесить, а потом начальство обиделось и газету сняли. Все это совсем недавно произошло в самолете.

Аскольдик даже показал место, где висела злополучная "молния", просил весь разговор держать в тайне, хотя, кроме примитивной демагогической болтовни, в нем ничего не было.

Польский ученый считал себя другом Советского Союза, но ничего не понимал в политике, даже гордился этим, ставил науку превыше всего и ничем другим не интересовался. Слова обиженного советского студента поляку показались откровением, и, вспомнив кое-что из случайно услышанной передачи "Голоса Америки", гость захотел поговорить с Набатниковым и выяснить его отношение к затронутому вопросу.

Трудно определить причины странной в наши дни аполитичности польского ученого, - ведь его народ столько перестрадал в минувшую войну. Но дело в том, что задолго до этих страшных лет он уехал в Швецию, где даже глубокие старики не могли бы припомнить, когда их страна воевала. Потом он вернулся в Варшаву, почти уже восстановленную, поехал в Женеву, где никогда не темнело небо от вражеских самолетов. Так и получилось, что за всю свою пятидесятилетнюю жизнь он не познал ни особых горестей, ни страха, он не видел смерти, обездоленных детей, и только оставшиеся еще разбитые дома Варшавы могли напомнить ему, что пережили его соотечественники.

Набатников пригласил геофизика к себе в кабинет и разлил по чашкам кофе.

- Боюсь, что я не смогу ответить на многие вопросы, - сказал он, садясь напротив гостя. - Вы интересуетесь атмосферной оптикой? Ведь по существу нам только сейчас утвердили программу испытаний "Униона". Это внеплановая, так сказать, инициативная работа, и о ней пока не будут писать.

- У вас не обо всем пишут, пан Набатников. Почему?

Прихлебывая с ложечки кофе, человек, проживший большую жизнь в науке, но далекий от окружающей его действительности, смотрел на Афанасия Гавриловича и ждал ответа, вовсе не касающегося ни атмосферной оптики, ни геофизики вообще.

Набатников это понимал и чувствовал, что все равно, кто бы ни сидел сейчас перед ним - друг или враг, - надо разъяснить ему многое, причем откровенно. Игра в прятки не в нашем характере.

- Я уточню этот, возможно несколько странный, вопрос, - откинувшись на спинку кресла, начал гость, и Набатников догадался, что здесь не простое любопытство. - У меня нет ни сына, ни дочери, но я очень люблю молодежь. Она во всем мире одинакова. В той или иной степени ей присуще и фрондерство, и своеобразный нигилизм, отрицание многих традиций. Они хотят говорить громко о том, что им нравится или не нравится. У них свой вкус, и очень часто дурной. Но будем снисходительны. Дайте им свободу выражать свое мнение. Зачем связывать юношескую инициативу? Чего вы боитесь?

- Это не то слово, дорогой коллега. Мы не боимся, но подчас с тревогой поглядываем, как неразумные и нахальные мальчики, наслушавшись опытных демагогов, отрицают все, что нами завоевано и трудом и кровью. Тут болтался у нас один такой молодец. Мы строим новое счастливое общество. Представьте себе огромное высокое сооружение, но построить его скоростными методами нельзя, - каждый тащит наверх кирпичи. Один взял побольше, другой поменьше. Многие несли непосильную ношу, чтобы приблизить счастливые дни, надрывались и гибли, - сердце отказывало. И вот когда здание уже почти готово, на самую его вершину, ничем не обремененные, взбегают некие молодцы и, подбадриваемые чужими голосами тунеядцев и врагов, пробуют сбрасывать вниз кирпич за кирпичом.

- Странный пример, пан Набатников. Но чем они оправдывают это нелепое разрушение?

- Ошибками строителей. Ошибки были, и мы их не скрываем. Но в том-то и дело, что по молодости лет и общей ограниченности эти мальчики могли видеть совсем немногое: чуть перекосившийся кирпич, выщерблинку, застывшую струйку раствора. И вместо того чтобы устранить это руками мастера, они готовы орудовать ломом. Нашлись и другие молодцы, эстеты, им, видите ли, не нравится оттенок облицовки. Долой ее! А иные демагоги знали лишь одно: что среди строителей предпоследних этажей оказались люди, которые хоть и много сделали для стройки, но, как потом выяснилось, пользовались не очень гуманными методами. Значит, надо повытаскивать все кирпичи, что заложены в прошлые годы? Нашлись и доморощенные теоретики, они уже подбирались к фундаменту - поковырять его ломиком, вытащить один кирпичик, другой, чтобы посмотреть: а все ли там, внизу, благополучно? Зря стараются! Наш дом стоит на прочнейшем фундаменте коммунистических идей и будет стоять вечно.

- Мне нравится ваша убежденность, пан Набатников.

- Дорогой коллега, это не только моя убежденность.

Неизвестно, как воспринял польский коллега слова Набатникова, но вскоре он опять вернулся к этому вопросу, а потом уже в свободную минуту стал обсуждать его с датчанином и венгром, которых не менее других волновали проблемы воспитания. Да это и понятно.
 

* * * * * * * * * *

В связи с реорганизацией НИИАП и передачей его в республиканское подчинение Набатникову звонили из Киева: "Кого бы вы, Афанасий Гаврилович, рекомендовали директором? Вы же непосредственно связаны с этим институтом. Мы собираемся расширить его производственную базу и совершенно изменить профиль работы. Посоветуйте, Афанасий Гаврилович".

И, ярый враг всяких протекций, использования родственных и дружеских связей, профессор Набатников с чистым сердцем посоветовал назначить директором НИИАП своего друга - инженера Дерябина. "Не пожалеете".

Афанасия Гавриловича попросили переговорить с Дерябиным, о котором в Киеве много слышали, встречались с ним и были о нем самого лучшего мнения.

Борис Захарович отказался категорически:

- Не в мои годы, Афанасий. Да и способностей руководителя у меня нет. Сколько народа, и я их всех должен знать, чем они живут и что у каждого за душой. Характер у меня колючий, неуживчивый, не со всеми могу ладить.

- Зачем же со всеми? Это называется подлаживаться. Рабская привычка, отвратительная. Такой руководитель никому не нужен.

- Пусть другого подберут.

- Это не очень легко. Хочешь, чтобы остался Медоваров? Ведь свято место пусто не бывает.

- В том-то и дело, что место руководителя для меня действительно свято. А если не справлюсь? Ведь я народу должен смотреть в глаза. И потом, если говорить откровенно, зачем мне все это нужно?

- Спасибо за откровенность. Но уж если ты вспомнил о народе, то надо ставить вопрос правильно. Не тебе это нужно, а ему. Понял?

- Хорошо, я подумаю.
 

* * * * * * * * * *

Не желая быть навязчивым - как-никак, а есть же у него мужское самолюбие, - Поярков не искал встречи с Нюрой. Все равно это ни к чему не приведет, - как говорится, "насильно мил не будешь". Но какая-то глупая ревность к Багрецову все чаще и чаще заставляла сжиматься сердце. В самом деле, куда он исчез? Почему Нюра должна мучиться? Дурной он человек, непорядочный, хотя Бабкин отзывался о нем хорошо. Но ведь дружба, как и любовь, часто бывает слепа. Кто знает, не прав ли в данном случае Медоваров? Он всерьез недолюбливает Багрецова и говорит, что это "тот мальчик".

А Медоваров чувствовал себя хозяином положения. Выбрасывая вперед маленькие ножки и постоянно прихлопывая спадающую шапочку, он бегал по всем этажам, делал вид, что все его интересует, хотя, кроме восхищения "космической броней", никто от него ничего не слышал.

- Признайтесь, Серафим Михайлович, - вкрадчиво начал он, останавливаясь возле линии контрольных самописцев, где отмечались технические показатели некоторых узлов "Униона", - довольны вы нашими иллюминаторами? Смотрите, какой мороз выдерживают!

- Нужны более длительные испытания, - сухо отозвался Поярков. - И на больших высотах.

- Теперь уже немного осталось, Серафим Михайлович.

Вошел Дерябин, сказал, что Медоварова вызывает дежурный по НИИАП. Толь Толич недовольно поморщился и побежал на переговорный пункт. Впрочем, это, наверное, насчет приказа о новом начальнике.

На переговорном пункте Толь Толич встретил Набатникова. Он заказал Москву и, в ожидании, когда освободится нужный телефон, рассматривал бумажную ленту с записью вредных излучений, которые неожиданно появились внутри центральной кабины. Как они просочились туда из уловителей? Ведь была предусмотрена полная защита внутренних приборов. Правда, что-то странное случилось с давлением жидкости: то оно резко повысилось, то упало ниже нормы.

Разве мог подумать Набатников, что виной тому лопнувшая трубка, которую Тимофей все же исправил, но часть жидкости успела вытечь?

Разговаривать в присутствии Набатникова Медоварову не хотелось, тем более что все слышно через репродуктор, но ведь хозяина не выгонишь, это не частный разговор, а служебный, и Набатникову даже в голову не придет оставить Толь Толича одного. Вежливость здесь ни при чем.

Он придвинул к себе микрофон.

- Медоваров слушает.

- Извините за беспокойство, Анатолий Анатольевич, - как бы оправдываясь, начал дежурный. - Обязан сообщить. Звонили из Голубевского сельсовета. Найден ботинок с запиской. В "Унионе" остались двое. Подпись неразборчива.

Толь Толич стукнул кулаком по столу.

- Что за глупые шутки?

- Я обязан доложить, товарищ начальник, - обиженно заметил дежурный. - Но если сопоставить это с другим звонком...

- От вас этого не требуется, - быстро прервал его Медоваров, боясь, что дежурный выболтает нежелательное. - Других новостей нет? До свидания. - И, повернувшись к Набатникову, развел руками: - Слыхали, Афанасий Гаврилович? Но кому нужны эти подлые шутки?

- Потом разберемся. А сейчас - на посадку.

- Что вы, Афанасий Гаврилович! Абсолютный вздор. Я сам осматривал кабину и все печати.

Но Афанасий Гаврилович уже шагал по коридору.

- На посадку, - сказал он Дерябину, торопливо входя в зал пункта радиоуправления. - У тебя все готово, Борис?

Борис Захарович узнал, чем вызвано столь срочное приказание, и молча подошел к пульту, где многоцветной россыпью светились контрольные глазки. За огромным окном, от пола до самого потолка, открывалось широкое поле ракетодрома, куда нужно было посадить "Унион".

- Неужели поздно? - нахмурившись, сказал Дерябин, нервно протирая очки.

По самолетной посадочной площадке мчалась полуторка. За ней бежали, кто-то размахивал флажком. Все напрасно. Но вот машина развернулась, на мгновение наклонившись левым бортом, и резко затормозила у главного здания.

В кабине сразу же открылись две дверцы. Выскочили водитель и оборванный, с перевязанной головой Багрецов. Прихрамывая, подбежал он к вышедшему ему навстречу Набатникову и, не в силах произнести ни слова, поднял руку к небу.

Афанасий Гаврилович усадил Вадима на скамейку и, понимая, что сейчас не до расспросов, поспешил к Дерябину.

Пока не пришел врач, Нюра хлопотала возле Вадима, поправляла повязку, осматривала его, отряхивала и не знала, что делать. Он отвертывался, чтобы скрыть слезы. Неужели Тимка погиб?

Микола Горобец, он же случайный водитель полуторки, беспокойно ходил возле человека, летающего без крыльев, за которым он ездил в горы. Когда Багрецов узнал, что в НИИАП ничего толком добиться не удалось, он попросил Миколу хоть как-нибудь связаться с Набатниковым. Для Миколы это было проще простого, ведь институт совсем неподалеку. Можно доехать за полчаса.

- Где вы там были в кабине? - спросила Нюра, забинтовывая руку Вадима. - Почему остались?

- Аккумуляторы... Замыкание...

Ничего больше Нюра уже не спрашивала.

Подбежал Медоваров и сразу же набросился на Багрецова:

- Оправдываетесь? При чем тут аккумуляторы? Да кто вам разрешил? Из-за вас сорваны испытания.

Нюра умоляюще посмотрела на Медоварова:

- Анатолий Анатольевич, дайте же человеку опомниться. Он не виноват. Могла быть авария.

- Кто ставил аккумуляторы? Кто проверял?

Нюра коротко ответила:

- Я.

- Ну что ж, - скривив губы, усмехнулся Толь Толич, - выясним. Посоветуемся коллегиально. - И, неодобрительно покачав головой, исчез.

Торопясь к Дерябину, Серафим Михайлович на минутку задержался возле Багрецова, сказал ему несколько успокаивающих слов, стараясь не смотреть на ласковые Нюрины руки, что гладят его по лицу и нежно обнимают... Нет, никогда и ничего Поярков не спросит о Нюре. Да и зачем, когда многое становится понятным.

Стыдясь своего эгоизма, он побежал к Дерябину. Разве можно думать о чем-то личном и постороннем, когда надо спасать человека.

Строгий и сосредоточенный стоит у пульта Борис Захарович. Ведь сейчас от его искусства зависит не только целость изумительной конструкции, но, возможно, и жизнь человека, если он не погиб раньше.

В таких условиях трудно быть спокойным.

На пульте одна за одной вспыхивают цветные лампочки. Это значит, что телемеханические устройства "Униона" готовы принимать команду.

Вращающееся зеркало радиолокатора уставилось в зенит. На темном экране рядом с пультом управления светится голубая жемчужина.

Больше всего беспокоило Бориса Захаровича, что неожиданно проникшие в центральную кабину вредные излучения в какой-то мере могли повлиять и на человека и на приборы, которые будут нечетко принимать команды с земли.

Дерябин легко придавил красную кнопку. Вспыхнула сигнальная лампочка, показывая, что там, наверху, команда принята. Жемчужина на экране чуть заметно сползла вниз.

Пока еще работают двигатели. Но вот "Унион" приближается к более плотным слоям атмосферы. По приказу Дерябина стягивающие рычаги уменьшают объем диска, и он быстро начинает снижаться.

Радиолокатор не выпускает его из поля зрения. По масштабной сетке определяется высота.

- Двадцать тысяч метров, - Дерябин вытирает пот, вздыхает. - Далеко еще.

Успокаивает лишь одно - диск покорно слушается команды. Значит, радиация не повредила приборов, да и, судя по контрольной ленте, она быстро угасла. Сейчас в кабине ее почти нет.

Из окна видно, как в ярком синем небе появляется серебряная точка. Борис Захарович включает двигатели и, управляя газовыми рулями с помощью штурвала, как у самолета, ведет "Унион" на посадку.

Точка постепенно растет. Уже можно рассмотреть блестящую паутинку, что тянется за диском. Это - трос, выпущенный без сигнала с земли.

Все сотрудники Ионосферного института, все наши и иностранные гости выбегают на балконы, раскрывают окна, чтобы лучше видеть, как опускается на землю "Унион".
 

* * * * * * * * * *

Сверкающий на солнце диск, похожий на барометрическую коробку, словно отдыхая после трудного пути, устало склонившись на один бок, лежал на мягкой траве. Оба люка, что вели в центральную кабину и кольцевой коридор, были покрыты ледяной коркой.

К диску подвезли многоярусный самолетный трап и установили его возле центрального люка, который из-за огромных размеров всего этого сооружения оказался действительно высоко.

Первым бросился к трапу Вадим. За ним спешил рассерженный его поведением Марк Миронович.

Перескакивая через ступеньки, Багрецов поднялся к люку, скользил руками по обледеневшим запорам.

Горобец вытащил из-под сиденья машины гаечный ключ и, мигом взбежав по трапу-лестнице, стал откалывать лед. Вверх уже поднимались Набатников, Поярков и Марк Миронович. Внизу дожидались санитары с носилками.

Пользуясь правом врача, Марк Миронович категорически отослал Багрецова. Возле лестницы Вадим бессильно опустился на траву, но подбежала Нюра и увела его в сторону.

Открыли люк. Он зиял как черная глубокая нора. Люди прошли туда и долго не показывались.

Нюра сохраняла внешнее спокойствие. Не менее других ее тревожила судьба Тимофея. Но и Димку жалко.. Зубы стучат от волнения, бледный, еле сидит... Она вытерла кровь у него под глазом. Сильно исцарапался, раны заживут не скоро. Но самое мучительное, что она, Нюра, чувствовала себя виноватой и перед Димкой и перед Бабкиным. Не согласись она тогда с доводами Бориса Захаровича, что надо ставить ярцевские аккумуляторы, возможно, не было бы такой беды. Проклятые аккумуляторы, сколько горя они принесли!..

В темной дыре люка появился Набатников, он поддерживал ноги Бабкина. Поярков и Марк Миронович несли Тимофея за плечи. Несли бережно, чтобы не задеть о борт люка.

Подбежал Вадим, увидел Тимкино посиневшее лицо с закрытыми глазами, распухшие болтающиеся руки. Спустили Тимофея вниз, положили на носилки, голова его соскользнула на землю.

- Не надо, потом, - прошептал он побелевшими губами, когда ему хотели подложить подушку. - Земля...

Он приоткрыл глаза, увидел Димку, потянулся к нему, но даже головы поднять не смог. Прижавшись щекой к горячей от солнца траве, жадно вдыхая запах земли, оп чувствовал ее материнское тепло, живительный ток растекался по телу. Вот так бы и лежать, долго-долго, чтобы забыть навсегда холодное и черное небо... Земля. Родная земля...

Тимофея увезла санитарная машина. Сейчас она вернется за Вадимом. Надо поскорее отдать птицу-разведчика. Она лежит в кузове.

Несмотря на протесты Нюры, Вадим, прихрамывая, подошел к грузовику, приподнял брезент и увидел там мальчика в школьной фуражке.

- Юрка?

Вадим не ошибся. Растрепанную птицу сторожил мальчуган, - он и птицу нашел, и "дяденьку, упавшего с неба". Разве можно было удержаться от любопытства, чтобы не посмотреть на летающий корабль, откуда без всякого парашюта человек выпрыгнул? А кроме того, надо же узнать, что случилось с тем, кто там остался? И не долго думая, захватив из дома только фуражку, Юрка проскользнул в кузов. Хотелось еще раз увидеть смелого человека, которого Юрка нашел. И вовсе он не герой, про каких пишут в книжках, он самый обыкновенный. Настоящий герой не стал бы кричать, когда Юрка попробовал оторвать прилипшую к ране рубашку. Какой же он герой? Совсем не похож. И все-таки спрыгнул вниз, чтобы спасти воздушный корабль и своего товарища. Да и сейчас за него страдает.

