СЧАСТЛИВАЯ ЗВЕЗДА. Часть 3

Голосов пока нет

Лева сформулировал это предположение не совсем точно. Надо было пояснить, что условия распространения ультракоротких волн на участке от Казани до Куйбышева оказались невыгодными. На пути радиолуча находились высокие холмы, сквозь них он пробиться не может.

Скептически настроенный Митяй предполагал самое худшее:

- Где-нибудь стали выгружать ящик, да и шмякнули об пол. Будь здоров!

Лева замахал на него руками.

- Придумал тоже! Мрачный юмор у тебя, Митяй.

- А я что? Я трезво смотрю на вещи.

- Смотри, да помалкивай. Нечего нам мозги засорять.

- Они у тебя с самого рождения такие.

Пришлось вмешаться Журавлихину.

- Отставить! - властно приказал он и сам удивился, откуда у него в голосе появились повелительные нотки.

- Правильно, - поддержал его Лева. - Теперь... это самое... прикажи Митяю панику не разводить.

Митяй посмотрел на него снисходительно. Ишь ты, какой прыткий! Недавно ходил, словно в воду опущенный, а как получил нормальные штаны, задаваться стал. До чего же люди бывают неблагодарными!

Внимательно изучили профили на карте. Ничего не поделаешь, Лева прав. Волга в этих местах извилиста. Вполне возможно, что теплоход с аппаратом находится сейчас где-либо у Тетюшей. Расстояние до этой пристани не очень большое, но правый берег высок, он забирает, или, точнее, поглощает, всю радиоэнергию "Альтаира".

В заключение Журавлихин категорически отвел пессимистическое предположение Митяя. Во-первых, аппарат достаточно прочен; ребята потрудились на славу, делали на совесть, а не на живую нитку, Во-вторых, в упаковочном ящике закреплены прокладки из губчатой резины, они смягчают даже самые сильные удары...

- А в третьих, - решительно заявил Женя, разглаживая карту, - если бы мы всерьез думали о печальном прогнозе Митяя, то вернулись бы обратно с первым теплоходом. Когда не веришь в успех, ничего не получится... Истина!

Митяй это тоже понимал. Но почему бы, скажем для ясности, не рассчитывать на трагический случай? Несомненно, и он, Митяй, воспринял бы окончательную потерю "Альтаира" лишь как трагедию, как стихийное бедствие. Но и к этому надо быть готовым. Мало ли что может стрястись? Разобьется ящик, или упадет в воду, или спрячут его в подземный склад, откуда радиоволны не проходят. Да всего можно ожидать...

По предложению Левы Усикова "чрезвычайный совет" поисковой группы достойно осудил злостную вылазку маловера Митяя Гораздого и предложил ему серьезно задуматься над своим поведением.

А Митяй и не возражал. Он, конечно, задумается, но выводы для его друзей будут неутешительными. Если Левка еще раз выкупается в малиновом сиропе, Митяй палец о палец не ударит, а Жене... придется искать другого почтальона.

В кармане Митяя похрустывало письмо. Адресовано оно было Журавлихину до востребования. Летело авиапочтой. Но не это главное. Кто его отправил на казанскую пристань, он пока еще не догадывается.

Одно письмо, из комитета комсомола, Журавлихин уже получил. Митяй сам вызвался зайти на почту, взял у него паспорт и посоветовал не вылезать из каюты. Некоторым товарищам жидкого здоровья ходить по дождю абсолютно противопоказано.

На почте Митяю выдали два письма. Он не мог не поинтересоваться обратными адресами, из-за чего пришел к выводу, что девушкам, желающим сохранить в тайне свою переписку, никогда не следует посылать заказных писем. В этом случае на конверте придется ставить свой адрес и фамилию. Найдутся любопытные друзья, вроде Митяя, и, заметив под чертой знакомую фамилию, скажем, Нади Колокольчиковой, заставят смущенного адресата краснеть, и неизвестно в чем оправдываться.

Так и получилось. Белое письмецо с тонкой сиреневой каемкой Митяй, не дожидаясь конца заседания, насмешливо щурясь, передал Журавлихину.

Председатель "чрезвычайного совета" мельком взглянул на конверт и, зардевшись до ушей, сразу сложил свои полномочия. В таком состоянии он не мог председательствовать.

Лева Усиков почувствовал не совсем обычное и спросил по наивности:

- Неужели от Пичуева?

Он удивился столь быстрому ответу из Москвы. Ведь только вчера послали телеграмму о рекордном приеме телевизионного передатчика из лабораторий Пичуева. Надю было видно прекрасно.

Журавлихин в нерешительности вертел письмо, почти физически ощущая, как две пары нетерпеливых глаз сверлят конверт насквозь.

- Да, из лаборатории, - как можно равнодушнее ответил он, но, встретившись с глазами Митяя, добавил: - От Нади. Вячеславу Акимовичу не до нас.

Последнее замечание служило как бы оправданием, что письмо прислано Надей, а не руководителем лаборатории, однако даже доверчивый Лева не принял его всерьез. Странно ведет себя Женечка. Чего он медлит?

А Женя смутился еще больше. Готов был провалиться сквозь пол каюты, только бы остаться наедине с Надиным письмом и, главное, не чувствовать на себе испытующих глаз друзей.

Чтобы как-то собраться с мыслями, Журавлихин рассматривал штемпель авиапочты, даты и номера почтовых отделений, но видел только одну ласково звенящую фамилию Нади рядом с ее домашним адресом. Вспомнил ночь на берегу, у маленькой пристани, когда рвал письмо. Клочки его плыли по черной воде, как крупные нетающие снежинки. Значит, Надя написала первой, и это особенно волновало Журавлихина.

Конверт был из плотной бумаги. Неповинующимися пальцами Женя старался вскрыть письмо, но бумага казалась пергаментом, выделанным из кожи.

Друзья сочувственно смотрели на Журавлихина, и каждый из них понимал, что предложить свои услуги по меньшей мере бестактно, Женечка не выпустит драгоценность из рук. Наконец он вынул из конверта сложенный в несколько раз большой лист. К удивлению и Левы и Митяя, он был похож на подробную анкету, разлинован на отдельные графы, вопросы напечатаны на машинке. Журавлихин пробежал их глазами и, сдерживая невольный вздох, протянул Митяю.

Это был перечень вопросов к телезрителям. Начались новые экспериментальные передачи. Так вот, Институт электроники и телевидения просит ответить на вопросы о дальности и качестве приема. Вверху вопросника адресованные Журавлихину несколько строк, в которых Надя сообщает о личной просьбе Пичуева следить за опытными передачами. Вот и все.

Митяй пожалел, что задержал письмо. Час назад загадка феноменальной дальности Московского телецентра была бы разрешена. Впрочем, нет пока еще ничего неясного. Экспериментальные передачи Института электроники и телевидения должны были приниматься далеко, иначе зачем же присылать вопросник в Казань? Но каким же путем достигнута эта дальность? Буквально становятся на голову привычные Митяю представления о телевидении, рушатся законы поведения ультракоротких волн. Все это никак не укладывалось в сознании. Студент-отличник, ему уже давно были известны строгие и проверенные формулы распространения радиоволн. Он их, если так можно сказать, глубоко прочувствовал, причем творчески, экспериментально. Формулы казались ему живыми и, главное, абсолютно справедливыми, особенно после испытаний разных передатчиков в поле, в лесу, в городе. Все получалось как надо, как в учебнике, - и вдруг такая неожиданность!

- Чуть-чуть проясняется, - задумавшись, проговорил Лева. - А как же... это самое... псы во фраках и остроголовые? Мне помнится, я не встречал их у Нади в лаборатории.

- Двадцать копеек, - недовольно буркнул Митяй.

Так оценивал он Левкины потуги на остроумие. "Словечка просто не скажет, все с ужимкой. Проясняется... Вот чудак человек, голова - два уха. Где он ясность нашел? - Митяй укоризненно глядел на Леву. - Наоборот, теперь уже все перепуталось, академики не разберутся. Теория вверх ногами поставлена, а для Левки шуточки".

В письме из комитета комсомола говорилось, что "Альтаир" будут искать не только трое студентов, но и некоторые радиолюбители Поволжья. Комитет и студенческое научное общество обратились в радиоклубы разных городов с просьбой к любителям, занимающимся ультракороткими волнами, установить радионаблюдение за путешествующим "Альтаиром". На своих приемниках они должны слышать ежечасные пятиминутные передачи. Правда, не всегда микрофон будет улавливать разговоры или шумы, но что передатчик включен и работает, опытному любителю убедиться нетрудно. Высоко поднятая антенна и чувствительный приемник позволят услышать "Альтаир" на расстоянии в несколько десятков километров.

К сожалению, волна "Альтаира" была очень коротка и таких приемников в Поволжье мало. Редкие любители строили их для себя. Однако сделать их легко, и два радиокружка в городских Домах пионеров уже откликнулись на просьбу московских студентов. Конечно, надо помочь, приемники будут собраны за два-три дня. Возможно, что кому-нибудь из дежурных операторов и удастся определить местоположение "Альтаира", о чем мгновенно будет сообщено в местный радиоклуб. Ну, а уж там бывалые радисты как-нибудь сговорятся с Московским радиоклубом. Дело простое.

Журавлихин искренне обрадовался этому сообщению и даже позабыл о другом письме, то есть о своих личных неприятностях. Вероятно, Надя обиделась, потому что он не подает о себе весточки, а девичья гордость не позволяет ей написать первой. Прислала вопросник - хватит, понимай, как знаешь.

В этих серьезных и очень тонких делах Женя решил разобраться сегодня же, но не так, накоротке, а на свободе. Сейчас все его внимание было поглощено письмом из комитета. В самом деле, правильно решили ребята, обратившись к коллективу. Что могут сделать три студента, посланные вдогонку за аппаратом, даже если он показывает берега и пристани? Радиолюбителям-волжанам, знающим каждый поселок, каждое судно на своей реке, достаточно услышать название городка, деревни или теплохода, как любой из них, сопоставив все эти данные, может догадаться, где сейчас плывет теплоход с "Альтаиром", чего до сих пор студентам не подсказали ни карты, ни путеводители. "Прекрасное решение! Молодцы ребята!" - подумал Женя о своих московских товарищах, с легким сожалением, что не он это предложил.

Когда же он высказал свою радость Митяю и Леве, то почувствовал, что они никак не разделяют ее, молчат.

Митяй устало закрывал глаза, будто ему очень хотелось спать (сегодня встал чем свет, веки не расклеишь). Лева откровенно выражал свой интерес к тому, что делалось за окном каюты. А там ничего примечательного не было: серо-голубое тусклое небо и вода, разделенные узкой шероховатой чертой берега.

- Глубокая мысль! Настоящее понимание! - восхищался Женя. - Вы, чудаки, не представляете себе, что из этого дела получится, - Он уперся руками в узкий столик каюты, принимая позу привычного докладчика. - Основная суть не только в помощи коллектива. И на Волге и в других местах страны любителям нужно изучать ультракороткие волны, которые используются во многих отраслях нашего хозяйства... Им нужно...

- Погоди, - перебил его Митяй. - Мы знаем, что им нужно. Ты скажи, что нам теперь делать.

Женя поспешно убрал руки со стола и опустился на диван.

- Как что? Я говорил насчет радиолюбителей. У них появится спортивный интерес к ультракоротким волнам. Действительно, каждому приятно найти путешествующий передатчик. Ведь это вроде технического соревнования. Ради такого дела стоит построить приемник. Ну, а мы обязаны тоже искать...

- Тебе, Женечка, хорошо, ты чистенький, ни в чем не виноват, - наконец высказался Лева со всей откровенностью. - Кто должен найти аппарат? Усиков и Гораздый, презренные растяпы, или это самое... пионер Ваня Капелькин?

- Найдет и утрет нос вполне взрослым мужикам, - горько усмехнувшись, заключил Митяй.

Журавлихин рассердился, что с ним случалось редко, и шлепнул ладонью по дивану.

- Вы что же, славу не хотите делить с этим... как его... Капелькиным?

- Сказал тоже... слава! - лениво отмахнулся Митяй. - Не до жиру, быть бы живу. Ты думаешь, нам приятно, поджав хвост, возвращаться к ребятам?

- Эгоизм чистейшей воды, - так определил Женя повеление своих друзей.

Но в голосе его прозвучала некоторая неуверенность, чем и воспользовался Усиков.

- Конечно, - согласился он, - пришпилить ярлычок нетрудно. Мало того, что мы сами себя поносим последними словами, ты еще нас донимаешь. Соревнование, говоришь? Пожалуйста! Мы разве... это самое... против? Но, Женечка, милый, - ласковым хитрецом прикинулся Лева, - если разобраться по-человечески, кто должен победить в этом соревновании? Пострадавшие радиозубры или мальчонка, слепивший за два часа приемник на фанерке?

- Ну ладно, пусть зубры. - Женя отвернулся к окну. - Вам предлагают помощь, а вы спорите, кто первым разорвет ленточку на беговой дорожке.

- От помощи не отказываемся, - заярил Митяй, причесывая свою жесткую шевелюру, - но ты должен понять, что для нас это не спорт, а дело чести.

Журавлихин не возражал, уверенный, что прежде всего важна конечная цель, то есть найти "Альтаир", а кто это сделает, не столь существенно. Если в поисках примут участие многие любители - прекрасно. А если его найдут виновники всей этой истории, то лучшего и желать нельзя.

В окно каюты заглянуло закатное солнце. Лева первым вышел на палубу. За ним лениво поплелся Митяй. Он все еще беспокоился за исход "технического соревнования", отчего был скучен и мрачен. Журавлихин задержался в. каюте. Ему было приказано надеть пальто - вечер сырой.

Теплоход шел Жигулями. Известковые, слоистые горы подступали к самой воде, точно сделанные из пастилы, так называемой "белёвской", кремового цвета с коричневыми прожилками, Лева любил ее с детства. Но первое впечатление обманчиво. Горы были многоцветными, слои не только коричневые, а и голубые, кирпично-красные, золотистые.

Скалы, озаренные солнцем, как бы светились изнутри. Они нависали над водой, готовые сорваться вниз. А чуть выше шумели ели, березы поднимались из расселин, сосны росли на голых камнях.

На склонах темнели пещеры. Вначале они представлялись Леве загадочными, овеянными славой далекой старины. Не в них ли прятались храбрые молодцы понизовой вольницы? Нет, многие пещеры появились недавно, в них добывают известь. Грохочут камни, скатываясь по желобам.

У причалов застыли припудренные белой пылью громадные, как киты, широкомордые баржи и терпеливо ждали погрузки.

Но Лева ждать не умел. Он знал, что путь этих барж недалек. Доверху наполненные известью, они скоро причалят к пристаням, где работают десятки тысяч молодых и старых советских людей. Вскоре и Лева увидит эти места.

Захотелось узнать поточнее. Лева побежал разыскивать помощника капитана. Оказывается - что Леву очень обрадовало, - теплоход задержится возле Куйбышевской ГЭС до самого утра. Ребятам это было особенно важно. Поднявшись на гору, они могли принять "Альтаир".

Наконец Левку поймал Митяй и предложил пообедать, как подобает всякому уважающему себя человеку. Потом будет некогда.

В коридоре встретили Афанасия Гавриловича. Он тащил в каюту целую корзину еще горячих раков. За ним, в предвкушении великолепного пиршества, следовали бывшие преферансисты и официант с подносом, уставленным бутылками пива.

Была у профессора маленькая слабость - обожал раков. В Москве он искал их по всем магазинам, заказывал по телефону, просил своих друзей волжан прислать с оказией "хоть сотенку в мокрой тряпочке. От Горького одна ночь езды. Выживут". Сейчас ехал в Ростов. Вот где, говорят, раки! Короли раков!

Дочь Набатникова, молоденькая учительница, окончила в

Москве педагогический институт и вместе с мужем-агрономом была направлена в село недалеко от Рязани, Афанасий Гаврилович приезжал к ним прошлым летом. Вместе с зятем ловил в Оке раков, а потом надоумил председателя колхоза организовать там нечто вроде "раковой фермы". Скоро у колхоза появится новая статья доходов.

- Что? Обедать? - удивился Набатников, встретив ребят. - И это вы говорите такому ракоеду, как я? Идемте с нами.

Митяй и Лева хотели было воспользоваться предложением, но Женя сурово взглянул на них и вежливо отказался. Неудобно, все-таки нужно чувствовать и понимать, что есть известное расстояние между Левкой и обществом старших. У них свои интересы, свои разговоры. На подносе покачивается графинчик с водкой. Ясно, что она не предназначается для мальчишек.

Заметив косой взгляд Жени, Набатников не настаивал. Действительно, графин мальчуганам не очень-то подходит. Он забежал в каюту, взял у официанта тарелку и, выбрав самых крупных раков, отправил ребятам на стол.

- Садитесь со мной, - предложила Зина, когда они вошли в ресторан.

Затем спросила, не удалось ли поймать волну "бродячего телеглаза", и, услышав отрицательный ответ, посочувствовала:

- Жалко мне вас. Если в Жигулях ничего не получится, попросим летчиков. В Куйбышеве меня знают. Свои ребята, помогут.

Зина уже заканчивала обед, сейчас вылавливала из компота чернослив. Женя смотрел на нее и думал не о помощи летчиков, а о девушке с теплым, отзывчивым сердцем.

В салон-ресторан вошел человек в сиреневой полосатой пижаме. Его иссиня-черные волосы курчавились на висках. На затылке просвечивала маленькая, с пятачок, лысинка. Человек расправил над ней пышную прядь и сел за большой стол посреди салона.

- Мишук! - громко крикнул он в открытую дверь. - Папа тебя дожидается!

Из коридора, подпрыгивая на одной ноге, выбежал шестилетний мальчуган в матроске, взгромоздился на стул и поставил перед собой заводной автомобиль.

- Хочу мороженого, малинового... - капризно заныл мальчик.

Он крутил головой, болтал ногами и всем своим видом старался показать, что все ему надоело и все не нравится.

Отец мягко убеждал его: Мише сначала надо обедать, а потом уже есть сладкое. Но сын оставался непоколебим, зная, что ему долго перечить не будут.

- Ну, я тебе самолет куплю, - уговаривал папа.

- Где купишь? - пищал юнец. - Врешь, обманываешь! Тут магазинов игрушечных нету...

Довольный отец, улыбаясь, посмотрел на присутствующих: видите, мол, какой сообразительный мальчик, его не проведешь!

- Приедем в Куйбышев - и куплю, - продолжал он уговаривать. - Надо хоть немного скушать!

Наконец после долгой осады мальчишка устал и за несколько ложек супа, которые обещал проглотить, выторговал себе не только самолет, но и паровоз с вагонами.

За этой сценой с интересом наблюдали студенты и Зина. Она мрачнела, уткнувшись в чашку с компотом. Лева отворачивался, краснел, а Митяй сжимал под столом кулаки, готовый по-своему накормить шестилетнего властелина.

Митяй обожал ребят. Все мальчишки с соседних дворов ходили за ним толпами. Как же иначе? Он был организатором ребячьей футбольной команды, наисильнейшей в районе. Это он построил во дворе турник, повесил кольца и научил ребят заниматься гимнастикой. Он был их товарищем, другом и советчиком. А тут этому визгливому отпрыску ничего не посоветуешь - папаша на страже.

Журавлихин был в смятении. Ведь совсем недавно он соглашался с Набатниковым о недопустимости равнодушия к людям - все равно к знакомым или незнакомым. Афанасий Гаврилович требовал активного вмешательства в воспитание юных граждан, смело указывая на их ошибки, на недостойное поведение в общественном месте. "И что же? - спрашивал себя Женя. - Вот он, живой пример, когда надо подсказать папаше, как не надо относиться к сынку. На глазах у всех он коверкает характер мальчишки. Из таких вырастают себялюбцы, стяжатели, молодчики вроде вчерашнего танцора. Так почему же я молчу? Ведь нелепо, противно. И все это понимают - и все молчат".

Журавлихин знал, что у Набатникова нашлось бы смелости прямо высказать самодовольному отцу справедливые и резкие слова. Не сейчас, а позже, на палубе, Афанасий Гаврилович постарался бы познакомиться с ним, завести разговор о воспитании, а потом убедительно доказать, к чему приводит родительская слепота.

Однако, когда Женя себя представил в роли советчика, ему сразу стало скверно. Молодой отец изумленно вскинет вверх черные дуги бровей: "А вы-то, собственно говоря, здесь при чем?" - и пошлет безусого доброжелателя к черту. Трудная жизнь! Видишь плохое, нездоровое, а по молодости лет сказать не решаешься (ведь он же не Левка, "инспектор справедливости"). Неудобно перед старшими: они вправе обижаться. Могут вежливо, с улыбочкой заметить, что ты нахал и выскочка. Тяжело молодым! А где же выход?

Отводя глаза в сторону, чтобы не встретиться с вопрошающим взглядом Зины, Женя торопливо глотал куски творожников, не ощущая в них никакого вкуса.

Зато мальчишка, выпросив все, что ему нужно, обедал с завидным удовольствием. Его повелительный голос и нетерпеливый стук ложки по тарелке заполняли весь ресторан. Вспомнив обещанное, потребовал мороженое, но только малиновое, и когда сказали, что его уже нет, истерично заревел.

Видавший виды официант пожимал плечами, отворачиваясь к окну. Папа готов был сам превратиться в сладкое, тающее мороженое, лишь бы угодить своему единственному, обожаемому. Пообещал велосипед, чтоб ездить по палубе, и мальчишка немного успокоился.

В двери появилась пожилая женщина. Она вела за руки двух маленьких девочек. Прямо перед ней оказался длинный стол, на другом конце которого сидел пассажир с плачущим мальчиком.

Женщина рассеянно поправила белый платок, усадила девочек на один стул, поближе к двери. Дети захотели пить, она спросила бутылку воды и села рядом.

Зина наблюдала за этим семейством.

Мать была одета очень просто, по-дорожному: черная суконная кофта, широкая юбка, сапоги. Немного стеснялась своей одежды, но держалась с достоинством, мягко поторапливая девочек.

Крепко сжимая загорелыми ручонками стаканы с лимонадом, девчушки уткнули в них носы-кнопки и, желая продлить удовольствие, пили медленно, сладко причмокивая. Глаза их, огромные, черные, лукаво бегали, оглядывая все вокруг, невиданное и прекрасное. Вот они остановились на лице красивой тети с галстуком. Сидела она у окна. Косы ее, блестящие и тяжелые (не то, что у девочек - мышиные хвостики), завязаны сзади узлом. Кому это она улыбается?

А Зина не могла без восторга смотреть на девчонок. Уж очень были забавны! Косички торчат кверху, будто в них проволоку вставили, бантики дрожат. Веселый народ!

Мальчуган перестал кукситься и ревниво заметил, что к девчонкам приковано все внимание. Это страшно обидно. Напрасно он вертелся, исподтишка строил им рожи, показывал язык. Девочки со стоическим равнодушием выносили эти весьма оскорбительные для них нападки: мало ли на свете противных мальчишек! Ему принесли мороженое. Протягивая им издалека вазочку с тающими сливочными шариками, он отправлял ложку в рот и, закрыв глаза, будто от немыслимого удовольствия, долго ее облизывал.

Сестры отворачивались.

Мама

задумалась,

ничего не замечая. Воспользовавшись этим, они сползли со стула и подбежали к буфетной стойке.

Там за толстым стеклом среди удивительных вещей стояли два золотых зайца. Шоколадные, обернутые блестящей бумагой. Рядом лежали и другие шоколадные фигурки: серебряные рыбы, индюк, курица в корзинке, мельница с красными крыльями и даже автомобиль, похожий на зеленого жука-бронзовика.

Изумительные игрушки! Но зайцы, зайцы!.. Только на них смотрели девчонки. Золотые, добрые, с широко расставленными ушами, зайцы казались живыми, глядели сквозь стекло и чего-то ждали.

Мальчишка не вытерпел. Весь мир принадлежал ему: и зайцы, и мельница, и шоколадная "Победа". Для него не было ничего недоступного. Он соскочил со стула и оттолкнул девчонок от витрины. Это еще что за новости?! Как они смеют стоять у него на дороге! Широко раздвинув локти, чтобы девочки не могли ничего видеть за стеклом, мальчишка прилип к нему.

Папа улыбнулся снисходительно и полез в карман пижамы.

- Что там выбрал, Мишук?

- Хочу машину! - заскулил он, все еще считая себя обиженным. - Шоколадную!

Ну разве можно отказать? Польщенный вниманием всех присутствующих, отец театральной походкой, в расчете на зрителей, подошел к буфету. Ему, видно, нравилось демонстрировать свою родительскую любовь, подкрепленную вполне приличными материальными возможностями. Пока буфетчица взвешивала дорогую игрушку, он отсчитывал десятирублевки, презрительно оттопыривая нижнюю губу, словно хотел этим сказать: "Подумаешь, мелочь! Почему не побаловать ребенка!"

Под ногами вертелись маленькие девочки - хотели вновь пробраться к стеклу.

- Получай, сынок, - сказал довольный папаша.

Протягивая ему автомобиль, оглянулся на столик студентов, где сидела красивая девушка. "Какое злое лицо!"

А Зина и не могла скрывать своего возмущения. Собственно говоря, ничего особенного не произошло. Каждый отец волен дарить своим детям дорогие игрушки. Но к чему демонстрация? Перед кем? У этого будто бы культурного и вежливого человека не хватает не только такта, но и обыкновенной любви к людям. В ней возникало тянущее, как боль, негодование. Неужели он не видит, как прячет глаза женщина, сидящая с ним за одним столом? Она торопит детей, но их трудно оторвать от стекла - все еще любуются зайцами, прижались носами и смотрят.

Мальчишка торжествует победу, дразнит девочек, подсовывает снизу к самым их лицам шоколадный автомобиль и кричит:

- Что, взяли? Захочу - папа мне вон того индюка купит! Всех зайцев купит!

Зина видела, как мальчишка подбежал к отцу и опять стал канючить. Девчонок ничем не проймешь, он должен зайцев получить немедленно!

У родителя проснулся здравый смысл. Он попытался было убедить своего повелителя, что нельзя все сразу, "поиграй пока машиной", а зайцев он подарит завтра, но ничего не помогало.

- Покажи девочкам машину. Смотри, какая красивая! - уговаривал отец. - У них такой нету.

Лицо Зины покрылось красными пятнами. Вот это воспитание! Отец советует мальчишке хвастаться. "У них такой нету". Как же ему не стыдно! Если бы Зина не умела сдерживаться, она сказала бы папаше, чего стоит его совет. Как больно и обидно смотреть на это!

Мальчишка добился своего. Папаша развел руками: дети, мол, есть дети, - и вновь полез в карман.

Зина потянулась через стол к Журавлихину и спросила шепотом:

- Есть при вас деньги? Мои в чемодане...

Женя удивился, достал пятидесятирублевку. Митяй даже крякнул от досады.

Зина быстро встала из-за стола, широкими шагами подошла к буфету и спокойно сказала:

- Мне двух зайцев.

