ЗОЛОТОЕ ДНО. Часть 2

Голосов пока нет

После того как Мариам сообщила Гасанову дополнительные расчеты прочности нового стометрового основания, он решил все проверить сам. Взял у нее тетрадь с записями, вытащил из кармана счетную линейку и, сжав губы, начал пересчитывать числовые значения, показавшиеся ему недостаточно точными.

Мариам стояла около стола в ожидании и прислушивалась к ударам волн в тонкую стенку дощатого домика. Лампочка все сильнее и сильнее раскачивалась под потолком, дрожали стекла в маленьком оконце. Сквозь щели в раме сочилась вода и тонкой струйкой стекала на стол, на тетрадь с записями.

Гасанов этого не замечал. Он часто откидывал непослушные волосы с мокрого лба, задумывался на мгновение, и вновь в его нетерпеливых пальцах скользил движок линейки...

Каждый жест, каждая фраза инженера, сосредоточенное и в то же время недовольное выражение его лица, когда он оценивал чертеж своей новой конструкции, глубокие складки между бровями, сжатые тонкие губы – все это было очень хорошо знакомо Мариам. В институте многие считали, что с Гасановым работать очень трудно. Его строгая требовательность подчас расценивалась, как придирчивость. Чертежницы из группы Гасанова испытывали неподдельный страх, когда инженер, заметив небрежность или ошибку в чертеже, вдруг краснел от гнева и при всех резко отчитывал провинившуюся.

Мариам вспомнила день, когда еще пятилетней девочкой она встретила Ибрагима у себя во дворе... Этот горячий и вспыльчивый мальчуган подчинил своей воле всех соседских ребят. Они ходили за Ибрагимом по пятам, так как только он мог выдумывать самые необыкновенные затеи. Это он сделал качели, перекинув тонкую трубу через высокий каменный забор, – так он испытывал крепость нервов и смелость своих товарищей. Ибрагим же выдумал и головокружительное катанье с окрестных гор не на санках, а на самодельных колясках. Что поделаешь, снега в Баку почти не бывает!..

Маленькому Ибрагиму не раз доставалось от родителей за подобные дела, но он не унывал, придумывал все новые и новые затеи... С годами все это постепенно проходило, но и потом, в школе, даже в старших классах, неугомонный изобретатель нет-нет, да и придумает какую-нибудь занятную штуку, вроде перепончатых плавников. Ибрагим пытался практически доказать, что если надеть на руки и на ноги специальные плавники с перепонками, как у лягушек, то можно очень быстро плавать. Он их сам сделал из алюминиевых трубок и резины от велосипедной камеры.

Потом учеба в институте, работа в комсомоле, увлечение изобретательством, большая конструкторская и организаторская работа... Обычное начало биографии передового советского инженера.

Мариам помнила первую встречу Гасанова с ее старшей подругой, Саидой. Тогда они вместе работали и общей исследовательской группе. Многого сейчас не могла понять Мариам. “Что же случилось с Саидой?” искренне, с болью в сердце за своих друзей спрашивала она себя и не находила ответа. Неужели Саида настолько увлечена работами Васильева, что больше ничего не видит? Мариам казалось, что такое чрезмерное увлечение вызывает у Ибрагима недовольство, вполне естественное в его положении. Он ждет от нее усовершенствованных приборов, которые очень нужны. Саида ему совсем не помогает. Правда, вся автоматика на опытной вышке Гасанова была поставлена Саидой. Но это она сделала еще до своей командировки. Мариам помнила, как дружно тогда они работали. “Нет, так нельзя! – думала она. – Сейчас, как никогда. Саида должна поддержать Ибрагима. Неужели она этого не чувствует?”

Холодом и влагой пахнуло от двери. В комнату заглянул Григорян:

– Такого шторма никогда не видал! Надо лодки готовить, пояса надевать.

Он прихлопнул дверь и скрылся в темноте. Мариам встревожилась: “Как-то будут вести себя ребята?”

Сильный порыв ветра распахнул дверь и ударил о дощатую стенку. Мариам бросилась к двери, но закрыть ее не могла. Вырываясь из рук, дверь, как живая, в отчаянье билась о стену. Через порог перекатилась волна.

Гасанов бросил чертеж и подскочил к Мариам... Справившись с дверью, инженер выбежал на мостик.

Григорян и моторист проверяли крепления лодок. Стальные трубы вздрагивали при каждом ударе волны.

Всем были розданы спасательные круги.

– Ребята очень боятся? – с тревогой спросил Гасанов, всматриваясь в лицо Григоряна: в слабом свете фонаря блестели капли, ползущие по его щекам и подбородку.