Вадим попросил Юрку вытащить птицу из кузова, и ее унесли в лабораторию.

Сидя рядом с Вадимом на скамейке, Юрка болтал ногами, говорил какие-то успокаивающие слова, а сам думал, что бы такое хорошее сделать для Багрецова. Часы подарить? Но у него уже есть. А не подарить ли тот золотистый осколок, что недавно нашел? До чего же здорово он горит на солнце, переливаясь огнями, прямо как драгоценный камень. Ребята говорят, что это стекло. Только они врут. Может быть, это какое-нибудь особенное вулканическое стекло? Сквозь него посмотришь на солнце и видишь радугу и много-много маленьких звездочек.

Юрка очень ценил этот осколок и чуть не каждую минуту вытаскивал его из кармана, чтобы полюбоваться. Он куда интереснее калейдоскопа. И вот с этим своим сокровищем Юрка решил расстаться.

- Возьмите, пожалуйста, - сказал он, протягивая Вадиму сверкающий осколок.

Ничего не понимая, Вадим рассеянно взял его.

- Спасибо. - И, чтобы не обидеть мальчика, спросил: - Где нашел?

- Там, - Юрка неопределенно махнул рукой. - Посмотрите насквозь.

Подбрасывая на руке осколок, Вадим заметил, что стекло покрыто особым слоем, характерным для мельчайшей мозаики телевизионных передающих трубок. Да ведь точно такая трубка была в орле-разведчике!

Подъехала санитарная машина, и Марк Миронович приказал положить Багрецова на носилки.

- Если хотите знать мое мнение, молодой человек, то это вам нисколько не повредит.

Пришлось согласиться, но Вадим прежде всего попросил, чтобы чучело орла ц осколок сразу же передали Борису Захаровичу.

- Потом я ему все расскажу.

Пока Багрецова укладывали в машину, Поярков отозвал Марка Мироновича в сторону.

- Как вы думаете, с Бабкиным серьезно? Обморозился, а главное - сильное облучение.

- Надеюсь, что облучение не очень повлияло. Он оказался предусмотрительным. Помните, где мы его нашли?

- Под аккумуляторным каркасом.

- Совершенно верно. Множество металлических пластин и масса сухого и жидкого электролита послужили отличным экраном. Вот что значит умелое сочетание теории и практики. Не то что у нас, на "полустанке".

- Последнем, Марк Миронович, последнем. Я слышал, что уже приказ готовится. Полная реорганизация.

Марк Миронович заторопился к машине, а Поярков пошел навстречу Набатникову. Шагая вдоль бетонной дорожки, тот перелистывал записную книжку с наблюдениями Бабкина.

- Важнейшие и точные детали. Молодец Тимофей, - заметив Пояркова еще издали, заговорил Афанасий Гаврилович. - Вот что значит видеть собственными глазами. - Он поднял голову и мечтательно поглядел в синеву. - Запряжем мы эту вечную, неиссякаемую... Ты знаешь, - он захлопнул книжку, - что космическая энергия сотворила в одном из уловителей?

И Набатников рассказал о том, как в его уловителе сконцентрировалась такая огромная энергия космических частиц, что превратила легкие ядра вещества в средние. Освободилась атомная энергия.

- Неужели вы все-таки надеетесь спустить эту энергию на землю? - удивленно спросил Поярков. - Откровенно говоря, я скрепя сердце пошел на ваши требования в перестройке "Униона". Столько места занято!

- Не зря, не зря, дорогой Серафим, - радостно похлопал его по плечу Афанасий Гаврилович. - А Бабкин-то, ведь он, наверное, поставил рекорд высоты для аппаратов легче воздуха. Двигатели включены были позже. Жаль, что

не соблюдены формальности, а то бы могли этот рекорд зарегистрировать... Впрочем, не это главное. Ты понимаешь, каких огромных высот мужества и гражданского долга достигли эти ребята. Бесценный рекорд, самый высокий!..

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

О колючих ветрах, ранимой душе и о том, как Нюра
Мингалева делает еще одну ошибку. О жалостливости и
точном расчете. А главное - о том, к чему может
привести низкая зависть.

Поярков чувствовал себя абсолютно разбитым - сказалось напряжение последних дней. Растянувшись на траве, он прикрыл утомленные глаза.

Рекорды, смелость, мужество... Не каждому приходится испытывать самолеты, спускаться на морское дно. Не каждому случается спасти тонущего, поймать врага на границе, рискуя жизнью, предупредить катастрофу или вообще сделать что-нибудь героическое. Бывает, доживешь до старости, а вспомнить нечего - никакой героики. Даже неизвестно, есть ли у тебя мужество. Как бы ты себя чувствовал на узкой тропинке при встрече с врагом?

И в то же время никто не скажет Пояркову, что он слизняк, трус. Сколько нужно смелости, чтобы наперекор противникам, равнодушным авторитетам, консерваторам и маловерам, доказать ценность твоей конструкции и добиться ее постройки. Ведь таких ионосферных лабораторий никогда не существовало. Другие утверждают, что, наоборот, это вчерашний день. Да и сейчас борьба не закончена. Точно еще ничего не известно, но у некоторых существует опасение посылать "Унион" с человеком. Конструкция экспериментальная, недостаточно проверенная, есть более надежные решения. Единственная надежда на опыт Бабкина. Он не один час пробыл в ионосфере, а это кое-что значит.

Послышался шелест травы. На ходу перелистывая страницы лабораторного журнала, куда-то торопилась Нюра.

Поярков приподнялся, окликнул ее. Нюра от неожиданности вздрогнула, увидела Серафима Михайловича и, замахав руками, как бы отгоняя от себя незримую опасность, убежала.

Лежа на спине, как бывало в детстве, когда он мог часами следить за плывущими облаками, Поярков видел сейчас над собой металлические ребра диска. Здесь все знакомо ему, каждый шов, каждая деталь. Все это было им продумано, выстрадано. И он уже победитель - "Унион" прошел самые важные испытания.

Но, оказавшись смелым и настойчивым в этой борьбе, Поярков потерпел жалкое поражение на пути к личному счастью, никак не связанному со сварными швами и заклепками. Он посмеивался, что в иных бесталанных опереттах и примитивных песенках влюбленный обязательно косноязычит и никак не может объясниться. Да разве так в жизни бывает? Но почему Нюра не ответила на его смелое признание? Почему нужно говорить с Багрецовым? Почему боится сказать сама? Все бы простил ей: любые ошибки, проступки, увлечения. Однако случается и непоправимое.

Подошел Набатников и, с тревогой заглянув в осунувшееся лицо Пояркова, сказал:

- Хотел я тебя, Серафим, в комиссию включить по проверке "Униона", но потом подумал: сами справятся.

- Правильно сделали, Афанасий Гаврилович. А то я опять со всеми переругаюсь.

- Ну и характерец! - вздохнул Набатников. - Несчастная у тебя будет жена.

Поярков отвернулся.

- Не будет, Афанасий Гаврилович. Никогда.

Подобная категоричность несколько удивила Набатникова - тут что-то неспроста, - но сейчас некогда было вмешиваться в личные дела ведущего конструктора "Униона".

Враг всякой официальщины в науке, Набатников все же должен был создать комиссию для проверки технического состояния "Униона" после высотного полета. В комиссию вошли инженеры, конструкторы двигателей, радисты и механики, врачи и биологи. Последние сразу же проскользнули в четвертый сектор, чтобы собственными глазами без всяких телевизоров посмотреть на своих питомцев.

Главный врач "Униона" Марк Миронович беспокоился за Яшку, но, как ни странно, несмотря на угрожающие сигналы, принятые по телеметрической системе, сердце его и общее состояние были весьма удовлетворительны, Придется провести дополнительные исследования.

Председателем комиссии был назначен один из самых видных специалистов по реактивным двигателям. Медоварова тоже ввели в комиссию. Набатников знал, что пользы он особой не принесет, но зачем же обижать человека?

Больше всего Толь Толич интересовался, как Багрецов и его дружок смогли проникнуть в кабину? Он уже допросил Багрецова и сейчас старался доказать, что приятеля залезли в "Унион" уже после того, как им, Медоваровым, был произведен осмотр центральной кабины.

Так же как и перед отлетом, сейчас он осматривал не двигатели, не аппаратуру, а целость пломб и печатей. С особым пристрастием обследовал он печать на двери кабины, откуда можно было бы управлять диском непосредственно, а не с земли. Наверное, мальчишки не нашли эту кабину, где при первых испытаниях обычно сидел летчик. Вообще все подозрительно. А вдруг они хотели перегнать "Унион" за границу? Откуда Багрецов достал орла-разведчика? Говорит, что снял с антенны диска. Чепуха! Разве туда доберешься?

Медоварова сопровождал Дерябин. Стенки туннелей были холодными. Они еще хранили в себе ледяное дыхание заоблачного мира. Хорошо, что Дерябин предусмотрительно надел пальто и шляпу. А Толь Толич храбрился, пошел в одной гимнастерке, с непокрытой головой. Возвращаться не хотелось, а потому, чтобы не замерзнуть, он должен был вихрем носиться в гулких морозных трубах.

- Ну, вот и все, - сказал он, отогревая дыханием озябшие пальцы. - Двигатели без нас осмотрят, зоосад меня не интересует. Да, да. Самое главное, вы еще не видели иллюминаторов Валентина Игнатьевича?

- Опять "космическая броня"? - недовольно переспросил Дерябин. - Что вы к ней прицепились? Идите смотрите, а я узнаю, что там с аккумуляторами.

Медоваров сразу же выпрямился, лысиной коснулся ледяного потолка.

- Извините, уважаемый Борис Захарович, - потирая затылок, сурово проговорил он. - Тут вы не правомочны. Насчет аккумуляторов подождем, ибо центральная кабина опечатана по причине аварии с ними. Создадим специальную, так сказать, аварийную комиссию, выявим виновных... Доложим по инстанции. Все как полагается.

Борис Захарович понимал, что Медоваров прав, но творческое нетерпение, когда хочешь разгадать, в чем же причина неудачи, заставляло протестовать. При чем тут какая-то особая аварийная комиссия? Разве сами не разберемся?

Толь Толич быстренько добежал до люка, откуда, как из печного отдушника, так и дышало жаром, спустился по лестнице и, глядя снизу вверх на хмурого Дерябина, спросил будто ни в чем не бывало:

- Как вы думаете, Борис Захарович, кого мы можем ввести в комиссию по оценке испытаний "космической брони"? В исключительных условиях полета она как будто бы показала себя неплохо? Небольшая комиссия, рабочая. Ну, скажем, под председательством ведущего конструктора Серафима Михайловича. Потом вы, конечно, войдете...

- Не войду, потому что в пластмассах ни черта не смыслю. Да и к чему такая спешка?

- Должен прилететь оператор из студии научно-популярных фильмов. Они готовят специальный фильм.

Спустившись из люка, Борис Захарович отдышался и, крепко сжимая узловатыми пальцами ручку тяжелой трости, категорически заявил:

- До тех пор пока мы не проверим самое основное, то есть причину аварии, ни о каких других комиссиях не может быть и речи. А ваш оператор пусть подождет.

Водя, что старика не переубедишь, да и ссориться с ним невыгодно, Толь Толич миролюбиво согласился:

- Да я разве что говорю? Обязательно причину надо расследовать. Возможно, Афанасий Гаврилович поручит это дело нашей комиссии. Так сказать, в рабочем порядке. Потом протоколом оформим.

Набатников согласился, и уже через полчаса центральная кабина была тщательно осмотрена. Для выяснения некоторых подробностей в кабину пригласили Нюру. Она сразу же заметила в аккумуляторной батарее два пустых гнезда. А внизу под ними, привязанные к металлической стойке пестрым Димкиным галстуком, виднелись злополучные банки, из-за которых так много пришлось пережить и ему и Тимофею.

Нюра бросилась было к этим банкам, но Медоваров сурово предупредил:

- Отставить. Мы сами разберемся, в чем дело, гражданка Мингалева.

И оттого, что он назвал ее гражданкой, как на суде, и не доверил хотя бы только отвязать испорченные банки, Нюре стало мучительно горько. Действительно как подсудимая, и взяли ее сюда, чтобы допросить на месте преступления.

- Почему эти аккумуляторы без паспортов? - спросил Дерябин, заметив на банках пустые металлические рамки. - Откуда вы их взяли, Анна Васильевна? Неизвестно, когда они заряжены, сколько циклов было до этого? Ничего не понимаю!

Нюра тоже ничего не понимала. В последний раз ей пришлось проверять эту группу аккумуляторов уже здесь, в кабине. Напряжение было нормальным, а что касается целлулоидовых паспортов, то их отсутствие она бы сразу заметила. Вот и все, что Нюра могла сказать.

Она подумала, что паспорта взяли Багрецов или Бабкин, но сразу же отбросила эту мысль. Они знали, что банки испортились, тем более надо сохранить паспорта, чтобы потом выяснить причину аварии. Ведь на паспорте все указано - и номер серии, и дата изготовления.

- Вы свободны. Можете идти, - милостиво разрешил Медоваров и, когда Нюра скрылась в люке, обратился к председателю комиссии: - Ну что ж, товарищ инженер-полковник, больше нам здесь делать нечего. Попросим Бориса Захаровича организовать экспертизу, так сказать, вещественных доказательств. Пусть проведут соответствующие измерения, а потом посоветуемся коллегиально. Как вы думаете?

Председатель комиссии пожал плечами:

- При чем тут "вещественные доказательства" и судебная терминология вообще? Всякая новая техника полна неожиданностей и капризов. А вы этой желторотой специалистке хотите приписать чуть ли не вредительство.

- Приписывать мы ничего не собираемся, - обиженно проговорил Медоваров. - Но если бы вы ознакомились с личным делом "этой желторотой", как вы изволили сказать, то кое-что вас бы там заинтересовало.

Дерябин стукнул палкой по звонкому полу.

- Погодите, Анатолий Анатольевич! Не здесь бы надо проявлять вашу бдительность. Да, Мингалева совершила ошибку и получила выговор. А вы готовы ей всю жизнь этот выговор помнить. Нехорошо.

- Вам кадрами не приходится заниматься, дорогой Борис Захарович. А у меня они вот где сидят, - и Медоваров похлопал себя по розовой шее.

Нюра ничего этого не слышала. Тяжело спускалась она по лестнице и лишь внизу, ступив на твердую землю, вдруг поняла, что второй ошибки ей не простят. И самое главное, что Нюра не знает, как эта ошибка произошла. Надо подробно расспросить Римму, - возможно, что-нибудь и прояснится.
 

* * * * * * * * * *

При абсолютном равнодушии и даже презрении к труду Римма увлекалась вязанием. Шапочки, шарфики, какие-нибудь пояски помогали Римме убивать время и в автобусе и даже на работе, когда никто не видит.

Сейчас Римме нечего таиться. Она может вязать сколько душе угодно до тех пор, пока не придет машина за мальчишкой, который притащил сюда какой-то там золотой осколок и должен показать место, где он его нашел.

Римма лениво перебирала спицами, нанизывая на них петельку за петелькой. А вообще она злилась. Ученица-лаборантка в няньки не нанималась, а тут ей пришлось водить мальчишку в столовую, кормить его, ходить за ним по пятам, чтобы не совал свой нос куда не следует. Приехал сюда зайцем, глядишь, в какую-нибудь ракету залезет. Милиционера к нему надо приставить, а не няньку. Детей она вообще терпеть не могла и заранее решила никогда не обременять себя пискунами. Очень они ей нужны! Взять хотя бы этого пацана, - ни минуты покоя, бывают же такие любопытные.

Она беззвучно шевелила губами, считая петли, а Юрка, сидя рядом, болтал босыми ногами и расспрашивал:

- А где вы работаете? А что делаете? А давно? А сколько вам лет?

- Тебе что? Моя анкета нужна? - сбившись со счета, рассердилась Римма. - И запомни на всякий случай, что у женщин про года не спрашивают. Неприлично.

Юрка обиженно хмыкнул.

- Зачем неприлично? Это если бы вы были старая... А когда он еще полетит? - показал он пальцем на сверкающий диск. - А из чего он сделан? А он сварной или клепаный?

- Сам ты клепаный. - Римма надвинула ему фуражку на глаза. - Тоже мне, специалист нашелся. Помалкивал бы лучше.

Мальчик недовольно приподнял козырек.

- Зачем вы такая сердитая, тетя?

- Я тебе дам "тетя"! Тоже мне, племянничек нашелся. - И, завидев подъезжающую "Волгу", Римма замахала рукой: - Наконец-то! Забирайте свое сокровище.

Пустым взглядом смотрела она на удалявшуюся машину. С ума можно сойти от расспросов мальчишки. Что? Как? Для чего? Ну, не все ли равно, клепаная эта погремушка, золотая, серебряная? Кому какое дело?

"Вот и неулыба идет, - заметив подходившую Нюру, неприязненно подумала Римма. - А макинтошик на ней ничего, приличный. Опять насчет аккумуляторов будет допрашивать. И как ей только не надоест?"

Римма не ошиблась. Нюра ей надоедала постоянными расспросами: не уронила ли та или не замкнула ли случайно аккумуляторную банку, из тех, что задержались в лаборатории. Римма вначале отшучивалась, а потом стала злиться. Действительно, привязалась по пустякам. Да разве Римма не научилась хотя бы вольтметром пользоваться? Не поставит она разряженный аккумулятор. А кроме того, сама Анна Васильевна проверяла. Просто-напросто ярцевские аккумуляторы никуда не годятся. Серафим против них возражал, а Борис настаивал на своем. У Анны Васильевны рыльце тоже в пушку, почему она не сказала Серафиму, что старик хочет поставить ярцевские? А ведь Серафим в ней души не чает, по уши влюбился. Разве можно быть такой неблагодарной? Конечно, если Анна Васильевна мальчиками увлекается, тогда понятно. Багрецов покрасивее Серафима, да и в герои вылез. Наверное, в газетах про него напишут.

- А хлопчик-то ваш гарнесенький, - чтобы предупредить ненужные расспросы, начала Римма, откладывая вязанье. - Вин хто? Инженер чи начальник лаборатории?

Нюра посмотрела на еще клубившуюся пыль от машины, с которой уехал Юрка, и удивленно переспросила:

- Какой хлопчик? Тот, что здесь сидел?