Девчонки вытаращенными глазами следили за ними, прощаясь навсегда. Когда шоколадные зайцы оказались на весах, дети, взявшись за руки, возвратились к матери. Она потуже завязала ленточки на их косичках и сказала:

- Вот неслушницы! Погодите до дому, бабке все расскажу.

Сестры обиженно заморгали - хлоп-хлоп длинными ресницами...

И вдруг на стол прыгнули золотые зайцы.

- Вы простите меня, - сказала маме красивая тетя, - я очень люблю таких девчонок, а у меня их нет. Разрешите подарить им зайцев.

Девчонки от неожиданности сползли под стол.

Зина выбежала в коридор. Она не слышала робкой благодарности незнакомой женщины и отчаянного рева поверженного властелина.
 

* * * * * * * * * *

 

К Ставрополю теплоход подходил уже ночью. Если несколько часов назад возле маленькой пристани, прилепившейся к Жигулям, Женя слушал соловьев, то здесь звучала совсем иная песня. Гудели моторы экскаваторов, с грохотом сыпался грунт из раскрытого ковша, на рельсовых стыках стучали вагоны. У переезда слышались нетерпеливые гудки автомашин.

Неподалеку работала гигантская землечерпалка. Она сама напоминала завод. Высоко в ночное небо поднимался ее копер, двигалась бесконечная цепь с черпаками; они скользили, как тени, и пропадали где-то в высоте. Как исполинское чудовище, вызванное к жизни человеком, рассерженно клокотал землесос. Свое первое практическое знакомство с гидротехническими сооружениями Женя относит к далекому детству. Семилетним мальчишкой строит он из песка плотину, башни на канале, пригоршнями вытаскивает жидкий песок из реки и осторожно льет на приготовленное заранее основание плотины. Плотно укладываются слои. Еще пригоршня, еще и еще... Часами возился терпеливый строитель на берегу. Не торопился, ждал, когда стечет вода, чтобы прочнее сел новый слой. Так же создавались и островерхие башни. Между пальцами стекал жидкий раствор на зыбкую конусообразную крышу до тех пор, пока она не заканчивалась шпилем.

Женя нетерпеливо всматривался в светлый туман приближающегося берега, но мысли его все время возвращались к земляной плотине. Песчинка к песчинке, комочек к комочку складывался нижний слой, потом другой, третий. Крепко, как цементом, связывались они вместе. День за днем упорно трудились люди. Вспоминая разговоры со своими друзьями, потом с Афанасием Гавриловичем, сегодняшнюю сцену с мальчишкой, Женя как нельзя ясно представил себе, что воспитание молодых граждан - это сложное и трудное строительство, все равно что возведение плотины, прочной и надежной, чтобы не рухнула она под напором вешних вод, выдержала любые жизненные бури. Весенние разливы чувств, желаний, уйма нерастраченной энергии! Знает Женя по себе, как трудно их сдержать. Намытая плотина должна быть стойкой, особенно в нижних слоях. "Именно в детстве, - думал он об истории с мальчишкой, - когда только начинает создаваться характер, должны прийти на помощь дальновидные и умные строители. Женя когда-то был пионервожатым. Ребята его любили, но был ли у него воспитательский талант, неизвестно. Знания жизни тоже не хватало. И сейчас еще не созрел для того, чтобы правильно оценивать сложные людские поступки, хотя часто ломал над ними голову.

Пример с мальчишкой и поведение Зины заставили его вновь серьезно задуматься над воспитанием "молодого характера". Он не решил для себя, правильно ли поступила Зина, но понимал, что ее подарок не благотворительность, а резкий протест против глупого самодовольства человека, который потакает капризам своего шестилетнего кумира.

"А может быть, не это самое важное? - спрашивал себя Женя, рассеянно глядя на огни пристани. - Может, отец ничего не понял и воспринял поступок Зины как экстравагантную выходку злой девицы?"

Женя видел, как на его лице вначале промелькнуло удивление, потом досада, как он быстро потащил зареванного мальчишку к буфету. Зайцев там уже не было. Вероятно, впервые в жизни юный гражданин узнал, что не все принадлежит ему, и золотые зайцы могут радовать не только его и что мир может быть суров и справедлив.

Отдавая Жене деньги, Зина старалась на него не смотреть. Неизвестно, что ее смущало, - возможно, явное одобрение "инспектора справедливости". И Женя опять задумался: действительно, справедливо поступила Зина или нет? А поздно ночью, когда вместе с друзьями взобрался на вершину горы, спросил об этом Афанасия Гавриловича.

- Я уже посвящен, - предупредил его Набатников, тяжело дыша от долгого подъема. - Забавная история! Рассказал о ней сам пострадавший. Он потребовал у директора ресторана жалобную книгу и записал, что недоволен ограниченным ассортиментом шоколадных изделий. Чудак человек! Пытался мне доказать, будто есть злые завистницы, вроде Зины. Ужасная особа! Расстроила здоровье бедного ребенка и при всех оскорбила его отца.

...Всюду, куда ни глянешь, огни. Они и на земле, и на воде. Не поймешь, где кончается берег. Сгрудились у причалов буксиры, пароходы, баржи. Светятся окна в каютах, рубках, машинных отделениях, в новых домах на берегу. Горят огни на мачтах судов, на стрелах кранов и экскаваторов, фермах многоковшовых погрузчиков. Бегут катера по реке. Беспокойный свет фар скользит по дорогам. Разве тут разобрать, где вода, где земля!

Митяй возился с телевизором. Скоро наступит время передачи. Как и Женя, он считал, что Жигули - именно то счастливое место, куда они стремились последние дни. Если здесь не удастся принять "Альтаир", будет совсем скверно - аппарат исчезнет навсегда.

Лева свинчивал вместе трубки антенны и, в отличие от своего друга, не хотел думать о возможных неприятностях. Он считал себя оптимистом, а потому не разделял безрадостных умозаключений Митяя. К тому же оставался невыясненным вопрос насчет справедливости в истории с золотыми зайцами. Женя сомневается, а профессор уклонился от прямого ответа.

Афанасий Гаврилович в своем неизменном светлом костюме стоял неподвижно, как монумент, высеченный из жигулевского известняка, холодный и неприступный. Какое ему дело до Левиных сомнений? "Что ему Гекуба?" - вспомнил студент крылатую фразу шекспировского героя и сразу почувствовал себя начитанным и образованным.

- Мучительный вопрос, Афанасий Гаврилович! - шутливо начал Усиков, как бы подчеркивая свое отношение к этому ничего не стоящему пустяку. - Права Зина или не права?

- Насколько я понимаю, Зина над этим не задумывалась. Как говорят, движение души. Здесь не было ни точного расчета, ни дальнего прицела, ни тем более эффектного жеста.

Женя и Митяй прислушались, их это интересовало не меньше, чем Левку.

А Набатников, опираясь на тяжелую палку и глядя вниз, на море огней, продолжал:

- Жалко мне молодых старичков. Есть такие среди вашего брата, не отказывайтесь. Холодно рассчитывают каждый свой шаг, советуются только с рассудком и никогда не доверяют сердцу. А его надо спрашивать, и надо верить ему. Оно гораздо реже ошибается, чем вы думаете.

Женя раскрыл рот и выронил из рук вольтметр. Кому адресуются эти слова? А вдруг Левка сболтнул насчет разорванного письма? В самом деле, не слишком ли много раздумий, осторожности, глупой щепетильности? Не лучше ли довериться чувству, как советует Афанасий Гаврилович, и написать Наде все, что подскажет сердце? "А дальше как быть? - растерянно спрашивал себя Женя. - Поговорить бы с Афанасием Гавриловичем, да как-то неловко..."

Помог Митяй. Уж его никто не упрекнет в излишней чувствительности, он твердокаменный, это все знают. Вот почему без всякого стеснения он заявил:

- Неувязка получается в ваших словах, Афанасий Гаврилович. Я, конечно, согласен, что нужно прислушиваться к этому... - как его? - голосу сердца. Но это смотря когда. Мне думается, Зина поступила правильно. Тут случай подходящий... Но я уверен, что в других, более серьезных делах она подумает сорок раз. Например, если захочет связать жизнь с самым что ни на есть любимым человеком. - Митяя этот вопрос неожиданно взволновал, и он заговорил с редкой для него горячностью: - А как же иначе? Недаром говорят: "Дай сердцу волю - заведет в неволю". Потом будешь всю жизнь плакаться. Я считаю, что в наши годы сердце плохой советчик. Насчет этого все классики предупреждают. С ними не поспоришь.

- Вполне разумно! - В глазах Афанасия Гавриловича вспыхнули хитрые искорми. - Зачем спорить, когда они писали не о вас, а о людях своего поколения? Сейчас и жизнь иная, и любовь, как говорит Маяковский, "пограндиознее онегинской любви".

- Хорошо, - не сдавался Митяй, - разберем этот вопрос практически. Некоторые из наших ребят женились, вняли голосу сердца, пошли, так сказать, у него на поводу и позабыли как следует обдумать свой поступок. Я знаю одного парня из нашей группы, ему недавно девятнадцать стукнуло. Как мы его ни уговаривали, ничего не помогло. Теперь мучается. Живут в разных общежитиях, встречаются редко - некогда. На экзамене двойку схватил. Кается, волосы на себе рвет. Ты знаешь, о ком я рассказываю? - обратился он к Жене.

- Как же не знать! Мы это дело обсуждали в комитете. Я могу привести и другой пример. Он и она студенты, вначале были счастливы, все им завидовали. Но вот родился ребенок, появились новые заботы. Жизнь стала трудной. Студент пожертвовал будущим инженерством, поступил на какую-то малоинтересную работу, а вечерами приходится нянчить девчонку, так как жена продолжает учиться на вечернем отделении. Думаю, ей тоже не сладко. Ведь она знает, что ее любимый человек способен на большее. Все это довольно сложно. Но, по-моему, Митяй прав: если ты решаешься на серьезный шаг, надо спрашивать совета не у сердца, а прежде всего у рассудка.

Во время этой речи Митяй утвердительно кивал головой, целиком соглашаясь с мнением Журавлихина. Что же касается Левы, то он затаив дыхание ждал ответа Афанасия Гавриловича. Неужели не возразит?

Набатников неожиданно громко рассмеялся. Из кустов вылетела испуганная птица.

- Откуда у вас, ребята, такой жестокий рационализм? Не будем заниматься метафизикой. Душа! Сердце! Рассудок! Да неужели вы не понимаете, что примеры, которые вы привели, лишний раз говорят за то, что ваши несчастные влюбленные были эгоистами с черствым сердцем? Какой настоящий мужчина допустит, чтобы самое дорогое для него существо могло мучиться и страдать от житейской неустроенности? Спроси у своего сердца: согласно ли оно на это?

- Значит, ждать? - спросил Женя, почему-то вздохнув.

- Нет! Добиваться права на близкое счастье. Завоевывать его.

Журавлихин не спрашивал о том, как это делается. Он знал настойчивых студентов, оканчивающих институт гораздо раньше положенного срока. Знал своих однокурсников, которые уже работали в заводских цехах. Они крепко стояли на ногах. Это были настоящие мужчины, не то что он, Женя. Ему еще надо стать таким - и как можно скорее. Мелькнула мысль о Наде. Слишком странный переход - от "настоящих мужчин" и вдруг к Наде. Вот она, перед глазами, злая, насмешливая, Такой Женя видел ее в последний раз на экране телевизора... Нет, не надо думать о ней!

Глава 7
ОПЯТЬ ОН!

Афанасий Гаврилович торопился. Он еще должен встретиться с другом, который здесь работает.

- Возможно, и не увидимся до завтра. Впрочем, все зависит от "Альтаира". Где он сейчас, бродяга? Нет ли о нем сведений из Москвы?

Женя показал Афанасию Гавриловичу вопросник телецентра, присланный Надей, и письмо из комитета: Все это звенья одной цепи. Не только, как говорил профессор, перекидываются мостики между различными областями науки. Тысячи людей, будто бы далекие от настоящей науки, вроде придуманного Левой Вани Капелькина, связаны между собой единой целью, единым желанием - узнать как можно больше, а потом сделать что-то свое, новое.

Но для этого, по выражению Афанасия Гавриловича, "надо чаще ходить в гости, храбро переплывать каналы, если пока еще не построены мосты".

- Пусть не кажется вам непонятным язык биологов или химиков, - говорил он, прощаясь с ребятами. - Скоро научитесь понимать их. Заглядывайте в незнакомые книги. Я, например, твердо уверен, что ваши коллеги, приславшие вопросник, не раз переплывали каналы и там советовались с друзьями другой специальности. Иначе трудно объяснить столь огромную дальность телевидения.

Женя проводил Афанасия Гавриловича до спуска с горы и загрустил. "Горьковский комсомолец" в Куйбышеве будет рано утром. Удастся ли увидеть профессора? Кто знает, не придется ли сразу возвращаться в Москву? В душе возникало странное чувство какой-то своей неполноценности. Все, что он делал до сих пор, представлялось ему мелким, ничтожным. Наивные штучки с "Альтаиром", который и строился всего лишь затем, чтобы наблюдать за белками или птенцами, - разве это занятие? Пусть говорят, что любая наука, любой труд одинаково ценится в нашей стране. Но разве можно сравнить ученические опыты студента Журавлихина хотя бы с самыми простыми делами моториста, механика, агронома, любого специалиста? Они действительно работают, а ты пока еще прицеливаешься.

Столь суровая оценка своей пока еще скромной жизненной роли вызывалась у него своеобразным внутренним протестом. Он не хотел чувствовать себя как на вокзале и терпеливо ждать у кассы, когда выдадут тебе билет в жизнь. Билетом он считал диплом. Пробьет два звонка, раздастся свисток, тронется поезд - и лишь с этой минутой ты отправляешься в самостоятельный жизненный путь.

Журавлихин как-то высказал подобную мысль на комсомольском собрании в докладе об активизации работы научного общества. Друзья не согласились. Учиться не легко, это не маленький труд, особенно сейчас, когда так много требуют. "Попробуй схвати двойку, - уныло говорил один из выступавших, - будешь бледным". Ведь двойка - брак, за это взыскивается, как и на любом производстве. Стипендии лишишься. Значит, и ни о каком ожидании на вокзале говорить не приходится. Студенты не ждут, а работают.

В заключительном слове Женя горячо возражал своим оппонентам, доказывая, что труд студента, который накапливает знания, ни в коем случае нельзя сравнивать с трудом созидателя.

"Студент - пока еще аккумулятор чужой умственной энергии, - говорил Женя, пользуясь привычными всем техническими терминами. - Может быть, этот пример кому-нибудь и покажется обидным, но я скажу, что не всякий хорошо сохраняет эту энергию, а человек не аккумулятор и обязан её не только сохранять, но и творчески умножать. Есть среди нас ребята, у которых энергия разряжается на себя. Бывают ведь испорченные аккумуляторы, с так называемым "повышенным саморазрядом". Пять лет заряжают, а потом, когда до дела дойдет, глядишь, и нет ничего. Человека готовили, чтобы он шел впереди, освещая путь другим, а света не оказалось, волосок еле тлеет. Типичный саморазряд! Всё на себя!

Касаясь другого сравнения, с вокзальным ожиданием, - на собрании оно вызвало самые ожесточенные споры, - Журавлихин согласился, что до отправления в самостоятельный путь студент, конечно, занят, он не ждет, а подготавливает и упаковывает багаж, без которого ему нечего делать на новом месте. Вывод, ради которого пришлось немножко поцарапать самолюбие ребят, напрашивался сам собой: в наши дни нельзя быть только аккумулятором, надо уже сейчас отдавать накопленную энергию. Одним из путей к этому Женя считал творческую работу в студенческом научном обществе.

Так чем же он недоволен? Женя не только учится, много работает в комитете комсомола, занимается шефскими делами, считается способным исследователем в научном обществе. Не говоря уже об "Альтаире", Журавлихин и его друзья сделали немало полезных приборов, вроде искателя повреждений в подземных кабелях или радиоаппарата для определения качества обработки деталей. Вот уже два года, как этими приборами пользуются: первым - на радиоузле подшефного колхоза, а вторым - в экспериментальных мастерских института.

Но Жене этого мало. Как хочется сделать побольше, пока ты молод!

Кто-то дернул его за рукав, Женя оглянулся. Это Лева напоминает - пора! Словно впервые смотрел Женя на антенну, чем-то похожую на гимнастическую лестницу, сделанную из тонких металлических трубок. Митяй и Лева собрали антенну наибольшей направленности. Все было готово к приему.

Неужели они так и не увидятся с Набатниковым? При самом первом знакомстве, когда Женя рассказал ему об "Альтаире", профессору захотелось испытать его в каких-то особых условиях. Таков уж характер Афанасия Гавриловича. Далеко глядит он вперед - видит будущее каждой вещи, пока еще неуклюжей, шершавой, в окалине и песке. Глазам его, зорким и внимательным, видна она законченной, отшлифованной. Он оценит все ее достоинства, найдет и трещинки, которые умеет распознать как никто.

Щелкнул выключатель. Митяй это сделал небрежно, на лице маска абсолютного равнодушия. Журавлихин и Лева сидели бледные; вытянув шеи, смотрели на слабо освещенный экран.

И вот, когда уже не оставалось никакой надежды на передачу - по Жениным часам прошло две минуты лишних, - экран ярко вспыхнул, будто лампа дневного света. Послышались приглушенные голоса, нетерпеливые гудки, грохот лебедки и тонкий, пронзительный свисток.

Митяй оперся на локоть, чтобы поудобнее настроиться, и, не желая терять ни одной секунды, подкручивал одну ручку за другой.

Нельзя было определить, где же находится ящик с аппаратом. Проносились какие-то тени. Появился силуэт грузчика с бутылью в корзине - нес ее перед собой на вытянутых руках, как самовар; за ним шел человек с чемоданом.

Справа стояли несколько ящиков, покрытых брезентом, рядом треножник теодолита. Вдали виднелась какая-то мачта, цветочная клумба. Все остальное скрадывала темнота. Свет то ли фонаря, то ли прожектора падал сверху.

- Пристань, - решил Митяй. - Теплоход у дебаркадера.

Лева никак не соглашался. Подозрительно близко поблескивали рельсы; а гудки удивительно напоминали паровозные. Трудно было представить, что железнодорожная линия проходит у самой воды. Рельсы пересекаются под углом, лежат как огромный блестящий циркуль.

- Вагон! - неожиданно всхлипнув, Лева указал на экран.

Угловатая тень на мгновение закрыла рельсы и покатилась дальше. Похоже, что рядом находилась маневровая горка: промелькнул еще один вагон, забарабанил колесами на стрелке.

- Если моя наблюдательность не обманывает, - всматриваясь в растерянное лицо Левки, бодро начал Журавлихин, хотя сердце его сковывал противный холодок, - то думаю, что наш бродяга оказался на перевалочном пункте. Пересаживается с парохода на поезд.

- На Куйбышевском вокзале? - упавшим голосом спросил Лева.

- Логика подсказывает. Впрочем, - поправился Женя, - я уже ничему не верю. Если мы принимали Москву за тысячу километров, то нет ли и здесь какого-нибудь научного подвоха? Ящик может находиться и в Саратове, и в Астрахани, и даже в Баку.

Вполне резонно возразил Митяй, что до Баку далеко. Теплоход, на котором находился "Альтаир", не успел бы еще туда добраться. К тому же климат не тот.

Журавлихин не понял:

- При чем тут климат?

Митяй похвастался своей наблюдательностью: дескать, в это время в Баку очень жарко, а люди, которые мелькают на экране, почти все одеты в пальто, нет белых костюмов, так распространенных на юге. И, вообще, как он заметил, колорит не тот, не слышно характерного для юга говора.

Доказательства Митяя были не совсем убедительны, но хотя бы методом исключения надо попытаться определить примерное местоположение "аппарата-бродяги".

- Еле нашла вас. Ног не чувствую, - весело сказала Зина, останавливаясь у телевизора. - Ну как? - спросила она и тут же замолкла, видимо понимая, что сейчас не до нее.

Правда, после экскурсии на строительство она должна была здесь встретиться со студентами, но что поделаешь, они заняты научными опытами. Придется сидеть и помалкивать.

Зайдя с другой стороны чемодана, Зина села, поджав ноги, и прикрыла их платьем. По существу, она видела изображение перевернутым - люди ходили вверх ногами, - но дело не в этом. Зина узнала место, где сейчас стоял ящик с аппаратом. Слева кусок крыши багажного склада, знакомый фонарь у стрелки и даже мачта светофора. Вокруг нее чьи-то заботливые руки сделали цветочную клумбу. В темноте светились белые звездочки табака.

Все это Зина помнила хорошо. Ведь совсем недавно она провела здесь, на маленькой станции, чуть ли не два часа, отыскивая груз с запасными частями к самолетам. Груз почему-то задержался, и начальник Зины попросил, когда она поедет в Горький, узнать насчет этой транспортной неполадки.

Зина поспешила обрадовать друзей: ошибка невозможна, место ей абсолютно известно. Хотела было предложить немедленно послать телеграмму на товарную станцию, но в этот момент из репродуктора послышался громкий и ясный голос:

- Опять следите? Как вам не надоест?

В ответ полилось сладкое журчание:

- Ошиблись, молодой человек. На вас я уже рукой махнул. Не слушаете старших, а зря. Добра желают, о здоровье заботятся, а вы вроде как голодовку объявили. Пошли бы покушали. Вагон подадут не скоро.

- А что вы стережете меня?

- Да не вас, золотко, а государственное имущество. Приказано научные приборы доставить в целости. Сердце за них болит. Если бы не вы, драгоценный мой, то хоть пропадай - ни попить, ни поесть. А тут, думаю, дежурный нашелся, от ящиков не отходит. Глаз у него хозяйский, ему бы не радистом быть, а моим заместителем.

- Отвечать за вашу бесхозяйственность?

- Кусаетесь, мальчик?

- Ничуть! Мало того, что погрузили аппаратуру вместе с аккумуляторами, да еще выключить ее забыли. Хозяева! Вот послушайте...

Опять он! Во весь экран расплылось лицо Багрецова - осунулся, похудел, волосы мокрыми сосульками свисали из-под шляпы.

- Работает то ли зуммер, то ли мотор, - говорил он раздраженно. - Пока аппарат доедет до места, испортится.

- Где вы, золотко, нашли аппарат?

Медленно из глубины экрана двигалась навстречу зрителям неясная тень. Вот она приобрела законченные вполне, округлые формы, по которым не трудно было узнать Толь Толича.

Прежде всего, узнал его Лева и настолько разволновался, что когда по экрану побежали наклонные полосы, начисто смывая изображение, то не мог найти нужную ручку настройки, чтобы его восстановить.

Играя концом пояска с серебряным наконечником, Толь Толич насмешливо смотрел с экрана на студентов и, как бы издеваясь над ними, говорил:

- Вот что значит молодые кадры! Куда нам до вас! Мы народ растяпистый. Изволите видеть - выключить позабыли. Благодарим за науку. Придется ящичек вскрыть.

- Как же так? - вырвалось у Левы.

Он почувствовал нестерпимый холод между лопатками. Сердце вздрогнуло. Лева знал, что сейчас может случиться непоправимое. Если Толь Толич, примерный хозяйственник, которого Лева в эту минуту бешено, хотя и совершенно зря, ненавидел, выключит "Альтаир", то все будет кончено. Ясно, что помощнику начальника экспедиции, то есть милейшему Толь Толичу с паточной улыбкой, вовсе неизвестны аппараты, которые он везет с собой. Лишь на месте какой-нибудь инженер или геолог удивится: откуда попал к ним странный аппарат? Пройдут месяцы, и о нем забудут.

Мысли эти промелькнули мгновенно. Лева не мог оторвать глаз от Толь Толича. О, как ненавистна его липкая улыбка! Неужели сейчас не будет землетрясения? В эту минуту Лева с его суматошным характером (отчего Митяй звал его "кипяченым") мог допустить любую несообразность, даже чудо.

Чудом оказалось не землетрясение, не другое стихийное бедствие, а неожиданное поведение Жени Журавлихина. Никогда он не давал волю своим чувствам, а тут не выдержал.

- Ну, попомни, друг! - прошептал он, скрипнув зубами.

Угроза относилась к Багрецову. Да, только он виноват, и никто иной. Если бы не он, то все могло обойтись благополучно. К чему его непрошеное вмешательство? Всю Женину деликатность как рукой сняло. Еще бы! Из-за какого-то упрямого малого, который неизвестно зачем прицепился к экспедиции, навсегда пропадет аппарат. Сюда примешивались и другие, менее благородные, личные мотивы. Как-никак, а этот "упрямый малый" совсем еще недавно пользовался благосклонным вниманием Нади, и кто знает, какие неприятности ждут Женю в Москве, когда возвратится туда курчавый герой. Короче говоря, у Журавлихина были все основания считать Вадима если не врагом своим, то личностью неприятной.

Лишь Митяй вполне объективно относился и к Толь Толичу и к Багрецову, как они этого и заслуживали. Он не искал среди них виновных. Зачем, когда истинный виновник - Левка - сидит сейчас перед экраном и стеклянными глазами смотрит, как исчезает последняя надежда на спасение его доброго имени?

Что же произошло дальше? Как бы испытывая терпение зрителей. Толь Толич не торопился (знал бы он, что за ним наблюдают!) и не спеша, покачиваясь на коротеньких, похожих на бутылки ножках, направлялся к ящику.

- Где бы нам молоточек достать? - спросил он, оглядываясь.

- В моем чемодане, - сухо ответил Багрецов.

Вероятно, он пошел за ним. Толь Толич, повернув голову, крикнул, чтобы захватил и клещи.

- Какой же ящичек вас смущает? - ласково осведомился Толь Толич, когда техник вернулся.

Багрецов не ответил. Уверенными движениями он расстегивал сумку с инструментом...

И в эту самую минуту часовой механизм выключил "Альтаир". Экран телевизора потемнел, будто закрыли его изнутри железной заслонкой.

Надо было действовать, и немедленно. Вздрагивая от нетерпения, Левка доказывал, что, пока аппарат не погрузили в вагон, необходимо мчаться на товарную станцию. Это он берет на себя.

- Возражаю! - категорически заявил Митяй с негодованием. - Разве такое дело можно Левке доверить? Разве не из-за него мы упустили время, когда он бегал на фабрику? Рот нараспашку, язык на плечо. Потеряется, а потом ищи свищи его вместе с ящиком!

Лева хотел было обидеться, но дорожил каждой минутой. Сейчас не до споров.

Все понимали, что только правильное распределение сил могло привести к успеху. А если так, надо прежде всего оставить дежурного на горе. Вполне возможно, что поданный для погрузки вагон заставит Толь Толича поторопиться и не вскрывать ящик. Значит, надо следить за работой "Альтаира". Здесь, на горе, его передачу можно принять издалека, за многие километры.

Журавлихин, по долгу начальника, должен остаться на "командной высоте", откуда будет отдавать распоряжения.