Мастер медлил с ответом. Затем вытер лицо платком и с наигранной веселостью воскликнул:

– Чтобы такие ребята испугались! Как можно? – и тут же похвалил свои “молодые кадры”: – Понимаешь, они уже хорошо работают. Записи аккуратные. Сам смотрел.

Электрический фонарь, подвешенный у вышки, казался молочно-белым призрачным шаром. Он освещал мокрые доски, по которым перекатывались пенистые волны. Лодки были перевернуты. Опытные установки закрыты брезентовыми чехлами.

Григорян и моторист спрятались от ветра под вышку: внизу она была защищена от непогоды.

Ребята забрались повыше на стальной переплет и оттуда с любопытством всматривались в темноту. Они ничего не видели, кроме растрепанных волн, блестевших в свете фонаря, и крупных, тяжелых брызг, падавших на звенящий настил, точно стеклянные орехи... Все остальное скрывала темнота.

– Жизнь интересная у нас получается, – начал Степунов, крепко держась за стальную решетку. – Вот я, например, всегда хотел быть моряком, думал, что нет на свете ничего лучше, чем служить на корабле. И вдруг я сегодня попадаю на корабль... Разве не похоже? Сейчас я вроде как на капитанском мостике. – Он неслышно рассмеялся.

– Хочешь капитаном быть? Да? – ехидно спросил Али, посматривая вверх. – Хорошее желание, но только... – он прыснул от смеха, – если бы да верблюду крылья!..

– Ну и ладно, – смутился “капитан”. – А разве быть матросом плохо? Или, скажем, штурманом? Вот, предположим, наш корабль в море...

– Совсем похоже, – кто-то пробасил снизу: – берег далеко, и мачта есть, и шлюпки к борту пришвартованы...

– Даже матросы есть, – добавил из темноты другой голос. – На нашем неплавающем корабле и мы с их работой справимся!

– Капитан тоже есть, – заметил Али, – Без этой должности не обойдешься.

– Уж не ты ли в капитаны просишься? – насмешливо спросил Степунов.

– Зачем я, – с подчеркнутой скромностью ответил Али. – Тут есть замечательный капитан.

– Кто же?

– Ясно, что Гасанов. Здесь ему такие права положены.

– А кто же, по-твоему, адмирал? – опять раздался голос из темноты.

– Конечно, сам директор. Когда он приезжал сюда, парадный трап спускали, – убежденно ответил Али.

– А Григорян кто, по-твоему? – не отставал все тот же настойчивый парень.

– Боцман! – со смехом ответил Степунов. Приложив руку к глазам и как бы стараясь что-то разглядеть в кромешной темноте, он на минуту замолчал, затем восторженно крикнул: – Ну и шторм! Двадцать баллов!

– Зачем врать, скажи, пожалуйста? Такого никогда не бывает, – укоризненно сказал Али.

– Мало ли что! И корабля такого не бывает. Так даже интереснее... А что, ребята, здесь на вышке тоже здорово! Мне кажется, лучше, чем на корабле. Вот только надо все видеть по-интересному.

– Это как в бинокль или телескоп? – послышался насмешливый голос.

– Зачем так говоришь? – вступился за своего друга Али. – Бинокли-минокли... Совсем не понимаю! Обыкновенно надо смотреть. Я раньше думал: никогда не буду работать на заводе или на буровой. Все ребята хотят быть летчиками или моряками. Говорят, на буровой неинтересно, на заводе скучно – точи разные гайки-майки, болты-молты... А теперь я узнал: “ели хочешь хорошо работать, везде интересно.

– В самую точку попал, Али! – оживился Степунов. – У меня брат есть, он в мореходном училище учится. Задается – не подходи! В плавании был, про шторм рассказывал... А потом и говорит: “Ты, сухопутная крыса, знаешь ли ты, что такое шторм? Это, дорогой мой, урок мужества... Важно “не сдрейфить”! Теперь я ему расскажу про этот урок. Пусть бы он здесь посидел!..

Высокая волна с ревом ударилась о вышку и обдала ребят, как дождем.

– То-то! – удовлетворенно заметил Степунов, вытирая лицо. – Даже сюда достает.

Ребята придвинулись к нему вплотную и, крепко держась за железный переплет, смотрели в черную морскую даль.

– Ребята, а ребята, – испуганным шепотом проговорил маленький Али, – она качается...

– А как же ты думал? – солидно заметил Степунов. – Мачта, она всегда должна качаться, если шторм... Вы только, ребята, спасательные круги не упустите!

– Слыхали, – отозвался Али. – Боцман Григорян приказывал.

– Может, и ни к чему они? – успокаивающе рассуждал Степунов, поправляя сползающий круг. – Что поделаешь, на корабле – как на корабле!.. Вахтенный журнал тоже надо вести.