- Не прикидывайтесь, Анна Васильевна. Хиба я не чую? - Римма вытащила из сумки зеркальце и пригладила брови. - Щастя людыне. Два закоханца. Тильки дуже они неспокойные... Серафим, конечно, посолиднее...

- Бросьте, Римма, - отмахнулась Нюра как от назойливой мухи. - Не до шуточек мне. Испорченные аккумуляторы сейчас проверяются. Непонятно, почему они оказались без паспортов. Я точно помню, что паспорта были у всех.

Римма почувствовала назревающую неприятность. В самом деле, что же это такое получается? Ей поручили поставить банки в гнезда и присоединить к шинам. Из второго ряда паспорта не вытащишь, - значит, вся вина ложится на нее. Начнут докапываться, кому и зачем она отдала паспорта? А кто их знает, может, эти аккумуляторы секретные? Правда, ее об этом не предупреждали, но вдруг сейчас, после испытаний, взяли и засекретили ярцевские аккумуляторы?

Откуда знать Римме, что испорченные банки были вынуты из своих гнезд, а если так, то и паспорта можно вытащить. В кабину ее не допустили, а Нюра не сказала, что банки стояли отдельно под каркасом.

Римма перепугалась не на шутку. Самое главное доказать, что никаких паспортов она не брала. И, позабыв, что всегда кокетничает украинскими словами, поспешно заговорила по-русски:

- Очень даже странно, Анна Васильевна. Ведь у нас в аккумуляторной нет ни одной банки без паспорта. Только ремонтные... Да разве я...

- Постой, постой! - перебила ее Нюра. - А ты не заезжала тогда в аккумуляторную? Возможно, перепутала как-нибудь?

- Вы что же, меня за дурочку считаете? - Римма поджала губы и вновь взялась за спицы. - Ремонтные - значит испорченные. А я могла поставить только проверенные. Слава богу, не один раз вы меня заставляли их заряжать и разряжать. Числятся они у меня отдельно.

Хоть и трудно было Нюре, но она ничем не выдала своего волнения.

- Ты говоришь о тех банках, которые я после тебя испытывала? Их, что ли, поставила?

Метнув вопрошающий взгляд и не заметив в поведении Нюры ничего особенного, Римма призналась:

- Дождь был. Заехала в аккумуляторную протереть банки. Потом испугалась, думаю, не перепутала ли? Проверила напряжение. Все в порядке.

- Ремонтные не попали?

- Конечно нет. Они же без паспортов. - Римма зашевелила губами, считая петли, по, чувствуя нетерпеливое ожидание Нюры, добавила: - Могли попасть только те, что вы сами проверяли.

Нюра схватилась за голову. Все позабыла, проклятая девчонка! Сколько раз ее предупреждали, что ярцевские аккумуляторы, прошедшие больше сотни циклов, то есть зарядов и разрядов, могут отказать в работе. Им нельзя доверять. "Доверять? - переспросила себя Нюра. - А девчонке-пустышке ты могла доверить?" И сразу припомнилось, как, блуждая отсутствующим взглядом по потолку, Римма слушала надоевшие ей инструкции. При чем тут циклы? У Риммы свои дела, свои заботы, а на все остальное наплевать.

Лишь сейчас Римма поняла, что совершила непростительную ошибку, надо спасать положение.

- Сами напутаете, а я виновата. Откуда я знала?

- Да говорила же я тебе тысячи раз, - чуть не плача, доказывала ей Нюра. - Ну чем забита твоя голова? Скажи, пожалуйста?

- Чего вы на меня вскинулись? Ничего особенного не случилось.

- Не случилось? - Нюра даже привстала от удивления. - Из-за тебя люди остались в кабине, чтобы предупредить аварию. Из-за тебя диск попал в грозу. Ведь приборы не работали. Из-за тебя люди чуть не погибли.

Ого! Это дело посерьезнее. Римма почувствовала непривычное волнение. Да разве так можно клепать на человека? Она не виновата нисколечко. И Римма бросилась в атаку:

- А кто вам позволил законы нарушать? Я еще в профсоюз пожалуюсь.

- Какие законы?

- Обыкновенные. В субботу заставили работать, да еще на два часа задержали.

- Но ведь это особый случай. Срочное испытание.

- А мне какое дело? Очень мне интересно отгуливать в будние дни, когда все на работе.

- Мало ли что тебе неинтересно, - терпеливо разъясняла Нюра. - Но космические лучи...

- А мне все равно... Космические, электрические, - в руках Риммы лениво шевелились спицы, - какие угодно. И нечего рабочего человека прижимать. Все говорят "забота о человеке". А где она, эта забота? Никакой охраны труда. Целую неделю спину гнешь, и нате вам, в субботу отдохнуть не дадут. Поневоле ум за разум зайдет. Не то что банки перепутаешь, отца с матерью не различишь.

Глядя на то, как Римма спокойно нанизывает петли, Нюра еле сдерживалась. Все кипело в ней. Ну еще бы, Римма знает свои права, знает и законы, профсоюз вспомнила, охрану труда. Замучилась от безделья, устала, бедная. И если бы не тайная радость, что все наконец выяснилось, что отказали не новые аккумуляторы, а те, которые и должны были прийти в негодность, то вряд ли Нюра смогла бы сдержаться.

- Все ясно. Тебе были даны новые, хорошие аккумуляторы, а ты их заменила испорченными. Можно сейчас позвонить в институт и проверить, где находятся банки, которые ты взяла из лаборатории. Так и скажу Борису Захаровичу.

Повернувшись к Римме спиной, Нюра медлила, наконец решилась и пошла.

Римма вскочила, удержала ее за платье:

- Но надо, Анна Васильевна! Не говорите. Новые тоже могли испортиться.

Нюра всплеснула руками:

- Какая же ты сквернавка! Слов не нахожу. Ради собственной шкуры готова погубить труд и счастье человека. Он всю жизнь работал над этими аккумуляторами. Да разве ты можешь понять? У... корова!

В это слово Нюра вложила всю глубину ненависти, которой раньше за собой не замечала.

А Римма даже не оскорбилась. Подумаешь, Художественный театр! Пусть себе ругается - все равно никто не слышит. Ей просто завидно, что сама она тощая, в чем только душа держится. Римме, конечно, придется стерпеть и не огрызаться.

Зная Нюрин мягкий характер и душевную теплоту, которую Римма определяла как "бабскую жалостливость", можно было бы на этом сыграть. У мамы такой же характер, и Римма часто пользовалась ее слабостью.

Удивительно сочетались в Римме и ханжеская стыдливость - в музее при виде гипсового Аполлона она всегда отводила глаза - и жесточайший цинизм. Она никогда не позволяла себе поддаться влечению к кому-нибудь из своих друзей. Никто бы из них не смог признаться, что поцеловал ее хоть раз. Никогда не обнимали ее горячие мужские руки. Как и тысячи постоянных посетительниц танцплощадок, она танцевала лишь с подругами, автоматически вышагивая за вечер целые километры. А если и отвечала на приглашение какого-нибудь завсегдатая, то даже в тесной толчее умела сохранять нужное расстояние между собой и партнером.

Она любила смотреть французские фильмы, но, когда там целовались, обязательно опускала ресницы. Чуточку грубоватое словцо, шутливый намек на увлечение пли возможную любовь к Римме, чем грешили летчики, сразу же делали ее недоступной и строгой.

Мать гордилась высокой нравственностью и чистотой дочери и в то же время не понимала, что за всем этим у нее скрывается и высокомерие и ложь, холодное равнодушие и пустота. Мама считала ее несчастной девочкой. В вуз поступить не удалось, балериной она не стала, актрисой тоже. Из секретарш перебросили на производство, ученицей сделали.

А ученица эта, несмотря на свою молодость, прекрасно усвоила те жизненные принципы, которыми столь умело пользовался ее наставник и руководитель Толь Толич Медоваров.

И не будь на свете таких людей, как Нюра, с ее легко ранимой, отзывчивой душой, с ее незащищенностью от колючих ветров, от людей, шагающих по жизни тяжелой поступью, плохо бы пришлось Римме.

- Вы добра людына, Анна Васильевна, - стараясь придать своему голосу искреннее волнение, слезливо заговорила Римма. - Неужели из-за какой-то ошибки вы хотите, чтобы меня уволили? Ну куда я денусь? Ведь у вас специальность, а у меня? Вешаться мне, что ли? - она уткнулась лицом в недовязанный шарф.

Нюра стояла в нерешительности, грызла горькую травинку и думала, что, скажи она правду, Римму ни минуты не будут держать в институте. Даже Толь Толич умоет руки.

- Нет, не могу. - Нюра выбросила травинку. - Не могу допустить, чтобы все подумали, будто испортились новые аккумуляторы, - злясь на свою мягкотелость и как бы оправдываясь, возразила она. - Или ты хочешь, чтобы всю вину я взяла на себя?

Все еще не открывая лица, Римма захныкала:

- Анна Васильевна, родненькая! Да вам же ничего не будет. Ну, я очень прошу! Так трудно было устроиться. Хотела даже на целину поехать, на сибирские стройки, да маму жалко. Она у меня совсем больная, совсем беспомощная...

И явная ложь, и кое-какие нехитрые артистические способности, и слезы, которые Римма могла вызывать у себя, вспомнив что-либо особенно неприятное, вроде того, что у нее под самым носом перекупили нейлоновую кофточку или как ей не хватило денег на модные венские босоножки, - все было использовано для убеждения Нюры.

Много испытавшая в жизни, зная, сколь горьки девичьи слезы, но никогда не плача по пустякам, Нюра разжалобилась, в носу защекотало, и, чтобы не выдать своей слабости, она сурово сказала:

- Ну, довольно, довольно. Расскажи подробно, как все случилось.

Римма достала из сумочки кружевной платочек и аккуратно вытерла ресницы.

- Мне вообще в этот день не повезло. С утра у мамы что-то было с сердцем нехорошо. А потом я с Петром поссорилась и вроде как предчувствовала, что никогда его больше не увижу. - Римма поднесла платочек к глазам и всхлипнула. - Так тяжело!.. Так тяжело...

Дальнейшие подробности были излишними. Нюра по себе знала, что такое любовь, из-за нее всякое может случиться. Потеряла девочка голову и все перепутала. Правда, Нюра не думала, что Римма способна на глубокое чувство, но ведь у каждого оно проявляется по-своему. Вполне возможно, что за внешней маской равнодушия Римма прятала свою любовь, ведь не всегда о ней должен догадываться твой избранник, а тем более окружающие. Все это давно было пережито Нюрой, как же тут не посочувствовать девичьему горю?

А Римма, прижимая платочек к глазам, украдкой наблюдала за Нюрой и жалобно рассказывала, что до сих пор сама не своя, что трудно сдерживаться и что истинное горе молчаливо. Только ей, чуткой Анне Васильевне, Римма может признаться, что она и Петро хотели пожениться.

Садясь рядом, Нюра обняла Римму за плечи и, ласково перебирая ее жесткие локоны, увещевала:

- Успокойся, успокойся, девочка. Я же ничего не знала. Не догадывалась.
 

* * * * * * * * * *

. Пора бы уже разобраться в истории с перепутанными аккумуляторами. Тут ни при чем ни девичья растерянность, ни болезнь матери и, тем более, ни любовные переживания. Все это придумала Римма. И не зря она поначалу вспомнила об охране труда и о том, что нельзя покушаться на субботний отдых трудящихся.

Римму не предупредили, что именно в субботу надо будет задержаться на работе, чтобы подготовить "Унион" к срочным испытаниям. А у Риммы были свои планы. Только не думайте, что она обещала встретиться с Петром - ни он и никто из ее друзей здесь ни при чем. Больше того, Римма даже обрадовалась, когда Петро улетел, а то бы опять потащил на Днепр соловьев слушать да луной любоваться. Глядишь, стихи бы начал читать, от которых Римму еще в школе тошнило. Обыкновенное нытье, и непонятно, как люди могут этим увлекаться.

Петро терпеть не мог танцплощадок. Говорил, что в этой круглой железной клетке, похожей на ту, что устанавливается в цирке, когда зверей показывают, он чувствует себя тигром. А Римма могла танцевать ежедневно и редко отказывала себе в этом удовольствии.

Но в ту субботу, когда "Унион" должен был подняться в воздух, Римму ожидало двойное удовольствие. Наконец-то она поразит в самое сердце одну ненавистную ей девчонку, которая приходит на танцплощадку только по субботам и каждый раз в новом сногсшибательном платье. Римма давно готовила ей ответный удар, и каково же было разочарование, когда выяснилось, что придется задержаться на работе.

- Анна Васильевна, миленькая! - умоляла Римма. - Я сегодня никак не могу.

Ну что с ней поделаешь? И Нюра, после того как Римма взяла из лаборатории последние аккумуляторы, сказала, что пусть она установит их в гнезда и отправляется домой.

Оставалось не больше получаса до автобуса, с которым Римма намеревалась ехать. Ведь надо же еще переодеться. Не опоздать бы только! Все были заняты своими дедами, а потому добровольных помощников не нашлось. Римма огляделась по сторонам и, вздохнув, поставила банки на аккумуляторную тележку. Надо торопиться.

Не сбавляя хода, Римма попробовала объехать лужу, круто повернула, и две банки упали прямо с грязь. Вот незадача! Пришлось вытирать их платком, иначе Анна Васильевна увидит при проверке и заставит переменить. Но грязь только размазывалась по стенкам. Возвратиться обратно? Опоздаешь на автобус. Недалеко по дорого находилось здание аккумуляторной, там можно сменить банки на чистые. Ничего особенного не произойдет, ведь Римма не возьмет испорченные или незаряженные аккумуляторы. Слава богу, за несколько месяцев она научилась кое-чему. Кстати, хорошо, что паспорта на банках не испачкались.

В помещении, где находились ярцевские аккумуляторы, никого не было. Сотни раз проверенные полосатые банки стояли на стеллаже у стены, только вчера их Римма заряжала. Правда, Анна Васильевна что-то там говорила насчет непригодности этих "полосатеньких" - слишком долго работали. Но ведь она типичная перестраховщица, вот и придирается. То недозаряжены банки, то перезаряжены, все по минутам рассчитывает.

Римма проверила вольтметром несколько банок и, убедившись, что все они дают нормальное напряжение, отогнула отверткой лапки у рамок паспортов, вынула их оттуда и заменила на те, что сняла с грязных банок. Ненужные банки она затолкала под стол - завтра вымоет.

В центральной кабине Римма сидела как на иголках. Анна Васильевна удивительно медленно проверяла напряжение, придиралась по пустякам, заставила даже вынимать банки из гнезд, чтобы сворить по тетрадке номера и даты изготовления... Вот-вот заметит подмену, спросит, почему на старых банках новые паспорта? Но банки-то одинаковые. Как их можно различить?

Все обошлось благополучно. Римма послала Анне Васильевне воздушный поцелуй и побежала к автобусу.

Но, как на грех, ей встретился Медоваров и попросил передать командировки каким-то молодым инженерам.

- Вместе и поедете, Риммочка.

- Опаздываю, Анатолий Анатольевич, - взмолилась Римма. - Автобус уйдет.

- Сегодня дадим дополнительный.

Пришлось покориться.

Успела ли Римма сразить свою соперницу, - это к делу не относится, однако Нюра жестоко могла поплатиться за свою доверчивость.
 

* * * * * * * * * *

И вот сейчас, сидя на скамейке возле главного здания Ионосферного института, Нюра утешала Римму, говорила, что все обойдется и пусть девочка не беспокоится, Нюра ее не выдаст.

- Не скажете? - Римма чмокнула ее в щеку мокрыми губами.

- Постараюсь.

В дверях главного здания появился Толь Толич, заметил девушек и засеменил к ним.

- Плохи ваши дела, товарищ Мингалева, - с подчеркнутой откровенностью и тем самым проявляя вполне уместный в данном случае демократизм, проговорил он. - Предварительный анализ показал, что вы поставили заведомо негодные банки. Дружок ваш, Багрецов, говорит, что у них были паспорта, которые он якобы потерял. Все это, конечно, шито белыми нитками. Объясняться будете в другом месте, но мне любопытно, с какой целью вы поставили бракованные аккумуляторы?

Нюре и в голову не могло прийти, что с ней могут говорить таким образом. Ошибка, халатность, все, что угодно, но при чем здесь цель? Странные подозрения! Она не находила слов для ответа, и этим умело воспользовалась Римма.

- Шутник вы, товарищ начальник, - лениво потянувшись, сказала она. - Дуже потребны Анне Васильевне ваши банки. Все смугастенькие, все одинаковые. Перепутать ничего не стоит.

Это выглядело как заступничество, и Римма, боясь, чтобы Нюра не выдала ее, пустилась в дипломатию. В конце концов, она за двоих старается. Анна Васильевна тоже виновата.

Кто должен отвечать за халатность ученицы? Конечно, Анна Васильевна!

Но до чего же Борис смешной! До седых волос дожил, а сам вроде того хлопчика. Прибежал из лаборатории, обнял Анну Васильевну, радуется, говорит, что он всегда верил в ярцевские аккумуляторы, и какое это счастье, что произошла ошибка и отказали уже отработанные банки, а не новые. Поздравляет, руку ей целует.

Ясное дело, что Толь Толич должен был вмешаться.

- Позвольте, - говорит он Борису. - Мне непонятны ваши восторги. Ведь это полное притупление бдительности. Я должен передать дело Мингалевой в судебные органы, а вы ее поздравляете. Не понимаю.

Старик почему-то отмахнулся:

- И ничего не поймете, любезнейший Анатолий Анатольевич. Никогда.

Что он хотел этим сказать? Неизвестно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Здесь много вопросов. Как сделать всех хороших людей
счастливыми? Всегда ли дружба переходит в любовь? И
можно ли верить самым чистым, открытым глазам? Все это
волнует Димку Багрецова, и автор волнуется за него.

Никогда еще не приходилось работать Багрецову в такой изумительной лаборатории. В метеоинституте и оборудование не то, да и задачи поскромнее. А здесь испытывается сложнейшая аппаратура радиоуправляемых ракет, телеметрические приборы, телевизионные установки - все, что особенно интересовало Багрецова.