Зина предложила свои услуги. Ей все равно предстоит пересадка в Куйбышеве, а поэтому она может отправиться на вокзал сейчас, не дожидаясь утра. Ребята запротестовали. Не хотелось раньше времени с ней расставаться, и к тому же - что Зине делать ночью на вокзале, когда здесь, на горе, так хорошо! Надо ценить последние часы своего отпуска! Конечно, должен ехать кто-либо из студентов: им легче опознать ящик среди множества одинаковых. Только бы не успели его отправить!

Леве, как известно, не доверяли, - он опять может выкинуть какую-нибудь штуку, - а потому на пригородную станцию поедет Митяй. Делает он все обстоятельно, солидно, не то что Левка - на скорую ручку, комком да в кучку. Теплилась надежда, - правда, очень слабая, - что удастся задержать отправку "Альтаира".

Митяй стал расспрашивать у Зины, как добраться до станции.

- Не будем терять времени, - резко поднявшись, сказала она. - Поедемте вместе.

Кстати, Зина хотела пораньше узнать, когда отправится попутный самолет. А вдруг завтра утром? И потом - что за разговоры? Ведь ребята прекрасно понимают, что дело нешуточное. Она моментально найдет то место, куда должны подать вагон, что очень важно, когда минуты дороги.

Журавлихин был ей благодарен, согласился и спросил, как она доберется до товарной станции. Но Зина не задумывалась над такой, по ее мнению, пустяковой проблемой. До Куйбышева часто ходят катера. Однако Женя не был склонен к оптимизму. Нельзя столь легкомысленно надеяться на случайность, не всегда в нужную минуту ждет тебя катер или машина. Надо выхлопотать специальный транспорт. Как говорится, сердце не камень. Любой начальник отдаст свою машину, когда узнает про их беду.

Зина торопливо попрощалась с Женей и, не оглядываясь, скрылась в темноте. Вслед за ней исчез Митяй, потом Левка отправился звонить на товарную станцию.

Конечно, Женя думал сейчас о самом главном - удастся ли догнать потерянный "Альтаир"? - но одновременно чувствовал и новую потерю. Она больно отзывалась в сердце. Тяжело расставаться с Зин-Зин, все равно что с близким, хорошим другом. Хотел ее окликнуть, адрес узнать, но было уже поздно. "Может, Митяй догадается, - с грустью подумал Женя. - Да нет. Куда ему! Толстокожий и многого не понимает".

До начала передачи, которую Женя все-таки надеялся принять, оставалось сорок минут. Над темной водой чуть брезжила желтоватая заря. Или это далекие огни города?.. Женя мечтал о вертолете. Поднявшись над Волгой, он бы через несколько минут опустился на товарной станции, прямо рядом с ящиком. Женя представлял себе это настолько реально, что уже искал в звездном небе повисшие над рекой сигнальные огни вертолета.

Нет, напрасные мечтания! Женя опустил взгляд и, вздохнув, посмотрел на часы. Как томительно тянутся минуты! Оценивая последние события, вспомнил о Багрецове, которого видел всего лишь полчаса назад, и устыдился своей нелепой злости. В самом деле, чем виноват упрямый парень - а ему в этой поездке, видно, приходится солоно, - если он предупредил Толь Толича о невыключенном приборе? Так же поступил бы и он, Женя, и любой из его товарищей.

Неприятнее всего было сознание, что естественный поступок Багрецова Женя связал со своим отношением к Наде. Он даже думал о какой-то мелкой мести. "До чего ты дошел, товарищ Журавлихин! Вот тут и спрашивай совета у сердца. Оно у тебя с грязным пятнышком, дорогой мой".

По узкой тропинке среди темных кустов поднимался Лева. Женя не утерпел, бросился навстречу. Какие новости? Звонил ли он на товарную станцию? Уехали Митяй с Зиной или еще нет?

Ничего утешительного Лева сообщить не мог. Подходящего транспорта до Куйбышева не было, стали выпрашивать моторную лодку, на что потратили много времени. Кроме того, пришлось заправлять мотор, а поэтому Митяй и Зина пока еще не уехали. Лева звонил на товарную станцию, но, как и следовало ожидать, ему ответили, что по таким скудным данным, которые он мог сообщить об интересующем его ящике, найти таковой невозможно. Что же касается расписания движения товарных поездов, то пожалуйста! "Какое направление вас интересует?" Вопрос остался без ответа: ведь еще не известно, куда поедет Толь Толич. Искать толстенького пассажира с усами никто не соглашается. Народу здесь много всякого - как найдешь? Если насчет ящика что-нибудь выяснится, обещали позвонить на причал, но надежды на это было мало. Надо ждать вестей от Митяя и Зины, которые уже, наверное, скоро поедут.

Подошло время приема. Женя вновь увидел рельсы в лучах прожектора, клумбу у светофора, угол крыши - все то же самое, как и час назад. Ящик стоял на месте; вероятно, его не вскрывали. У Жени отлегло от сердца.

- Слышите? Опять гудит.

Это сказал Багрецов. Женя насторожился. Неужели упрямец добьется своего и убедит Толь Толича вскрыть ящик?

Позабыв, что сам всегда вмешивается, Лева рассердился:

- Вот, дьявол, какой приставучий! Чего он лезет не в свои дела?

Перед самым объективом Толь Толич перебирал бумажки. Покачивалась его расплывчатая физиономия с маленькими усиками, похожими на два черных подсолнушка.

Он презрительно дернул губой, отчего, как показалось Леве, подсолнушки чуть было не упали вниз, и проговорил:

- Много вы, миленький, понимаете в складском хозяйстве! По инструкции не положено хранить и тем более перевозить ценную аппаратуру в таких ящиках. Я же вам говорил - здесь подсобный инструмент. Лопаты, кирки, что-нибудь вроде этого...

- Но ведь гудит, трещит, - возразил Багрецов.

- Это у вас в голове трещит, золотко. С утра ничего не кутали. - Толь Толич опять посоветовал Багрецову пожалеть свое здоровье и клялся, что без него не уедет.

Однако, как поняли Женя и Лера, Толь Толич стремился любым путем отвязаться от Багрецова. До станции было далеко, и по возвращении можно не застать ни Толь Толича, ни вагона.

Из сцены, которая разворачивалась на экране, студентам стало известно, что Толь Толич несколько раз подходил к ящику и прислушивался. Час назад, несмотря на утверждение Багрецова, что в ящике работает зуммер или мотор, Толь Толич ничего не услышал. Это было понятно конструкторам "Альтаира": он уже успел выключиться, а потом, как и требовалось, не включался до настоящей минуты. Немудрено, что помощник начальника экспедиции отнесся с недоверием к словам Багрецова, будто в ящике, где должен быть упакован инструмент, вдруг оказалась аппаратура, да еще с аккумуляторами, да еще с включенными.

- Не выйдет, золотко, не выйдет! - Толь Толич замахал пальцем у самого носа Багрецова. - Перед начальством выслужиться хочешь? Бдительность свою проявляешь? Думаешь, я не понимаю, чего ты стараешься? Все равно тебя в экспедиции не оставят, умоешься! - Он резко провел ладонью от лба до подбородка.

В эту минуту вся сущность ласкового, внешне любезного Толь Толича раскрылась полностью. Губа с веселыми гладкими усиками приподнялась, и под ней оказались острые зубы. Но, как это ни странно, сейчас он представлялся Леве особенно симпатичным. В конце концов, если бы не Толь Толич, то "Альтаиру" пришел бы каюк. Настойчивость Багрецова нашла достойного соперника.

Из репродуктора послышалось шипение выпускаемого пара, и с левой стороны экрана выползла труба паровоза.

Изображение исчезло. Появится ли оно когда-нибудь?

Глава 8
БИЛЕТ ДО НОВОКАМЕНСКА

Багрецов не сомневался, что справедливость восторжествует, терпеливо сносил все невзгоды в пути, мирился с неудачами и упрямо шел наперекор мнению Анатолия Анатолиевича Медоварова, помощника начальника экспедиции, который считал, что Багрецову следует возвратиться домой, к маме, и вообще уважать старших. Старших Вадим уважал, верил в незыблемость их решений и весомость каждого слова, особенно слова руководителя. Пусть сам начальник экспедиции, а не Медоваров скажет Вадиму: так, мол, и так, обстоятельства изменились. Простите, мол, за беспокойство, возвращайтесь домой. Но этого начальник не скажет - Багрецов за него ручался, как за самого себя.

Всю дорогу Вадим следил за грузом экспедиции. Это был единственный способ добраться до места назначения. В Москве сказали, что без начальника экспедиции сделать ничего нельзя, неизвестно почему тот отменил командировку Багрецова.

- Поговорите с Медоваровым.

Выхода не было. Мужайся, Вадим!

Лишь однажды сердце его дрогнуло. Он отстал от поезда, который увозил груз, а вместе с ним и Толь Толича. Разрывалась последняя нить, связывающая радиста с экспедицией.

Случилось это так.

В тот вечер, когда в поисках бродяги "Альтаира" студенты изнывали от страха, наблюдая на экране Чрезмерную активность Багрецова, готового вскрыть ящик, к месту погрузки имущества экспедиции подали вагон. "Альтаир" выключился, а потому о дальнейшей его судьбе студенты могли только догадываться. Багрецов тоже не знал, куда отправляется груз, и лишь в самый последний момент, обманув бдительность Медоварова, выяснил, что груз должен прибыть в Новокаменск. Багрецов бросился за билетом.

Впереди светились окна пригородного вокзала. Маленькое кремового цвета приземистое здание, каких много на всех дорогах, напоминало Багрецову кусок плавленого сыра. Эта странная ассоциация вызывалась весьма болезненным чувством - с самого утра, кроме сыра, он ничего не ел.

До чего же недальновиден Толь Толич! К тому же человек он абсолютно ненаблюдательный. Багрецов голодал не потому, что боялся отойти от него, а по причине финансового неблагополучия. У радиста было командировочное удостоверение, но, в отличие от документов подобного типа, в нем не указывалось место назначения. Багрецов Вадим Сергеевич направлялся в распоряжение начальника экспедиция такого-то института. Вот и все. Но главное - командировка не подкреплялась никакими материальными благами. Отсутствовали так называемые "проездные", "суточные" и "квартирные". Кстати, эти "квартирные" для Багрецова не являлись необходимыми - какие там квартиры в экспедиции! Но что касается всего остального, то здесь дело обстояло из рук вон плохо.

Рассчитывая на получение аванса по командировке, Вадим по меньшей мере легкомысленно распорядился своей зарплатой и половину ее потратил перед отъездом. У матери лишних денег не было, у Бабкина обиженный Димка взять не мог, у других ребят не успел. К тому же недостаточный житейский опыт не смог удержать путешественника от невинных соблазнов, вроде любимых "мишек", вафлей и копченой стерляди. Все это было в начале пути. И вот у Казани Вадим почувствовал странную пустоту в боковом кармане. Пришлось обратиться к начальной арифметике и определить ежедневный прожиточный минимум на будущее. Этот экскурс в первый раздел математики не доставил Вадиму удовольствия. Делимое было ничтожным, дней в делителе порядочно. Математические законы непогрешимы, а потому в частном оказалась столь мизерная величина, что Вадим загрустил всерьез, хотя это случалось с ним редко.

Надо было срочно изобретать способ сверхрационального питания. После тщательного анализа и изучения доступных Вадиму продуктов он остановился на плавленом сыре и выбрал сорт, который отличался невероятной дешевизной (что прежде всего привлекало Багрецова), затем питательностью и, наконец, тем, что на всех пристанях кирпичиками этого сыра были завалены прилавки магазинов, буфетов, палаток. Сыром торговали на пароходах, в ресторанах, кафе, закусочных и пивных. Лоточницы носили его в корзинах и ящиках под стеклом. От плавленого сыра деваться было некуда. Местный сыроваренный завод работал на полную мощность.

Расчетами и, главное, привычным путем эксперимента Багрецов определил тот минимум калорий, который необходимо ежедневно вводить в человеческий организм для сохранения бодрости и дееспособности. Оказалось, что двух кусков витаминизированного плавленого сыра, весом по сто граммов каждый, вполне достаточно, если прибавить сюда соответствующее количество углеводов, то есть обыкновенного черного хлеба. Принимая во внимание, что этот сыр содержал в себе чуть ли не весь алфавит витаминов и поливитаминов, Багрецов мог быть спокоен за свое здоровье, во всяком случае, до конца путешествия. Правда, за последние два дня Вадим чувствовал подозрительную легкость в желудке. Но зачем же себя обременять излишним весом! Врачи это не рекомендуют. Кстати, пища будущего, как писали старики фантасты, предполагается

концентрированной,

в пилюлях. А если так, то высококалорийный и витаминизированный сыр является как бы экспериментальным образцом подобного концентрированного блюда и может заменить целый обед. Сыр этот не очень нравился Багрецову, однако он считал, что надо поддерживать каждое смелое начинание, несмотря на его частные недостатки. Нельзя занимать позицию бюрократа Медоварова, который зажимает ценные изобретения. Хоть этим Вадим оправдывал свою систематическую поддержку "пищи будущего", а надоела она ему изрядно.

Неудачи преследовали молодого изобретателя. Обидно, когда они тебя подстерегают не там, где их ждешь, то есть не за лабораторным столом в минуты творческого вдохновения, в поле на испытаниях, в бюро изобретений. Нет, все это позади. Одна из неудач коварно поджидала его у билетной кассы.

Впервые в жизни техник Багрецов по-настоящему оценил заботу своего институтского коллектива, как организатора всевозможных поездок на испытания и командировок. Билет тебе закажут, аппараты погрузят, без сутолоки, без суматохи, как издавна заведено в солидном научном учреждении. Вспомнив об этом, Вадим безнадежно вздохнул.

У кассы извивалась длинная очередь. Напрасно Багрецов размахивал командировочным удостоверением. "Все едут в командировки!" Он попробовал умилостивить стоящих у кассы, жалобно умоляя пустить его без очереди, так как вагон уже подан, погрузка заканчивается и поезд отойдет вовремя. "У всех поезд отходит вовремя!" Все торопились и не могли по-человечески понять суматошного парня. Если бы он здесь же, у кассы, рассказал свою трагическую историю, рассказал, что во имя справедливости и торжества научной мысли, заключенной в его маленьких аппаратах, изобретателю крайне необходим железнодорожный билет до Новокаменска, то, вероятно, вся очередь отодвинулась бы от кассы, уступая дорогу настойчивому и принципиальному представителю радиотехнической науки. Любят у нас науку, а еще сильнее - преданность своему делу, каким бы оно ни было.

Но Вадим полагал - и не без оснований, - что очередь в билетном зале - это не та аудитория, перед которой следовало бы доказывать необходимость испытаний ультракоротковолновых радиостанций в районе Новокаменска, а потому ссылался на командировочные документы, которые, как уже было сказано, успеха в очереди не имели.

Всех раздражал этот франтоватый юнец в шляпе и белом плаще. Он норовил обязательно протиснуться без очереди, когда старики и даже одна женщина с полусонной девочкой спокойно, по порядку, продвигались к окошку.

- Ну и нахальный парень! Хоть бы стариков посовестился!

- Молодой еще!

- Они завсегда так!

- А еще образованный! В шляпе!

Ничего не добившись, кроме этих нелестных оценок, и краснея до ушей, Багрецов по совету милиционера побежал к дежурному по вокзалу.

- Спросите товарища Гуляеву, - сказал милиционер. - За углом направо.

До отхода поезда оставалось тридцать минут, что не очень много, когда требуется: во-первых, доказать этой Гуляевой, что если пассажир, к несчастью оказавшийся изобретателем, сейчас же не достанет билета до Новокаменска, то железнодорожная администрация будет повинна в гибели многообещающего молодого таланта, вернее - его творения; во-вторых, по записке дежурной надо получить этот билет на глазах у транзитных и прочих пассажиров, тех, кто принимали назойливого парня совсем не за того, за кого следует. (Ясное дело, билет из брони не выдадут зря.) И, наконец, в-третьих, надо успеть вскочить в вагон.

Напуская на себя строгость, молоденькая девушка слушала сбивчивую речь Багрецова, всем своим видом подчеркивая, что красная фуражка, из-под которой игриво падали на плечи золотистые локоны, не просто головной убор, или - избави вас бог подумать! - какая-нибудь шляпа, а символ железнодорожного порядка на вверенном ей вокзале. Дело, как говорится, ответственное и нешуточное.

- Не имею оснований, гражданин, - перебила она торопливые и малоубедительные доказательства настойчивого пассажира. - Порядок у нас один - живая очередь. Надо было раньше побеспокоиться. - И равнодушно возвратила командировочное удостоверение.

Вадим тупо взглянул на листок с росчерком Медоварова, потом посмотрел поверх красной фуражки, на большие круглые часы, и устало вздохнул.

- Честно предупреждаю - поеду без билета.

- Заплатите штраф.

- Ну что ж, заплачу, - заявил Вадим, хотя этот непредвиденный расход оказался бы для него полной катастрофой. - Чуткости в вас нет, заботы о человеке. А еще фуражку надели!

Насчет фуражки у Вадима вырвалось не случайно. В очереди он слышал какие-то оскорбительные намеки по поводу его шляпы, но он никак это не связывал со служебной формой дежурного по вокзалу. Красная фуражка, по мнению Багрецова, обязывала дежурного относиться к пассажирам заботливо и доброжелательно, во всяком случае, не так равнодушно, как эта кудрявая девица. Пассажир погибает, а она штрафом грозит. Разве за этим ее сюда посадили?

Всего лишь месяц Дуся Гуляева носила красную фуражку, а потому особенно болезненно воспринимала, всякий намек на некоторое несоответствие высокой должности дежурного по вокзалу с ее ничтожным опытом, молодостью и кокетливыми локонами. Если же это был не только намек, а прямой выпад против красной фуражки, да еще со стороны какого-то мальчишки, причем в кабинете дежурного по вокзалу, при исполнении им служебных обязанностей, то остается единственный выход - вызвать милиционера и составить протокол.

Плохо пришлось бы Вадиму, но, к счастью, даже самые строгие инструкции рекомендуют прибегать к административным воздействиям лишь в случае крайней необходимости. Люди есть люди, многие из них ошибаются: и пассажиры и пешеходы, квартиросъемщики и налогоплательщики, любые указанные и не указанные в инструкциях лица. Так будьте, по возможности, к ним снисходительны: далеко не все они злостные нарушители, у них добрые и честные глаза.

Нет, не из-за этих, как говорится, прекрасных глаз смягчилось сердце дежурного в огненной фуражке. Отвечая на телефонные звонки, девушка наблюдала за пассажиром, оказавшимся с большими странностями. Он размахивал маленьким чемоданом и не просил, а требовал, причем уже ссылался не на командировочное удостоверение, а на какие-то стихи Маяковского о бюрократизме.

- Поймите, что если бы я не вез с собой радиостанции, то никогда бы в жизни не обратился к вам с просьбой.

- Значит, у вас еще багаж? - Гуляева повернулась к часам. - Все равно не успеете оформить.

- Какой багаж? Здесь, здесь все! - пассажир потрясал чемоданчиком.

В глазах дежурной засветился искренний интерес.

- Радиостанции? Такие маленькие? Покажите.

- Вы что же? Не верите? - совсем разобиделся Багрецов. - Почему я должен врать?

Щеки девушки постепенно приобретали цвет ее фуражки.

- Да я не потому... - Она явно позабыла о своем служебном положении, смущенно наклонилась над столом, где лежала тонкая брошюра с подробным изложением всех прав и обязанностей дежурного по вокзалу. - В нашем железнодорожном клубе, - все еще не поднимая глаз, продолжала она, - есть радиокружок. Хотели построить маленькие станции, для маневровой службы. Сделали одну переносную для дежурного, того, кто списывает номера вагонов, а она оказалась тяжелой. - Дуся вздохнула огорченно. - Жалуется старик.

- Какие там батареи? - прежде всего спросил Багрецов.

- Галетные, шестидесятивольтовые. Две штуки.

Вадим снял шляпу и положил ее на стул.

- Тогда вполне понятно. Это уже два килограмма. Да еще аккумулятор. А дальность какая требуется?

Багрецов почти два года возился со своими маленькими аппаратами, на собственной шкуре испытал все неудачи при проектировании, выстрадал полсотни вариантов, доводя до совершенства каждую деталь, познакомился с капризами разных схем и потому не случайно принял так близко к сердцу печальный опыт начинающих конструкторов.

- Здесь надо выбирать иной путь, - решительно заявил он, положив на край стола чемодан. - Кто-кто, а я с этим делом здорово помучился.

Изобретатель щелкнул запором, открыл крышку, но тут же закрыл испуганно.

Под ней на салфетке лежали засохшие куски черного хлеба, две луковки и обгрызанный кирпичик плавленого сыра. Поистине скудная, сиротская пища, которая могла бы вызвать у девушки жалость, а не уважение к молодому изобретателю... В подобных случаях Багрецов был щепетилен. Он видел не только красную фуражку, но и девичьи с золотыми искорками глаза под лакированным козырьком, видел детски надменные губы, - короче говоря, видел свою сверстницу, внешний облик которой ему не мог не понравиться. Чем-то она напоминала Надю, и Вадим уже позабыл, что находится в кабинете дежурного по вокзалу.

Просунув руки под крышку чемодана и отбросив салфетку, он искал карманную радиостанцию. Сверху лежали куски хлеба, луковицы. Кроме них, попадались еще плоскогубцы, отвертки, разный мелкий монтажный инструмент, носки, галстуки, запасные лампы, мыльница, а радиостанция так и не находилась.

Дежурная отвечала на телефонные звонки, что-то записывала и постепенно хмурилась. "Фокусничает парень... Может, и нет никаких аппаратов?"

- Наконец-то! - обрадовался Багрецов, вытаскивая коробку, похожую на карманный словарь, и нажимая кнопку на его корешке.

Крышка откинулась, как в портсигаре. Под ней несколько разноцветных ручек, окошечко шкалы. Багрецов повернул центральную ручку - в окошке замелькали цифры.

- Великовата получилась. - Он конфузливо усмехнулся. - В карман пиджака не положишь, а сюда можно. - Щелкнув крышкой, изобретатель сунул радиостанцию в карман плаща. - Новую сделаю, еще меньше.

- А где же батареи? - спросила Гуляева. - Отдельно?

К удивлению Багрецова, она вполне прилично разбиралась в радиотехнике, так как сразу же задала кучу вопросов о диапазоне, дальности, типах ламп и прочих особенностях малых радиостанций.

Вадим бегло рассказал о конструкции, а самое главное приберег к концу.

- Теперь насчет батарей, - заранее предвкушая эффект, он потирал руки. - У меня их совсем нет.

- Понимаю. Значит, аккумулятор с преобразователем?

- Не угадали. Смотрите.

Багрецов взял радиостанцию, поставил ее перед собой, как раскрытую книгу, потом откинул круглую, с пятачок, задвижку и полез в карман за спичками.

Дежурная по вокзалу не могла себе представить, что в ее кабинете будут демонстрироваться подобные чудеса, держала в руках талон на билет и безотрывно смотрела на радиостанцию. Изобретатель зажег в ней крохотную лампочку. Но какую? Не электрическую, а керосиновую. Сквозь прозрачное слюдяное окошко виден был дрожащий огонек.

- Вот вам моя "керосинка"!

Ради нее Вадим готов был идти на все лишения, готов питаться не только плавленым сыром, который ему до смерти надоел, а и одним сухим хлебом, лишь бы довести эти керосинки до дела, чтоб выпускались они тысячами. Напротив сидел человек, кровно в этом заинтересованный; он мог по достоинству оценить смелость и остроумие конструкции. Кроме того, человек этот был приятен изобретателю. Да что там скрывать, Багрецов славился своим красноречием в женском обществе, а потому и на сей раз остался верен себе. Он уже давно позабыл, зачем пришел в кабинет дежурного по вокзалу, и видел перед собой лишь самую внимательную, самую прекрасную (после Нади, конечно) из всех слушательниц, когда-либо существовавших на земле.

Он расхаживал по кабинету, ерошил пышную шевелюру и весьма темпераментно объяснял сущность своей "керосинки". Он говорил, что ему удалось соорудить маленькую термобатарею, которая дает высокое напряжение для радиостанции.

- Всякому школьнику известно, - лекторским тоном продолжал Багрецов, - что такое термоэлемент. Это две спаянные между собой проволочки из разных металлов. Если мы будем их нагревать, то на концах появится ток. Это давно уже открыли.

Дуся опасливо поглядывала на часы, но Вадим ничего не замечал, даже протянутого ему талона на билет.

- За последнее время наши ученые нашли и подобрали такие сплавы и полупроводники, которые позволили получать от термоэлементов большой ток, - говорил он, прикрывая глаза от яркого света. - Один изобретатель придумал такие, что они могут прилично работать даже от теплоты человеческого тела. Если эти элементы соединить вместе, как сделано у меня, то получится целая батарея. Я, например, получаю от нее двести вольт. Это, знаете ли, не шутка!

Для иллюстрации Багрецов открыл радиостанцию и показал систему из нескольких гребенок. Под ними горел широкий фитиль. Конструктор вспоминал все свои ошибки в поисках практически пригодной горелки и советовал применять только такую. В данном случае пламя не потухнет, даже если радиостанцию поставить вверх дном. Потом он пожаловался на горючее. Керосин коптит варварски, и пришлось составить специальную очищенную смесь, куда входит спирт.

Внутри аппарата поблескивали сверхминиатюрные радиолампы, чуть заметно тлели в них волоски. Каждая деталь была тщательно продумана и представляла собой чудо ювелирного искусства. Конечно, это только так кажется.

- Никаких ювелиров, - заявил изобретатель. - При массовом производстве даже малюсенькие штучки делаются чрезвычайно просто. Автомат выплевывает их, как семечки... Попробуем что-нибудь принять, - в заключение сказал Багрецов, завинчивая винты на задней крышке радиостанции и вытягивая из нее прутик антенны. - Может, ваши клубные любители еще не угомонились.

Он порылся в чемодане и вытащил почти невесомые телефонные трубки. Дуся опять хотела напомнить ему о поезде, но изобретатель уже включил аппарат, который не на шутку ее заинтересовал. Надо бы попросить схему.

Багрецов ничего не услышал. Полное молчание, если не считать слабого потрескивания и шипения. Он медленно вращал ручку настройки, стараясь не пропустить станцию, все равно какую, лишь бы продемонстрировать радиолюбительнице - приоткрыв рот, она уже не дышала, - как громко и чисто работает приемник с керосинкой.

Трубки чуть не слетели с головы, - оглушительная громкость. Казалось, лопнут, разорвутся на части телефонные мембраны. Слышны голоса, какие-то крики, топот ног. Неужели так шумно в радиолюбительской комнате? Нет, не похоже. Далекие паровозные гудки. Гремят по асфальту чугунные колеса грузовой тележки.