Он наклонился над клеенчатой тетрадью, достал из кармана карандаш и начал что-то записывать...

Шторм постепенно утихал. Уже показались на горизонте береговые огни.

– До чего же интересная жизнь раньше у моряков была! – мечтательно рассказывал все тот же Степунов. – От книжки не оторвешься! На каждой странице – приключения. Плавали в океанах и острова искали, всякие там жемчужные бухты...

– Подумаешь! – презрительно отозвался до этого молчавший Рагим. – Я вот что, ребята, слыхал... – Он понизил голос и почему-то оглянулся по сторонам. – В нашем море ходит по дну необыкновенный корабль... Только говорю я вам, ребята, под честное комсомольское слово. Мы в институте работаем, и о том, что у нас делается, никто не должен знать... Да вы и сами понимаете. Не в первый раз!.. Так вот, – чуть слышно продолжал он, – корабль этот ведет знаменитый капитан...

– Выдумываешь! – дернул его за рукав Али. – Это ты в книге прочитал про капитана Немо.

– Ну вот, стану я врать! – обиделся Рагим. – А белый шар?

– Ну и что ж?

– Откуда же он мог выскочить, как не из подводного корабля?

Рагим с достоинством замолчал, как бы прислушиваясь к возможным возражениям. Но ребята тоже молчали, видимо стараясь представить себе таинственный корабль, ползущий по морскому дну.

– Нет, я все-таки этого не пойму, – задумчиво сказал Степунов. – Даже не верю... Корабль – и вдруг ползет по дну!.. В книжках все получается по-другому. Ну вот, скажем, о нас как бы написали...

– Слышите, ребята! Про Петьку Степунова, геройского моряка, скоро книжки будем читать, – крикнул кто-то со смехом и закашлялся.

– Да я не о себе, – оборвал товарища Степунов. – Ребята, кто там поближе сидит, стукните Генку по спине! Говорить мешает... Значит, так бы написали, – продолжал он, как бы читая “с выражением”: – “Шторм застиг смелых моряков недалеко от берега. Кругом – рифы, подводные скалы, волны ревут. Выбегает из штурманской рубки сам капитан Гасанов и кричит:

“Свистать всех наверх! Спустить бомбрамсели!” Матросы – сразу на мачты, и вдруг...”

Степунов не успел закончить своего рассказа. Резкий толчок потряс всю конструкцию подводной башни... Вышка закачалась и склонилась к воде.

Ребята изо всех сил вцепились в железный переплет. Первым опомнился от испуга Али. Он ухватил Степунова за плечо и прохрипел:

– Рифы?..

Рассказчик посмотрел на него расширенными от страха глазами и утвердительно кивнул головой. Будто опомнившись, он взглянул на часы и что-то быстро черкнул в тетради.

Гасанов выскочил из домика и, не дыша, в каком-то странном оцепенении остановился на мостике. Невидящими глазами он смотрел на вышку, которая, как на кинокадре, остановилась в момент падения.

Втянув голову в плечи, словно ожидая удара, инженер прислушался... Сейчас, сейчас будет конец! Взметнется вверх дощатый настил, повиснет над водой и скроется в бушующих волнах...

Гасанов вздрогнул, как от резкого толчка, и широко раскрыл глаза. Сильно наклонившись, вышка застыла в своем падении.

Раскачивался призрачный шар фонаря, и метались по мокрым доскам черные тени.

 

 

* * *

 

 

Ветер стихал. Над морем взошла луна, мерцали звезды, и усталые волны уже еле-еле поднимались на дощатый островок.

Мариам стояла в тени за вышкой, стараясь не выдавать своего присутствия. Она ничем не могла помочь Гасанову. Говорят, что в такие минуты человеку нужно хоть немного побыть одному.

“Может быть, сообщить Саиде? – подумала Мариам и хотела сразу же броситься к радиотелефону. – Нет, напрасно... Где искать ее? В каких далеких глубинах?.. Рустамов? Вот кто нужен здесь!.. – решила Мариам. – Сейчас же, сию минуту.

Она побежала к радиостанции. Дрожащей рукой повернула переключатель. Вспыхнули лампочки, освещающие шкалу.

Парторга дома не оказалось, он только что выехал. Куда? Неизвестно.

Мариам как-то сразу поникла и снова вышла на мостик.

Скользя на мокрых досках, к мостику спешил Григорян. Участливо заглядывая Гасанову в лицо, он заговорил:

– Все благополучно, Ибрагим Аббасович. Одна стойка поломалась. Какой шторм выдержала, а как ветер стихать стал, вдруг лопнула.

– Что с ребятами? – прежде всего спросил Гасанов.

Мариам затаила дыхание.

– Орлы! – с нескрываемой гордостью ответил Григорян. – Сейчас механизмы крепят, чтобы в воду не скатились.