Он уже чувствовал себя хорошо, и, когда врачи решили сделать переливание крови Тимофею, Вадим предложил взять кровь у себя. Но были и другие, абсолютно здоровые кандидаты, а потому обошлись и без Димкиной помощи. Тимофею предстояло еще полежать недельки две в поликлинике Ионосферного института.

Вадим боялся, что его сразу же отправят домой, но по просьбе Набатникова и Дерябина директор метеоинститута продлил командировку Багрецова для наладки и испытания анализатора Мейсона. А кроме того, из Москвы было получено распоряжение исследовать птицу-разведчика на месте. С этим делом может прекрасно справиться инженер Багрецов.

И вот сейчас на его лабораторном столе соседствуют два аппарата. Один создан для изучения атмосферы, а другой - для шпионажа. Транзисторы и многие другие детали как для анализатора Мейсона, так и для летающего разведчика изготовлены прославленными американскими радиофирмами. Об этом говорят фабричные марки. Много общего в схеме усилителей, в технологии, но до чего же разные цели, во имя которых были созданы эти два аппарата!

Багрецову отвели особую комнату, чтобы никто ре мешал. Надо было восстановить схему птицы-разведчика, а потом уже провести электрические измерения.

Сквозь двойные рамы глухо доносился шум реактивного двигателя. Наверное, какую-нибудь ракету испытывают. В этой комнате даже форточек нет, очищенный от пыли, охлажденный воздух струится из решеток под окном. А там, за толстыми стеклами, цветет сирень, но запаха ее не слышно. Здесь пахнет какой-то химией от вскрытого трупа пластмассового стервятника. Странное чувство - почему-то противно копаться в его механических внутренностях. Но что поделаешь? Надо.

Сегодня утром Вадим навещал Тимку. Он категорически запретил вызывать сюда жену. Во-первых, он не помирает, а во-вторых, зачем зря человека беспокоить? Послали ей телеграмму, что командировка затягивается, и все в порядке. Снимут повязки, пальцы начнут шевелиться, тогда можно и письмо написать.

Никогда в жизни Тимофей не болел. Мать Вадима, с которой он вчера говорил по телефону, удивлялась: "У Тимки особенный, редкий организм. Не то что мой сынок, дохлый". Хорошо бы выписать ее сюда, ведь она детский врач, умеет уговаривать детей лечиться. А Тимка обыкновенных врачей не слушается, в лекарства не верит, отплевывается. Единственно, с чем примирился Тимофей, это с необычностью своей болезни. Врачи предполагали, что на него все же подействовали вредные излучения. Вот и исследуют, как кролика. Это можно стерпеть, но кое-что Тимку беспокоило всерьез.

- Наклонись ко мне, - шепнул он, оглянувшись на медсестру, и, когда Вадим подставил ухо, спросил: - Ты что-нибудь читал насчет лучевой болезни? Говорят, от нее волосы вылезают. Лысым меня жена еще в старости увидит.

Тимофей кисло улыбнулся, и Вадим понял, что в этой шутке скрывалось беспокойство.

- Ты знаешь, что выяснилось? - тут же переменил Вадим тему разговора. - Существовал еще третий орел-разведчик.

- Куда же он делся? - спросил Тимофей, приподнимаясь на локте.

- Афанасий Гаврилович случайно подстрелил. Говорит, что чуть не ослеп от вспышки. Начали докапываться, в чем дело? Помог осколок телевизионной трубки. Ну тот, что Юрка нашел.

- А может, не один десяток этих орлов летает?

- Не знаю. Пока, вероятно, их ищут вертолеты. Я ведь только сейчас за схему принялся, чтобы выяснить, как можно обнаружить такого орла более простыми радиотехническими средствами.

- Как хорошо, что ты его притащил, - умиротворенно сказал Бабкин, закрывая глаза. - Я бы хотел тоже с ним повозиться...

Вадим на цыпочках вышел из комнаты.

На другой день во время перерыва в лабораторию прибежала Нюра, чтобы узнать о Тимкином здоровье.

- Меня к нему не пустили, - с искренней тревогой проговорила она. - Возможно, ему хуже?

- Великолепное самочувствие, - успокоил ее Вадим. - Только врачи донимают. Прихожу, а он весь проводами опутан. Полные и всесторонние исследования. Разные космические частицы в нем ищут, сердце проверяют - на месте ли, не случилось ли чего при ускорении? Колпак на голову надели и смотрят на осциллографе - не отшибло ли память? Расспрашивают, что да как? И какое у него было ощущение на высоте. Особенно интересовался Серафим Михайлович. Не думает ли он сам подняться?

- Неужели это серьезно? Он говорил, что врачи...

- Мало ли что врачи. Человек он упрямый. С Бабкиным ничего особенного не случилось, Яшка-гипертоник тоже жив-здоров. Ну, а что касается скверного Яшкиного самочувствия при ускорении, как показывали приборы, то Серафим Михайлович оправдывает это несовершенством обезьяньей психики.

Вадим говорил в обычной своей шутливой манере, но что-то в глазах Нюры заставило его насторожиться. Впрочем, Нюра за всех беспокоится, такой уж у нее характер.

- Я очень рад за Бориса Захаровича, - на всякий случаи переключился он на другую тему. - Сколько ему пришлось перетерпеть с ярцевскими аккумуляторами! Теперь все выяснилось. Ошибка, конечно, досадная, но все хорошо, что хорошо кончается.

Пройдя несколько шагов по комнате, Нюра остановилась перед Вадимом и подняла к нему спокойные глаза:

- На какой планете вы живете, Димочка? Досадная ошибка? А сколько вы пережили с Тимофеем из-за этой ошибки? Хорошо кончается? Но для кого как...

- За Тимку не беспокойтесь. Врачи говорят, что недели через две руки его заживут и он сможет подковы гнуть. А моя физиономия, - Вадим смущенно вынул из кармана зеркальце и посмотрелся. - Ничего, более-менее приличная. Девушки не пугаются.

Положив руки на Димкины плечи, Нюра грустно заглянула ему в глаза:

- Они-то не пугаются. Но мне за вас страшно. Смотрите, не ошибитесь.

Вадим вспыхнул и отвел взгляд.

- Я не знаю, о чем вы говорите... Это просто так... Я...

- Вам не в чем оправдываться, Дима. - И Нюра мягко сняла руки с его плеч.

Они стояли рядом, ровесники и друзья. Но в этой маленькой девушке было столько женской мудрости, столько материнского чувства, что казалась она гораздо старше Димки и жизненным опытом и сердцем. Нюре хотелось предостеречь его - он такой восторженный, наивный! А Римма уже позабыла о смерти любимого, она цепкая в жизни, как колючая ежевичная плеть. Запутаешься, исцарапаешься в кровь, но она тебя не отпустит.

Каждый вечер, любую свободную минуту Вадим отдавал Римме. Он чувствовал себя виноватым перед Нюрой - здесь она совсем одинока, скучает, - иногда приглашал пройтись втроем, но это не доставляло удовольствия ни ему самому, ни девушкам.

Нюра досадовала, что поддалась жалостливости и всю вину за перепутанные аккумуляторы взяла на себя. Никакой любви к Петру, наверное, у Риммы не было, иначе разве она могла бы так веселиться сейчас? Вадим не знал, что она часто встречалась с погибшим, что ее называли невестой Петра, а то бы и он удивился подобной веселости.

Беда подкрадывалась к Вадиму. Он был настолько ослеплен, что даже не замечал явной ограниченности Риммы. В его глазах это казалось простой девичьей наивностью. В конце концов, он почти на пять лет старше, и ему нравилось поддерживать в себе эдакое покровительственное отношение к ребенку. Да, да, к ребенку, ибо передней Вадим почему-то надевал на себя маску умудренного жизнью скептика.

- Милая девочка, - снисходительно цедил он сквозь зубы, - вот когда будете взрослой...

Римме нравилась эта игра. Повиснув на руке Вадима, она в десятый раз заставляла рассказывать, как он полез снимать самовзрывающуюся птицу и что он чувствовал в это время.

Как ни скромничал Вадим, он. поддавался на лесть, и каждый раз в его рассказе появлялись все новые и новые подробности, выгодно рисующие и без того смелый поступок.

Вначале он относился к нему шутливо, говорил, что поджилки тряслись, когда пришлось вылезать из люка, но потом это превращалось в веселую браваду с полным пренебрежением к опасности.

С нетерпением и тревожной заботой о Димке Нюра ждала, когда Римма наконец-то раскроет себя. Ведь Димка чистый, хороший, разве он может смириться с ее позорной ограниченностью, ложью и эгоизмом. Она мещанка, хоть и странно звучит в наши дни это, к сожалению, живучее слово.

Не умом, а инстинктом Римма чуяла настороженное выжидание Нюры, догадывалась, что той вовсе не по нутру увлечение Димки. Но не знала Римма истинной подоплеки этого молчаливого протеста, думая, что здесь играет роль женское самолюбие. Всякой девушке хочется держать при себе - как можно больше вздыхателей.

И так же, как она торопилась на танцплощадку, чтобы сразить свою соперницу, Римма и здесь решила одержать победу. "Ничего, Анна Васильевна, походите одна. Покусаете себе локотки. Я вашего мальчика еще заставлю поползать передо мной на коленях".

Зря дожидалась Нюра, что Димка наконец поймет, кого встречает он влюбленными глазами, перед кем раскрывается его бесхитростное сердце. Римма осторожна, она себя не выдаст.

"Устрица, - сказал о ней однажды Серафим Михайлович. - Чуточку приоткроет створки и сразу захлопнет. Так спокойнее жить".

В то время Нюра даже обиделась. Можно ли столь грубо говорить о девушке? Но за последние дни Нюра поняла, что Серафим Михайлович определил точно. В разговоре с Димкой Римма напускала на себя загадочность и раскрывала рот лишь затем, чтобы выдавить многозначительное словечко или рассмеяться. Она избегала высказывать свои взгляды, никогда не давала оценок ни людям, ни событиям. На вопрос о просмотренном фильме, понравился ли он или нет, Римма могла лишь улыбнуться и вздохнуть, Понимай как знаешь.

Ничего об этом не скажет Нюра, хоть и считает Димку своим лучшим, другом, она дорожит его дружбой, и кто знает, как ослепленный Димка воспринял бы ее предостережение?

Она подошла к столу, где лежала птица-разведчик, и дотронулась до сломанного крыла:

- А какой там аккумулятор?

- Никакого. Здесь сухая батарея. Правда, довольно мощная. Но разве она может сравниться с ярцевским аккумулятором? - И восторженный Димка начал доказывать, что это изобретение попросту гениально. - Помните, Нюрочка, солнечный вертолет? Теперь с ярцевским аккумулятором можно сделать изумительную машину. Вот когда ваш НИИАП реорганизуется, будете заниматься такими интересными работами! Я даже завидую вам, Нюрочка.

Нюра помолчала, как бы собираясь с мыслями, и, оглянувшись на шкаф, где за стеклом стояли знакомые желтополосатые банки, вздохнула:

- Нечему завидовать, Дима. Еще неизвестно, где придется работать. Медоваров предупредил меня об увольнении.

У Вадима округлились глаза.

- Вы с ума сошли, Нюрочка! Да как он смеет? Я побегу к Борису Захарович...

- Борис Захарович - гость. А Медоваров - начальник.

- Но ведь я же сказал, что у аккумуляторов были паспорта, что я их вынул, но потом потерял. Тимка тоже подтверждает.

Нюра печально усмехнулась:

- Для Медоварова это неубедительно. В самом деле, зачем вы их вынимали? Он думает, что вы меня выгораживаете.

- Поеду за Юркой. Он знает место, где я лежал, - возможно, там и потеряны паспорта. Показал же он лощинку, где нашел осколок.

- Это в районе, где Петро погиб?

- Да. Теперь причина ясна. Сегодня мне сказали, что с вертолета видели еще одно такое чучело. - Вадим потрогал черное тряпичное крыло. - Вертолет находился как раз под ним. Хозяева разведчика это заметили на экране своего телевизора... Ну и взорвали птицу, чтобы замести следы. Действительно, "подлая техника".

Вадим брезгливо отодвинул от себя чучело и, хромая, подошел к шкафу, где были заперты аккумуляторы.

- Если нужно, то вместе с Юркой мы пройдем по тому пути, где я ночью ковылял. Пластмассовые этикетки должны сохраниться. От сырости не размокнут.

- Можете поискать их, Димочка, но только затем, чтобы доказать Медоварову вашу правоту. А мне все равно. Ошибка есть ошибка.

- Опять эта покорность проклятая! - разозлился Вадим. - А вдруг это не ваша вина? Надо же выяснить.

- Комиссия выясняла.

- И комиссия может ошибаться. И целый коллектив. Разве это не бывает?

Нюра склонила голову:

- Я слишком много претерпела из-за первой ошибки и не хочу, чтобы страдали другие. Пусть с меня и спрашивают.

Сложные чувства обуревали Нюру. Так или иначе, ответ держать ей. Зачем же впутывать сюда Римму? Пусть она пустая, вздорная девчонка, но ведь молода еще и переделать ее можно. Даже Серафим Михайлович говорил об этом. А куда она денется, если выгонят из института? И Димке это будет неприятно. Получится так, будто она, Нюра, не уследила за своей ученицей и привела ее к беде.
 

* * * * * * * * * *

Вечером друзей пустили к Тимофею. Пришли Вадим, Нюра и даже Римма. Она старалась завоевать расположение Багрецова, а потому решила повнимательнее отнестись к его другу.

Тимофей только что разговаривал со Стешей, - ему подвели телефон прямо к кровати. Испытывая самое блаженное состояние от ласковых Стешиных слов, Тимофей рассказывал, что сейчас делается в Девичьей Поляне, и поминутно поворачивался - то к Нюре, то к Римме.

Раньше он мог довольно равнодушно относиться к девушкам, конечно кроме Стеши, и даже посматривать на них свысока. Но молодая жена резко запротестовала: "Это еще что за новости! Важность на себя напустил. Девчата к тебе с чистым сердцем, а ты от них бегаешь!" Бабкин удивленно заморгал глазами. "А что в них интересного?" - "Много ты понимаешь, - отрезала Стеша. - Таких девчат поискать. Бирюк. Мне даже совестно за тебя".

Здесь, при вынужденном безделье, тоска по Стеше обострилась как болезнь, она пряталась в сердце, в самых отдаленных его тайниках, что было еще мучительнее, еще больней.

И вдруг - самое непонятное, чего не разгадать, не осмыслить.

Все началось с того, что Тимофей, человек немногословный, обрел дар речи и сколько угодно мог говорить с Димкой о Девичьей Поляне, о Стеше, чтобы тот подтвердил лишний раз, будто нет ее лучше на свете. Но вот стали приходить Нюра и Римма, и Тимофей ощутил какое-то новое, непонятное ему волнение. Он боялся за Димку, который может Риммой увлечься всерьез, и в то же время ловил себя на том, что любуется этой красивой девушкой. В ней было, как ему казалось, многое от Стеши: и веселая лукавость, и плавность движений, и огонек в глазах. А Нюра? Вот она сидит рядом, что-то рассказывает о ребятишках, которых нянчила, какие они забавные и как она скучает по ним. И детский упрямый рот, и опущенные ресницы, и завитки на шее - она подобрала волосы под косынку - все это Стешино. И у медсестры, немолодой женщины с добрыми усталыми глазами, тоже что-то от Стеши.

Знал бы Тимофей, что любовь его всколыхнула новые чувства. Пришла зрелость, когда любовь, отданная избраннице, возвращается к тебе отраженным светом от других женщин, в ком видишь ты ее черты. И это согревало сердце Тимофея.

Он расчувствовался и уже стал подумывать, что женщины вообще лучше мужчин, и добрее, и отзывчивее, но в эту минуту вошла медсестра "с добрыми глазами" и сурово приказала гостям освободить палату. Больному требуется отдых.

Римма обрадовалась, что наконец-то сможет погулять с Вадимом, - побежала одеться потеплее.

Нюра решила пойти к себе в комнату. Зачем им мешать?

- У меня к вам серьезный разговор, Нюрочка, - остановил ее Вадим.

- Опять аккумуляторы? - рассеянно спросила Нюра. - Позабудем про них.

- Хорошо. Будем говорить о любви.

- Вашей?

- Нет. Это касается только вас.

Многие девушки высмеивали редкую прямолинейность Багрецова, его искренность и полное отсутствие дипломатии. А у него это было нечто вроде жизненного принципа. Он считал, что хитрить можно лишь в борьбе с врагом, да и то это называется не хитростью, а стратегией. Он учился играть в шахматы, но безуспешно, ведь там нужно придумывать разные комбинации, а у него такого таланта не было. На футбольном поле он никак не мог оценить искусства технических игроков с их обманными движениями, финтами, уловками. Конечно, игра есть игра, но внутри поднималось что-то вроде протеста, хотя Вадим и понимал всю его смехотворность.

Так и в любви. Шахматными ходами, хитрыми маневрами ничего не добьешься. Конечно, немало девиц на свете, которым нравится игра в любовь, но в этом есть что-то постыдное.

Хотелось бы Вадиму сделать всех хороших людей счастливыми. Наивная детская мечта. Но кое-что он все-таки может сделать. Только вот не всегда понимают его. Он так боялся потерять письмо от Курбатова, а Нюра взяла его равнодушно и сунула в карман пальто. Выходит, зря мучился, зря беспокоился. Нюра молчит, будто ничего не случилось. Надо бы узнать, о чем пишет Курбатов. И зачем он напоминает о себе, это жестоко. Не хватает людям чуткости и такта.

Вадиму тоже подчас не хватало такта, но подкупала его искренность.

- Нюрочка, я хороший? - спросил он, усаживаясь рядом с ней на скамейку.

- Вы же это знаете. - Нюра заботливо поправила у него повязку на лбу.

- А любите меня?

- Очень.

И сказано это было всерьез. Не виделись целый год, только переписывались, но дружба не угасла. Надо знать, что скрепило эту дружбу, как оценила Нюра благородство Вадима в те тяжелые дни, о которых и посейчас не может вспоминать без слез. Надо все это знать, тогда поверишь, что есть на свете большая дружба и она не всегда переходит в любовь.

Вадим слабо улыбнулся:

- Ну что ж. Отношения выяснены. Значит, я могу спросить?

- Насчет письма? - перебила его Нюра, и губы ее задрожали.

Она боялась расплакаться. Как тут быть, если самые чуткие друзья не могут понять, что не хочет она никаких писем, никаких воспоминаний. Встает перед глазами другое лицо, близкое, родное. Изумленно-грустно смотрит на нее...