На минуту все затихло, и вдруг в этой, правда весьма относительной тишине прозвучал знакомый Багрецову сладкопевучий голос:

- Подвиньте ящичек и закрывайте. Будьте здоровы, золотко!

Этот голос Вадим узнал бы из тысячи. Он слышал его каждый день, слышал и ненавидел. Да и не только голос, а все существо Толь Толича. Ненавидел его ножки в игрушечных сапожках, округлый животик, перетянутый тонким ремешком, заискивающую улыбочку, всегда потные руки - при разговоре он вытирает их платком. Ненавидел со всей силой пылкой юности и был уверен, что поступает правильно.

В первый момент Вадим опешил, сбросил трубки, снова надел. Ненавистный голос преследует его всюду, даже в эфире нет от него покоя. Это похоже на галлюцинацию, явление необъяснимое, нелепое...

Яркой магниевой вспышкой блеснула мысль, удивительная в своей простоте: да ведь это работала радиостанция, ее вместе с батареями упаковали в ящик и позабыли выключить. Значит, он, Вадим, был прав, предупреждая Медоварова, что в ящике не выключен какой-то аппарат. Чувствительный микрофон воспринимал все звуки, проникавшие сквозь щели ящика. Вот почему так хорошо слышны паровозные гудки, говор пассажиров и вкрадчивый голос Медоварова.

В телефонных трубках что-то пискнуло, затем послышался грохот задвигаемой двери. Вадим не ошибался, ясно представляя себе, как движется массивная дверь товарного вагона. Потом загремели засовы, щелкнул замок, а через минуту после свистка уже стучали ритмично колеса.

Стараясь как-то осмыслить все эти звуки, их

сочетание

и последовательность, Багрецов пока еще с трудом догадывался, что произошло самое для него страшное - уезжал Медоваров. Теперь неизвестно, где искать экспедицию...

Стук колес постепенно затихал, потом резко оборвался.

Помутневшими глазами Вадим уставился на часы и устало откинулся на спинку стула.

- Все, - сказал он. - Лекция окончена. Благодарю за внимание.

Дуся растерянно протягивала ему талон на билет, но пассажир ничего не видел, закрыв глаза, ощупью укладывал свою "керосинку" в чемодан, освобождая ей место среди бутылок с горючим, кирпичиков сыра и засохшими кусками хлеба.

Маленькая луковка упала на стол, покатилась к чернильнице. Пассажир щелкнул замком чемодана и, не оглядываясь, пошел к выходу.

Дуся его робко остановила:

- Погодите. Есть еще утренний поезд.

- В Москву? Здесь ваша помощь не потребуется.

- Но вам нужно в Новокаменск?

- Поздно.

Чувствуя себя виноватой, Дуся наморщила лоб, вытащила из стола справочник. Быстро перелистывая страницы, искала расписание поездов по другой дороге.

- Через час отходит местный, - наконец сказала она, подходя к висевшей на стене карте. - Доедете до станции Выборново, а там по заводской узкоколейке... Опоздаете часов на пять. Или, лучше, подождите до завтра.

- Тогда я его совсем потеряю.

Рассматривая вместе с дежурной карту и расписание, Багрецов прикидывал разные варианты, как бы поскорее добраться до Новокаменска. Городок этот был конечным железнодорожным пунктом. Вероятно, имущество экспедиции будет погружено на машины и отправлено дальше по одному из трех шоссе, которые, как было видно на карте, расходились от Новокаменска в разные стороны. Это обстоятельство сильно смущало Багрецова, но в то же время он надеялся на медлительность и не очень блестящие организационные способности Толь Толича. Вряд ли без всякого отдыха этот уважаемый товарищ отправится в трудное путешествие. К тому же он не успеет достаточно быстро перегрузить ящики из вагона в машины. Возможно, Вадим еще застанет его в Новокаменске.

По ходу дела изобретатель вынужден был рассказать дежурной не только о технической сущности своих аппаратов, но и о том, почему ему приходится гоняться за помощником начальника экспедиции. Багрецов не поскупился на краски, обрисовывая двуличность Толь Толича и его беспринципность. Рассказал о невыключенной радиостанции и злостном равнодушии помощника начальника экспедиции, которому следовало бы повнимательнее следить за техническим имуществом.

Дуся охотно согласилась с этим и, не скрывая своего профессионального интереса, спросила:

- Неужели радиостанция вам подсказала, что поезд отошел?

- Конечно. Вы слушали мои разглагольствования, а сами, глядя на часы, подсмеивались: бывают, мол, чудаки... Скажите по-честному: вам не совестно?

- Ни капельки. Я думала, вы решили ехать завтра. Ну, бегите, а то опять опоздаете.

Вадим вежливо поблагодарил за благоразумный совет и, простившись, выбежал из кабинета. А Дуся долго смотрела на дверь, жалея, что получилось так нескладно. Ребята из радиокружка ей никогда не простят, почему она не попросила хотя бы схему "керосинки". Радиолюбители - народ горячий, вроде футбольных болельщиков. Стоит ли говорить им насчет упущенной возможности? "Пожалуй, не стоит", - решила Дуся.

Но ребята из радиокружка будто услышали ее мысли по радио и сразу же напомнили о своем существовании. Раздался телефонный звонок. Дуся подняла трубку. Да, это она, Гуляева.

- Говорит хорошо знакомый тебе сын эфира Крутилин. Как председатель радиосекции, напоминаю, что ваш незаконченный приемничек скучает на полке целую неделю и боится не попасть на городскую выставку. Хочу завтра им заняться. Не возражаешь?

- Что за срочность? - ревниво спросила Дуся. - Без помощников обойдемся.

- Как и полагается, ничего не знаешь. В клуб только на танцы ходишь. Полька-бабочка. Падеспань.

Дуся обиделась. Полька-бабочка здесь ни при чем. А в радиокружок она не могла прийти - дежурила в тот вечер. И нечего загадки загадывать.

Крутилин милостиво пожурил Дусю, затем рассказал, что получено письмо от московских студентов. По Волге плавает какой-то странный телепередатчик-автомат. Работает каждый час по пять минут. Любители должны его найти обязательно, что вполне возможно: несколько минут назад сам председатель радиосекции услышал работу автомата, причем случайно - просто налаживал приемник. Слышны были гудки, всякий шум, а потом один из пассажиров с кем-то прощался. Чуть ли не все ребята хотят принимать эти пятиминутные передачи, а приемников мало. Надо срочно закончить тот, Дусин, который предназначался для выставки.

А Дуся знала гораздо больше, чем предполагал Крутилин. Тут же сопоставила факты. Именно шум отходящего поезда слышал курчавый пассажир. Значит, он принимал не случайно включенную радиостанцию, а телепередатчик московских студентов.

- Сообщи по линии в Новокаменск, воспользуйся своим правом, - предложил Крутилин, услышав о том, где надо искать следы аппарата. - Будут перегружать ящики на машины и найдут.

- Как же найдут? Мне сказал пассажир, что ящик ничем не выделяется.

- А где он сам?

- Уехал.

Крутилин предполагал, что пассажир мог бы своим приемником определить, в каком ящике работает передатчик. Это легко, тем более что парень, наверное, запомнил вагон, куда грузили ящики.

- Мало того, он знает личность - как это у вас называется? - грузополучателя, что ли? Эх, Дусенька, моя милая, как же это ты промахнулась? С такой мордочкой - и не могла парня хоть на часок удержать.

- Нечего зря болтать! - рассердилась дежурная и хотела было повесить трубку. - Откуда мне знать? Да и потом - я на работе. Для меня здесь все пассажиры, все одинаковые.

Ясно, что Крутилин нес околесицу. Будет она здесь шутки шутить, когда ее на такое серьезное дело поставили! Однако что же теперь предпринять? Можно, конечно, позвонить в Новокаменск - пусть ребята из тамошнего радиоклуба встретят поезд. Но у них, вероятно, нет переносного приемника, вроде того, который строила Дуся. К тому же поиски эти ни к чему не приведут. Состав товаро-пассажирский, грузов много. В каком из вагонов окажется потерянный ящик, неизвестно. Главная беда, что передатчик работает всего пять минут в час, а тут еще ускоренная оборачиваемость вагонов, разгрузят их быстро, не успеешь даже на волну настроиться. Кроме того, надо еще проверить изменение слышимости, прошагать вдоль всего состава и определить, возле какого вагона самая большая громкость. И все это за пять минут, иначе будет поздно.

Примерно такими соображениями Дуся и поделилась с Крутилиным. Нет, техника здесь не поможет, ящик надо искать по документам.

- Хоть по следам, с собакой, а найти нужно, - торопливо говорил председатель радиосекции. - Как же ребятам не помочь? Сама понимаешь. Если бы пропал твой немудрящий приемник, - он не удержался и съязвил, - то радиолюбители Советского Союза как-нибудь пережили бы эту утрату. А передатчик москвичей не игрушка, у него - великое будущее...

С последним Дуся могла согласиться. На то они и московские студенты, чтобы уже сейчас показывать свои знания и способности. Скоро инженерами станут. И будущее у них не менее завидное, чем у аппарата, который они сделали. Все это верно, но Сашка Крутилин не имеет права сравнивать незаконченный Дусин приемник с аппаратом студенческого научного общества.

Она сухо простилась с председателем радиосекции, обещая позвонить, если из документов узнает что-либо новое.

Не так-то это оказалось легко. Ей принесли документы. Товаро-пассажирский состав был загружен полностью, причем почти все грузополучатели находились в Новокаменске. Среди них представители промышленных предприятий, геологоразведочных партий, изыскатели и ученые различных экспедиций. Перед глазами Дуси мелькали фамилии грузополучателей. Они скользили мимо ее сознания, так как изобретатель "керосинок" ни разу не упомянул фамилии Толь Толича, называя его помощником начальника экспедиции или просто "этот тип".

Убедившись в бесплодности своих поисков, Дуся позвонила Крутилину.

- Плохи наши дела, Дусенька! - с шумом вздохнул он, как бы продувая микрофон. - Ящик могут увезти к черту на кулички. Знаешь что? - он вдруг обрадовался. - На всякий случай пошлем твой приемник Ванюшке в санаторий.

Дуся сначала не поняла. Зачем в санаторий? Какому Ванюшке? Крутилин объяснил, и она убедилась, что предложение его толковое. Впрочем, Сашка этим и славился - выдумщик.

Санаторий расположен высоко в горах. Прием будет отличный и на большом расстоянии. В этом санатории имени Лазо лечился некий Ванюшка - слесарь железнодорожных мастерских. Дуся его плохо знала, но о нем говорили, что он самый опытный коротковолновик радиосекции.

- Завтра отправим ему посылочку, - выкладывал свой план Саша Крутилин. - В аэропорту дружок у меня есть. Оттуда ребята чуть ли не каждый день в горы летают. Кого-нибудь из них попросит. Не подведет.

- А как же с приемником? Там еще возни много.

В кабинет дежурного по вокзалу вошел крепко сбитый, коренастый парень в украинской рубашке. Пиджак висел на руке. Он снял кепку, и Дусе показалось, что мгновенно подскочили, как пружинки, светлые завитки его волос.

Заметив, что девушка в красной фуражке занята телефонным разговором, парень выжидательно остановился у порога.

- Катушки придется менять, - продолжала Дуся, недовольно глядя на посетителя. ("Видит - занята, мог бы подождать за дверью".) - Нет, зачем же!.. Сама сделаю. Кончу дежурство и приду. Погоди, погоди... А они ничего не пишут, на сколько времени хватит аккумуляторов? Передатчик работает пять минут в час... Так, так... - мысленно прикидывала она запас энергии. - А давно его потеряли?.. Ну и ребята, хуже девчонок. Ветер в голове. А еще про нас говорят - память девичья.

Дуся с удивлением отметила, что при этих словах парень вздрогнул и потупился. Уши его предательски заалели. "Стеснительный какой!" - подумала она.

Знала бы Дуся, кто стоит перед ней! Конечно, он. Один из тех ребят, которые "хуже девчонок", у кого "ветер в голове", короче говоря - Митяй Гораздый. Судьба оказалась жестокой. Он не увидел не только ящика, приготовленного к погрузке, но и вагона, подошедшего к товарной платформе. Не видел он и огоньков удаляющегося поезда. Знал лишь одно - конечную точку, куда прибудет поезд через несколько дней. Разве этого достаточно? Митяю неизвестна станция, где должен высадиться Толь Толич. Вполне вероятно, что маршрут экспедиции лежит в стороне от железной дороги. Где же предстоит пересадка? Может быть, в узловом пункте? А может, и на любом разъезде? Поедет ли Толь Толич по другой ветке или по шоссе? Как? Поездом? Машиной? Наконец верблюдами?

Все эти вопросы мучили Митяя, он чувствовал, что тонет в них. Как же тут не ухватиться за соломинку - не прийти к дежурному по вокзалу? Конечно, дежурный ничего не скажет насчет машин и верблюдов. Но не посоветует ли он что-либо путное по своей железнодорожной части? Наверное, он должен знать, до каких станций отправлялся багаж. Неужели Митяй не найдет хоть тоненькую ниточку, которая привела бы его к "Альтаиру"?

Зина, как и обещала, привезла Митяя лишь к товарному складу, но и то поздно. У нее чуть слезы не выступили от досады. Походила, поспрашивала и уехала. Что же ей оставалось делать? Сочувствовать? Этого она не любила, да и Митяй тоже. Прощание было трогательным и грустным. Потом Митяй не раз доставал из кармана записку с адресом. В ней было указано полное имя, отчество и фамилия: Зинаида Зиновьевна Аверина. Просила дать телеграмму, когда найдут "Альтаир".

Войдя в кабинет дежурного, Митяй был сразу разочарован. Вместо внушительной, солидной фигуры, вроде профессора Набатникова, за столом торчала какая-то пигалица с золотыми кудряшками.

С кудряшками Митяй мог бы еще смириться, но оскорбительная болтовня по поводу ветра в голове и сравнение серьезных мужчин с девчонками сразу настроили его воинственно. Кстати, он ничуть не удивился, что "пигалица" знает о пропавшем аппарате, - письма по всей Волге разослали. В другое время Митяй, хоть на куски его руби, не стал бы обращаться к такой девчонке за помощью, но ничего не попишешь, давление обстоятельств...

- Не знаю, что и делать, - между тем продолжала она, по-детски вытягивая губы. - Волномера у нас нет. Катушку перемотаешь, а в диапазон не попадешь. Беда, да и только... В радиоклубе сегодня выходной... Одним словом, тупик.

Митяй открыл было рот и хотел сказать, что "никакого тупика не наблюдается, можно воспользоваться нашим телевизором: там все волны указаны, чего проще - подогнать диапазон". Но рот так и остался полуоткрытым. Пусть Митяя на костре сожгут, если после всего услышанного он выдаст себя. Предложишь телевизор - она сразу и догадается, что за гусь перед ней стоит. Все же оставались кое-какие сомнения: правильно ли он поступает? Надо, конечно, Женю спросить. Он, парень тонкого аналитического ума, найдет подходящее решение.

Однако через минуту сомнения исчезли. Ничего не скажет Митяй. Волномер пусть сами добывают, мальчиков тоже нашли! Свою ошибку он осознал значительно позже, а в тот момент ничего не мог сообразить, находясь под впечатлением убийственных для него слов, сказанных дежурной в телефонную трубку:

- Ванюшка, говоришь, упрямый?.. Ну, тогда он найдет. Пошлем ему приемник. Представляешь, какой это урок для растерех! Изобретатели называется! Мне за них прямо совестно.

Как же не обозлиться Митяю? "Ясное дело, найдет. Какой-нибудь Ваня Капелькин, - вспомнил он придуманную Левкой фамилию. - Или ещё кто другой. А изобретатели останутся с носом, даром что проехали тысячу километров. Каждая девчонка будет на них пальцем указывать. Видите ли, совестно ей за растерех. Слово-то какое придумала - растереха!"

Митяй неприязненно смотрел на девушку. Она это почувствовала. Положив трубку, откинула назад локоны и подчеркнуто официально спросила:

- Вы ко мне, гражданин?

Не глядя на нее, Митяй прежде всего уточнил, когда ушел поезд до Новокаменска, затем спросил названия узловых станций, где можно пересесть на другой поезд, спросил насчет товарных вагонов - не предполагалось ли их где отцеплять? - и куда направляется основная часть грузов.

- Да, вам, собственно говоря, куда ехать? - нетерпеливо спросила дежурная.

"Эх, милая, если бы я знал!" - подумал Митяй. задерживая глубокий вздох.

Он чувствовал, что все это пустые разговоры, надо рассказать суть. дела, тогда еще будет толк. "А что, если действовать дипломатическим путем, не раскрывая карт? Попробуем!"

- Тут сложная задача... - Митяй с трудом подбирал фразы. - Хотелось бы найти...

- Ящик? - обрадовалась девушка.

- Какой там ящик! Товарищ мой пропал. Не успели сговориться, где встретиться.

Дежурная внушительно поправила фуражку, и с губ ее сразу сползла улыбка. Зато Митяй был доволен. Ловко он дернул насчет товарища! Конечно, Багрецова легче найти, чем ящик, - парень он заметный. Надо и у других поспрошать.

- Не по адресу обратились, гражданин... - Дежурная взяла перо и наклонилась над столом.

Митяй задумался. Конечно, Багрецова найти не легко, нельзя же рассчитывать на случайность. Завтра Женя обратится в радиоклуб. У него другие взгляды на помощь коллектива.

"Ну и ладно, - решил Митяй. - Все-таки коллектив, а не один Ваня Капелькин". Он почему-то думал, что этот Ваня самый главный его конкурент. Не кто иной, а Ваня найдет аппарат-бродягу.

- Может, окажете адрес радиоклуба? - вздохнув, спросил Митяй и надел кепку.

Дежурная недоуменно взглянула на пассажира, который ей уже начал надоедать.

- Непонятно. То вы спрашиваете о вагонах, то о приятелях, о городских адресах... В чем дело?

- А вдруг он там оставил записку... Радиолюбитель.

- Высокий, курчавый, в белом плаще?

- Где вы его видели?

- Приходил ко мне, насчет билета.

- До какой станции?

- Новокаменск.

Митяй обрадованно метнулся к двери.

Глава 9
"СИСТЕМА БАБКИНА"

Возвратимся на подмосковный аэродром, где готовились очередные испытания летающей лаборатории. Было это поздним вечером. Горели красные сигнальные огни диска, только что спустившегося на свою металлическую башню.

Дерябин оставил Вячеслава Акимовича у входа в башню, а сам отдавал распоряжения технику Бабкину, который настолько привык к срочным заданиям, что его уже ничего не удивляло. Он должен помочь установить аппаратуру к утру? Пожалуйста!

- Смотри у меня, чтоб не повторилась история с батареей! - Дерябин погрозил ему пальцем. - Сам буду проверять.

Бабкин пропустил замечание мимо ушей. Чего там говорить, ошибся! Можно и не напоминать лишний раз, особенно сейчас, когда у него созрел план освободиться от всех батарей и даже от передатчика в диске. Противилось стыдливое чувство, иначе он бы еще днем рассказал Дерябину о своем предложении. Оно было невероятно простым, а потому и представлялось Бабкину наивным, не стоящим внимания. Он боялся даже заикнуться насчет своей идеи, боялся что его сразу поднимут на смех. Многие годы работал инженер Пичуев над задачами телевидения, десятки лабораторий решали их, а с дальностью пока еще ничего не получилось. И вдруг техник Бабкин осчастливил мир. Действительно, курам на смех...

Опустив глаза и глядя "а красноватый отблеск бетонных плит. Бабкин поистине чувствовал их раскаленными, словно пылающий жар обжигал подошвы. Сказать или не сказать?

Борис Захарович ошибался, предполагая, что Бабкин до полуночи проверял аппараты без дополнительной батареи. Не это его интересовало, он исписал свой блокнот формулами и расчетами, пытаясь теоретически обосновать сущность своего предложения. Оно казалось ему стройным и законченным; больше того - Бабкин не сомневался, что придуманная им система практически осуществима. Но почему же он молчит? Почему страшится рассказать о ней? Что это? Ложная скромность? Нет, самолюбие! Бабкин боялся изобрести что-нибудь вроде швейной машинки, то есть вещь общеизвестную. Кто знает, не окажется ли его предложение детским откровением? Ведь он по-любительски занимался телевидением. Совестно демонстрировать невежество перед своим начальником и Пичуевым, инженером из телевизионной лаборатории.

Сейчас оттуда приехала машина с аппаратами. Техники бережно выгружали их на траву. При других обстоятельствах Бабкин сразу бы помчался к ним на помощь, а сейчас угрюмо похаживал вдалеке.

Более солидных людей ночью решили не беспокоить, а потому всем этим хозяйством распоряжалась Надя Колокольчикова. Ее властный, звонкий голос перекрывал и шум мотора и рокот двигателя передвижной зарядной станции. Лаборантка посылала машину за измерительными приборами - ящик с ними забыли погрузить, потом еще нужен был кабель, который не успели выписать. Суматоха! Конечно, если серьезное дело поручать девчонке, ничего хорошего не получится. Бабкин был невысокого мнения об организационных способностях Колокольчиковой. Однако почему бы с ней не посоветоваться по научному вопросу, рассказать насчет своего предложения? Не первый день она работает в лаборатории телевидения и как будто разбирается в этом деле. Недаром в шутку ее зовут "академиком".

"Нет, погожу, - решил он. - Показать себя невеждой перед девицей куда как неприятно. До чего же ядовит бывает девичий язычок! Не язык, а змеиное жало". Бабкин не мог не вспомнить первые дни знакомства со Стешей, тогда ему здорово от нее доставалось.

Он подавил в себе сожаление (Стеша только осенью приедет) и вынул из кармана гимнастерки исписанный формулами блокнот, где в кропотливых, не раз проверенных расчетах все же оставалось одно уязвимое место.

Шевеля губами, Тимофей повторял знакомые числа, в то же время обдумывая, как лучше всего начать разговор с Дерябиным насчет своего предложения. Ясно, что оно покажется ему дерзким. Из института уже привезли передатчик, его необходимо срочно установить в диске - и вдруг какой-то ничего не смыслящий в телевидении техник нагло заявляет: везите, мол, свою бандуру обратно, обойдемся.

Рядом послышался тихий смех. Бабкин поднял голову.

Перед ним словно из-под земли выросла лаборантка Колокольчикова.

- Принимайте в свое подчинение, товарищ Бабкин... Тимофей Васильевич, кажется? - сказала она, не скрывая ядовитенькой улыбки. - Рады?

На этот вопрос Тимофей мог бы ответить отрицательно, но пока еще ничего не понимал. Неужели Борис Захарович назначил его командовать этим рыжим созданием? Слабое, капризное существо! Ведь она отвертку не умеет держать в руках. Как же ей поручить мужскую работу, - скажем, протаскивать кабель сквозь дырки в лонжеронах? Чепуха получается...

А Колокольчикова наслаждалась замешательством Бабкина. В свете сигнальных фонарей диска ее красно-каштановые волосы казались пламенными и трепетали на ветру, как огоньки костра.

Бабкин бросил на нее недовольный взгляд, нахмурив брови, снова углубился в блокнот. "Невежа! - подумала Надя. - Впрочем, что можно ожидать от Бабкина?"

Она его недолюбливала, что объяснялось довольно просто: как самый близкий друг Багрецова, он знал о его увлечении Надей и относился к этому весьма скептически: "Так, чепуха, пустая блажь, зря Димка страдает". А кроме того, что было с его стороны большой неосторожностью. Бабкин препятствовал встречам Вадима и Нади главным образом потому, что догадывался об истинном отношении легкомысленной девчонки к своему другу. Никогда она его не полюбит. Это же сразу видно, не нужно быть психологом.

Надя испытывала странное удовольствие, наблюдая за поведением влюбленного Вадима. Ей нравилось его постоянное внимание, смешная рыцарская услужливость, тайные вздохи и стихи, которые он посылал ей. При встречах Надя зло вышучивала каждую строчку.

Она привыкла к нему и, несмотря на то, что за последнее время сердце ее все чаще и чаще билось при мысли о Жене Журавлихине, не могла расстаться с Димкой. Еще бы! Лестно и приятно чувствовать себя любимой. Надя понимала, что отношение ее к Вадиму эгоистичное, пожалуй немножко нечестное. Сказать ему о Жене? Но это значит - навеки потерять друга: Димка ужасно самолюбив.

Однако и Надя ему не уступит. Совсем недавно Димка попросту обнаглел, о чём нельзя вспоминать без гнева. Сначала все было хорошо. Достал билеты на "Аиду" (не какой-нибудь четвертый ярус, а партер). Надя, конечно, принарядилась, надела длинное вечернее платье, в котором встречала Новый год. "Ну, - думала она, - теперь уже Димке конец, с ума сойдет". Однажды, когда они слушали "Кармен", Димка не на сцену смотрел, а только на соседку, на нее, Надю, не признавая "никаких испанцев". Что ему дон Хозе, Эскамильо и прочие? Даже сама Кармен, кстати, действительно молодая и ужасно красивая, померкла рядом с лаборанткой Колокольчиковой. И на этот раз она была уверена, что "Аида" послужила Димке лишь поводом для встречи. Надя никогда не отказывалась от оперы, причем, вопреки довольно многочисленной категории девушек, ценила в ней прежде всего музыку, восхищалась хорошими голосами, и не только тенорами, хотя у них и наиболее выигрышные партии.

Но какое печальное разочарование! "Аида" не доставила Наде никакого удовольствия. А дело оказалось не в опере. На сцене все было хорошо, однако Надя ушла бы после первого акта, если б не сочла это бестактностью. Кто же тому причиной? Конечно, Димка. Собственно говоря, ничего предосудительного он не сделал. Но это смотря на чей взгляд. Когда Надя, обычно приезжающая за несколько минут до увертюры, отыскала свое место, навстречу ей поднялся Вадим и познакомил с миловидной, пожалуй даже интересной женщиной. "Ольга, - сказала она, протягивая руку. - Я о вас уже слышала". Какое дело оскорбленной Наде, слышала она о ней или не слышала? Но это еще ничего, а главное, что Димка вел себя отвратительно, ужасно: все внимание отдавал приезжей гостье. Правда, они старые друзья, встречались где-то в Девичьей Поляне. Ольга там главный агроном и приехала в Москву в командировку. Но при чем тут Надя? Конечно, она должна была улыбаться, расспрашивать агронома насчет озимых и яровых, но разговор абсолютно не клеился. Димка с агрономом занялись всякими воспоминаниями, а Надя хлопала глазами. Нечего сказать, ужасно весело провела время!

Никакого ревнивого чувства Надя не испытывала. Димка для нее был просто покладистым товарищем, безропотным, готовым исполнять все ее капризы. Вдруг появляется незнакомая женщина, и Димка весь вечер только с ней и говорит. Кому это понравится! Надя светски улыбалась, делала вид, что очень рада встрече, и прятала в глазах колючие снежинки. Она понимала, что Ольга тут ни при чем, у нее и Вадима теплые, дружеские отношения; в них Надя верила и знала, что Ольга счастлива с мужем, у нее замечательный мальчик - она показывала его карточку. А кроме того, Надя была убеждена, что крепкая и бескорыстная дружба между мужчиной и женщиной встречается гораздо чаще, чем об этом думают.