Она подбежала к стеклянной двери, взялась за ручку, увидела свое тусклое отражение. Женщина с потухшими глазами. Ну и пусть - никому она не нужна. Выбежала.

Кто-то осторожно дотронулся до плеча.

- Я не про письмо, Нюрочка, - услышала она голос Вадима. - Посидите со мной. Я только хотел спросить. - Он взял ее под руку и повел к скамейке. - Вы не видели буфетчицу перед отлетом? Тетя Поля ее, кажется, зовут? Ругается, наверное. Мы немного ей задолжали, сдачи у нее не было. Прошу вас, передайте...

Он долго рылся в боковом кармане - мешал перевязанный палец, - наконец вытащил деньги и протянул их Нюре.

Нюра машинально взяла.

- Я, наверное, там скоро буду. Передам. А письмо вы можете прочитать. - Она достала из кармана пальто нераспечатанный конверт. - Возьмите. Но я не хочу знать, что там написано.

- А я тем более!

Вадим рассердился. Фокусы, девчоночьи капризы. Впрочем, кто ее разберет? Не так все это просто.

- Знали бы вы... - Нюра быстро заморгала, и, как она ни крепилась, в глазах ее заблестели слезы. - Знали бы...

- Вот и рассказывайте. Я должен знать.

Сама не понимая, что делает, Нюра надорвала письмо, скомкала и бросила за спинку скамейки в кусты. Вадим пожал плечами, но не промолвил ни слова. Значит, так нужно.

С трудом преодолевая смущение и боль, Нюра говорила о встречах с Серафимом Михайловичем, о его признании в самолете, о том, что ответила ему, как все это получилось нехорошо и как ей сейчас тяжело...

Из этой сбивчивой речи Вадим понял, что Нюра любит уже не Курбатова. Стало немного обидно. Он-то, Вадим, верил в существование вечной любви, ради нее Нюра пожертвовала многим, мучилась, места себе не находила. Но прошел год, "пустяки в сравнении с вечностью", как любит повторять Римма, и Нюра уже страдает, что не ответила согласием другому, потому что связывает ее с первой любовью тонкая нить, которую она хотела бы разорвать.

Пусть будет так. Вадим не станет ей перечить. Больше того, готов помочь Нюре найти новое счастье, если только оно возможно, но уж больно горестно сознавать, что Нюра не оказалась Джульеттой. Видимо, это большая редкость.

Нюре захотелось узнать, не расспрашивал ли про нее Серафим Михайлович. Гордый; наверное, обиделся.

- Это не важно, - отмахнулся Вадим, предчувствуя совсем другую беду. - Скажите, что вы ему о себе наболтали?

- Ничего. Но он, наверное, понял... Не могу, и все.

Вадим настойчиво допытывался, боясь, что Нюра себя оболгала и ошибку расценила чуть ли не как преступление. Да, примерно она так и сказала.

- А разве неверно? Зачем скрывать?

- Лучшего вы не могли придумать, - уже всерьез разозлился Вадим.

Он заговорил громким шепотом, чтобы никто не услышал, но так раскипятился, что хотелось кричать.

- Можете обижаться, но глупость тоже имеет свои пределы. В какое положение вы себя поставили?

Позабыв о больной ноге, он метался возле скамейки, подбежал к кусту, где белел надорванный конверт, хотел поднять, но отдернул руку, как от ожога.

- Мне наплевать, любит Поярков вас или нет, - запальчиво выкрикнул Вадим, испуганно оглянулся и опять понизил голос до шепота. - Но каждому больно ошибаться в людях. Возможно, что вы уже его не увидите, но он всю жизнь будет помнить, что нельзя верить даже самым чистым, открытым глазам... Была у вас ошибка, ее давно простили... А эту я бы никогда не простил...

Он услышал слабые всхлипывания, растерялся, полез в карман за платком, но потом подумал, что, возможно, платок несвежий, и, не зная, как поступить, быстро погладил Нюру по волосам.

- Ну, успокойтесь, Нюрочка. Я же не хотел этого. Мы что-нибудь придумаем.

Нюра вынула из рукава платок, отерла слезы, которые вызваны были жалостью не к себе, а к тому, кто, по словам Димки, перестанет верить даже самым чистым, открытым глазам. Нет ничего больнее, как потерять веру в человека!

Не желая вновь возвращаться к этой теме, Вадим молчал, облокотившись на спинку скамейки. За ней под кустом все еще белел конверт.

- Зря разорвали, - осторожно начал Вадим. - А если это важное, деловое письмо?

- Прочтите! - Нюра зябко передернула плечами.

Вадим обогнул скамейку, поднял письмо и, вскрыв конверт, подошел к фонарю.

- Ничего особенного, - сказал он, возвращая Нюре письмо. - Курбатов просит подготовить протоколы испытаний и переслать сюда. На днях здесь будет его инженер.

Римма уже успела переодеться и появилась перед Вадимом в модных брюках. Ведь надо же понимать, кому эта мода идет, а кому нет. И сразу же перед глазами встают пожилые и полные курортные дамы в узких брючках.

Заметив покрасневшие глаза Нюры, Римма послюнила палец, пригладила брови и невинно спросила:

- Неужели Вадим Сергеевич обидел? Вот уж не похоже.

Она стояла, засунув руки в карманы, ждала ответа, по Вадиму было неприятно отделываться шуткой. Здесь большое человеческое горе. Надо все-таки чувствовать.

- Пойдемте потанцуем, Анна Васильевна! - предложила Римма и потянула ее за рукав. - Соскучилась до смерти.

Вадим удивился:

- Куда вы хотите идти, Римма?

- А никуда. Здесь потопчемся. В школе мы с девочками на каждой переменке танцевали. Мальчишки - во двор, мячи гонять, а мы в классе или в коридоре.

- И никто не запрещал? - еще больше изумился Багрецов.

- Кто же может запретить? Мы ведь тихо, без всякой радиолы. - Римма вновь потянула Нюру за собой, но, убедившись, что той не до танцев, язвительно усмехнулась: - Ну ясно, с девочками неинтересно.

Она рассмеялась и, повернувшись к Вадиму спиной, защелкала по асфальту каблучками.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

О том, что означает латинская поговорка "пер фас эт не
фас", о настойчивости изобретателя "космической брони"
и про то, как был открыт оригинальный способ выявления
равнодушных и что за этим последовало.

Нужно было снять схему с орла-разведчика, чтобы узнать его свойства и на будущее принять наиболее действенные меры против подобных птичек, не допуская их залетать в глубь страны. Надо узнать диапазон волн, чувствительность приемника, кодовые устройства и другие технические данные, необходимые для организации службы наблюдения за этой телевизионной разведкой.

Уже многое проверил Багрецов, но вдруг позвонил Дерябин и приказал спешно идти к "Униону", захватив с собой кое-какие приборы.

- Срочные испытания, - и, не скрывая иронии, добавил: - Ничего не поделаешь, начальство настаивает на помощи изобретателю.

А весь сыр-бор загорелся из-за Медоварова. О нем уже все позабыли, но он снова напомнил, что существует "космическая броня" и протокол о результатах ее испытаний требуется срочно выслать в Москву.

Протокол был составлен, однако Дерябин отказался его подписать.

- Помилуйте, здесь ничего не сказано о том, обладает ли эта ваша броня защитными свойствами от ультрафиолетовых лучей. Я, например, знаю, что в других иллюминаторах были вставлены стекла с примесью редкоземельных металлов.

- Ах, Борис Захарович, - укоризненно покачал головой Толь Толич, - консерватизм вас заедает. Стеклу три тысячи лет от роду, а вы все за него держитесь. Неужели вы не верите в современную химию? Я-то кое-что в полимерах понимаю. А стекло ваше темнеет и от радиоактивных излучений и от космических лучей. Такого с нашими иллюминаторами не случается. Смотрите, - он скользнул ладонью по стеклу окошка. - Вот уж действительно хрусталь. И никакой метеорит такую броню не пробьет. Разве это не находка для космических кораблей?

- Не знаю, - уклончиво ответил Борис Захарович. - Пока мы даже животных не хотим подвергать опасности ультрафиолетового излучения. А в следующем полете не останется свободных камер. Все будут заняты животными.

- Вот и прекрасно. Значит, испытаем всесторонне.

- Нас пока удовлетворяют другие стекла, тем более что Бабкина вынесли с обожженными руками. Это он сигналил перед вашим окошком из "космической брони".

- Нашли кому верить! - возмутился Медоваров. - Бабкин лежал там в бессознательном состоянии. Мало ли что ему померещилось.

Дерябин понимал, что споры ни к чему не приведут, а потому предложил:

- В конце концов, это нетрудно проверить. Направим кварцевую лампу на ваше окошко и посмотрим по приборам, пропускает ли оно ультрафиолетовые лучи.

Медоваров развел руками:

- Неужели вы думаете, что в Москве это не проверили?

- У нас этих данных нет. Я знаю только одно, что многие прозрачные пластмассы великолепно пропускают ультрафиолетовые лучи. А здесь нужно обратное.

Медоваров не хотел брать на себя ответственности за возможную неудачу, а потому позвонил Литовцеву. Валентин Игнатьевич был несколько обескуражен. Никаких технических требований на "космическую броню" не существовало. Это инициативная работа, причем довольно случайная, и автору в голову не приходило, что в космосе нужна защита от каких-то там ультрафиолетовых лучей. Впрочем, в "космическую броню" были введены некоторые добавки, - возможно, они задерживают опасные лучи.

Времени оставалось в обрез, и Литовцев согласился на испытания:

- Действуйте.

Багрецову вовсе не хотелось отрываться от исследования схемы орла-разведчика, но приказ есть приказ. Он надеялся за полчаса справиться с заданием. "Космическая броня Литовцева". Не раз мелькало это название в научно-популярных журналах, но ничего определенного Вадиму не говорило. Были у него какие-то смутные ассоциации, связанные с прошлогодней командировкой на испытательную станцию Курбатова. Уж не тот ли это Литовцев, из-за которого в конечном счете пострадала Нюра? Не ему ли захотелось достать "осколок солнца", чтобы успешнее продвинуть докторскую диссертацию?

Однако на эти вопросы Вадим не мог получить ответа. К Медоварову не подступись - еще бы, опять этот мальчишка стоит на его пути. Борис Захарович никогда не слыхал о прежней деятельности Литовцева. Не такое уж это научное светило! Да и вообще, к испытаниям его "космической брони" Дерябин отнесся скептически.

- Испытайте поскорее, - сказал он Вадиму и, недовольно глянув на Толь Толича, зашагал к главному зданию.

- Но ведь нужна ваша подпись, - растерянно проговорил Медоваров.

Борис Захарович обернулся:

- Ничего... Багрецову я вполне доверяю.

Медоваров промолчал и лишь зло посмотрел ему вслед.

Несмотря на явное пренебрежение Бориса Захаровича к этим испытаниям, что должно было бы вызвать соответствующую реакцию у молодого инженера, Вадим провел испытания добросовестно, как и всегда. Ультрафиолетовые лучи свободно проходили сквозь иллюминаторы Литовцева.

Вадим не удержался и сострил:

- Не хотел бы я сидеть возле такого окошка в космическом корабле.

Медоваров загрустил. Весь расчет строился на использовании подходящего момента. Ионосферные испытания? Значит, можно попробовать и "космическую броню", привлечь к ней внимание, чтобы потом, когда она действительно будет нужна, поставить вопрос об использовании ее при постройке первого межпланетного корабля. Пусть броня эта пока несовершенна - всякие вредные лучи проходят. Но ведь любое изобретение можно доработать, учесть замечания, признать недостатки. Прежде всего надо его, как говорит Валентин Игнатьевич, "застолбить", чтобы другой дорогу не перебежал. "Периклум ин мора", то есть "опасность в промедлении", так всегда предупреждает Валентин Игнатьевич, и опять-таки по-латыни добавляет, что "опоздавшим остаются одни кости".

Действительно, опаздывать нельзя, и Толь Толич срочно позвонил Литовцеву. Так, мол, и так, что прикажете делать? Не подпишет старик протокол. Вредные лучи, не задерживаемые атмосферой, проскакивают в окошки, как в пустые дырки.

- Собачку не посадишь у окошка, - грустно пошутил Толь Толич. - Сгорит голубым огнем.

- Дело горит, а не собачка, - раздраженно перебил его Литовцев. - Неужели вы не понимаете всю его важность? Мне нужно две недели, чтобы прислать новые иллюминаторы.

Вполне возможно, что Литовцеву удастся уменьшить проницаемость брони за это время. Но как его оттянуть? Поярков вот-вот приедет из Москвы, где уточнит дату основных испытаний "Униона". Если они пройдут успешно, то об этом будут писать во всех газетах и уж несомненно упомянут о "космической броне".

В ней Толь Толич видел будущее межпланетных полетов. Ясно, что не только окошки в космических кораблях, но и сами корпуса их сделают из полимеров. А кто впервые открыл "космическую броню"? Вот она где, настоящая слава! Важно прибежать первым, хотя бы на одну десятую секунды раньше других. Тогда и призы, тогда и почет, лавровый венок и портреты в газетах. Главное, что тут дело верное. Даже если бы увиолевое стекло Литовцева было дешевле самого простого оконного и ради здоровья людей не только в больницах и яслях, но и во всех заводских крышах, во всех жилых домах страны ставились бы такие стекла, все равно слава Валентина Игнатьевича не была бы столь громкой, как в том случае, если бы он мог считать себя одним из создателей завтрашних межпланетных кораблей.

Неважно, что пока в "Унионе" "космической броней" будут застеклены лишь два окошка. Важно, как это преподнести читателю и, главное, начальству, ведь они тоже читатели, и для них существует общественное мнение, там более что насчет брони Валентина Игнатьевича пишут очень много.

Толь Толич был убежден, что все это неспроста. Значит, это действительно гениальное изобретение. Развернешь журнал - и сразу же тебе статья о "космической броне"; заглянешь в "Пионерскую правду", что выписал для сынишки, - опять же броня; включишь радио - и там беседа Валентина Игнатьевича "Химия и космос". По телевизору не раз выступал, показывал модели пластмассовых ракет и колпаки для "пустолазов". В кинохронике заснята лаборатория Валентина Игнатьевича, в Доме актера он читает лекцию, в рабочем клубе выступает в "Устном журнале"...

Все это настолько гипнотизировало Медоварова, что он готов всю жизнь убирать камешки с дороги, по которой шествует знаменитый изобретатель "космической брони".

Скоро сюда, в Ионосферный институт, должен приехать кинооператор для съемки эпизодов, связанных с "космической броней". Медоварова этот приезд не беспокоил. Иллюминаторы уже испытывались на высоте больше сотни километров, не полопались, не потрескались, а что касается защиты от вредных лучей, то оператора это меньше всего должно интересовать. У него есть утвержденный сценарий.

Самое страшное, если "Унион" поднимется без окошек из "космической брони". Медоваров слыхал о чудесном стекле, которое лучше всяких полимеров. А вдруг его поставят в окошки раньше, чем Валентин Игнатьевич успеет доработать свою броню?

Надо обязательно оттянуть время. Но как это сделать? Ведь по существу миссия Толь Толича закончилась. "Унион" приземлился, печати и пломбы, за которые несет ответственность НИИАП, проверены. Причина аварии зафиксирована, найдена виновница - все в порядке. Логика подсказывает, что делать здесь Толь Толичу нечего, особенно в настоящее время, когда ходят упорные слухи о реорганизации НИИАП. Надо к этому подготовиться всерьез.

Однако Толь Толич понимал, что стоит ему покинуть территорию Ионосферного института, как никто уже не вспомнит о "космической броне".

И Медоваров пошел на поклон к Набатникову.

Афанасий Гаврилович разговаривал с Москвой.

- Есть решение?.. Готовится?.. Но меня интересует срок? - И, завидев Медоварова, робко стоящего в дверях, Набатников прикрыл рукой микрофон. - Попрошу, Анатолий Анатольевич, зайти немного позже.

Выждав несколько минут за дверью, Медоваров осторожно постучал.

Набатников был настроен благодушно, предложил Толь Толичу кресло, хотел угостить кофе, но тот отказался:

- Извините, Афанасий Гаврилович, я на минутку.

- Прощаться пришли? Ну что ж. Счастливого пути вам, Анатолий Анатольевич. Как говорится, не поминайте лихом. - И Набатников протянул ему свою широкую ладонь.

Это несколько озадачило Толь Толича.

- Нет, Афанасий Гаврилович, не прощаться, а наоборот. Хотел просить вашего разрешения остаться здесь, посмотреть хоть раз в жизни настоящие испытания. А то ведь варимся в собственном соку. Техника против вашей - слабенькая, ковыряемся кое-как. Поучиться негде.

- Вы поставили меня в неловкое положение, Анатолий Анатольевич, - нервно почесывая переносицу, сказал Набатников. - Откровенно говоря, я не могу понять, чему вы будете здесь учиться? У вашего института совсем иные задачи...

- Да разве я не понимаю, Афанасий Гаврилович? - прижав руки к груди, доказывал Толь Толич. - Масштабы не те. Мы, так сказать, у земли крутимся, в атмосфере приборчики испытываем... А вы вон куда махнули, в ионосферу... Но я хочу поучиться у вас организации... Ведь у нас перестройка на носу...

Чувствуя, что от него не отвяжешься, Набатников досадливо поморщился.

- Оставайтесь. В конце концов, это ваше дело.

Медоваров сердечно поблагодарил, хотя прекрасно понимал, что Набатников не смог бы отказать. Оснований нет. Уж если сюда приезжают разные южноамериканцы, то почему бы фактическому директору НИИАП не перенять опыт одного из крупнейших институтов страны?

Первые шаги сделаны, теперь надо выяснить, не будет ли отложен полет "Униона"?

Знакомясь с организацией работы Ионосферного института, Медоваров решил поинтересоваться биологическими исследованиями. Марк Миронович ему кое-что рассказал и, отвечая на вопрос о том, когда поднимется "Унион", высказал мнение, что перед этими длительными испытаниями он, как главный врач, считает, что надо провести некоторые опыты с животными на земле и, возможно, отправить Яшку в ракете. В момент ускорения он чувствовал себя весьма скверно.

- Значит, вы будете на этом настаивать? - еле сдерживая радость, спросил Толь Толич.

Марк Миронович задумчиво поглаживал бородку.

- Как вам сказать? Вероятно, так и придется сделать. Поярков ждет от нас исчерпывающих выводов, чтобы мы разобрались в записи Яшкиного кровяного давления и других показателей. Техник утверждает, что приборы были исправны. Но, если хотите знать мое мнение, я этому не очень верю. Скачущее давление, какие-то спазмы сосудов. Кривые абсолютно невероятные. Надо тщательно исследовать приборы, тем более что они нового типа.

- Простите за малограмотность, Марк Миронович. Но есть еще один вопрос, так сказать, для накопления опыта. Ну, а если бы вы точно знали, что приборы в полной исправности? Тогда как?

- Не знаю, как начальство, только я бы посоветовал не торопиться и проделать опыты, о которых я уже упоминал.

- Примите и мой совет, Марк Миронович. Пусть Борис Захарович поручит проверку приборов человеку совершенно объективному и знающему. Я говорю о Багрецове. Сам Борис Захарович с вашими пульсометрами не возился, а этот мальчик их даже ремонтировал. Изучил до винтика.

Абсолютно уверенный, что приборы работали нормально, - еще бы, по методике их использования защищены две кандидатские диссертации, - Толь Толич не придумал ничего лучшего, как поручить их проверку Багрецову. Если он определил, что иллюминаторы Валентина Игнатьевича никуда не годятся, то пусть сейчас докажет, что новые приборы вполне исправны.

Медоваров несколько переоценивал роль этой проверки, но приходится использовать все средства, как учил его Валентин Игнатьевич. "Пер фас эт не фас", то есть: "всеми правдами и неправдами", только бы добиться цели. Впрочем, почему "неправдами"? Ничего предосудительного Медоваров не делает, наоборот, содействует изобретателю. А кроме того, надо подумать и о животных. Зачем подвергать их риску, если можно этого избежать? Пусть лучше Яшку-гипертоника посадят в ракету. Она летит какие-то минуты, а "Унион", говорят, будет летать несколько суток. Бедный Яшка!

Но разве Медоваров мог догадаться, что дело тут не в Яшке или других животных, а в людях. Марку Мироновичу стало известно, что "Унион", вероятнее всего, поднимется с людьми, а потому он хотел быть уверенным в исправности приборов, иначе действительно придется провести дополнительные опыты с животными.
 

* * * * * * * * * *

У Багрецова было много работ плановых и внеплановых. А кроме того, были еще и личные дела, не терпящие отлагательства. Он считал себя виноватым перед Нюрой, как и перед любым другим человеком, несправедливо обиженным или обойденным. Он наивно верил, что стоит лишь найти паспорта от аккумуляторов, как справедливость восторжествует и Толь Толич, смущенно поглаживая бритую голову, скажет Нюре: "Извините, Анна Васильевна. Не учел. Недопонял. Нас учат признавать ошибки. Виноват. А что касается предупреждения об увольнении, то можете не беспокоиться. Аннулируем".

Ранним утром, чтобы успеть до начала работы выполнить задуманное, Вадим попросил в гараже машину и поехал искать Юрку. Адрес его был известен, но мальчуган опять убежал куда-то в горы и вряд ли вернется к обеду. Не имея абсолютно никакого представления, в каком месте Юрка его нашел, Вадим поездил с полчаса по разным дорогам и, вернувшись ни с чем, попросил Юркину маму, чтобы она прислала сына на ракетодром.

Не успел он взяться за крыло летающего разведчика, как Дерябин приказал бросить все и заняться проверкой медицинских приборов.

Вадим понимал, что его проверка не окончательная. Вполне возможно, что придется вызвать сюда специалистов, которые устанавливали эти приборы, и устроить что-то вроде технического консилиума. И Марк Миронович и другие врачи, которые исследовали Яшку после полета, ничего серьезного у него не нашли. Вероятно, тут что-то иное.

Радиостанции "Униона", приемники и записывающие устройства проверял сам Борис Захарович. Работают они абсолютно надежно. Значит, не в них надо искать причину, а действительно в приборах, что определяли Яшкино самочувствие.

Электрические измерения, проведенные Багрецовым, показали, что здесь тоже все в порядке. Теперь надо укрепить приборы на руке. Вот пульсометр, похожий на ручные часы, к которым присоединен цветной провод. Такой же провод тянется от браслетки, что надевается на предплечье. А это электроды от аппарата для снятия электрокардиограммы.

Приборы были сделаны на транзисторах с использованием современной высокочастотной техники, и они никак не походили на обычные, которые можно увидеть в клиниках и больницах.

Пока не пришел Марк Миронович - он задержался у Бабкина, - надо все подготовить для окончательной проверки. Провода от приборов подсоединялись к осциллографам и самописцам.

На экране движется зубчатая линия. Этот синий светящийся след показывает, как спокойно и четко работает пульс. Да, Вадим сейчас абсолютно спокоен, здоров. Давление у него нормальное - вон на другом экране тянутся две голубые ниточки, будто кто-то прочертил их фосфоресцирующим карандашом.

На третьем экране с нанесенной на нем сеткой и цифрами тоже бегают светлые зубчики. Это токи сердца. Зубчики ведут себя дисциплинированно, не скачут выше красной линии, не опускаются ниже зеленой. Идеальное сердечко!

Но почему-то оно встревожилось. Пульс участился, давление повысилось, зубчики скачут через красный барьер.

Успокойся, Вадим! Так нельзя проверять аппараты. К тому же ничего особенного не случилось. Это Римма идет по коридору.

Вот она постучала, просунула голову в дверь.

- Треба обидати. Зараз дви годыны, - она протянула руку, где блестели золотые часики.

Передохнув, Вадим заставил себя успокоиться.

- Вас мне очень не хватало, Римма, - уже совсем по-деловому сказал он. - Помогите закончить проверку. Потом пойдем вместе.

Римма села спиной к аппаратам и сложила полные руки на коленях.

- Що звелыте?

- Мне очень нравится, когда вы говорите по-украински. Чудесный певучий язык. Но я его плохо понимаю, а сейчас мне важно понимать.

- Слушаюсь, товарищ начальник.

- Какой я начальник? - смутился Вадим. - Вроде вас.

- Не скромничайте. Года через два вам лабораторию дадут. Возьмете меня ученицей?

- Почему ученицей? К тому времени вы уже лаборанткой будете.

- Я-то? - удивилась Римма. - Эх, Вадим Сергеевич! У меня зовсим иншая доля, другая судьба. - И, точно устыдившись своей откровенности, уныло спросила: - Ну, говорите, що я должна робить? Що принести? Що унесты? Целый день на побегушках.

Вадиму стало неловко, он хотел было выключить приборы и пойти с Риммой в столовую, но все же их не терпелось проверить.

- Одну минутку, девочка. Не сердитесь. Попробуйте сказать... ну хотя бы в этот микрофон, что-нибудь сверхъестественное. Чтобы я дух не смог перевести... Скажем, вроде того, что я полечу в "Унионе" куда-нибудь далеко.

Римма зевнула и придвинула к себе микрофон.

- Удивительное дело! И чего это людям на земле не сидится? Но я бы все равно вас не пустила.

Микрофон не был включен, но Вадим его резко отодвинул, инстинктивно, точно Римма говорила на весь мир.

- Почему? Почему бы не пустили? - пробормотал он, заикаясь.

Римма прошлась по комнате и, проглотив зевок, уставилась на светящееся блюдце осциллографа.

- Вы просили сказать что-нибудь особенное? Ну что ж, мне не жалко. - Она помедлила в предвкушении эффекта. - Разве я могла бы отпустить любимого человека?

Все позабыл Вадим. Он смотрел уже не на экраны, где прыгали, извивались, подскакивали сумасшедшие линии, не на приборы, где стрелки удивленно покачивали маленькими головками, не зная, куда приткнуться. Он смотрел в холодные, голубые, как льдинки, глаза Риммы и не понимал, что это - шутка или признание?

- Вы шутите? - еле шевеля пересохшими губами, спросил он.

- А як же? Сами приказали. Ну що, злякалпсь? На вас лица нет. - И Римма деланно засмеялась.

Вскочив со стула, Вадим хотел было сбежать, но за ним потянулись провода, и это вернуло его к действительности. В конце концов, он сам виноват, сам напросился. Но в сердце притаилась обида. Разные бывают шутки, только есть вещи, над которыми шутить нельзя, - совесть не позволяет. А Римме все равно...

Он отвернулся к аппаратам. Зубчатая линия пульса то сжималась, то разжималась, как гармошка. "Веселая музыка", - усмехнулся он, досадуя, что дал волю чувствам. Сердечные токи растерянно бродили по экрану, а линии, определяющие кровяное давление, то сходились, то расходились, как рельсы на узловой станции.

Возможно, все это казалось Вадиму, но не было никакого сомнения, что в таком состоянии он не может продолжать испытания. Надо успокоиться.

Он не спеша расстегнул ремешок пульсометра, хотел было снять электроды, но Римма сделала это сама.

- У вас пальцы почему-то не слушаются... Идемте скорее обедать, а то ничего вкусного не останется.

За обедом Вадим молчал, пробовал разобраться в себе, что же, в конце концов, произошло? А Римма болтала о разных пустяках - что отбивная сегодня жестковата, что из всех пирожных она больше всего любит миндальное, что однажды съела полкило мороженого и даже не простудилась.

Через час после обеда Римма вновь появилась в лаборатории.

- Я вам не нужна, Вадим Сергеевич? - Подчеркивая деловую сторону своего посещения, Римма назвала его по имени-отчеству. - Вы хотели что-то проверять? Могу быть морской свинкой. Могу в микрофон балакать.

Перед тем как испытывать приборы на себе, что было еще до той горькой обиды, которую Римма нанесла ему, Вадим хотел проверить их также и на Римме, но сейчас отказался.

Однако Римма настаивала:

- Поучите меня, как с аппаратами обращаться. Сами не говорили, что я должна быть лаборанткой. Обрыдло мне аккумуляторы таскать.

Рассматривая бумажную ленту с записью разных медицинских показателей, определяющих самочувствие Яшки в полете, Вадим удивлялся, насколько они изменились после включения атомных двигателей. Только что отсюда ушел Марк Миронович, которому Вадим продемонстрировал полную исправность всех приборов. Значит, дело не в технике, а в Яшке. Видимо, его организм не переносит столь огромного ускорения. Марк Миронович разводил руками, качал головой и, видно, был не на шутку огорчен.

Любознательность Вадима часто приводила в ужас его мать. Ну хорошо, она врач, работает в исследовательском институте. Дома от медицинской литературы не продохнуть, шкафы с журналами уже вылезли в коридор. Но Димка-то здесь при чем? Неужели ему недостаточно своей радиотехники, чтобы еще интересоваться медицинскими журналами? Правда, тут есть связь. Димка занимался электрорадиоприборами, которые применяются для диагностики и лечения. Но ведь это постольку поскольку. Не основная его специальность.

- Хорошо, садитесь, Римма, - все еще продолжая рассматривать ленту, согласился Вадим. - Попробуем выяснить одну странность. Уж очень знакомая кривая. Где-то я ее видел...

Чтобы убедиться в правильности полученных результатов, надо повторить опыт не один раз. Вадим проверяя приборы и на себе, и на Марке Мироновиче, хотел было опутать проводами своего начальника Бориса Захаровича, но тот терпеть не мог медицинских исследований, особенно если показатели твоего здоровья выражаются в абсолютных цифрах (пульс, давление, температура и прочее). Пришлось благоразумно воздержаться.

Где-то пряталось сомнение, что приборы слишком чувствительны. Подумать только: Римма сказала несколько слов, а в сердце Вадима забушевали такие электромагнитные возмущения, что в осциллографе готовы были задымиться всякие там транзисторы. По словам мамы, у Вадима повышенная нервная возбудимость, да и случай здесь особый. Но взять бы того же Марка Мироновича. Человек пожилой, уравновешенный. А посмотрели бы вы на экраны, где бегали его сердечные токи! Спокойный, спокойный, но когда он убедился, что приборы в порядке, а значит, дело в Яшке, который не выносит ускорения, то и сердечко откликнулось. Пульс начал давать перебои, и, чтобы не смотреть на это безобразие, врач содрал с себя всякие электрические хомутики и ушел расстроенный.

Боясь притронуться к голой девичьей руке, Вадим затянул на ней резиновый браслет, присоединил электроды.

- Ну, а это вы уже сами пристройте, - передавая ей специальный микрофон и отвернувшись к осциллографу, сказал Вадим. - Около сердца.

Он щелкнул переключателем, поставил его на самую первую кнопку, чтобы кривая не вылезла за пределы экрана. Ведь девушки, как правило, непосредственны. Вспыхивают, краснеют, у них острее проявляются чувства. Они чаще, чем ребята, смеются, а иногда и плачут. А если так, то на осциллографе опять будут скачущие кривые, вроде Яшкиных.

- Ваша "обезьянка" готова, - кокетливо проговорила Римма, упираясь руками в колени. - Можете включать.

Вадим подключил наиболее спокойные регистрирующие приборы с перьями-самописцами. На длинной разграфленной ленте они оставляли цветные линии.

Ровненькие зубчики пульса, округлые волнистые кривые говорили о полном сердечном покое Риммы. Она не понимала сущности испытаний. Не раз ее просили поговорить в микрофон, может быть, и сейчас Вадим проверяет, как разные звуки действуют на человека? Зачем это людям нужно, неизвестно. Впрочем, она и не стремилась "засорять мозги" всякой чепухой, а потому, слепо выполняя приказания, никогда не расспрашивала, к чему это все и зачем? Толь Толич тоже придерживался этого метода. "Любопытному в театре нос прищемили, - шутливо предупредил он Римму перед тем, как "бросить на производство". - В нашем деле чем меньше знаешь, тем спокойнее".

Предупредил он ее на всякий случай, а скорее всего - по привычке. В НИИАП секретными работами не занимались, но когда-то давно Медоварову пришлось иметь дело с секретной лабораторией. С тех пор даже на фабрике, выпускающей пластмассовых жучков и паучков, чертежи новых клипсов и брошек он спускал в цех с грифом: "Для служебного пользования". Не мудрено, что в воспитании Риммы Толь Толич сыграл существенную роль. Ее ленивый ум ждал именно такого руководства. Вадима удивляло, что никогда она не спрашивала его о технике, но это было простительно. Вечера мимолетны, не хватало времени даже для стихов.

Но сейчас надо чем-то взволновать Римму, только осторожно, чтобы не получилось, как на предыдущих испытаниях с Марком Мироновичем и самим Вадимом.

Вчера в газетах он прочел, что на одном из островов, где патриоты боролись за свою независимость, колониальные войска спалили и уничтожили несколько деревень. Погибли сотни женщин и детей. Повстанцев бросили в тюрьму, и теперь они ждут казни. Не только Вадима, но и всех работников здешнего института, иностранных гостей, да и, наверное, всех честных людей мира, серьезно взволновало это известие. Опять колонизаторы не унимаются, опять льется кровь.

Делая вид, что все еще подготавливает аппаратуру, Вадим рассказал Римме о трагедии маленького острова, о судьбе приговоренных.

- Подумать только, - искренне негодовал он, размахивая отверткой. - Против женщин и детей колонизаторы выпускают танки, бросают бомбы... Люди сгорают заживо...

- Не знаю. Не читала.

Вадим поперхнулся и, позабыв о приборах, посмотрел Римме в глаза.

- Но ведь я же рассказываю?

- Вы это умеете, - рассеянно улыбнулась Римма и картинно потупилась.

На всех приборах, отмечающих ее самочувствие, ничто не изменилось. Вадим упрекнул себя в недальновидности - в конце концов, не все обязаны интересоваться международными событиями. Попробуем другое. И он осторожно перевел разговор на более близкую тему. Ссылаясь на пример своих друзей, которые поехали осваивать Сибирь, Вадим увлеченно рассказывал о том, что каждый день приносит нам новые большие и малые радости. Он даже постарался раскрыть перед Риммой широкие горизонты завтрашнего дня, упоминал о романтике, о приключениях...

Хоть бы что-нибудь задело Римму. На осциллографах, отмечающих ничтожные доли душевного волнения, все оставалось по-прежнему. Сердце Риммы работало с завидной четкостью метронома.

Вышла новая увлекательная книга, о ней говорит вся страна, люди спорят, радуются успеху автора или поносят его. Римма спокойна, книг она не читает. Допустим. Тогда еще одна новость: после долгого перерыва Киевская студия наконец выпустила интересный, талантливый фильм. Римма его видела, понравился, по воспоминания ее не тревожат.

В страшной растерянности Вадим подкручивал ручки, щелкал переключателями, чтобы увеличить на экране зубчики, чтобы как-то заметить их изменение. На движущейся ленте самописцев он разглядывал в лупу цветные линии, чтобы увидеть отклонение их от заданной оси хотя бы на полмиллиметра.

- Посидите еще минуточку, Римма, - говорил он при очередном переключении. - Что-то случилось с приборами. Они отказались работать.

Зря старался Вадим. Приборы были в идеальном порядке, но они не могут отмечать изменения, которых нет. Римма обыкновенная равнодушная девочка, и таких, к сожалению, еще много. Не удивляйся и не трать силы, Вадим. Неужели таких девушек ты никогда не встречал?

- Вы знаете, отчего погиб Петро? - спросил он, уже не скрывая своего отчаяния.

Римма снисходительно улыбнулась. Опять ей пришивают Петра. Всякое люди могли наболтать - погиб от несчастной любви. А кто же здесь виноват?..

- Не понимаю, зачем вы спрашиваете? - равнодушно проговорила Римма. - Меня это меньше всего интересует.

Бедный Димка! Чистая твоя душа! Неужели ты никак не разгадаешь Римму? И нечего тут сердиться, злиться!

- Как не интересует? - воскликнул он и сдернул темное покрывало с летающего разведчика. - Вот что его погубило.

Испытывая некоторое разочарование, Римма пожала круглыми плечами:

- Я слыхала что-то насчет орла. Говорят, с ним было столкновение.

Вадим рассказал, что за орел появился над нашей территорией, вспомнил о разведывательных воздушных шарах, но, несмотря на подчеркнутое внимание Риммы, видел по приборам, что это ее абсолютно не касается. Наконец, чувствуя полную безнадежность всей этой затеи, с горькой мыслью, что теряет кусочек своего сердца, Вадим признался:

- Ничего-то вас в жизни не интересует.