Она не учитывала лишь одного; дружба и любовь - чувства глубокие, сложные, горе тому, кто посмеется над ними. А Надя смеялась. Простим ей многое: молодость виновата. Кому из девушек не хотелось бы нравиться, чувствовать на себе постоянное внимание всех юношей, всех мужчин, вызывать у них восхищение, радость! Приятно щекочет самолюбие и зависть подруг, незлобивая, но все же зависть. На школьном вечере, даже если там будет мало "мальчиков", хочется показаться в самом лучшем платье. Все это невинные девичьи радости. Простим их всем, простим и Наде. Но когда эти ничтожные радости, щекотание самолюбия, чувство женской власти овладевают всем твоим существом, как это случилось с Надей, когда ей уже доставляет удовольствие видеть приниженных, несчастных, друзей, пользоваться их преданностью и высмеивать их робкую любовь, то вряд ли это можно простить.

Не прощал этого и Тимофей. Он видел милую Надюшу насквозь, не то что ослепленный ею Димка, и считал, что поступает по-дружески, желая вылечить его от слепоты. Но не Тимофею бороться с упрямым девичьим характером. Надя не уступала, она легко обводила Бабкина вокруг пальца, и если, например, Тимофей собрался идти с Димкой в кино, то почти всегда эта затея оказывалась неудачной. Бабкин долго ждал Димку у входа, а потом стоял у кассы и уныло предлагал лишний билет. Поздно вечером к Бабкину приходил Вадим, извинялся и тут же, восторженно размахивая руками, рассказывал о своем необыкновенном счастье. Как же, Надя сама пригласила в Зеленый театр! Ясно, что он не мог отказаться... Тимофей злился, не разговаривал с Димкой целый день, потом снисходил к его слабости, протягивал руку и тут же придумывал воскресную поездку по Московскому морю. Димка соглашался, а в результате друг его опять приставал у кассы: "Возьмите два билета на "Радищева". Сейчас отходит". Теперь уже два, так как без Димки ехать не хотелось, скучно и, главное, обидно. Откуда Колокольчикова каждый раз узнавала о намерениях Тимофея, ему и в голову не приходило, но факт оставался фактом - она утаскивала Димку именно в те вечера и дни, когда Бабкин на него рассчитывал.

Перед отъездом Вадима в экспедицию Тимофей несколько раз встречал коварную девицу вместе с каким-то незнакомым студентом, но Димке ничего не сказал. Не хотел сплетничать, на этот счет у него были свои суждения.

Сейчас лаборантка Колокольчикова стояла перед Бабкиным, заложив руки в карманы светлого клетчатого пальто, и терпеливо ждала приказаний, всем своим видом подчеркивая покорную дисциплинированность: "Ничего не поделаешь, такова воля руководителя лаборатории. Я тут ни при чем".

Конечно, Надя могла бы многое сказать технику Бабкину по поводу его новой роли бригадира монтажников, но толстокожего парня ничем не проймешь. К тому же не время.

- Я жду, товарищ Бабкин, - холодно, официально сказала она. - Каковы будут распоряжения?

А он, не поднимая головы, перелистывал розовые от света сигнальных фонарей листки и думал, что если сейчас не решится поговорить с Борисом Захаровичем, то в самом деле придется командовать рыжей девчонкой. Он представил себе, насколько все упростится, если будет принято его предложение. Никакие лаборантки не нужны. Всё по-новому. Он чувствовал сосущую боль под ложечкой и холодок на спине, будто готовился прыгнуть в ледяную воду.

Он знал, что мысль его о новом способе повышения дальности телевидения осуществится не сразу, потребуется тщательная проверка расчетов и, может быть, консультация самых знаменитых ученых страны. Нет, надо повременить, посоветоваться с друзьями. Эх, Димки здесь нет! Он нутром чувствует новизну технической идеи. Талант особый к этому.

Надя уже успела проявить инициативу. Она убедила Вячеслава Акимовича и Дерябина, что выгоднее всего установить телепередатчик рядом с радиостанциями астрофизиков, а не метеорологов, как это предполагалось ранее, - удобнее вести кабель к антенне. Именно об этом она сейчас и доложила своему бригадиру Бабкину.

Тимофей не стерпел. Надо же такую ерунду придумать и, главное, сунуться с ней к инженерам, не спрашивая его мнения! Да ведь только он знает, сколько дыр придется просверлить в перегородках, чтобы протянуть сквозь них кабель питания. В данном случае его придется тащить от мощного генератора, установленного чуть ли не в противоположной стороне диска, то есть очень далеко от кабины, где помещаются радиостанции астрофизиков.

Не скрывая раздражения, Бабкин все это объяснил не по возрасту самоуверенной лаборантке. Она лишь сейчас познакомилась с летающей лабораторией, а Тимофей излазил там все закоулки, ползал на коленках в самых узких трубах. Пусть бы попробовала, прежде чем предлагать всякие глупости...

Надя не привыкла, чтобы с нею разговаривали подобным тоном, и никогда не слыхала столь резких возражений, пусть даже справедливых, но по форме совершенно недопустимых. Подумаешь, какой-то техник, а гонору в нем на десять инженеров хватит.

- Очень жаль, что Вадим уехал, - небрежно заметила Надя, глядя в зеркальце и поправляя волосы, растрепавшиеся на ветру. - Мальчик никогда не спорит без толку. С ним бы я могла работать.

- Еще бы! - насмешливо согласился Тимофей. - Когда он у вас на побегушках.

Упрек попал по адресу. Надя демонстративно отвернулась. Чувствуя победу и стараясь закрепить ее. Бабкин торопливо высказал все, что за последнее время накопилось в сердце. Разве, всячески третируя Димку, Надя поступает по-комсомольски? Он бегает за ней, как послушная собачонка, потерял самолюбие, превратился в безвольное и препротивное существо.

Несомненно, что Бабкин чересчур преувеличивал Димкино несчастье, вероятно потому, что самому Тимофею были непонятны внешние проявления чувств. Он глубоко скрывал их даже от Димки. И Надя никогда бы не узнала, что думает о ней Тимофей, но технический спор вывел его из равновесия, разозлил, а тут еще она сама подлила масла в огонь, вспомнив о Димке. Ну и пошло, поехало...

До боли закусив губу, Надя выслушивала очень неприятные истины. Чего только Бабкин ей не наговорил! Будто она таскает за собой Димку ради жалкого тщеславия: смотрите, мол, какой послушный, что прикажу, то и сделает! Это не по-дружески, глупо, отвратительно, жестоко. Так поступали бездушные кокетки в каком-нибудь восемнадцатом веке...

- Но это еще не всё, - предупредил Бабкин, заметив ее протестующий жест, - С кем я вас видел перед отъездом Димки?

Надя залилась краской, сжала в карманах кулачки.

- Что за допрос? Кто вас научил этому?

- Не знаю. Наверное, дружба.

- Вы ее потеряете, вмешиваясь не в свои дела.

- Нет, это мои дела, и я не позволю...

- Ого, каким вы языком заговорили! Довольно! Все это мне надоело ужасно.

Надя быстро выдернула руки из карманов, чтобы придержать поднятые ветром волосы. Прическа стала гладкой, - будто прилизанной. Ядовитая девчонка вызывала у Бабкина не только гнев, но и отвращение. Никогда с ним не случалось такого, человек он по натуре мягкий, добросердечный, а тут вдруг вышел из себя. Эх, Димка, на что ты толкаешь своего преданного друга?! Чем это кончится?

Надя не успокаивалась. Ее затронули за живое, обидели, а девушки редко прощают обиду, что известно не только Бабкину. Она вплотную подошла к нему и откровенно посоветовала оставить заботы о ней и Димке.

- Это угроза? - спросил Бабкин.

- Нет. Думаю о вашей дружбе с Вадимом. Она не вечна.

Бабкин чуть не задохнулся от ярости. До чего же самоуверенна эта девица! Неужели она думает, что по ее глупому капризу, по ее желанию Димка отвернется от старого друга? Никогда еще кошка не пробегала между ними, не встанет на пути и девчонка. Пусть попробует!

- Итак, договорились? - с ласковой улыбочкой сказала Надя, протягивая руку в белой перчатке. - Я довольна.

Тимофей рассеянно прикоснулся к ее ладони. Он не ожидал такого поворота. Ну и характерец! Ноготки у ребенка словно бумажные, а ножом режут. Бедный Димка!

Чуть приподняв рукав пальто, Надя посмотрела на часики.

- Долго они там возятся с кабелем. Неужели вы у себя в институте не могли выписать? Должны бы побеспокоиться.

Подобное замечание не могло понравиться бригадиру Бабкину. Удивительная непоследовательность! Запретила ему вмешиваться в Димкину судьбу, даже если он погибает, а сама в чужие дела вмешивается. Да еще в чужом институте... Помолчала бы лучше!

Он выразил свое неудовольствие в более сдержанных тонах, но Колокольчикова не забыла предыдущего разговора и колко заметила:

- Впрочем, я, вероятно, помешала вашим сложным расчетам? - она взглядом указала на блокнот, который Бабкин все еще держал в руках. - Трудно определить длину кабеля. Охотно сочувствую.

Бабкин не стерпел и выпалил:

- Если хотите знать, можно совсем обойтись без кабеля и вашего передатчика. Кстати, и без вашей помощи.

- В последнем я не сомневалась, - скромно потупившись, улыбнулась Надя. - Откажитесь от неспособной лаборантки. Но при чем наш передатчик? У вас есть лучше?

Колокольчикова явно высмеивала техника. Портативный телевизионный передатчик "СТП-40", который сейчас привезли на аэродром, считался в инженерных кругах высшим достижением отечественной радиотехники. Разве Бабкину его оценить? Что он понимает в телевидении? Но тут непонимающий Бабкин не на шутку удивил Надю своим безапелляционным заявлением:

- Знаю, ваш "СТП-40", машина, конечно, умная. Но есть другие, более подходящие.

- Например?

В пылу спора Бабкин не заметил, как попался на удочку. Он не хотел, чтобы ехидная лаборантка узнала о его предложении, в котором сомневался сам, но произошло непоправимое.

На вопрос Нади о "подходящем передатчике" Бабкин невольно поднял руку и указал на гигантский рефлектор нового радиолокатора. Рядом с серпом луны его сигнальные огни напоминали созвездие Большой Медведицы. В шутку Бабкин называл эту конструкцию "Большим Медведем".

Да, именно о нем думал Тимофей, проверяя свои расчеты.

Надя посмотрела на него вопросительно - не шутит ли? - и, убедившись, что техник серьезен и даже взволнован своим открытием, уточнила:

- Отражение?

В знак согласия Бабкин закрыл глаза и в ту же секунду услышал приглушенный смех торжествующей Нади. Вот оно, свершилось! Во второй половине двадцатого века техник Бабкин изобрел швейную машинку, и первой узнала об этом самая ненавистная ему, мстительная девчонка. Теперь уж отыграется! Сердце заныло от боли.

Радовалась Надя, щурила глаза-щелочки, подпрыгивала от удовольствия на тонких каблучках.

- Мистер Смит шлет вам привет.

- Какой Смит? - Тимофею было все равно.

- Ну, не знаю. Может быть, Джонс или Джемс. Кто-то из этих ученых американцев взбудоражил весь технический мир своим будто бы абсолютно реальным проектом. Неужели вы ничего не слыхали насчет отражения?

Бабкин уныло покачал головой. Мало того, что он изобрел давно всем известное, - это еще полбеды, - но за всю свою недолгую "научно-техническую деятельность" Тимофей Бабкин никогда не предлагал невозможного. "Наверное, девчонка путает. Может, и языка не знает? - подумал Тимофей для собственного успокоения. - Нет, Колокольчикова здорово вызубрила английский. Хвасталась еще перед Димкой... Даже начала заниматься с ним, но пришлось воспрепятствовать. Какие уж тут занятия, если Димка смотрит не в тетрадь, а на девчонку, будто на лбу у нее выписаны все труднейшие английские глаголы!"

Тяжко, нехорошо Бабкину. А Надя кошачьим, терпеливым взглядом следила за всеми его движениями. Вот он сунул блокнот в карман, затем нерешительно вытащил обратно и посмотрел на Дерябина, стоявшего рядом с Вячеславом Акимовичем.

Заметив неотступное внимание Нади, Тимофей поднял голову, как бы залюбовавшись луной.

- Мне жалко вас. Бабкин! - притворно вздохнув, сказала она. - Ужасное разочарование! Но, если не верите, спросим у Вячеслава Акимовича. - Она круто повернулась и протянула Бабкину руку, как бы приглашая следовать за собой.

Этого еще недоставало! Тимофей представил себе Надину радость при столь интересном для нее разговоре. Он будет краснеть, запинаться, повторяя бредни Смита, Джонса, неизвестно кого. Таков уж характер. Дипломированные и разрекламированные ученые могли кричать на весь мир о вздорном, чепуховом проекте, а он, Бабкин, совестится говорить о своей идее даже шепотом.

- Погодите, - остановил он Надю, когда та потянула его за собой, и грубовато спросил: - Вы-то что знаете насчет отражения?

Она смерила Бабкина торжествующим взглядом, как бы говоря. "Вот так-то лучше. Советую запомнить на будущее".

- Я уже рассказывала Вадиму, - небрежно начала она, расстегивая пуговку на перчатке. (Тимофей почувствовал, что насчет Димки Надюша сказала неспроста.) - Мы с ним часто спорим по техническим вопросам...

"Еще один семинар у Багрецова, - иронически подумал Бабкин. - Мало английского - теперь радиотехнический организовала, Ловко плетет паутинку".

А Надя, все так же подчеркивая свои деловые взаимоотношения с Багрецовым, без которых он якобы не может обойтись, продолжала:

- Вадим просил меня помочь в постройке телевизора. ("Который он так и не сделал. А все из-за тебя. Времени не хватило", - мысленно уточнил Тимофей.) Зашел разговор о дальности приема, - все так же, с нарочитой небрежностью, рассказывала Надя. - Пришлось прочесть лекцию любознательному товарищу.

Тут она усмехнулась, словно напоминая, что лекцию вынуждена повторить - и, главное, для кого? Для зазнавшегося Бабкина, который совсем недавно, при постройке телевизора, считал Надину консультацию излишней.

- Вам, конечно, знакомы работы советских ученых, впервые доказавших возможность радиолокации луны и других планет, - говорила Надя, чувствуя свое превосходство, будто перед ней стоял не техник, а какой-нибудь пятиклассник. - Точными расчетами они определили, что таким образом можно измерять расстояние до небесных тел.

Все это было давным-давно известно Бабкину. Но выдержка какова! Спокойно, не перебивая, он слушал Надю, будто впервые узнал, что американцы ухватились за эту идею, мощным радиолокатором послали сигнал на Луну и через две с половиной секунды приняли его отражение. Разве это новость? Он знал также, что практические янки потом сделали вывод: "Ага, значит, можно послать на Луну сигналы телевидения. Отраженными их примут на всем полушарии". Кричали, кричали, наконец скисли. До практического решения вопроса было слишком далеко.

Надя помахала перчаткой, спрятала улыбку и, будто невзначай, заметила:

- Эту же ошибку повторил техник на другом полушарии. Вероятно, был не в ладах с математикой. Но что вы смеетесь, Бабкин?

А он действительно радовался. Лаборантка ничего не знала о работах советских ученых в этой области, о тщательном анализе скороспелого, необоснованного проекта, который был ими хорошо изучен. Все получается не так-то просто, как она думает, и напрасно она приписывает советскому технику научный авантюризм. Кто-кто, а Бабкин честно сделал все расчеты, даже с высшей математикой он на короткой ноге. Ошибся не техник, а лаборантка Колокольчикова, недальновидная и слишком самоуверенная.

Все еще улыбаясь, Бабкин заложил большие пальцы за ремень и, весело покачиваясь на каблуках, спросил:

- Хотите, скажу, почему у американцев ничего не могло получиться?

- Пожалуйста, - буркнула она, насторожившись.

И Бабкин убедительно изложил все то, что Наде было известно от Вячеслава Акимовича. Заглядывая в блокнот, техник приводил цифры, полностью уничтожавшие громкую славу американской научной идеи. Прежде всего, радиолучу нужно прорваться сквозь атмосферу, где он потеряет много энергии. Затем на поверхности Луны он как бы завязнет в ущельях, кратерах, трещинах. Луна меньше всего напоминает зеркало. Будут получаться разные искажения. Но все же допустим, что какая-то ничтожная частица энергии все же отразится от морщинистого лунного лика и рассеется в разные стороны... Снова преодолевая тысячи километров и толстый слой атмосферы, какой-нибудь слабенький радиолучик долетит до Земли, Только сверхчувствительным приемником можно поймать его. Ясно, что на экране телевизора никакого изображения не получится. Для этого нужны достаточно сильные сигналы, такие не прилетят с Луны, даже если бы послать на нее сверхмощную радиоэнергию в миллиарды киловатт. Эту телевизионную станцию должны были бы питать тысячи самых мощных ГЭС.

Бабкин привел еще целый ряд технических подробностей, доказывающих невозможность использования Луны для телевидения, как это было первоначально предложено, сказал о некоторых способах, которые разработаны у нас, и подвел итог, что практически это пока неосуществимо: слишком дорого и малонадежно.

Нетерпеливо скручивая перчатку, Надя пыталась его перебить. В чем же тут дело? Ведь Бабкин не отрицал, что рассчитывал на отражение. Наконец спросила об этом.

- Верно, - согласился Тимофей. - Отражение. Но зачем посылать радиоволны на Луну, когда над самой Землей плавает идеальное зеркало? - он взглядом указал на освещенный диск.

Надя не могла не оценить остроумия и технической целесообразности этого предложения. В самом деле, почему бы не использовать для телевидения летающую лабораторию как отражающее металлическое тело? Почти вся посланная к диску энергия возвратится на землю. Однако Надя не сдавалась. Нельзя такие вещи принимать на веру. Не мог же обыкновенный техник, к тому же тугодум, каким она считала Бабкина, решить вопрос, над которым ломали головы талантливые ученые вроде Вячеслава Акимовича. Что-то здесь не то.

Бабкин молча смотрел на лаборантку, улыбался вежливо, но покровительственно, что ее раздражало. Она чувствовала свое, превосходство в теоретических вопросах, и не Бабкину учить ее, хотя именно так и получилось.

- Хотелось бы посмотреть, как вы будете с лучом - гоняться за диском! - язвительно заметила Надя. - Ветры непостоянны. Неизвестно, в какую сторону полетит ваше зеркало. Это не Луна.

Пришлось Бабкину терпеливо разъяснять принципы современных радиолокационных установок, где наблюдение за летящим самолетом производится автоматически, и рассказать о новых приборах телеуправления, разработанных Дерябиным.

- Меня не это беспокоит, - болезненно поморщился он, будто ему жали сапоги.

Надя быстро спросила:

- А что же?

Позабыв о том, что перед ним стоит Надя Колокольчикова, то есть девчонка, от которой нельзя ждать ничего хорошего, Бабкин поделился сомнениями: можно ли при острой направленности радиолуча получить хорошее изображение и какова в данном случае будет четкость? Он предъявил ей свои расчеты, где, между прочим, доказывалась абсолютная необходимость очень узкого пучка энергии, направленного на поверхность диска. Иначе незачем огород городить. От летающего зеркала отразится только часть энергии, а остальная полетит дальше, пойдет гулять в мировых пространствах.

- Получится ерунда несусветная, - увлекаясь и нервно поглаживая коротко стриженую голову, говорил Бабкин. - Стрельба в белый свет, как в копеечку!

Кроме того, он сомневался и в других вопросах, касающихся техники телевидения, чего тоже не утаил.

Смелая идея "тугодума" Бабкина покорила Надю. Разговор покатился легко и свободно по гладкому пути, без колдобин, ухабов и, главное, без взаимных насмешек. Более того - смотря на Бабкина, Надя открывала в нем присущие, вероятно, только ему, необычные, но довольно привлекательные черты. Сейчас он казался ей "мальчиком" умным и вполне симпатичным. Правда, Бабкин не годился Наде в оруженосцы - не такой у него характер, - но она и не собиралась пополнять свою коллекцию влюбленных.

- Или я ничего не понимаю, - искренне призналась она, - или вы придумали действительно интересный способ. Неужели такая простая идея никому не приходила в голову? Ужасно!

Бабкин вытер вспотевшее лицо.

- Вот это меня и смущает. - И, вглядываясь в темноту, недовольно пробурчал: - Работнички! Все еще кабель выписывают...

Надя энергично взяла Бабкина за локоть.

- При чем тут кабель? Теперь не нужен. Пошли к Пичуеву.

Дорогой она убеждала все еще сопротивляющегося Тимофея, что он обязан без ложной скромности и сию же минуту рассказать инженерам о своем проекте. Если Бабкин не сделает этого, она обойдется без него. Самому же будет стыдно...

Надо сказать, что и Вячеслав Акимович и Дерябин высоко оценили выдумку техника Бабкина, проверили все расчеты, долго обсуждали практическую сторону дела, однако, к немалому удивлению Нади, все же не отменили своего распоряжения об установке передатчика в диске.

Конечно, так и должно быть. Решили испытывать два варианта, причем самое интересное заключалось в том, что автором первого предложения считался старый и опытный инженер Дерябин, а второго - техник Бабкин, который, по существу, только начинал свою творческую жизнь.

Надя ревниво относилась к славе Пичуева, ей всегда казалось, что его чрезмерная скромность портит все дело. О нем мало пишут, почти не говорят на собраниях, часто даже не замечают его. И кого же? Одного из самых талантливых специалистов института. Так получилось и сейчас. Вариант № 1 - Дерябина, вариант № 2 - Бабкина. А Вячеслав Акимович? Разве без него можно обойтись? Что понимают Дерябин или Бабкин, техник по метеоприборам, в сложнейшей телевизионной аппаратуре? Ничего. Так думала Надя.

Но сам Пичуев думал иначе. Прежде всего, он никогда не чувствовал себя обиженным, обойденным славой и почестями. Не в этом дело. Сегодня он столкнулся с новым фактом, который лишний раз подтверждает правоту старика Дерябина. Да, техник по метеоприборам Бабкин предложил ценную идею в области телевидения. Судя по его рассказу, он никогда этим серьезно не занимался, с телевизором возился по-любительски. Но что натолкнуло Бабкина на мысль использовать отражение от диска? Опять-таки опыт своей профессии. Техник иными глазами взглянул на диск, совсем не так, как Дерябин или он, Пичуев.

В летающем диске Бабкин прежде всего увидел зеркало. И это вполне понятно. Многие месяцы техник глядел на экран радиолокатора, следя за исчезнувшими в облаках шарами с подвешенными к ним металлическими пластинками. Эти пластинки казались Бабкину зеркальцами, от которых отражается радиолуч. Так родилась идея послать мощный луч на зеркало диска.

Бабкин и Надя возились с подпайкой концов кабеля к распределительной планке. Времени было в обрез. Поярков не раз появлялся в кабине, где устанавливалась аппаратура, сердился и торопил.

Как ни странно, никогда не работавшие вместе Тимофей и Надя понимали друг друга с полуслова. Стоило лишь бригадиру взглянуть на торчащие концы от приемника телеуправления или еще какого-нибудь прибора, как лаборантка мгновенно бросалась к нему со схемой.

В кабине было тесно, поэтому лишние рабочие руки только мешали бы монтажу. Наде приходилось и проверять соединения и закреплять провода на щитках, что вовсе не входило в ее обязанности, но сейчас не до этого - время не ждет.

Вячеслав Акимович должен был следить за работой своих подчиненных, руководить, консультировать, но этого ему оказалось мало: тащил вместе с Бабкиным бронированные кабели - они почти не сгибались, а потому трудно проходили сквозь отверстия в лонжеронах, - измерял напряжение на многочисленных контактах в распределительных коробках, смотрел на экране осциллографа, как прыгают под стеклом зеленые фосфоресцирующие светлячки, и наметанным глазом инженера-исследователя угадывал по ним, как работают основные элементы телевизионного передатчика.

- А это что за провода? - спросил инженер у Бабкина, который ходил по коридорам диска как у себя дома. - Вы, наверное, здесь всё знаете.

- Это? - переспросил Бабкин. - От аппаратов Набатникова.

У Пичуева еще не остыло неприязненное чувство к профессору, из-за которого чуть было не сорвались испытания телевизионных аппаратов. От Пичуева требовали плановости в работе, а тут по приказу Набатникова нарушались все планы, очередность испытаний, он командовал как хотел. Видно, дела его посерьезнее, чем телевидение.

- Вы когда-нибудь видели Набатникова? - спросил Вячеслав Акимович.

- Нет, не приходилось. Уловители его знаю.

Неудобно было расспрашивать техника, и Пичуев замолчал. Если возможно, Дерябин расскажет ему об этих уловителях.

Так-то оно так. Об уловителях Набатникова мог рассказать не только Дерябин, а и любой инженер, который с ними работал. Мог рассказать и Бабкин. Но вряд ли кто из них взял бы на себя смелость объяснить связь между уловителями космических частиц и новыми опытами Набатникова. Здесь был перекинут столь тонкий мостик, что казался он совсем невесомым, а многим и невидимым.

Считая себя человеком технически грамотным, Бабкин догадывался, что работы Набатникова представляли не только теоретический интерес. Изучение космических частиц тесно связано с атомной техникой, чем, вероятно, он и занимался.

Димке Багрецову как-то удалось встретиться с ним в метеоинституте. Это было перед отъездом, после чего Димка напустил на себя важность и даже Бабкину не сказал, о чем шел разговор с профессором. Надо полагать, не об атомной технике. Но Димка ходил с загадочным видом, будто хранил в себе секрет водородной бомбы. А его давно уже не существует. У американцев, что ли, научился? Вот уж поистине дурной пример!

Глава 10
В ПОИСКАХ ВЫСОТЫ

Городок Новокаменск, куда после долгих мытарств прибыл Багрецов, оказался низеньким, одноэтажным, расположенным в котловине.

Именно это и не понравилось Вадиму. Выйдя на вокзальную площадь, огляделся. Где-то далеко синели горы, в небе скользил самолет, а рядом все прижималось к земле: дома, низкорослый кустарник. Даже каменные изгороди, как в кавказских селениях, человеку по пояс. Не видно было и пожарной каланчи, колокольня не торчала в небе. Впервые в жизни Багрецов пожалел, что ее нет. Городок построили недавно, а потому обошлись без колокольни, вероятно не предполагая, что она окажется необходимой приезжему изобретателю.

Да, ему до зарезу нужна была высота. Гора, каланча, колокольня, любая высокая точка, куда бы он мог забраться со своей "керосинкой". Багрецов недоволен - нельзя проектировать города без высоких строений. Явное упущение городского архитектора!