Римма бросила на него игривый взгляд:

- Ну это как сказать!

- Да чего уж тут говорить! - вздохнул Вадим. - Одними тряпочками интересуетесь.

- Не только тряпочками. Но каждая девушка любит со вкусом одеться. Чи погано?

Вадим уже отчаялся, посмотрел на движущуюся ленту, где хотел запечатлеть хоть какие-нибудь эмоции своей любимой, и решил их вызвать самым простым, но малоутешительным для него способом.

- Да, конечно, приятно смотреть на красиво одетых девушек. Сейчас уже делают новые ткани. Скоро выпустят какой-то особенный нейлон, дешевле и красивее заграничного.

- Слыхала, - подтвердила Римма, и Вадим застыл, глядя на экран осциллографа. - Ничего хорошего тут нет. Я сумела достать настоящий американский нейлон. А наш выпустят - тогда его каждая домработница наденет...

С этой мыслью Римма уже смирилась, а потому никакого волнения приборы не отметили.

- Больше вы мне не нужны, - щелкая выключателями, сказал Вадим. - Спасибо.

- А когда в микрофон балакать?

- Не надо: мне уже все ясно.

Расстегивая браслетки приборов, Римма что-то напевала, потом взяла один приборчик, круглый, похожий на микрофон, и поднесла к его губам.

- Даю пробу, даю пробу... Раз, два, три... На меня ты посмотри. Как слышите, Вадим Сергеевич?

Она смеялась, дурачилась, болтая красивыми точеными ногами, и в этот момент - вот уж некстати - вошел Дерябин.

- Ну, как успехи? - спросил он у Багрецова и покосился на Римму.

Вадим рассказал, что приборы работают нормально, пробовал на себе, на Марке Мироновиче, и вот сейчас Римма пришла помогать.

Он совершенно сознательно не упомянул при ней, что показали испытания, и, дождавшись, когда она скрылась за дверью, поделился своими сомнениями с Борисом Захаровичем.

- В последнем случае, - Вадим указал глазами на дверь, - приборы ничего не отметили. Никаких изменений.

Дерябин в это время рассматривал записи на ленте.

- А это что? - ткнул он пальцем в размашистые кривые.

Пришлось Вадиму извиняться за Римму.

- Случайная запись. Она что-то болтала вроде как в микрофон, но... - Вадим проследил за взглядом Дерябина и осекся. - Вы думаете, что здесь то же?..

Сравнивая две записи: странного самочувствия Яшки при ускорении и болтовни Риммы, Борис Захарович не мог не отметить их тождественности.

- Да. Но если бы Яшка умел говорить, - снимая очки, пробормотал Дерябин. - Впрочем, он мог кричать... И это невозможно. Приборы защищены от звуков.

- Бабкин! - воскликнул Вадим. - Это он говорил.

- Чепуха. В Яшкину камеру просунуться нельзя. Подключиться к радиостанции трудно. Да и микрофона у него не было. - Борис Захарович дохнул на стекла очков, протер их и сказал неуверенно: - А впрочем, бегите, узнайте.

Бабкин лежал на кровати, вытянув поверх одеяла забинтованные руки.

- Наконец-то! - обрадовался он вбежавшему Вадиму. - А я уже совсем подыхал от скуки. Читать нельзя. Ты бы мне какой-нибудь "автоперелистыватель" сконструировал.

- Ты что-нибудь передавал сверху?

- Как видишь, - Тимофей поднял руки. - Единственный практический результат. Лучше уж бросать записки в ботинках. Правда, жена спросит, куда я их дел.

- А в радиостанцию включался?

- Не помню. Кажется, пробовал... Погоди... - Тимофей вытащил из-под подушки карманный приемник и задумчиво повертел его в руках. - Ну да. Громкоговоритель подсоединял. Но ведь внизу все равно ничего не слышали.

Вадим не смог сдержать радостного нетерпения.

- Не слышали, но видели запись на ленте. - И он рассказал, что из этого получилось.

Притащили маленький магнитофон, на котором записали примерно те же слова, что передавал Тимофей, и когда воспроизвели эту запись графически, то выяснилась их абсолютная схожесть в зубчатой кривой, принятой из "Униона". Все это было нужно для доказательства, что самочувствие Яшки-гипертоника в момент ускорения оставалось нормальным. Это обрадовало и Дерябина, и Марка Мироновича, и, конечно, Багрецова, который внутренне гордился своим открытием, хотя в основном оно было подсказано Борисом Захаровичем. Дерябин подшучивал над Вадимом, что он уже практически подошел к созданию "кресла чуткости", о котором говорил Афанасий Гаврилович, что такие кресла с сигнальными приборами нужно выпускать в серийном порядке.

- Пусть люди учатся бережному отношению друг к другу.

- Это, конечно, полезно, - с печальной улыбкой согласился Вадим. - Но я бы применял такие кресла для выявления равнодушных.

Борис Захарович похлопал его по плечу:

- Неплохо придумано. Хочет человек посвятить себя науке? Пожалуйста, побеседуем. И если приборы покажут, что товарищ из породы равнодушных, никакие знания его не спасут. В науке таким делать нечего.

В другое бы время Вадим увлекся этой темой, стал бы развивать ее, фантазировать. Но сейчас сердце его щемило, и не защита науки от равнодушных дельцов волновала его, а печальное открытие, что душа любимой оказалась пустой. И дело здесь не в приборах, они лишь подтвердили то, над чем не раз задумывался Вадим. Сейчас, вспоминая мелкие частности, разговоры с Риммой, ее отношение к людям, интересы, все, из чего складывается внутренний человеческий облик, Вадим все больше и больше убеждался в своей ошибке. Не мог он полюбить ее. Не мог.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Мужское благородство, "первейшие богачи" и обида
Медоварова. У автора появляется надежда, что
справедливость восторжествует. Но ведь она не приходит
случайно, за нее надо бороться.

Багрецов старался не думать о Римме. Ведь еще столько дел, нужных, важных, интересных, за ними все позабудешь.

На другой день к вечеру пришлось вновь вспомнить о Римме. Исследуя схему летающего разведчика, Вадим поставил его на крыло, и тут на пол упали два белых целлулоидовых квадратика.

Быстро нагнувшись, Вадим узнал в них потерянные паспорта от аккумуляторов. Нетрудно было и понять, как они очутились внутри птицы. Видимо, Юрка, когда нашел Вадима в бессознательном состоянии, обнаружил рядом с растерзанным чучелом как бы выпавшие из него белые квадратики. Естественно, что мальчуган запихал их обратно вместе с проводами и другими электромеханическими внутренностями.

На матовой поверхности целлулоида ясно различались инвентарные номера, даты, число циклов - короче говоря, все, что требовалось знать об испытываемых аккумуляторах. На обоих квадратиках оказались какие-то закорючки, видимо изображающие подписи. Но может быть, это все-таки другие паспорта, не от тех аккумуляторов, что стоят за стеклом в шкафу? Вадим сравнил кое-какие внешние признаки и на банках и на паспортах - те же самые подтеки, одинаковые царапинки. Доказательства убедительные.

Не успел Вадим как следует их рассмотреть, как в дверь осторожно просунулась пышноволосая головка Риммы.

- Бориса нема?

- Бориса Захаровича, - поправил ее Вадим, садясь за стол. - Дурная школьная привычка называть так старших.

Римма проскользнула в дверь, бросила сумку на стол и насмешливо поблагодарила:

- Глубоко тронута вашим наставлением, Вадим Сергеевич. Что еще скажете?

Он отвел глаза от ее полных, обнаженных до самых плеч рук и ответил пустым словом:

- Ничего.

Увидев у Вадима паспорта, Римма изменилась в лице и с губ ее сползла улыбка. "Странно, чего она перепугалась? - удивился Вадим. - Вот сейчас приборы не остались бы равнодушными".

Умела Римма владеть собой, подошла ближе и, склонившись через плечо Вадима, спросила небрежно:

- Где вы их нашли? - И когда он ответил, лениво процедила: - Мне-то все равно, конечно. Но лучше бы вы их никому не показывали. Анну Васильевну подведете.

- Наоборот. - Вадим резко повернулся к Римме. - Теперь все выяснится. Номера аккумуляторов известны. Надо позвонить в институт, и там проверят, кто поставил испорченные аккумуляторы с такими-то номерами. Ведь они в книге записаны?

- Не знаю. Ко мне это не относится. - Римма танцующим шагом ходила возле стола. - Анна Васильевна должна отвечать. Наверное, она и в книге расписалась.

- Такой грубой ошибки Нюра не могла сделать.

Римма погладила себя по голой руке и тоненько хихикнула.

- Насчет ошибок помолчали бы. Выговор даром не дадут.

- Нехорошо злорадствовать. Стыдно.

Частенько играя на людской честности и простодушии, Римма совершенно точно знала, что Анна Васильевна, если уж ее удалось разжалобить и вырвать обещание не раскрывать истинного виновника истории с аккумуляторами, сдержит свое слово. Честность Вадима тоже не подлежит сомнению. Но, оказывается, это очень скверно. Ни ласки, ни уговоры не поколеблют его решения, и если он задумал помочь Анне Васильевне, то уж конечно своего добьется.

Паспорта с подписью Риммы выдают ее с головой. Разве тут можно оправдаться неопытностью, незнанием, рассеянностью? Ничто не поможет. Уж слишком явно преступление. Да, да, преступление! Ведь она самовольно, нарушив приказ, заменила аккумуляторы. "Зачем? - спросят ее. - Какие причины вас к тому побудили?" И чтобы не подумали, чего-нибудь серьезного, за что под суд отдают, придется реветь и признаваться, что торопилась в город, не захотела возвращаться в лабораторию, а потому взяла старые банки в аккумуляторной. "А почему вы торопились?" - спросят ее. Люди захотят узнать, не скрываются ли здесь какие-нибудь смягчающие вину обстоятельства: болезнь кого-нибудь из близких, проводы любимого человека. Даже несчастная любовь и то может быть принята в оправдание.

Но ведь никого она не провожала, никого не любила. А признаться надо, чтобы не навлечь на себя более строгой кары, чем увольнение... Впрочем, кто поверит в истинную причину, из-за которой Римма совершила такой отвратительный поступок: вызвать зависть у девчонки с танцплощадки? Не поверят. Нет! В эту минуту она ненавидела Багрецова, его дурацкую честность и прямоту. Но ведь мальчик, кажется, влюблен в нее? Ну что ж, посмотрим!

Уже темнело, но Вадим не мог подняться, чтобы зажечь свет. Опираясь на спинку стула, Римма из-за плеча Вадима рассматривала чучело орла, делая вид, что это ее интересует, низко нагибалась, и тогда, боясь повернуться, Вадим чувствовал ее щекочущее дыхание, шея его краснела, он злился на себя, но отодвинуться не мог.

Как бы невзначай, Римма коснулась грудью его плеча. Вадим вздрогнул, сжал в кулаке целлулоидовые квадратики, но потом опомнился, распрямил их и положил на стол.

Римма глубоко вздохнула, нежно провела рукой по спутанной Димкиной шевелюре.

- Дурнёнький. Ничего-то вы не чуете.

Тяжело приподнявшись, Вадим посмотрел ей в глаза:

- Говорите.

- А що мне говорить? Спытайте у Анны Васильевны.

Разве можно Римму понять? Вначале Вадиму показалось, что она намекает на свое чувство... Нет, это никак на нее не похоже. Тогда в чем же дело?

Скривив губы в презрительной усмешке, Римма разрешила его сомнения:

- Неужели вы не видите, чего добивается ваша тихоня? Вы, як тот закоханец, вздыхаете по ней, а она смотрит совсем в другую сторону.

- Позвольте, Римма! - Вадим испуганно развел руками. - Ведь это обыкновенная дружба.

- Дитячи байки. Даже в школе я в это не верила.

- Это уже относится к вашей биографии, - холодно заметил Вадим. - Но я готов привести вам ряд примеров...

- Не желаю я никаких примеров. А вашу тихоню ненавижу, ненавижу!..

Совсем опешил Вадим. Разве знал он, что все это было разыграно и продиктовано якобы ревностью, а на самом деле совсем иными чувствами.

- Вы для нее все можете сделать, - прикладывая платочек к глазам, возмущалась Римма. - А я не хочу. Не хочу!

Быстрым кошачьим движением она схватила целлулоидовые паспорта, чтобы разорвать их, но Вадим вовремя бросился к ней:

- Не дурите, Римма! Отдайте сейчас же! Как вам не стыдно?

- Вам стыдно! Вам!

Она крепко сжимала паспорта, сильная, ловкая. Вадим попробовал отнять, но это оказалось почти невозможно. Ведь перед ним девушка, разве он способен причинить ей боль, разжимая тонкие пальцы? Но самое главное, он боялся притронуться к ней, чтоб в пылу борьбы не обнять случайно, не коснуться щекой обнаженных рук.

А Римма уже все превратила в шутку, бегала вокруг стола, громко смеялась, взвизгивала, как от щекотки, и, когда Вадим настигал ее, прятала руки за спину, подставляя раскрасневшееся лицо.

- Ну, що вы зробите? Що?

Она понимала щепетильное благородство своего противника, и если он за столько вечеров, проведенных вместе, ни разу не решился ее поцеловать, то здесь, в лаборатории, она в полной безопасности.

Прижавшись к стене, Римма старалась разорвать, разломать на части плотные квадратики. Вадим боялся взять ее за руку, наконец, отчаявшись, оторвал Римму от стены, и девушка очутилась в его объятиях.

Это было так неожиданно, что Вадим растерялся, и только гневный голос Медоварова вывел его из оцепенения:

- Что здесь происходит?

Вспыхнул яркий свет. Римма закрыла лицо рукой и сделала вид, что плачет. Толь Толич сочувственно погладил ее по голове и, повернувшись к Багрецову, дал волю своему гневу:

- Потрясающее безобразие! Хулиганство. Я сообщу об этом по месту вашей работы. В комсомольскую организацию. В райком... Да и вы, как могли допустить? - вдруг накинулся он на Римму. - Я был лучшего мнения о вашей нравственности, гражданка Чупикова.

- Вы не смеете ее так обижать! - вспылил Вадим. - Можете пользоваться правами начальника, но не забывайте, что существует еще и мужское благородство.

От этой дерзости у Толь Толича отнялся язык. Мальчишка! Сам виноват, а туда же, в рыцари суется. Но в то же время, зная Багрецова, Толь Толич понимал, что это не позерство, а твердая убежденность в своей правоте. Девочка, конечно, хороша. Не раз он сам провожал ее завистливым взглядом, вздыхал и почесывал лысину. Встречая ее с Багрецовым, думал, что умненькая девочка лишь поддразнивает его, а жизнь свою построит на другой, более солидной основе. Но мальчик отличился. Такое мужество, такое благородство в защите девичьей чести! Как же тут не замереть от восторга? А главное - не побоялся схватиться с начальством. Впрочем, это сейчас в моде - цыплячий нигилизм.

Мрачным тяжелым взглядом Медоваров сверлил противника.

- Так, так... Значит, в благородство играете? Ясно.

Но мальчишка почему-то спокоен. У другого бы поджилки затряслись. Мало ли что под этим "ясно" понимать? Насчет чего ясно? И многозначительно, как фокусник, Толь Толич вытаскивал из себя загадочные слова:

- Вы уже хотели сыграть в благородство в отношении гражданки Мингалевой, но попытка не удалась. Мы еще расследуем это дело, и не думаю, что сцена, которую я имел несчастье наблюдать, свидетельствует о ваших высоких моральных качествах.

Именно так, не раскрывая до конца, что он подразумевает под неудавшейся попыткой, - а здесь можно понимать всякое, - Медоваров сразу убивал двух зайцев. Во-первых, он предостерегал Римму, намекая на донжуанские поступки Багрецова, а во-вторых, грозил ему дополнительным расследованием странной пропажи паспортов, которые, как тот сам признался, снял с аккумуляторов.

Багрецов догадывался, что за игру затеял милейший Толь Толич. Но самое отвратительное заключалось в том, что теперь уже оскорблялась честь не только Риммы, но и Нюры. С этим примириться нельзя.

- Как вам не совестно, Анатолий Анатольевич? - запуская пальцы в свою шевелюру и раскачиваясь, словно от мучительной зубной боли, заговорил Вадим. - Простите, что я вас, старшего, должен стыдить. Мне глубоко оскорбительны все эти намеки и подозрения. Хотите знать, что здесь произошло?

- Что за тон? С кем вы говорите? - возмутился Медоваров и, предупредив, что подобной дерзости не стерпит, направился к двери. - Вы тоже хороши, - проходя мимо, бросил он Римме. - Обязательно расскажу матери.

"От Медоварова всего можно ожидать: и матери расскажет, и знакомым", - решил Вадим и встал у двери.

- Нет, уж простите, Анатолий Анатольевич! Вы должны меня выслушать. Римма не очень удачно подшутила, взяла важные документы, а я испугался и стал у нее вырывать. Вот и все.

Медоваров саркастически улыбнулся, обращаясь к Римме:

- Ну, где же ваши документы?

При всем своем равнодушии и безразличии к людям, этого Римма стерпеть не могла. Она готова была вцепиться в Димкины волосы и методично бить его головой об стену, пока он окончательно не ошалеет, пока память у него не отобьешь. Джентльмен какой нашелся! Защитник! Ну обнял. Поцеловать бы даже мог. Подумаешь, Художественный театр! Ничего бы не случилось. А тут своей слюнтяйской честностью он и утопить может.

- Никаких бумажек я не видела, - плаксиво пробормотала Римма. - Ничего я не знаю.

Этого не ожидал Вадим. Да в чем же тут дело? Почему несчастная девчонка так настойчиво цепляется за паспорта? Почему она лжет?

До боли стиснув пальцы, Вадим заставил себя успокоиться.

- Вы хорошо понимаете, Римма, что речь идет не о бумажках, а пластмассовых паспортах. Они выпали из чучела.

Медоваров насторожился.

- Из этого? - показал он взглядом на стол.

Возникли вполне естественные подозрения. Что за паспорта такие? Листовки? Шпионские данные? Технические сведения? Во всяком случае, если верить Багрецову, то документы эти действительно важные.

- Где они? - испытующе глядя на Римму, спросил Медоваров.

Она поняла, что слезы тут не помогут, и даже глаз не опустила.