Оставляя на размякшем асфальте следы каблуков, Багрецов бродил по тротуарам Новокаменска, задирал голову, искал несуществующую высоту.

Было уже за полдень. Под ногами прыгала кургузая тень. Вадим снял шляпу. Горячий степной ветер сразу высушил мокрые от пота волосы, как после мытья сушит их парикмахер специальной машинкой. Багрецов вспомнил ее ласковое, теплое дыхание, обвевающее голову, вспомнил хрустящие салфетки, одеколон. Ему так захотелось сесть в кресло перед зеркалом, закрыть глаза, покорно доверившись искусству мастера в белом халате. Он потрогал когда-то мягкие, вьющиеся волосы, сейчас слипшиеся от дорожной пыли, поискал взглядом привычную вывеску, но рука его машинально скользнула по боковому карману, где у самого сердца сиротливо приютилось несколько пятирублевок. Дополнительные траты невозможны. Дорога далека, к тому же неизвестна.

Сегодня утром Багрецов хотел было выяснить, куда отправился Медоваров, спрашивал о нем у железнодорожников, искал груз экспедиции, но ничего утешительного не узнал. Оставалась единственная надежда, что Толь Толич еще не покидал города или, в крайнем случае, не успел отъехать далеко.

Еще в поезде Багрецов думал о невыключенной радиостанции в ящике. Вполне возможно, что она будет работать довольно долго - пока не разрядится аккумулятор. Однако Багрецов все-таки техник, кроме того, привыкший к автоматическим радио-метеостанциям, он не мог (не заметить некоторую закономерность в странном поведении аппарата. Из ящика слышались треск и жужжание, но периодически, через равные промежутки времени. А если так, то легче всего предположить, что, так же как и радио-метеостанция, аппарат в ящике включался часовым механизмом. Вероятно, поэтому никто не заметил при упаковке, что радиостанция не выключена. Никаких тресков и других звуков слышно не было, появились они уже в пути. Багрецов долго ломал над этим голову. Ночью выходил на площадку, вытаскивал из коробки своей "керосинки" тонкий прутик складывающейся антенны, настраивался на знакомую волну, но ничего принять не мог. Далеко отсюда по степям и плоскогорьям мчался поезд. Слишком далеко, а потому не долететь волне, даже если бы радиостанция включилась. И все же настойчивый радист сжигал в "керосинке" вторую бутылку горючей смеси - терпеливо ждал передачи.

Сегодня на рассвете, когда поезд, с которым он ехал, пересекал возвышенное плато, Багрецов опять надел телефонные трубки и услышал стук колес. Ровно через час передача повторилась, Однако в Новокаменске, несмотря на то, что ящик с радиостанцией находился, как предполагал Вадим, где-то неподалеку, приема не было. Надо искать высоту. Она поможет найти Медоварова.

Жара. Низкие домики и высаженные вдоль улицы молодые деревца не скрывали пешеходов в спасительной тени. Вадим брел у самых стен, где тянулась узкая теневая полоска, и чувствовал, будто идет, покачиваясь, по одной половице. Голова кружилась не от хмеля, а потому, что не ел ничего со вчерашнего дня. Плавленый сыр здесь почему-то не продавался, а о переходе на другой рацион Вадим не успел еще подумать. При его далеко не блестящих денежных возможностях выбрать достойный заменитель трудно.

Стены дышали жаром. Вадиму казалось, что рядом не дома, а русские печи, низкие, горячие. Отошел подальше, на середину тротуара, ноги остались в тени, а голову опять припекает, - солнце палит нещадно. В этом ужасном - городишке, который не хочет расти вверх, никуда от солнца не денешься. Багрецов понимал, что высотные здания Новокаменску не нужны, но не мог побороть в себе неприязненного отношения к низеньким кварталам. Здесь гибли все его лучшие надежды.

"Да и вообще, как тут люди живут? - удивляло Вадим, обшаривая глазами крыши. - Ни одной антенны, если не считать жалких проволочных веников". Их Багрецов не признавал. Метелочки - для обыкновенных слушателей, а настоящие радиолюбители, мастера дальних связей, коротковолновики, ставят на крышах высокие мачты, подвешивают сложные антенны, хотят забраться как можно выше. Астрономы тоже лезут вверх, о летчиках и говорить не приходится, даже метеорологи для определения скорости и направления ветра поднимают свои приборы на мачты. Люди стремятся в высоту, но этого не видно в Новокаменске. Отвратительный город!

Не понравился он Багрецову еще и потому, что, по всей вероятности, станет конечной точкой его путешествия. Денег на обратную дорогу не хватит, придется просить у матери, а пока, до получения телеграфного перевода, жить не в гостинице, а здесь, в пыльном скверике: Другого выхода не было. Вадим провел ладонью по небритой щеке и заскучал всерьез. Вид уж больно непрезентабельный: грязный пыльник (от станции Выборной пришлось ехать в товарном вагоне), мятая шляпа - ее он клал под голову, когда спал. Похож на опустившегося бродягу, да и положение пиковое. Предстоит ночевка на скамейке, есть тоже нечего. Интересно - сколько стоит телеграмма до Москвы? Вот так отпуск, лучше не придумаешь. А все из-за упрямства. Зря не послушался Тимки.

У витрины гастрономического магазина Багрецов невольно замедлил шаги, но тут же опомнился и быстро перешел на другую сторону.

Здесь почти соседствовали две часовые мастерские - "Верное время" и "Точное время", судя по вывескам, принадлежавшие разным кооперативным артелям. Как показалось наблюдательному путешественнику, язва конкуренции не разъедала их дружбы, не портила добрососедских отношений. Вполне возможно, что сотрудники "Верного времени" ходили к "Точному времени" за кипятком, а те пользовались какой-либо другой их любезностью. В витринах мастерских красовались одинаковые бронзовые часы, старинные, с купидонами. Вывески тоже были одинаковыми, не только по форме, цвету, шрифту, но и по названиям (кто скажет, что "верное время" и "точное время" не синонимы). Только у "Верного времени" вывеска покрупнее да повыше висит. Это что же? Скрытая конкуренция или просто реклама получше?

В другое время Багрецов никогда бы не задумался над сущностью рекламы в социалистическом государстве. Она должна помогать потребителю, а не подчеркивать свое равнодушие - какое, мол, мне дело, куда ты пойдешь и что купишь! Сейчас этот вопрос Вадима заинтересовал, к сожалению, не с точки зрения покупателя, а совсем по другой причине.

Он в нерешительности стоял на тротуаре между витринами "Верного" и "Точного" времени, где висели одинаковые стеклянные таблички "Покупка часов и механизмов". Ничего не поделаешь, придется оставить им часы, если не хочешь сидеть в Новокаменске неизвестно сколько дней. К тому же неудобно просить деньги у матери, человек он взрослый, самостоятельный, знал, на что шел. Вадим с грустью смотрел на свои ручные часы "Победа". Служили они ему верой и правдой вот уже три года, шли минута в минуту, однажды искупались в море и даже после этого не подвели хозяина.

"А если встречу Медоварова или найдутся какие-нибудь другие следы экспедиции?" - засомневался Багрецов, жалея часы, но, поразмыслив, решил, что тогда и подавно придется с ними расстаться - на дорогу деньги нужны. Оставалось самое простое - зайти в "Верное" или "Точное" время и деньги эти получить.

Легко сказать - получить! Бабкин, например, и не поморщится, а для Вадима это ужасная операция. Он будет думать, что все на него смотрят, показывают пальцем: откуда, мол, взял часы этот подозрительный тип, в грязном плаще, неумытый, заросший бородой? "Наверное, пьяница..."

Так представлял себе это дело Вадим, конечно преувеличивая впечатление, которое мог бы произвести на горожан Новокаменска, продавая часы. Даже бороды настоящей не было - чепуха, цыплячий пушок. Свою нерешительность он оправдывал недостаточной заботой часовых артелей о гражданах, желающих оставить у них часы. В самом деле, куда должен пойти означенный гражданин, если ему не подскажет реклама? В "Верное" или "Точное" время?

Подходя то к одной витрине, то к другой, Вадим пытался сделать выбор. Сквозь стекло он видел часовщиков. Каждый из них с лупой в глазу. Склонившись над разобранными механизмами, они брала пинцетами шестеренки и пружинки, чистили щеточками корпуса. Почти всем мастерам было далеко за пятьдесят; суровые, сосредоточенные, никто из них не улыбнулся Вадиму. А он ждал этого. Казалось, заметь он в том или другом окне чей-либо ободряющий взгляд - и выбор был бы сделан. Багрецов издевался над самим собой, вспоминая Буриданова осла: бедняга сдох от голода между двумя охапками сена, не зная, какую выбрать. И тебе, милый мой, уготована его судьба. Проклятая стеснительность! Ведь свои же часы, не чужие. Кровные.

Витрина "Гастронома" на противоположной стороне улицы, запах жареных пирожков, который его преследовал от самой станции, а главное - сосущая боль в желудке недвусмысленно намекали Вадиму, что судьба часов давно решена. К чему же лишние мучения, церемонии, ложный стыд! В жизни и не то еще может встретиться.

...В окошечке, где производилась скупка часов, Багрецов увидел лысую голову с седым венчиком волос.

Дрожащей рукой Вадим отстегнул ремешок и молча протянул часы в окошко. Приемщик поднял бровь, тем самым сбрасывая лупу в подставленную ладонь, мельком взглянув на часы, вежливо сказал:

- Прошу вас, обратитесь в "Точное время", рядом.

- "Победа"... Хорошие... - лепетал Вадим. Меньше всего ему хотелось второй раз испытывать подобную неловкость. - Минута в минуту. Точные... Анкерный ход... Пятнадцать камней...

- Кому вы это говорите, молодой человек?

Чувствуя, что сморозил глупость, Вадим поспешно извинился и, сунув в карман точные, анкерные, на пятнадцати камнях часы, вышел на улицу.

Когда за ним закрылась дверь, лысый приемщик обернулся к заведующему мастерской.

- Николай Иванович, как у "Точного" с планом по скупке? Можно к ним еще посылать?

- С планом? У нас перерасход, а у них - не знаю.

Через минуту Багрецов уже протягивал часы приемщику из "Точного времени". Мастер вскрыл их, внимательно осмотрел, что-то пробурчал насчет чистки, назначил даже цену, но вдруг неожиданно поднялся и ушел.

Вадим застыл в недоумении. Откуда ему знать, что мастер решил справиться у заведующего о выполнении плана! Не следует ли посылать клиентов в "Верное время"?

Мастер возвратился и занялся часами Вадима. Не спеша щеточкой почистил циферблат, покрутил стрелки, поставил их поточнее, предварительно сверившись с другими часами, и, щелкнув крышкой, сказал:

- По соседству с нами "Верное время". Туда и отнесите.

Багрецов хотел было спросить, чем объясняется столь непонятное и, пожалуй, даже неуважительное отношение к честным гражданам, обладателям лишних часов. Почему его посылают в мастерскую, где он только что был? Но вопрос этот застрял в горле: интересно - как здесь расценивается подобная настойчивость? И потом - не ясно: зачем уходил приемщик, о чем и с кем он советовался? Наконец, этот вежливый отказ. Какие были к тому соображения? Уйти бы поскорей, а то еще милиционера позовут.

По старой привычке, которая еще сидит в некоторых из нас, мы часто объясняем неожиданные поступки дурными побуждениями, хотя жизнь поправляет нас на каждом шагу. Жизненный опыт Багрецова не велик, легче всего обезопасить себя от разочарований, заранее предугадывая самое плохое. К тому же общение с таким представителем человеческой породы, как Толь Толич, заставило Багрецова все время оглядываться - а не куснет ли тебя кто из-за угла, как это случилось с ним перед отъездом из Москвы.

Застегнув ремешок часов уже за дверью мастерской, Вадим устало поднял чемоданчик и; пошатываясь, побрел вдоль улицы.

На каждом столбе расклеены были правила уличного движения, по-видимому присланные из большого города. В них строго запрещалось виснуть на подножках трамваев и троллейбусов. В Новокаменске не было ни того, ни другого вида транспорта. Ходил один автобус, несколько архаических извозчиков стыдливо ютились у вокзала, а правила категорически советовали переходить улицу только на перекрестках. "Переходя улицу, - рассеянно читал Вадим, - посмотри сначала налево, потом направо..."

"Пойду направо - очень хорошо", - подумал он словами Маяковского и пересек улицу.

Свернув за угол возле аптеки, обрадовался. Неподалеку высились две мачты, между ними поблескивали новенькие антенны, подвешенные на разной высоте. Здесь были антенны всевозможных систем: Г-образные, Т-образные и, как шутят любители, "безобразные", то есть путаница проводов, в которой сразу и не разберешься, для какой, собственно говоря, цели они служат.

Вадим заторопился. Он, конечно, знал, что не обязательно подниматься на крышу, башню, вышку или антенную мачту. Надо присоединить "керосинку" к антенне, и все будет в порядке. Кстати, сколько сейчас времени? До начала передачи оставалось двадцать минут. Какое счастье, что он не расстался с часами! Придется точно следить за пятиминутками. Неизвестно, куда тебя забросит судьба - в степь ли, в горы? Там о времени спросить не у кого и часы не висят на столбах.

Но вот и здание, куда спускались провода, тонкими змейками лезли во все окна, еле протискивались сквозь эбонитовые втулки в рамах.

"Новокаменский радиоклуб ДОСААФ", - прочел Багрецов, и сердце его заколотилось от волнения. Он знал, что здесь ему помогут.

В комнате, куда он вошел, сидели чем-то недовольный парень в белой косоворотке - пиджак его висел на спинке стула - и девушка с непроницаемым выражением лица, подчеркнутым гладкой прической, строгим костюмом и черным галстуком на кофточке.

Вадиму подумалось, что до его прихода у них был серьезный разговор, прерванный на самом ответственном месте. Смотрели они на гостя хмуро и выжидательно. "Поскорее говори, что тебе нужно, и убирайся", - читал он в глазах, и Новокаменск ему не нравился все больше и больше.

- Здесь есть у вас, - смущенный суровым приемом, неуверенно начал Багрецов, - ну... какой-нибудь начальник или...

- Почему "какой-нибудь"? - неприязненно перебил его парень. - Я начальник радиоклуба.

Вадим опустил глаза. Неприятно встречаться взглядом с человеком, которого ты пусть случайно, но все же обидел. А тут еще эта девица упорно смотрит на тебя, наверно изучает отживающие типы, обломки капитализма. Вполне возможная вещь, коли ты похож на горьковского босяка.

- Где же я вас видела? - наконец сказала она.

Хотел было ответить Вадим, что не иначе как в пьесе "На дне", но постеснялся и пробурчал невнятные, пустые слова, вроде "не могу знать" или "не имею счастья вспомнить". Помолчал немного, затем обратился к начальнику радиоклуба с вполне конкретной просьбой: нельзя ли воспользоваться одной из антенн?

Хмурый начальник застегнул косоворотку на все пуговицы и потянулся за пиджаком.

- Особых возражений не имеется. Понятно? - сказал он, накидывая пиджак на плечи. - Но желательно знать, с кем я разговариваю.

Вадим крепко вытер губы платком.

- Видите ли... я москвич-радиолюбитель. Еду в экспедицию...

- Одну минуточку! - Начальник радиоклуба указал на свободный стул. - Присядьте, мы скоро закончим. Так как же вы узнали, что передатчик находится в Новокаменске? - обратился он к собеседнице, как бы продолжая прерванный разговор. - Мне звонили насчет него со станции под Куйбышевом. А вам?

- Никто не звонил. Услышала в воздухе.

- На самолете?

- Вот именно. Я уже рассказывала, что решила добраться домой попутным самолетом. Волна пропавшего передатчика мне была известна, время работы тоже. Договорилась со знакомым бортрадистом, чтобы попробовал принять. Вот и услышала. Хорошо, что поблизости оказался аэродром.

- Неужели сели из-за этого ящика?

- Такого вопроса от вас не ожидала, - сдержанно ответила девушка. - Простите за дерзость, но все ваше хозяйство, - она обвела взглядом комнату радиоклуба, уставленную всевозможными передатчиками и приемниками, увешанную карточками-квитанциями коротковолновиков, - не стоит этого ящика. Кроме того, как вы понимаете, ребята потеряли не только аппарат, но и доверие коллектива. А это пострашнее.

Прислушиваясь к разговору, Багрецов нервно ерошил волосы и чувствовал, что здесь кроется какая-то связь между пропавшим передатчиком и невыключенной радиостанцией, оказавшейся среди грузов экспедиции.

Зина Аверина - а что это была она, читатель давно догадался, - рассказывая о цели своего посещения радиоклуба, изредка посматривала на худощавого студента с вытянувшимся, изможденным лицом, небритого, с всклокоченными, давно не мытыми волосами и мучительно вспоминала: где же она встречала его? Ей и невдомек, что этого парня, постепенно теряющего в трудном путешествии свою франтоватую внешность, видела она совсем недавно на экране телевизора.

Когда-то Багрецов был другим - курчавым, независимым, говорил убедительным, сочным баритоном, а не шептал какие-то жалкие слова - и, главное, где? По существу - у себя дома, в радиоклубе. Здорово подкузьмила его дорога до Новокаменска. Все тут было: шаткая экономика, тощий желудок, неудобства в пути - вот и не хватило выдержки. Заскучал, растерялся герой.

Зина посмотрела на часы, висевшие над клубным передатчиком.

- Скоро включится "Альтаир". Может быть, услышим.

- В том и беда, что не услышим, - искренне огорчился представитель новокаменских радиолюбителей. - Нету приемника на ультракороткие волны. Понятно? Ребята, конечно, сделают. Обещали, но не раньше, чем дня через три. Знаете ли, конец месяца, - оправдывался он, - все работают кто - на фабрике, кто где... пора горячая.

Серьезное осложнение. Зина этого не предвидела. Неужели напрасно отстала от самолета? Теперь жди оказии, не каждый день она случается.

- Но ведь вам звонили со станции? - настаивала она. - Вы же знаете о письме комсомольцев Московского радиоинститута?

Начальник радиоклуба только разводил руками.

- Пионеры сделали приемничек. Но пока ничего не добились. Волны для них новые. Понятно? Он то рычит, то свистит, никак не налаживается. Понятно?

- Взяли бы человека поопытнее. Пусть поможет ребятам. - Зина повернулась к Багрецову, заметив, что тот все время порывается вступить в разговор. - Вам приходилось заниматься ультракороткими волнами?

Этого вопроса будто и ждал Вадим. Что там скрывать, любил он удивить людей каким-нибудь неожиданным эффектом. Блеснет острым словцом, забавной выдумкой - и наслаждается: вот, мол, я какой, я еще и не то умею!

Даже сейчас Вадим остался верен себе. Не отвечая на вопрос Зины, молча подошел к столу, раскрыл чемоданчик, вытащил радиостанцию, затем небрежно пошарил в кармане, достал спички и зажег фитилек. Действовал он, как фокусник, чувствуя напряженное внимание, но вместе с тем и недоверие зрителей.

Минутная стрелка приближалась к двенадцати. Вадим спросил у Зины, на какую волну настраиваться, и, получив ответ, подвел указатель настройки к нужному делению. Но это еще не все. Деловито осведомившись у начальника радиоклуба насчет антенн, провода которых подходили к передатчикам и приемникам, Вадим выбрал из них наиболее подходящую, подсоединил к "керосинке", надел телефонные трубки и, щелкнув переключателем, замер в торжественном ожидании.

Новокаменский радист с немым уважением смотрел на гостя, но взгляд его все чаще и чаще останавливался на странном радиоаппарате, похожем на крохотный керогаз. Неужели его можно носить в кармане? Вопрос возник после того, как гость жестом показал на свой карман: смотрите, мол, куда помещается радиостанция.

Вдруг он замахал руками и знаком попросил закрыть окно, откуда слышался шум улицы. Постепенно лицо его вытягивалось, глаза округлялись. Он недоуменно пожал плечами и быстро передал наушники местному радисту.

- Ерунда какая-то... Сплошное мычание...

Действительно, Вадим ничего не мог понять. Мычали коровы, блеяли овцы, слышались плачущие голоса чем-то обиженных ягнят. Он не сомневался, что работает аппарат, потерянный студентами и неизвестно как оказавшийся среди грузов экспедиции. Впрочем, тут нет ничего особенного, и эту возможность Вадим допускал. Но откуда взялись овцы и ягнята, как ящик попал в стадо - совершенно непонятно.

Начальник радиоклуба слушал передачу с явным удовольствием, затем протянул наушники Зине.

- Точь-в-точь американский джаз, - и расплылся в широкой улыбке.

Зина не успела надеть их, как передача закончилась.

Вадима раздражала довольная улыбка новокаменского радиста. Подумаешь, остряк. Мычание - джаз? Да не все ли равно. Не за этим Вадим проехал чуть ли не две тысячи километров. Как найти аппарат - вот что должно интересовать, и не только Вадима, московских студентов, девушку, сидящую напротив, но и представителя радиолюбительской общественности Новокаменска.

Заметив недовольство москвича, он сказал:

- Вы человек не здешний. Понятно? А потому не знаете, что в нашем районе всего лишь один животноводческий совхоз, Любимовский. Понятно?

- Ничего не понятно. - Вадим потушил горелку в радиостанции. - А может, это стадо на дороге?

- Стадо! - рассмеялся начальник радиоклуба. - Видали специалист"? - обратился он к Зине, как бы призывая ее в свидетели. - Я шесть лет чабаном был. Понятно? А вы говорите - стадо! Это мне-то!..

Он внимательно прослушал передачу, поэтому точно представил себе картину и в доказательство привел столь тонкие подробности, что сомнения Багрецова постепенно рассеялись. Действительно, "Альтаир" надо искать в Любимовском совхозе, находящемся в пятнадцати километрах от города. На том и порешили.

Но не так-то легко достать машину. Начальник радиоклуба вызвался организовать поездку в совхоз (куда еще не успели протянуть телефонную линию), звонил в разные места с просьбой одолжить на часок машину - дело чрезвычайно срочное, речь идет о судьбе важнейшего изобретения, - но все машины оказывались либо за городом - отправлены в район, - либо в ремонте. У секретаря райкома комсомола машины не было. У ДОСААФа - тоже. Директор пивзавода обещал дать грузовичок, но только часа через три. Машина уехала за тарой.

Начальник радиоклуба решил бежать в райком партии и там просить помощи. Он знал, что если расскажет секретарю об этой беде, то получит машину обязательно. Кстати, в таком маленьком городке, как Новокаменск, их было очень мало - по потребности, за полчаса можно обойти весь город.

Багрецов и Зина остались одни. Немного помолчали, но вскоре разговорились. В первые же десять минут Зина узнала от Багрецова о всех его злоключениях (конечно, кроме истории с часами), искренне посочувствовала ему и, что самое важное для Вадима, одобрила, как она говорит, "благородную цель" путешествия.

А он, обласканный ее вниманием, яростно доказывал, что в его жизни появился "личный враг № 1", то есть Медоваров. Тупой и непроницаемой стеной встал он на пути, ничтожный бюрократ, заботящийся только о своей выгоде. Позвонил какой-то начальник - нужно устроить племянницу, - и судьба, может быть, очень ценного изобретения решена. Когда еще приведется его испытать? Ждать до будущего года? Нет уж, покорно благодарим, есть справедливость на свете.

Во всем соглашалась с ним Зина и наконец сказала, что терпеть не может двуличных людей.

- Вот видите! - обрадовался Вадим, и лицо его осветилось детской улыбкой. - Но некоторые из моих друзей, считают, что я не прав. Начальству, мол, виднее. Да я бы и сам никогда не решился догонять экспедицию, если бы мне русским языком сказали, что "керосинки" не нужны. Но ведь это не так. Они очень понравились начальнику экспедиции, потому он и приказал взять меня. Кого я должен слушать? Его или подхалима Медоварова?

Зина покачала головой и осторожно, не желая огорчать Багрецова, спросила, не допускает ли он мысль, что Медоваров согласовал свои действия с начальником экспедиции.

- Бывают руководители, которые сами никогда не откажут, за них это делают подчиненные.

Багрецов даже привскочил. Мысль показалась ему невероятной

- Если бы вы знали профессора Набатникова, - горячо заговорил он, - то у вас не оставалось бы сомнений в его прямоте и честности! Афанасий Гаврилович - настоящий коммунист. У него слово никогда не расходится с делом. Скажет - как топором отрубит. Он юлить не будет. Позвал бы меня и сказал: "Извини, пожалуйста, с твоей поездкой ничего не выходит. Обстоятельства изменились". - Вадим с сожалением развел руками и вновь заговорил с искренней восторженностью: - Видел я Набатникова один раз - и, представьте себе, не могу вспомнить о нем без волнения. Может быть, это по-девчоночьи сентиментально, но я буквально влюблен в него. Даже после того, как он выругал меня.

По лицу Зины скользила загадочная улыбка. Вадим ее заметил с недоумением.

- За что же вам досталось? - простодушно спросила она.

- За многое. Хотел казаться умнее, а потому умничал. Чуть польстил. Вообще, держался не очень естественно. Вот он меня и высек. По-дружески, без свидетелей... Так неужели этот прямой человек стал бы вилять и выкручиваться? Да еще по такому пустяковому поводу - брать радиста Багрецова в экспедицию или нет? - Он взял со стола свою мятую шляпу и, разглаживая ее поля, добавил: - Есть чему поучиться у Афанасия Гавриловича. Посмотрели бы на него!

- Видела.

- В Москве? - изумился Вадим.

- Нет, на теплоходе. Интереснейший человек. - И Зина подробно рассказала об этой встрече.

Если час назад у Багрецова оставались кое-какие сомнения в успехе своего рискованного предприятия, то теперь, после рассказа Зины, они улетучились мгновенно. Прежде всего, подтвердились сведения, что Афанасий Гаврилович прибудет незамедлительно в условленное место, где встретится с Медоваровым. А путешествие до Ростова и обратно в Куйбышев не займет много времени. Багрецов радовался, что его мнение о характере Набатникова полностью совпадает с мнением Зины. Этот человек, даже отдыхая, выискивал интересных людей, полезных науке. Вместе со студентами проектировал фильтр для краски, потом и краске нашел применение. Будил их мысль, наталкивал, подсказывал, помогал искать потерянный аппарат и даже предполагал провести с ним какие-то опыты. "А если так, - решил Вадим, - то Афанасий Гаврилович не может оставаться равнодушным к моим "керосинкам". Конечно, помнит о них. Ну что ж, Толь Толич! За вами - долголетний опыт, хитрость, солидное положение; за мной - справедливость... Посмотрим, "золотко!"

Начальник радиоклуба задерживался - видно, все еще искал машину. Багрецов уже решил, что вторую пятиминутку придется принимать здесь, в радиоклубе, поэтому надо выбрать более подходящую антенну и настроить под нее приемник "керосинки". Он извинился перед Зиной и занялся этим несложным, но кропотливым делом.

Зина наблюдала за Багрецовым. Нравилась его непосредственность - качество, которое ей казалось редким. Почему-то чаще всего встречались ей люди неинтересные - практичные, чересчур расчетливые, скучные. Не повезло в жизни, оттого в свои двадцать пять лет Зина чувствовала себя не такой уж молодой. Жалела, что пришлось расстаться с Левой, Женей, Митяем. Ребята разные, но все по-настоящему молодые, как и Багрецов - изобретатель "керосинки". "Мальчики, конечно, - ласково подумала она, - а ведь с ними хорошо: милые, бесхитростные друзья".

Как трудно узнать человека и как больно в нем ошибаться! Вспомнилось позабытое. Виктор был тоже молод, окончил в Москве институт, приехал в Горький. На автозаводе его назначили сменным инженером в один из цехов, где в ту пору Зина работала контролером ОТК. Часто приходилось встречаться с Виктором, вначале в цехе, потом на волжском берегу, в клубе, в кино. Казалось, что Виктор не мог и часу пробыть без Зины. Она трепетно прислушивалась к своему сердцу, боялась, ждала чего-то и наконец убедилась, что чувство ее окрепло, это не просто дружба, а нечто другое, никогда ею не испытанное, тревожное. Даже в цехе, когда Виктор подходил к ее рабочему столу, Зина прикрывала глаза и ей стоило больших усилий различать цифры на микрометре, чтобы не пропустить бракованную деталь. Говорят, любовь бывает слепа. Нет, Зина видела недостатки Виктора, честно предупреждала его, грустила иногда и надеялась на великую силу любви. Судя по книгам, любовь делает чудеса, человек исправляется и начинает новую жизнь.

Вначале Зина подсмеивалась над гипертрофированной аккуратностью Виктора. Забавно, когда молодой человек, прежде чем сесть на скамейку, вытирает ее платком. Забавно видеть его с зонтиком. Но Зина могла бы не видеть, как он записывает расходы на мороженое или билеты в кино. Все это делалось будто в шутку, но ей эти шутки не нравились.

Она мало говорила о себе, о семье. Зачем? Виктор заполонил все ее помыслы. Только о нем она думала, мечтала только о нем. Строились планы на будущее. Молодому инженеру дали большую комнату в новом доме. "Можно на велосипеде кататься", - хвастался он Зине. Надо было устраиваться. И Виктор тащил домой все, что ему попадалось по дешевке; коврики, тронутые молью, тюлевые занавески, пожелтевшие от времени, тонконогие столики с бронзовыми украшениями, узкогорлые вазочки для бумажных цветов. Купил у какой-то старухи резной блекло-зеленый шкафчик с головой медузы - стиль "мещанский модерн", бывший очень модным полсотни лет назад. Хлопотливо, как муравей, он устраивал "свой дом", куда должна переехать Зина. Нет, не сейчас, а когда будут куплены еще один шкаф, для одежды, - куда же вешать костюмы? - и диван. Диван Виктор уже присмотрел - зеленый, плюшевый, выцвел немного, но нигде не потертый.

Зина избегала бывать в своем будущем доме. Заходила раза два и потом долго чувствовала запах нафталина. Она прощала Виктору его слабость к вязаным бабушкиным скатертям, занавескам и коврикам. Смешной коллекционер! Другие собирают марки, открытки, спичечные коробки, а он - цветные тряпки. Не все ли равно! Скоро она все переделает по-своему.

Но Виктор не торопился. "Знаешь ли, Зинок, - говорил он, - мне еще шубу надо справить. Неудобно в пальтишке бегать".

Зина с трудом понимала связь между шубой и началом новой жизни, к которой они вместе стремились.

Наконец все выяснилось. Виктор подружился с одним из инженеров отдела технического контроля и выболтал ему. то, что умело скрывал от Зины.

"Неустроенная у меня жизнь, Гриша, - жаловался Виктор. - Одно время налаживаться стала - и вдруг все вдребезги... Крушение надежд... А до чего ж я любил ее! Ты знаешь, о ком я говорю?" - "Знаю. Неужто поссорились?" - "Да нет, ссоры никакой не было. Расстанемся по обоюдному желанию. Не подходит она мне". - "Чудно! А раньше подходила?" - "Подробности некоторые выяснились. Семья, то, другое..." - "Насчет ее семьи мы лучше тебя знаем. Потомственные рабочие, всю жизнь здесь работали. Зинушка тревожится - мать больно часто хворает". - "Этого я и боюсь. Придется тещу кормить, у Зинки еще сестра есть маленькая. Прорва, никаких денег не хватит. Конечно, Зинка зарабатывает, но ведь ей одеться нужно, не в спецовке же ходить. Неизвестно, сколько времени теща протянет..." - "Мерзавец ты, сквалыжник! Любовь называется!"

С этими словами Гриша удалился, а на следующий день все рассказал Зине. Он был честен, его возмутил обывательский цинизм Виктора. Разве можно связывать жизнь с таким! Пусть Зина решает.

И Зина решила. Виктор для нее уже не существовал. Пережить это было не легко. Она замкнулась в себе, стала избегать даже близких друзей, все казались ей такими же, как Виктор. Ребята в цехе боялись смотреть на нее. А хотелось бы - девушка красивая, невольно залюбуешься.

Вот и сейчас залюбовался ею Багрецов. Заметив, что Зина подняла глаза, резко отвернулся к окну. Неудобно, подумает еще что-нибудь. Впрочем, опасения напрасны - меньше всего он похож на франта, желающего понравиться девушке. Посмотрела бы Надя на него в таком виде...

Он открыл раму и в недоумении провел перед глазами рукой. Кто это там?

Улицу пересекал "личный враг № 2". Ссутулившись, тащил он чемодан. Всего три раза видел Багрецов нового друга Нади, а запомнил на всю жизнь. Не спрашивал о нем: боялся, что Надя обидится.

Но какими судьбами он попал сюда? Багрецову вполне было достаточно Толь Толича, "номера первого".

За "вторым номером" шли его товарищи. Они тоже были с чемоданами.

Все стало ясно Вадиму: это о них рассказывала Зина. Три студента: один - маленький, в тюбетеечке, другой - вроде борца и еще "этот". Интересно поглядеть на изобретателей, которые теряют аппараты. Зрелище поучительное. Если бы не Надин друг, Вадим посочувствовал бы ребятам: "Ну, потеряли, прошляпили. Совестно, конечно. Ну что поделаешь, с кем беды не бывает?" Теперь, глядя на шагающего малого с рассеянными, подслеповатыми глазами - и чего в нем Надя нашла? - Багрецов испытывал жгучее, мстительное чувство, стыдное и неприятное. Он был уверен, что именно этот кавалер, помня только об очередном свидании с Надей (или с другой девицей, не важно), замечтался, рассиропился, а потому все перепутал и упустил ценный аппарат. "За такие штучки из комсомола надо исключать, - злорадно подумал Багрецов. - Жаль, что не работаешь в нашем институте, золотко, я бы сказал тебе пару теплых слов на бюро". Мысль это отрезвила его мгновенно, от злости не осталось и следа, овладевала холодная ненависть к самому себе. "Докатился! На бюро - и личные счеты... Свинья ты после этого!"

Трудно было успокоиться. Он крепко сжимал; руки за спиной. Как-никак, а сердце, по выражению Маяковского, не "холодная железка", Вадим это знал не хуже многих.

Вот идет человек. Из-за него ты потерял самое дорогое. Из-за него ты мучаешься, места себе не находишь, он во всем виноват. Но ты должен протягивать ему руку, вежливо улыбаться, будто ничего не случилось.. Выдержка, Вадим, выдержка!

Он подозвал к окну Зину.

- Это они?

Зина всплеснула руками и выбежала на улицу.

Багрецов с полузакрытыми глазами перенес радиостанцию на окно, опустился на стул и только тогда почувствовал, что нестерпимо устал.

...Встреча, которая так взволновала Вадима, произошла не случайно. Она была предопределена течением событий. По существу, и Вадим и трое студентов занимались одним и тем же делом - поисками. Разница была лишь одна: изобретателю "керосинок" требовалось найти экспедицию, а с нею и Набатникова, студенты же гонялись за "Альтаиром" и Медоваровым, так как без него никто не мог распоряжаться имуществом экспедиции: попробуй взять ящик, не получив согласия Толь Толича!

Из всего этого следовало бы предположить, что встречу Багрецова со студентами должна быть радостной (Еще бы! Союзники!), но по причинам, уже известным читателю, радость Вадима была весьма относительной. Проснулась затаенная боль и, если хотите, оскорбленное мужское самолюбие. В иные годы оно выглядит наивным, а подчас и смешным, но с ним тоже приходится считаться, особенно в тех случаях, когда требуется объяснить поведение такого не очень уравновешенного героя, как Багрецов.

Но оставим его в покое - человек действительно устал - и вспомним о других путешественниках. Сейчас они оживленно разговаривают возле своих чемоданов, поставленных посреди тротуара. Солнце палит отчаянно, но никому из собеседников невдомек, что можно войти в прохладную сень Новокаменского радиоклуба и там уже выяснить все интересующие их вопросы.

Встреча с Зиной искренне обрадовала ребят. Правда, Женя мягко пожурил ее за то, что она приземлилась в Новокаменске: зачем жертвовать своим временем из-за пустяков! Нет, конечно, "Альтаир" не пустяки, но это для членов СНОРИТ, а у Зины есть свои дела, причем не менее важные, чем поиски их аппарата. Зина отмахивалась от благодарностей, говорила, что это ее долг, произносила всякие хорошие слова. Лева даже растрогался.

- Спасибо, Зин-Зин. Мы вам... это самое... припомним!

- Сморозил, Тушканчик! - рассердился Митяй. - "Припомним". Кто же так благодарит! Эх ты, голова - два уха!

Женя поспешил исправить неловкость и рассказал, почему они очутились в Новокаменске. Дело обстояло довольно просто. После того как Митяй узнал, что груз экспедиции отправлен до станции Новокаменск, а также выяснил любопытные, но не очень приятные ему подробности насчет активности радиолюбителей, готовых заняться поисками аппарата, Женя обратился в местный радиоклуб, где получил дополнительные сведения, которые помогли студентам определить путь "Альтаира". Разговор с Москвой также подтвердил это направление.

Зина порывалась сказать ребятам о Багрецове, но не успела. К подъезду лихо подкатил грузовичок. Из кабины выскочил начальник Новокаменского радиоклуба и закричал, что ехать надо немедленно, машину дали всего лишь на два часа.

Из беглого рассказа Зины студенты уже знали, где искать "Альтаир", поэтому не заставили себя долго упрашивать - мигом забрались в кузов. Лева на всякий случай вынул из чехла трубки складной антенны - времени до ближайшей пятиминутки оставалось в обрез, придется включить телевизор в пути.

- Как вы думаете, кого я встретила? - весело спросила Зина, оглядывая ребят, - Ни за что не угадаете.

Не дожидаясь ответа, она взбежала по ступенькам радиоклуба и скрылась за дверью.

Путешественники переглянулись, но в ту же минуту лица их вытянулись от удивления. По ступенькам спускался тот самый упрямый парень, которого они не один раз видели в телевизоре. Собственно говоря, тут не было ничего удивительного - ребята знали о цели его путешествия. Но как он попал в Новокаменск и познакомился с Зиной, им показалось довольно странным.

Встречу с Багрецовым каждый из студентов воспринял по-своему. Журавлихин - с некоторой неловкостью. Ему было неприятно и больно смотреть на друга Нади - сейчас он вызывал жалость, как аист с подбитым крылом. Нет, не потому, что внешность его была далеко не блестяща - в дороге всякое может случиться, - весь облик его, неуверенная, прихрамывающая походка, растерянность и скорбный взгляд говорили о немой покорности судьбе и даже обреченности. Не таким Жене казался Багрецов на экране телевизора. Несколько неудач - и парень окончательно раскис. Неужели это жалкое существо нравилось Наде?

Поведение Вадима объяснялось другими, более глубокими причинами, чего, при всей своей чуткости и деликатности, Женя пока еще не понимал. Конечно, неудачные поиски экспедиции огорчали изобретателя, кто же с этим не согласится! Но в данном случае как будто бы весьма полезная встреча с Журавлихиным (а с нею и надежда на успех) совсем выбила Димку из колеи. И вот почему: он не хотел быть обязанным Журавлихину, вполне отдавая себе отчет, что это неизбежно, если, конечно, он не откажется от поисков экспедиции Набатникова.

Спускаясь по ступенькам, Вадим смотрел только под ноги. Чемодан казался тяжелым, дорога до машины невыносимо длинной. Сердце замирало. Мучительно хотелось юркнуть в первый попавшийся переулок, бежать куда глаза глядят, чтобы никогда не встречаться с человеком, который сейчас протягивает тебе руку. Протягивает неизвестно зачем - то ли он просто знакомый, то ли для помощи: "Полезай, друг, в кузов..."

Выхода нет. Вадим заставил себя улыбнуться, сунул холодные пальцы Журавлихину и тяжело, как мешок с солью, перевалился через борт грузовика.

Митяй воспринял новое знакомство по-своему. Никакого чувства неловкости он не испытывал, а потому отнесся к Багрецову равнодушно. У самих забот полон рот. Хочешь с нами ехать - езжай, возиться с тобой некогда. Однако после того, как узнал от Зины, что именно Багрецов принял передачу из совхоза, Митяй помрачнел.

"Еще один Ваня Капелькин, - подумал он. - И, главное, - теперь от него. никуда не денешься. Парню всякие тонкости известны, даже фамилия Толь Толича. Найдет он ящик без нас. Это уж как пить дать".

И только Лева Усиков с радостью встретил Багрецова. Никакие личные обстоятельства его, как Женечку, не волновали. Надя ему вовсе не нравилась. Зин-Зин куда лучше. Дружбы с таким настойчивым парнем, как Багрецов, истинным борцом за торжество справедливости, - вот чего он хотел бы добиться. И это было вполне понятно - ведь Митяй дразнил его "инспектором" этой самой справедливости. Вопреки мнению своего друга, Лева не опасался конкуренции со стороны радиолюбителя Багрецова. Его ждут дела посерьезнее. К тому же малый он, наверное, честный - не будет вперед товарищей забегать, рассудит по справедливости, как полагается.

Так думал Лева, сидя в машине рядом с угрюмым Багрецовым. Он всеми силами пытался завоевать его дружеское расположение, но это оказалось делом нелегким.

Выехали за город. Дорога вела к Любимовскому совхозу.

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1
ПО ЧУЖОМУ МИРУ

Договорившись с Пичуевым, Борис Захарович должен был заняться проверкой нового астролокатора, созданного для исследования поверхности ближайших планет. Здесь, по соседству с аэродромом, в связи с комплексными испытаниями летающего диска нашли свое место "радиоастрономы" - представители совсем недавно возникшей науки. Они должны были сравнить показания двух систем, то есть мощного астролокатора и сравнительно небольших установок в диске, несколько напоминающих оптические телескопы с телевизионными камерами. Эти аппараты, поднятые за пределы атмосферы, передадут на землю ясное, ничем не затуманенное - ни парами, ни пылью - изображение Луны или какой-нибудь далекой планеты. Управление телескопами - наводка на фокус и прочие операции - производится с Земли по радио или же автоматически.

Такой опытный инженер в области радиотелеуправления, каким считался Дерябин, основательно над этим поработал, а потому был уверен, что признательные астрономы не откажут ему в испытаниях антенной системы мощного радиолокатора, как это предложил Бабкин.

Борис Захарович отнюдь не считал Бабкина выдающимся специалистом, которому сразу же можно присвоить докторскую степень, без защиты диссертации. Ничего особенного оригинального в его предложении не было, но техник сумел доказать, что оно практически целесообразно и выгодно.

Эти испытания стали возможными лишь после того, как Поярков поднял потолок летающего диска и сделал так, что он часами мог висеть в ионосфере. Потом чичагинский институт разработал сверхмощный астролокатор, построенный на совершенно новом принципе, что при некоторых переделках позволило применить его для передачи телевидения. Кроме этого, нельзя забывать многолетних исследований Пичуева, без них вряд ли идея Бабкина могла бы осуществиться. А работы Института электроники и телевидения? А других институтов?

В конце концов Дерябин приходил к естественному выводу" что Бабкин, конечно, парень смышленый, скоро будет хорошим инженером и, вероятно, изобретателем, но пока его идея получила право на жизнь лишь потому, что тысячи людей работали на нее. Так падает сухое зерно в заботливо подготовленную и унавоженную почву.

Борис Захарович не боялся этого сравнения. Часто в разговорах с молодыми инженерами, если они особенно донимали его какими-либо поначалу многозначительными, но в результате чепуховыми изобретениями, старик брюзжал, глядя поверх очков на чертежи: "Навоз, батенька мой, чистейший навоз!" И когда автор проекта хмурился, успокаивал: "Полезно. Полезно. Без него в хозяйстве нельзя. На тощей земле ничего не растет". Изобретатель моргал растерянно, а Дерябин убеждал его по-отечески: "Дорогой мой, не вы первый, не вы последний. Сколько каждый из нас предлагал ерунды! Скороспелые мысли, хилые проекты, прожекты, "вечные двигатели" - все это необходимейший навоз, подготовка почвы к созданию великолепнейшего изобретения. Признаться, не все мы способны быть сеятелями. Многие удобряют почву, а другие бросают зерна в нее".

Борис Захарович хорошо, по опыту, знал, что из этих зерен тянутся вверх либо чахлые, бледные травинки, либо упругие, крепкие ростки - эти выживут, несмотря ни на что, - и, развивая свою мысль, доказывал, что настоящее, жизнестойкое изобретение сломает все бюрократические рогатки и обязательно прорвется на свободу.

Так взламывают молодые побеги твердый асфальт. Так корни горной сосны ломают скалы. Смелая научная идея, если она направлена на пользу человечеству, у нас никогда не погибнет. Она выдержит все: и ледяной холод равнодушных авторитетов, и знойный суховей завистников, к сожалению еще встречающихся в некоторых научных институтах.

Дерябин часто думал об этом и не мог не радоваться, что у соседей, то есть в институте, занимающемся радиоастрономией, нет ни холодного равнодушия, ни отвратительной зависти к успехам своих коллег.

Всматриваясь в необычное сочетание сигнальных огней, повисших в небе за аэродромом, он узнавал гигантское сооружение, построенное его друзьями. Совсем низко над горизонтом, похожее на кастрюлю Большой Медведицы, пылало созвездие астролокатора, который представлял собой огромную полусферу, похожую на плетеную проволочную сухарницу.

Такое устройство позволяло максимально концентрировать посылаемую в пространство радиоэнергию, что было особенно важно для использования предложения Бабкина. Рефлектор с помощью моторов поворачивался во все стороны.

Вот и сейчас огни созвездия медленно перегруппировывались. Кастрюля как бы опрокидывалась, разливая вокруг светящуюся жижу.

Позади рефлектора помещалась полупрозрачная кабина. Можно было издали заметить тонкий переплет сферического окна, в нем мелькала чья-то тень.

Борис Захарович услышал рядом с собой осторожное посапывание - Бабкин пришел. Все было готово к подъему диска, и Поярков звал Дерябина сесть за пульт управления. Вместе с Борисом Захаровичем Бабкин глядел на светящийся шар-кабину, представляя там себя в роли дежурного техника, но не астрономического института, а нового телевизионного центра, который будет построен рядом.

Он все рассчитал заранее. Постройка обойдется дешево. Тимофей по натуре был осторожен и бережлив. Работая здесь, он убедился, что летающий диск может обслуживать сразу несколько исследовательских институтов. Так почему же "Большой Медведь", как он называл астролокатор, не удовлетворит и астрономов и телезрителей? Конечно, если подойти к этому вопросу по-хозяйски, то можно дневные часы отдать астрономам, а вечерние использовать для телевидения.

В последний раз окинул он взглядом будущий телецентр и, пригласив Бориса Захаровича, вместе с ним поспешил к Пояркову. Опять должно подняться летающее зеркало. Вот уже несколько дней, как Бабкин видел в диске лишь зеркало. Только зеркало его занимало, хотя внутри диска и находились установленные Бабкиным приемник, телевизионный передатчик и сложные приборы радиоуправления. Все они отошли на задний план. Все это так, пустяки, случайное явление в науке. Чистейший навоз, удобрение, как говорит Борис Захарович.

В четырехугольной башне института метеорологии расположился командный пункт, откуда посылались радиосигналы, управляющие полетом диска. Телевизоры ждали своей очереди, когда с помощью аппаратов Пичуева, установленных в диске, можно будет принять работу Ленинградского, Киевского или какого-нибудь другого телецентра. На это, собственно говоря, и рассчитывал Пичуев, подготавливая испытания. Было уже поздно, в Ленинграде и Киеве закончились телепередачи, но в связи с просьбой Москвы работа телецентра будет продолжена и организовано дежурство на контрольных пунктах.

Надя - в который раз - проверяла телевизоры, привезенные ею из лаборатории. Они стояли в необычном месте, на командном пункте, у окна. Через несколько минут инженер Дерябин подаст радиосигнал, приказывая воздушному кораблю покинуть землю.

Длинное окно стеклянным поясом охватывало башню, отсюда открывался вид на все стороны. Справа темнел редкий лесок, похожий на гребень с выломанными зубьями, слева горели звезды "Большого Медведя", позади белела дорога. А прямо перед Надей расстилалась огромная площадь аэродрома, и на ней пламенело рубиновое ожерелье диска.

В башне померк свет. Еле заметным накалом тлели контрольные лампы, но зато какими яркими показались Наде многоцветные сигнальные линзы! Драгоценными камнями, освещенными изнутри, горели эти сигналы, напоминая дежурным, что все аппараты включены и готовы к действию. На щитах усилителей, на передатчиках, на специальных приемниках и пульте управления горели самоцветы - зеленые изумруды, темно-красные гранаты, желтые топазы и голубые аквамарины.

Все это было знакомо Наде. Она не раз бывала в телевизионной студии, из зала аппаратной смотрела сквозь стекло вниз, где под ярким светом прожекторов шел концерт или спектакль. Так же горели сигнальные огоньки. Так же, словно на капитанском мостике, стоял режиссер и в микрофон отдавал приказания.

Здесь командовал инженер Дерябин.

- Все готово? - спросил он, оглядываясь.

Из репродуктора послышался глухой голос Пояркова:

- Ждем сигнала.

Надя увидела из окна, как под самым диском на башенке вспыхнуло зеленое кольцо. Загудела сирена. Дерябин нажал пусковую кнопку. Красные огни диска отделились от земли и помчались вверх.

Гудение прекратилось как-то вдруг, настала такая тишина, что слышно было легкое поскрипывание новых сапог Бабкина.

На цыпочках он подошел к телевизору, у которою дежурила Надя, и сказал тихо, но внятно:

- Настройте на Москву. С этого начинаем.

Перед Надей лежала отпечатанная на машинке программа испытаний. Бабкин не ошибся, прежде всего нужно было проверить дальность телепередачи из Москвы. На экране мерцала знакомая всем телезрителям испытательная таблица. Путь ее стал необычным - из Московского телецентра она принималась наверху, в диске, а оттуда, уже на другой волне, передавалась вниз.

Надя краешком глаза следила за Вячеславом Акимовичем (торчит на затылке упрямый хохолок). Инженеру было неловко, не по себе как-то. Раньше Надя ему нравилась. Она это быстро заметила и захотела присоединить его - достаточно уважаемого, серьезного человека - к отряду своих многочисленных поклонников, среди которых были мальчишки вроде Багрецова. Пренебрегая условностями - как-никак, а Надя работала у него в лаборатории, - Пичуев несколько раз, будто бы по пути, отвозил ее домой, изредка катал по Ленинградскому шоссе. На этом все и закончилось. Кокетливое непостоянство Нади раздражало Пичуева. Разговаривая по телефону с каким-нибудь мальчишкой, она сверкала глазами: смотрите, мол, Вячеслав Акимович, сколько у меня поклонников, а я никого из них не выделяю, для меня все одинаковы. "Ах, одинаковы? - возмущался Пичуев. - Пожалуйста! Но я не хочу быть этим одинаковым. Для меня все люди разные. Среди них есть и любящие женщины и пустые кокетки". Любящих он пока еще не встречал, а Надя никогда бы не вошла хозяйкой в его сердце, и не быть ей хозяйкой в его доме. Кстати, Надя об этом и не думала, пока ей нравилась девичья власть над своими друзьями. Это так интересно!

Медленно вращая ручку на пульте управления, инженер настраивал приемник, который находился за много километров отсюда, плавал где-то в ночном небе.

У Нади - на контрольном телевизоре таблица исчезла, и на экране появилось название нового фильма. Как далеко будет видна Москва? Эта мысль сейчас тревожила не только Надю и Вячеслава Акимовича (у него дрожали руки, когда он настраивал "летающий приемник"), она не давала покоя и Дерябину, дежурным техникам и даже Пояркову, хотя его гораздо больше интересовала "проблема потолка" облегченного диска, - сейчас он поднялся с меньшим запасом горючего.

Поярков уже успел прибежать на командный пункт и в данную минуту следил за перьями записывающих приборов. Прикуривая одну папиросу от другой, он нервничал больше всех. Показания радиовысотомера ему не нравились - диск поднимался слишком медленно.

Но посмотрите на Бабкина! Он холоден, совершенно невозмутим, и на лице точно написано: "Да, конечно, все это интересно, однако не забудьте - ведь это предварительные испытания". Больше того, он считал, что сегодняшний опыт представляет собой лишь теоретический интерес, а настоящие дела начнутся после дополнительного оборудования "Большого Медведя". (Вполне понятно - вариант № 2, Т. В. Бабкина.)

Прошло полчаса, а звонков с контрольных пунктов еще не было. Ленинград и Киев молчали, хотя с минуты на минуту ожидались их собственные передачи. Пичуев во всем винил дежурных: сидят, бездельничают, клюют носами или попросту не умеют настроить телевизор на нужную волну. Безобразие!

Но вот зазвенели отчаянные звонки сразу двух телефонов. Они как бы пытались оглушить друг друга, перекричать: "Я первый!", "Нет, я первый!"

Надя бросилась к телефонам. Одна трубка выскользнула, другая запуталась в шнуре. Надя волновалась и не могла с ними справиться. Спасибо, помог Тимофей.

- Бабкин у телефона, - сказал он по привычке, как у себя в лаборатории. - Ленинград? - Видно прекрасно?.. Так и должно быть. Что?.. Ничего особенного, говорю...

К телефону подбежал Пичуев, спрашивал, размахивая очками.

- Какая напряженность поля?.. Четкость? Контрастность? Начинайте свою передачу!

Надя разговаривала с Киевом.

- Прием устойчивый? - допытывалась она. - При чем тут Одесса?.. Звонил любитель? Удивительно. Львов? Опять любитель?

Вскоре позвонил дежурный из Московского радиоклуба и сказал, что в Свердловском радиоклубе только что было принято звуковое сопровождение телепередачи, о чем они и сообщают по радио. Кроме того, получены радиограммы из Астрахани и Вологды. Принималась работа Московского телецентра. Громкость великолепная, устойчивость идеальная.