- А я знаю? Неужели после работы и пошутить нельзя? Ну, бегали тут... Он вырывал. Я куда-то бросила...

- Придется поискать, - мягко сказал Медоваров, догадываясь, что здесь какая-то уловка. - Только вы уж стойте на месте, - предупредил он, заметив нетерпеливое движение Риммы. - Я один справлюсь.

Толь Толич вперевалочку обошел вокруг стола, затем вокруг Багрецова, заглянул под стулья, осмотрел каждый угол лаборатории... Но Вадим чувствовал, что делает это он лишь для проформы, отлично зная, где могут быть паспорта.

Да и сам Вадим догадывался. Стоило лишь бросить взгляд на стол, где раньше лежала красная сумочка Риммы. Сейчас этой сумочки не было, а Римма, заложив руки за спину, прислонилась к стене и с подчеркнутым равнодушием наблюдала за поисками Толь Толича. И если он мог думать чуть ли не о государственном преступлении, связанном со шпионажем - ведь документы были в птице-разведчике, - то Вадиму уже стало ясно, что Римма хотела использовать паспорта либо для мести Нюре, либо для каких-либо других также не очень благородных целей.

В сердце его боролись два чувства. Ну к чему эта комедия? Надо подсказать Толь Толичу, чтобы он бросил поиски. Пусть подойдет к Римме и прикажет отдать паспорта, которые она спрятала в сумку. Документы принадлежат институту, и она не вправе держать их у себя. Но жалость к Римме и щемящая боль, словно теряешь что-то дорогое, заставляли Вадима молчать. Может быть, Толь Толич уйдет ни с чем и Римма, оценив молчание Вадима, сама отдаст паспорта?..

- А ну-ка, деточка, дайте я здесь посмотрю, - как сквозь сон услышал Вадим ласковый голос Толь Толича. - Отойдите от стены.

Римма ответила вежливым "пожалуйста".

- Оказывается, и тут нет, - удивлялся Толь Толич. - А может быть, в суматохе вы сунули документы в сумочку? Поглядите, золотко.

Ну что оставалось делать Римме? Старик въедливый, упрямый. Откажешься - не поверит, тем более Димка ляпнул, что нашел паспорта в заграничном аппарате. Штука серьезная. Могут приписать, чего и не было.

Открывая сумку, Римма обиженно проговорила:

- Прямо допрос какой-то! - Вынула пудреницу, губную помаду. - Очень мне нужны ваши бумажки... Ну так и есть... Эти, что ли?

Она протянула паспорта Вадиму, но тот не ответил и лишь склонил голову.

Паспорта оказались в руках Толь Толича. У Риммы появилась надежда, что со стариком будет легче поладить, чем с мальчишкой, который неизвестно кого из себя изображает. Дон Кихота, что ли?

Медоваров подошел поближе к свету.

- АЯС-12... Напряжение... Число циклов... Время работы... Но ведь здесь же все по-русски?

- Так и должно быть, - устало отозвался Багрецов. - Аккумулятор Ярцева сухой. Тип двенадцатый. Паспорта испорченных аккумуляторов.

- Этих? - Медоваров посмотрел в запечатанный шкаф, где сквозь стекло виднелись полосатые кубики. - Но вы же сами сказали, что паспорта от них потеряли. Как же они попали в чужой летающий аппарат?

- Точно не знаю.

- Странно. Очень странно. Ну что же, посоветуемся. - И, сунув паспорта в карман, Медоваров вышел из лаборатории.

- Ненавижу слюнтяев! - бросила через плечо Римма и, оставив Вадима в печальном недоумении, поспешила за Медоваровым.

Она догнала его в сквере возле лабораторного корпуса.

- Погодите, Анатолий Анатольевич. Я вам все расскажу.

- Ну что ж, присядем, золотко.

По мере того как Римма рассказывала, лицо Толь Толича хмурилось и хмурилось. Он-то думал, что ему удалось раскрыть целый шпионский заговор. Самовзрывающаяся птица, в которой найдены секретные данные новых, как будто атомных, аккумуляторов! Авария в ионосфере! Подозрительное поведение Багрецова! Борьба за обладание техническими паспортами! Да мало ли тут непонятных, странных, загадочных фактов, которые настораживают, заставляют проявить острейшую бдительность. А отсюда ясно, что только после работы специальной комиссии и следственных органов можно будет поднять "Унион".

На всю эту предварительную работу потребуется время. Минимум две недели. То есть срок, вполне достаточный для усовершенствования "космической брони".

И вдруг все рушится. Никакого таинственного шпионажа здесь нет, а есть обыкновенные технические паспорта, которые уличают глупую девчонку в преступной халатности. Мало ли что она молит не выдавать ее, не показывать паспорта. При других обстоятельствах можно было бы и сжалиться, но ведь Багрецову рот не заткнешь. "Благородство" не позволит ему выгородить пусть даже любимую девчонку и тем самым утопить другую. Ведь Мингалева уже предупреждена об увольнении. Теперь это дело придется переиграть.

Римма всхлипывала, заламывала руки:

- Ну куда я теперь денусь? Что со мной будет?

- Ничего особенного, золотко. Под суд отдадут, - на всякий случай припугнул Медоваров. - Мне вас абсолютно не жалко. Ну и вырастила мама дочку! Теперь всю жизнь будет плакаться.

Он говорил еще что-то равнодушно-назидательное, а в голове зрел новый план, как бы эту паршивую историю с подменой аккумуляторов использовать в своих целях. Нот ли тут хоть маленькой зацепочки, чтобы отложить испытания "Униона".

- Много ли у нас осталось новых аккумуляторов? Этих "аясов двенадцатых"?

- Штук пять. Не больше, - сморкаясь в платочек, ответила Римма. - Остальные проработали много часок, как те два.

- А вы только два подменили? А не десять? Вспомните!

- Что вы, Анатолий Анатольевич! Я хорошо помню.

- Ну, тогда я не знаю, чем вам помочь. - И Медоваров сделал вид, что хочет уходить.

Римма удержала его за рукав.

- Я ведь еще плохо разбираюсь. Может, они все долго работали?

- Конечно. Ведь это безобразие доверять ученице такие ответственные дела. Могли вы позабыть отметить в паспорте, что аккумулятор проработал лишние часы? Могли. Значит, дело не в подмене, а в обыкновенной забывчивости. А это уже другой коленкор, золотко.

Не совсем понимая логику рассуждений Толь Толича, Римма все же догадывалась, что тот желает ей добра, а потому покорно соглашалась. Да, она забывчива. Да, она не помнит, на всех ли аккумуляторах ставила отметки о проработанных часах. Да, вполне вероятно, что в "Унионе" стоят банки, которые уже отслужили свой срок. Да, Мингалева не всегда контролировала ее работу.

- Так и говорите, если будут спрашивать, - сказал Медоваров, приподнимаясь. - Попробую что-нибудь для рас сделать, золотко. Ох уж эти мне молодые кадры! - И, ущипнув Римму за пухлую щечку, отпустил с миром.

Он долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Затем, приподнявшись на цыпочки, чтобы среди деревьев разглядеть блестящий диск "Униона", трусливо поежился.

До чего же трудно продвигать новое! Ну хорошо, есть на свете и магнитные бури, и вспышки космических лучей. Набатников не хочет ждать и торопится поднять "Унион", чтобы чего-то там разглядеть. Но неужели у людей нет перспективного взгляда? Лучи были и будут, магнитные бури - тоже. А "космическая броня" - это перспектива. А попробуй скажи, посоветуй. Поярков доказывает, что полет откладывать нельзя. То же самое утверждают и астрономы, и радиофизики, и метеорологи. Странные люди, все они торопят, обрывают звонки - спрашивают, скоро ли? Дерябин со своим дружком Ярцевым ждут не дождутся испытать какую-то невероятную штуковину. Курбатов - изобретатель фотоэнергетической ткани - шлет телеграммы. Только ведь надо понимать, что все эти дела в плане не значатся. Раньше на "Унион" не рассчитывали, обходились как-то. И насколько известно Толь Толичу, там, наверху, заняты более серьезными вопросами, чем определение срока испытаний обычной летающей лаборатории. Валентин Игнатьевич в курсе, намекает, что все передоверено Набатникову. А с ним Толь Толичу детей не крестить.

Вслушиваясь в настороженную тишину ракетодрома, Медоваров пугливо озирался. Ему представлялось, что "Унион" уже поднимается, а рядом стоит Валентин Игнатьевич и строго глядит на Толь Толича: как это он допустил? Такое дело угробить!

Чувствуя шаткость своего положения, Медоваров панически боялся потерять испытанную опору, Литовцева. Всемогущий человек, незаменимый!

Научно-исследовательский институт, в котором он работал, перевели из Москвы поближе к новостройкам. Так что же вы думали? Лабораторию Валентина Игнатьевича передали другому институту, остающемуся в столице. Значит, ценят человека. Государственный масштаб! А до этого, когда его судьба решалась, он говорил в шуточку, что будет работать в пивном ларьке, а из Москвы не уедет. Смеялся: "На пивной пене я заработаю не меньше, чем на химии крупных молекул". Да, избави бог, случись что с ним - не пропадет, останется в Москве, будет где-нибудь консультировать или в крайнем случае бросит все и займется разведением клубники на своей даче. Так он и пригрозил, когда институт переезжал в другой город.

А что делать Толь Толичу? Своей дачи у него нет, а ведь загреметь с должности легко. Сейчас самостоятельность требуется, решительность. Самому мозгами надо раскидывать, а не ждать, пока тебе сверху укажут. Вон ведь какая перестройка пошла!..

И Толь Толич вдруг почувствовал жалость к себе. Он человек скромный, знает свое место, не лезет в первые ряды. Куда ему до Набатникова, Пояркова, Курбатова! У него нет ни знаний старика Дерябина, ни даже способностей мальчишки Багрецова. Ничего нет! Вот и приходится выкручиваться: иной раз сыграешь на людских противоречиях, на ошибках, на разности интересов, на горе и счастье людском. Хлопотное дело, опасное, но привычка выручает.

Он любил решать хитроумные задачки, но не шахматные, а житейские, ну, скажем, такие: можно ли остановить поезд, не прикасаясь к стоп-крану, не размахивая на путях красным флажком и, конечно, не ложась поперек рельсов. Валентину Игнатьевичу такую задачку решить - раз плюнуть. Ну, а он, Медоваров, человек маленький, способен найти решение? А ну-ка попробуем. И после тщательного анализа возможных вариантов. Толь Толич приходил к выводу, что задача ему по плечу. Никто и никогда не догадается, что поезд остановился по желанию товарища Медоварова. Конечно, найдутся пострадавшие, но это уже частности. Так и сейчас. Глупая девчонка, коль она сумела проштрафиться, должна поезд остановить или, вернее, задержать его отправление. В данном случае Толь Толич подразумевал отправление "Униона" в ионосферу.

Эта задача его увлекала. Каково же будет развитие событий? Толь Толич проявляет бдительность, показывает Дерябину технические паспорта и говорит, что ярцевские аккумуляторы в "Унионе" надо заменить другими, ибо в таком ответственном мероприятии рисковать нельзя. Старик, конечно, на дыбы. Приглашается Римма, она весьма натурально ревет и признается, что не помнит, ставила ли отметки о проработанных часах на всех аккумуляторных банках. Старик хватается за сердце, но ничего не поделаешь - надо исследовать каждую банку. Да и тут нет уверенности, что в самый ответственный момент какой-нибудь аккумулятор не "скиснет".

Толь Толич утешает старика и советует затребовать новые аккумуляторы из лаборатории Ярцева. Но дело в том, что они еще не готовы. "Примите срочный заказ". - "Пожалуйста, только сразу его выполнить нельзя - технология сложная". Проходит время, и вот уже высылаются новые аккумуляторы Ярцева и вместе с ними - новые иллюминаторы Литовцева.

Вдруг мелькнула блистательная мысль: "Да ведь я должен, обязан предупредить насчет аккумуляторов. Кто поручится за девчонку, что она не перепутала все на свете. Тогда может быть авария, гибель "Униона".

Стало удивительно легко на сердце, и Толь Толич почувствовал, как в нем просыпается что-то вроде благородства.

Зная, что даже поздно вечером Дерябин окажется на месте, Толь Толич не торопился с осуществлением задуманного плана. Он прежде всего позвонил Литовцеву домой, успокоил его, что "все будет в ажуре", и лишь тогда пошел к Дерябину.

У Бориса Захаровича никогда не было своего кабинета. Вся жизнь прошла в лаборатории, где нет мягких кожаных кресел, ковров, тихого уюта и длинных заседаний. Поэтому на приглашение Набатникова воспользоваться его кабинетом Дерябин ответил отказом и выбрал себе место в зале центрального пункта телеуправления.

Пустой полутемный зал. На высоком вертящемся кресле возле пульта с кнопками, рычажками, штурвалами сидит Дерябин и, рассматривая схемы анализатора Мейсона, почесывает карандашом подбородок.

Маленькая лампочка освещает схему, нижнюю часть лица, остальное все теряется в полумраке.

- Электроэнергию экономите, Борис Захарович, - подшучивал. Медоваров, один за одним включая верхние плафоны дневного света. - У них здесь лимита нет.

Он присаживается на другое такое же кресло, морщится, пристраивая аккуратненькие сапожки на нижней перекладине, и сразу же приступает к делу.

- Большие неприятности, Борис Захарович. Я сейчас допрашивал эту дуреху Чупикову. Она призналась, что не всегда отмечала на паспортах аккумуляторов, сколько часов они проработали. Где у вас гарантия, что в самых ответственных испытаниях ярцевские аккумуляторы не откажут? Ведь вот паспорта нашлись. - Толь Толич вытаскивает их из кармана и протягивает Дерябину. - Здесь число циклов отмечено. А на других? Мингалева тоже хороша. Доверить ученице такое ответственное дело!

Борис Захарович подробно расспрашивает, где и как были найдены паспорта, и, убедившись, что Мингалеву здесь особенно винить не в чем, ведь Толь Толич сам придумал для Риммы должность ученицы-лаборантки и покровительствовал ей, пришел к заключению, что во всей этой истории главная вина лежит на самом Медоварове.

- Вот они, ваши кадры! - Дерябин сердито смотрит на него поверх очков. - Я не знал, а то бы запретил этой девчонке даже близко подходить к аккумуляторам.

- Кто из нас не ошибается, Борис Захарович? - елейным голоском поет Медоваров. - Секретаршей Чупикова работала хорошо. Решили перевести на производство. Десятиклассница, из трудовой семьи, анкета чистенькая. И вдруг - преступная халатность. За такое дело и под суд отдать могут.

Дерябин резко поворачивается на вертящемся кресле. В глазах загораются сердитые огоньки.

- Кого под суд? Неужели вы не видели, что это самая обыкновенная пустышка с танцплощадки? Ведь, кроме этого, у нее за душой ничего нет. Она равнодушна ко всему: к труду, к книге, к окружающим. Вот этих окружающих и судить надо. Боюсь только, слишком длинную скамью придется для них делать. В зале суда ее воспитатели не уместятся.

"Горяч старик, - с ухмылочкой думает Толь Толич. - Готов всех посадить на скамью подсудимых. Да разве в том дело, что девчонку не распознали? Она же видна как на ладони. А люди за нее просят, ходатайствуют. Уважаемые люди, полезные. Ведь не в лесу живем".

- Шут с ней, с девчонкой, - отмахивается Медоваров и переходит к главному: - Я, конечно, здесь человек посторонний, но в моем хозяйстве произошла эта неприятность. Каюсь, Борис Захарович, каюсь. Воспитательная работа у нас не на высоте. Только что же теперь делать? Неужели вы оставите в "Унионе" такие подозрительные аккумуляторы?

- Нельзя. А кроме того, из-за нашей неорганизованности может пострадать изобретатель.

- А что, если срочно заказать ему новую партию?

- Не успеет.

- Да ради такого случая можно подождать недельки две.

- Нецелесообразно. Аккумуляторы заменим другими.

- Что вы говорите? - всплескивает руками Толь Толич. - Нечуткий вы человек. Отнять у изобретателя такую честь? Научную славу?

- Ярцеву реклама не нужна. Он скромен и очень, очень богат.

- Шутите, Борис Захарович, какой у него заработок? Ведь он обыкновенный инженер, а не академик.

- Да я не о том говорю. Ярцев богат, богат идеями, смекалкой. Неудачи словно окрылили его, и он уже давно придумал что-то совершенно потрясающее. Сегодня по телефону клялся, божился, что через три дня высылает новые - АЯС-15.

- Через три дня? - упавшим голосом повторяет Медоваров. - Тогда "Унион" и поднимется?

- Будем надеяться... Вы еще не представляете себе, что такое ярцевские аккумуляторы. Такое вы когда-нибудь видали?

Борис Захарович вынимает из кармана полосатенькую коробочку, вроде зажигалки.

- Эта штучка может заменить стартерный аккумулятор любой автомашины. А потом мы позабудем о бензиновом моторе и на улицах запахнет розами. Вот что могут сделать наши первейшие богачи, вроде Ярцева, Набатникова, Пояркова. Каково, а?

Медоварову не до восторгов. "Богачи", черт бы вас побрал!

Но вот и новая неприятность. Такого он не мог ожидать. Новая "космическая броня" сейчас не нужна. С борта самолета получена радиограмма от Набатникова.

- Полет "Униона" назначен на ближайшие дни, - обрадованно говорит Дерябин, потрясая листком. - Сюда летит целая делегация. Будут через час!

Он видит в дверях Багрецова и протягивает ему паспорта аккумуляторов.

- Выясните кое-какие подробности у Анны Васильевны. Да заодно скажите ей, что Анатолию Анатольевичу теперь все ясно. Не надо было доверять ученице. Ну, об этом мы еще поговорим.

Багрецов почему-то вздыхает, берет паспорта, идет к двери, но Дерябин его останавливает:

- Вот схема анализатора. Я кое-что подправил, сделал так, как в ЭВ-2. Прилетает Мейсон. Он настолько нетерпелив, что пожелал сразу же встретиться с вами в лаборатории.

- Но у меня там орел-разведчик. Может, убрать?

- Зачем?

- Неудобно. Ведь говорят, он честный изобретатель.

И вдруг рядом с его аппаратом - такая непристойность.

- Ничего, пусть посмотрит... Полезно.

|---> файл_1 ---> файл_2 ---> файл_3 ---> файл_4 --->|