Значит, это не случайный каприз ультракороткой волны, отраженной от облаков, такую волну иногда принимали любители. Нет, это вполне закономерное явление, чего и добивался Пичуев.

А Бабкин, заложив руки за пояс, солидно расхаживал по залу и чувствовал себя именинником. Все, что получено инженерами, все эти великолепные дальности, надежность, устойчивость и прочие технические достижения, - не что иное, как удобрение, благородный суперфосфат, введенный в почву, где вырастет и пышно расцветет новая идея Бабкина. Сам Борис Захарович ее одобрил, а он не ошибется и тем более не похвалит зря.

Телепередачи из Ленинграда и Киева принимались так же хорошо, как и Москва у них. Впрочем, это определение ничего не говорит об успехе испытаний. Лучше всего сказать, что московские телезрители не нашли бы разницы между местной и иногородней передачей.

Тут возникло несколько недоразумений. Настоящие любители, одержимые страстью к переделкам своего телевизора, никогда не бывают довольны качеством изображения. Они если и смотрят программу, то не совсем обычно, - ставят аппарат на бок, чтобы можно было покопаться внутри, залезть в него с паяльником и отверткой. А, как известно, таких любителей в Москве много; поэтому не случайно некоторые из них, изменяя волну телевизора, принимали передачу непосредственно с диска, причем в полной уверенности, что Московский телецентр начал передачи третьей, четвертой, а возможно и пятой программы, то есть на разных волнах. Дежурный в аппаратной телецентра не успевал отвечать на звонки. Радиозрители радовались: еще бы, теперь большой выбор программ.

Когда же любители узнали, что ими была принята не Москва, а Ленинград и Киев, то это не только их еще больше обрадовало, но и привело в смятение, что сразу отразилось на работе московской телефонной сети. К удивлению связистов, вдруг в эти спокойные поздние часы кривая телефонных переговоров резко скакнула вверх, примерно так же, как в новогоднюю ночь или накануне майских и октябрьских праздников. Радиозрители беспрерывно звонили друг другу - отныне начинается новая эра телевидения.

Но каким путем добились на телецентре столь невероятного увеличения дальности? Ведь это прыжок через сотни километров. Кабели проложили? Радиорелейную линию построили? Никто ничего не знал.

Разговаривая по телефону с дежурным телецентра, Бабкин подумал, что многие телевизионные болельщики сегодня ночью не уснут. "Не слишком ли рано мы их обнадежили?" - сомневался он, но, взглянув в окно, где сияла кастрюля "Большого Медведя", успокоился. Скоро будет испытана новая система.

Успехи, как говорится, окрыляют. Поэтому, не дожидаясь конца передачи из Киева, Вячеслав Акимович решил попробовать принять какую-нибудь дальнюю телевизионную станцию.

Перед ним на панели, покрытой серо-голубым кристаллическим лаком, выстроились в ряд переключатели и цветные ручки дистанционного управления "летающим приемником". Можно было выбирать любую волну, изменять число строк и частоту синхронизации, то есть настраиваться на любые европейские телевизионные станции. Некоторые из них работают при меньшем количестве строк, то есть передают с меньшей четкостью, чем наши. Приемник, поставленный Пичуевым в диск, вовсе не рассчитывался на телевизионные стандарты Европы и США, он предназначался для других экспериментальных целей. Смешно было думать о приеме Нью-Йорка или даже Парижа на советской территории. Однако Пичуеву все-таки хотелось попробовать.

Он посмотрел в справочнике, на каких волнах работают западноевропейские телецентры. Может быть, удастся принять программу, например, из Западной Германии?

Осторожно, стараясь не пропустить станцию, поворачивал он ручку настройки, чувствуя себя будто в кабине летающей лаборатории, которая поднялась сейчас на высоту около восьмидесяти километров. Если бы не туман, всегда окутывающий нашу планету, то с этой высоты, как представлялось Пичуеву, он смог бы увидеть огни далекого германского города.

Из репродуктора, теснясь и догоняя друг друга, вырвались скрежещущие, монотонные звуки. Инженер настроился поточнее. Вероятно, это сигналы изображения. Нет, оказывается, это музыка. Правда, для нормального человеческого уха она по меньшей мере странная, но Вячеслав Акимович выносил ее стоически, зная, что после музыкального вступления начнется передача кинохроники, о чем предупреждали ползущие по экрану надписи.

Оркестр неистовствовал. Ритм постепенно учащался. Грохотала и скрежетала шаровая мельница, будто перемалывала оконное стекло. Ревели сирены, трещали пулеметные очереди, визжала пила, вдребезги разбивались тарелки. Можно было бы приглушить этот отчаянный концерт, но инженеру хотелось проверить, не появляются ли на экране темные полосы при громких звуках. Ему казалось, что телевизионная станция, которую он сейчас принимал, недостаточно хорошо спроектирована и настроена - слишком близки волны звука и изображения.

А джаз продолжал перемалывать стекло. На этом сумасшедшем звуковом фоне слышался предсмертный визг поросенка. Ему вторили обезумевшие кошки, - похоже на то, что тромбонисты и скрипачи выкручивали им хвосты. Жалобный голосок флейты тщетно пытался прорваться сквозь грохот и вой, наконец затих.

Раздвинулся занавес, и на туманном экране материализовался дух. Испитое лицо с глубоко запавшими скулами, провалившимся ртом напоминало муляж, картонный череп; казалось, даже видны пружинки, придерживающие нижнюю челюсть. Вот она опустилась вниз, и человек заговорил. Голос у него был тусклый, скрипучий.

- Леди и джентльмены, - сказал он, - продолжаем нашу программу. Сейчас вы увидите только что доставленную из Штатов интереснейшую кинохронику. Наш корреспондент побывал на юбилее одного из старейших университетов. Праздник привлек многочисленных гостей. Все они восхищались студентами, показавшими шедевры остроумия и изобретательности. Вы увидите чудеса непосредственности и веселья, лишний раз подтверждающие неоспоримые достоинства американского образа жизни. Посмотрите на наших веселых парней, - похоронным голосом продолжал диктор. - Они умеют развлекаться.

Вячеслав Акимович хорошо понимал английскую речь ведущего программу, но его самого понять не мог. Пустые глаза ничего не выражали. Слова - чужие, он мусолил их, еле ворочая языком. Смотрите хронику, джентльмены, а мне все это надоело до смерти. Наконец он исчез, уступив место юбилярам.

Да, веселые парни умели развлекаться. Когда-то их предки в ковбойских шляпах, далекие от "шедевров остроумия", довольствовались примитивным тиром, где нужно было попасть мячом в пасть картонного льва, бросали кольца на стену с нумерованным крюками, играли в кегли, вертели стеклянные "колеса фортуны" с лотерейными билетиками, выигрывали иногда индюка, а чаще всего дрянную свистульку.

Прошли времена детских удовольствий. Остроумные потомки нашли новое развлечение. Нет, не в картонные маски они будут бросать мячи, а в живое человеческое лицо. Да что там мячи! Это больно, если попадешь в нос, но зрителям не очень смешно, а тому, кто подставляет физиономию, ничуть не обидно. Нужно другое, повеселее. Например, шлепать по лицу сырым тестом.

Такую игру американских студентов видели сейчас советские люди на экране телевизора. Среди них находились и бывшие студенты, теперь инженеры - Пичуев, Дерябин, Поярков, лаборантка Надя и студент сегодняшний - Тимофей Бабкин.

На глазах у тысяч гогочущих зрителей веселые упитанные парни в коротких штанах бросали куски теста в мишень. Это широкий щит, в котором вырезана дыра; кругом нее нарисованы кольца, как на настоящей мишени; дыра является центром, или, как говорят, яблоком.

Надя не поверила своим глазам и вплотную приблизилась к экрану. В темном отверстии то появлялось, то исчезало залепленное тестом девичье лицо. Вот его показали крупным планом. У девушки дрожал подбородок, от боли и унижения плакала она, размазывая по щекам слезы и тесто. Бросок, другой, третий... На звонкую фанеру шлепаются тяжелые куски. Мимо. Опять мимо. Щит вздрагивает. Но вот комок теста заклеивает правый глаз живой мишени. Плачущий крик тонет в одобрительном свисте и реве зрителей.

Но плакала не только она. Вячеслав Акимович изумленно обернулся.

- Что с вами, Надюша?

- Не могу смотреть, - сморкаясь в мокрый платочек, говорила Надя. - Зачем же так издеваться ужасно!

Все существо Нади кричало от боли. Привыкшая с детства к уважению человеческого достоинства, воспитанная советским обществом, где женщина пользуется особым вниманием и заботой, Надя не могла примириться с мыслью, что на земле есть люди, которые забавляются публичным избиением плачущей девушки. Наверное, это какая-нибудь бедная студентка, ей нечем жить, вот она и решилась ради грошей стерпеть обиду и унижение. Неужели ее никто не пожалеет? Какая страшная забава!

Веселый праздник продолжался. Надя вытерла слезы и увидела на экране уже не одну, а несколько десятков играющих студенток. По всей вероятности, игра им нравилась, хотя, с точки зрения нормального человека, она должна бы вызывать совсем противоположные чувства.

Студентки в купальных костюмах, клетчатых и полосатых, разделились на две команды. В руках у них были ведра с мучной болтушкой. Свисток - игра началась. Студентки бросились друг на друга и, черпая помои разливательными ложками, выплескивали их в улыбающиеся физиономии соперниц. Жидкость, как сметана, стекала по завитым локонам, ползла по щекам, превращая красавиц мисс в жалкое человеческое подобие.

Клетчатые не выдержали. Ряды их дрогнули, смешались. Полосатые с диким визгом накинулись на противника, опрокидывая ведра на их головы.

- Тоже хорошо! - пробурчал Тимофей.

В репродукторе снова послышался скрежет и звон стекла. Как это ни странно, но из этих вовсе не музыкальных звуков возникало что-то напоминающее марш гладиаторов. Перед зрителями торжественно продефилировали парни в трусах и лихо заломленных одинаковых шапочках. Впереди шагала длинноногая девица в темных очках, приветственно помахивая рукой в ответ на рукоплескания и веселые выкрики студентов.

Диктор радостно объявил о любимой игре юбиляров.

- "Мучной крем!" Наши веселые парни с математического факультета показывают чудеса силы и ловкости. Студентка философского факультета мисс Лоис Пфефер - их достойная соперница.

Надя подумала, что наконец-то нашлась хоть одна девушка, которая сумеет постоять за себя. Она не похожа на покорную жертву, вроде живой мишени или истерических мисс, обливаемых помоями. Интересно, в чем же заключается игра веселых математиков и будущего философа? Мучной крем? Неужели опять то же самое?

Математики подошли к квадратной яме, наполненной грязью, столкнули туда философа в очках и с хохотом бросились к ней.

Вначале ни Надя, ни Тимофей, ни другие наши зрители ничего не могли понять. Взлетают брызги, слышатся крики. Игроки превратились в грязных земляных жаб. У философа слетели очки. Мисс отчаянно отбивается и старается попасть пальцем в глаз кому-нибудь из рьяных противников.

Это было похоже на сумасшествие. Какая уж тут веселая игра! Но нет, диктор услужливо объявил, что для нее существуют правила. В течение пяти минут парни должны успеть набить грязью рот мисс Лоис Пфефер. Мисс имеет право пользоваться всеми доступными ей методами самозащиты.

Она так и делала. Одному волосатому математику, похожему на гориллу, разорвала рот, отчего веселый парень вышел из игры. Его показывали как героя, и герой этот позировал перед киноаппаратом, зажимая грязной рукой сочившуюся кровь.

- Может быть, довольно? - спросила Надя, дотронувшись до плеча Вячеслава Акимовича.

Он щелкнул переключателем.

- Поищем другую станцию.

Глядя на экран, Надя опустила подбородок на крепко сжатые кулачки, следила за настройкой: не появится ли новое изображение? Вероятно, сейчас работает Лондон. Почему бы не принять его передачу? Но девушка еще не успела опомниться от виденного.

- Вячеслав Акимович, неужели это правда? Разве это студенты? Просто не укладывается в сознании.

- А в чем вы сомневаетесь? Не беспокойтесь, они на себя наговаривать не будут. - Пичуев внимательно рассматривал бегающие на экране строки. - Все, что вы здесь видели, я читал в их журналах, когда интересовался организацией американского телевидения.

- Да, я и в наших журналах о многом читала, - согласилась Надя. - Но ведь очень трудно представить себе всю эту мерзость. А какое отношение к девушкам! - возмущалась она, чувствуя себя оскорбленной за все девичье население земного шара. - Для этих "рыцарей" нет ничего святого!

Бабкин усмехнулся. Конечно, поведение

их

отвратительно,

но Колокольчикова девица избалованная, привыкла к благоговейному поклонению Димки. Он действительно молится на нее. А это тоже ни к чему, другая крайность...

Борис Захарович и Поярков лишь издали могли наблюдать за экраном, так как находились у пульта управления диском, следили за показаниями приборов и телеметрических установок. Диск продолжал подниматься вверх.

Подойдя к телевизору, где Пичуев перестраивался на другую станцию, Борис Захарович вмешался в разговор:

- Чему вы, девушка, удивляетесь? - он повернулся к Наде. - Это их обычная система воспитания.

- Опять американская хроника, - недовольно сказал Пичуев, настроившись на Лондон.

- А почему бы ее не увидеть у англичан? - иронически спросил Дерябин. - Посветлее нельзя?

Вячеслав Акимович увеличил яркость изображения.

Вероятно, какой-нибудь конгрессмен, худой, с выступающей вперед челюстью, с темными мешками под глазами, произносил очередную речь. Губы его презрительно сжимались после каждой фразы. Иногда он молитвенно поднимал глаза к небу, словно призывая его в свидетели, но оттуда слышался не тихий божий глас, а рев ракетных самолетов.

Нет, это только показалось Пичуеву, самолеты рычали позже, когда на экране появились кадры военной хроники. Где это только происходило, неизвестно. Мало ли куда посылаются американские самолеты. Возможно, это старая хроника из Кореи... Затемнение. Ночное небо. По нему скользит светящаяся точка. В репродукторе барабанная дробь, как в старом цирке перед "смертельным" номером. Ослепительная вспышка, грохот взрыва. Рушатся дома, стены лижут языки пламени. Трупы, стоны раненых. Отчаянный, леденящий душу женский крик. Летчик улыбается.

И сразу, без всякого перерыва, очередной американский боевик. Спящий дом. Свет луны падает на паркет. Мальчишка в длинной ночной рубашке, озираясь, подбирается к шкафу, подвигает кресло, становится на него, шарит по полкам. В руках у мальчишки появляется нож. Стараясь не попасть в полосу лунного света, десятилетний герой - звезда Голливуда - крадется к спящим. На подушке бледное лицо женщины. Громко тикают часы. И снова дикий, леденящий крик, долгий, захлебывающийся, последний.

Надя судорожно вцепилась в спинку кресла.

- Неужели нормальные люди смотрят этот звериный бред?

Борис Захарович степенно протирал очки.

- А что поделаешь? Если другого ничего не дают, - сказал он. - Кстати, можно ли по системе Бабкина передавать телевидение на расстояние... ну, скажем... две тысячи километров? Как думаешь?

Бабкин от смущения залился краской и промямлил:

- Какая там система... Я ничего... Я даже...

- Нет, ты скажи: Москву будет видно за две тысячи километров?

- Будет.

- Вопросов больше не имею.

Инженер смотрел на Бабкина с ласковой усмешкой. Очки все время сползали на нос, открывая добродушные глаза с красноватыми жилками. Тимофей понимал, что Борис Захарович спросил о дальности неспроста. Вероятно, он серьезно надеялся на успех телепередач методом отражения, но инженер не мог не знать, что прием отраженного луча где-либо в Лондоне возможен только на специальный телевизор. Вероятно, придется пользоваться сантиметровыми волнами, а массовых телевизоров, рассчитанных на этот диапазон, пока еще нигде не существует.

- Теперь я понимаю, чем был недоволен мой американской коллега, - сказал Борис Захарович, когда Пичуев стал искать новую станцию.

- О ком это вы? - спросил он, следя за вспышками на экране.

- Вспомнил старика Ли де Фореста. Почти мой ровесник, человек, известный всему радиомиру. В свое время я следил за каждой его напечатанной работой - и прямо могу сказать: потрудился он немало. Большой изобретатель. Создал и усовершенствовал многие электронные приборы.

- Кто же из нас этого не знает, Борис Захарович! Даже в нем, - Пичуев указал на телевизор, - мы найдем его труд, так же как и других ученых - русских, американцев, англичан, немцев. Смешно было бы подумать, что мы, советские инженеры, не используем опыт мировой науки. Кто же из нас будет отрицать, что Ли де Форест является одним из создателей радиолампы, что у него есть крупные изобретения в телевидении?

- О чем он искренне сожалеет. Мне пришлось как-то читать об этом в американском журнале. Старик просмотрел передачи нью-йоркских телевизионных компаний и честно заявил: очень, мол, сожалею о своей прошлой работе в области телевидения. Коротко и ясно.

Но старик Ли де Форест видел далеко не все. Для забавы его молодых соотечественников, переплывших через океан, услужливые дельцы приготовили кое-что похлеще. Они должны угодить своим хозяевам, а потому: "Позвать сюда режиссеров и художников! Ах, вы уже здесь, шалопаи? Ну, так вот. Сделайте всё, чтобы гости не скучали". Так представлял себе подобную ситуацию советский инженер Пичуев, глядя на экран телевизора, настроенного на волну и строки как будто бы парижского телецентра (если верить справочнику). Шла внестудийная передача на английском языке, видимо рассчитанная на американских туристов. Рекламировался вновь открытый кабачок под девизом "Все там будем".

Если б у инженера не было абсолютной умеренности в науке и намечалась хоть маленькая склонность к мистицизму, то впечатление от увиденного на экране было бы ошеломляющим. Сам Гофман - на что уж мастак по части чертовщины - посовестился бы придумать столь невероятную обстановку для встреч своих героев.

Пичуев видел тачным инженерским глазом весьма совершенную телевизионную технику. Несмотря на слабое освещение кабачка, телекамеры работали великолепно.

С предельной ясностью видно было все: низкие своды подземного склепа, черные стены с белым орнаментом. Стоят гробы с кистями. На них расселись лихие парни в форме американских летчиков.

Положив ноги в тяжелых башмаках на стол, то есть на крышку гроба с никелированными стойками по углам, гости пили вино из пластмассовых черепов. Рядом, закатывая глаза, визгливо хохотала тощая девица, похожая на ящерицу.

Все места были заняты. Официанты, одетые факельщиками из бюро похоронных процессий, разносили черепа с напитками. Орган вначале играл погребальную музыку, но вдруг загремел джаз. Задергались танцоры, будто нервный тик сводил им руки и ноги.

"Зрелище явно клиническое", - подумал Пичуев и вспомнил, что этот, с позволения сказать, танец он случайно увидел в московской квартире, где собралась артистическая молодежь (в основном студенты). Откуда они собезьянили эту идиотскую новинку, Пичуев до сих пор не мог понять.

Возможно, только сейчас инженер подумал, что малая дальность телевидения имеет и свои хорошие стороны. Чумной яд подобной культуры, медленно отравляющий подневольный народ в некоторых странах Европы, мог бы проникнуть и к нам, если бы врагам удалось использовать такое мощное средство пропаганды, как телевидение. Правда, советский народ не очень-то восприимчив. Мы смотрели и американские детективы и слезливо-банальную чепуху трофейных немецких фильмов. "Но у нас есть дети, - вспомнил Вячеслав Акимович, глядя на экран. - Разве можно допустить, чтобы видели они картины, демонстрирующие систему американского воспитания убийц? Разве кто-нибудь из нас навсегда не откажется от телевизора, если заметит, что любознательный сынок интересуется загробным миром в кабаке?"

- Леди и джентльмены! - перекрывая шум голосов, закричал шарообразный человек во фраке. - Вы сможете испытать настоящий ужас всего лишь за десять долларов! Леденящее дыхание смерти стоит только десять долларов! Смотрите оригинальный аттракцион "Заживо погребенный".

Поднялись сразу три офицера-летчика и с ними девица-ящерица, но выяснилось, что вместе нельзя. Ужас продается каждому в отдельности.

- Где он? Показывайте! - Девица протиснулась вперед и взяла под руку толстяка, торгующего "леденящим дыханием".

- Пардон, мадмуазель, - предупредил он. - Женщинам запрещено категорически.

Первым решил испытать удовольствие живого погребения молодой летчик с распухшим от пьянства лицом. Друзья начали с ним прощаться, чокаясь наполненными вином черепами, хозяин аттракциона фотографировал летчиков, обещал через пять минут выдать карточки, а потом, положив в карман десять долларов, проинструктировал потребителя ужасов. Оказывается, он должен просидеть в комнате, куда его отведут, ровно двадцать минут. До истечения срока его просто не выпустят.

Диктор, который объявлял эту веселую передачу, рассказал уважаемым зрителям, что сейчас будет включена замаскированная телекамера, находящаяся в том месте, куда отвели любителя ужасов. Он, конечно, не будет знать, что за ним наблюдают телезрители.

Камера включена. Видна внутренность тесного склепа. Прямо - открытый гроб. Колеблющееся пламя свечей освещает мертвое лицо.

Полупьяного янки вталкивают в склеп. За ним гремят засовы. Аттракцион начинается. Офицер расстегивает воротничок и тупо оглядывается. Соседство с мертвецом ему не очень нравится, хотя за это и заплачено десять долларов. Пошатываясь, он подходит к гробу. За эти, что ли, ужасы доллары берут? На лице его появляется презрительная усмешка.

Но вдруг глаза выкатываются из орбит, делаются стеклянными, отчаянный хрип застревает в горле.

Он получил все, что хотел, даже с избыткам. Хозяин аттракциона был по-своему честен. Богатый клиент в погоне за острыми ощущениями увидел себя в гробу. Да, именно так. Лицо фосфоресцировало, страшное, застывшее в надменной улыбке. Нет, это не отражение в зеркале, это он сам - окоченевший труп.

Достаточно? Нет! За те же деньги он испытывает новое удовольствие. По мертвому лицу ползут черви... С диким воплем бросается он к железной двери, стучит кулаками, ревет от страха. Но честный предприниматель знает, что получил за каждую минуту по пятьдесят центов, поэтому выполняет свои обязательства до конца. Стучи не стучи - дверь заперта.

Пичуев выключил телевизор. Долгое молчание. Наконец Бабкин пробормотал:

- Наглядная картинка!

Он раньше плохо представлял себе, что такое "оскудение духовной культуры", "маразм" и "разложение буржуазного общества" - термины, часто встречающиеся в газетах, - а теперь все это увидел воочию, причем и я буквальном и переносном смысле. "Чего стоит только этот герой! - думал Тимофей, все еще не отрывая глаз от темного экрана. - Увидел свой скорый конец. Это тебе не бомбы бросать". Бабкин почему-то считал, что летчик из кинохроники и искатель ужасов в кабачке одно и то же лицо, а потому испытывал некоторое удовлетворение. Пусть там, на Западе, посмотрят, сколь крепки нервы у претендентов на мировое господство, - умнее будут.

Борис Захарович брезгливо морщился, словно муху проглотил, потом оказал, обращаясь к Пичуеву:

- Если вы и дальше так будете испытывать аппараты, принимая бред несусветный, то я, вроде старика де Фореста, пожалею, что помогал вам. Бабкин, открой окна. Закупорились. Дышать нечем.

Тимофей распахнул окна настежь. Вячеслав Акимович глубоко вдохнул ночную свежесть и мысленно согласился с Дерябиным: такие испытания надолго отобьют охоту к дальновидению. Надо попробовать принять другую программу. Взглянув на часы, он спросил у Нади:

- Вы точно помните, что пропавший передатчик... как его?.. "Альтаир" работает в начале каждого часа?

- Точно.

Вячеславу Акимовичу потребовалось срочно узнать: какая волна, число строк, где это записано? Надя его успокоила и сказала, что все записано, но тетрадь в машине.

- Принесите ее быстренько.

Однако Надя не трогалась с места, опасливо поглядывая на темные окна. Ей было неудобно сознаться, что после этой отвратительной передачи страшно выйти в ночную темень одной. Наконец решилась на другое.

- Тимофей Васильевич, помогите мне, - сказала она, подходя к двери и надевая пальто. - Тетрадь в самом нижнем ящике. Я одна не подниму.

Бабкин сразу понял ее невинную хитрость, но ему польстило, что гордая девица, привыкшая к безусловному поклонению Димки и других таявших перед ней ребят, вынуждена была обратиться за помощью к нему, Тимофею, хотя он ее не любил и подчеркивал это абсолютно равнодушным и даже неприязненным отношением. Правда, за последнее время она изменилась к лучшему. Интересно, что будет с приездом Димки!

Опираясь на крепкую руку Бабкина, Надя боязливо оглядывалась, и Тимофей понимал ее. Ничего не попишешь, женские нервы. Но как приятно сознавать, что это слабое существо ищет у тебя защиты! И Тимофей стал ее успокаивать.

- Подумаешь, ужас! - презрительно цедил он сквозь зубы. - Да я сразу понял, как это все устроено. Летчик с пьяных глаз ничего не разобрал. А тут обыкновенная техника и, как говорится, никакого мошенничества. Ведь его этот толстый снимал? Снимал. Вы же сами видели. Потом пленку моментально проявили, сделали диапозитив и вставили в стереоскопический фонарь. В общем, получилось стереокино в гробу... Червяков спроектировать тоже не трудно. Обыкновенный маразм и разложение. У нас в "Стереокино" комедии показывают, а у них - мертвецов. Мы смеемся, а они вопят. Полная закономерность.

Как и следовало ожидать, никаких ящиков Бабкин не поднимал, тетрадь оказалась у дежурного техника возле контрольного телевизора в машине. Эта передвижная лаборатория использовалась институтом для выездов на испытания.

На обратном пути Тимофей уже сам взял Надю под руку, готовый рыцарски защищать ее не только от воображаемых призраков, но и от реальной опасности, если бы таковая ей угрожала. Бабкин вдруг почувствовал необычайную гордость за себя, за Димку, за всех советских мужчин, молодых и старых, которые иначе и не могут относиться к женщине.

Раньше он не думал об этом. На солнце смотришь только при затмении. Так и сегодня, когда черная тень звериного мира промелькнула на экране телевизора, Бабкин понял и сердцем и умом, как прекрасно солнечное небо над нашей страной, как благородны и чисты наши люди.

Он вспоминал путешествие по чужому миру, рев хохочущей толпы, слезы живой мишени, мисс Пфефер, выплевывавшую грязь, предсмертный женский визг и, вспоминая об этом, еще крепче сжимал руку Нади.

 

|===> файл_1 ===> файл_2 ===> файл_3 ===> файл_4 ===> файл_5 ===>|