Мариам смотрела на приподнявшийся конец площадки, на вершину наклонившейся к воде сорокаметровой конструкции, где раскачивался от ветра фонарь, и ей стало искренне жаль Гасанова. Она глубоко верила и его талант, в его возможности.

“Но что же случилось? Где ошибка?” спрашивала себя Мариам и бессознательно сжимала мокрые и холодные поручни. Вглядываясь в темные фигуры, она прислушивалась. Гасанов молчал.

“Что-то будет теперь с его новыми работами? – думала Мариам. – Неужели никогда ему не удастся построить свою стометровую конструкцию? Нет, этому поверить нельзя!..”

Ветер почти совсем стих. Волны начали отступать. Осада кончилась, враги уходили.

Как всегда под утро, еще ярче заблестели звезды. Мариам распахнула плащ и жадно вдыхала свежий ветер. Он был сухим, насыщенным запахом виноградников и цветов. И, может быть, впервые за все эти тревожные дни Мариам подумала о том, что глубоко пряталось в тайниках ее сердца, о том, что она скрывала даже от себя... Нет, это были не чертежи и, к стыду ее, не горести Гасанова, не заботы о друзьях... Нет!

Вновь она представила себе шумный праздник на крыше института, тихий, спокойный голос... Всего лишь несколько обыкновенных фраз... Она думала о том, что все слова и каждое из них она помнит, будто заученные, отчетливо и точно. Это непонятно, страшно... Почему слова?..

Тщетно Мариам пыталась восстановить облик человека, который говорил их: он сразу исчезал, как отражение на встревоженной воде.

 

Глава тринадцатая

“ДВАДЦАТЬ ТРИ ЧАСА СОРОК МИНУТ”

 

 

Давно не заходил Агаев в свой кабинет.

Несмотря на то что он был директором научно-исследовательского института, где занимаются только новыми проблемами, связанными с разведкой нефти, его можно было встретить всюду: и на промыслах, и на море, и в различных организациях, так или иначе связанных с его институтом.

Директор хорошо знал людей и все то, что они делали. Нередко многие из его друзей удивлялись, как только он успевает обо всем узнать, поговорить с инженерами и рабочими и, главное, всегда безошибочно сделать именно так, как нужно.

Но сегодня Агаев чувствовал себя не совсем уверенно, будто не на своем месте.

Он бросил портфель на стол и грузно опустился в кресло. Торопливо закурил свою зеленую трубку, часто затягиваясь; заставил себя терпеливо ждать и думать только об одном. Директор ждал людей, которых ценил в институте больше всех: Гасанова и Васильева... Правда, Васильев был прикомандирован к институту, но все равно директор считал этого инженера своим, а его дело общим.

“Странный он человек, какой-то неулыбчивый, – думал Агаев, поглядывая на часы. – С ним и разговаривать неловко... Нелюдимый! Сидит, как отшельник, в своем подводном доме, и больше его ничто не касается. Отказался даже сделать для сотрудников института доклад о своем изобретении. Сослался на занятость. Будто бы уж нельзя уделить для такого важного дела каких-нибудь два часа! Непонятно, что это: чрезмерная скромность или просто пренебрежение к товарищам? Во всяком случае, трудно разобраться в характере этого приезжего инженера... Надо сегодня попробовать вызвать его на откровенный разговор, – продолжал размышлять директор. – Любопытно, как он воспримет идею Рустамова о совместной работе с Гасановым?.. Но что делать с Ибрагимом? В душу не залезешь, но, видно, ему дорого обошлась авария на вышке”.

В кабинет просунулась голова секретарши и тут же исчезла за дверью.

Вошел Гасанов. Лицо его, несмотря на темный загар, было бледно.

Директор указал инженеру на кресло. Тот молча сел и, широко расставив колени, стал рассматривать рисунок ковра.

– Что-то Васильев запаздывает, – сказал Агаев, не выпуская изо рта трубки.

Гасанов, не поднимая глаз, спросил:

– Значит, с сегодняшнего дня вы направляете меня к нему на работу, как... – Он помолчал, подыскивая слова, затем махнул рукой: – В общем, что говорить... как чертежника?

– Нет, – с подчеркнутым спокойствием ответил Агаев. – Мы решили, что для этой работы нужен по-настоящему талантливый конструктор, каким мы и считаем инженера Гасанова.

Ибрагим нервно повел плечами.

Агаев разбирал бумаги, что-то записывал в блокнот и незаметно наблюдал за Гасановым.

– Джафар Алекперович! – вдруг обратился к нему Гасанов. Он как будто спокойно смотрел на директора, но нельзя было не заметить, как у инженера слегка дергались брови. – Я не верю, что подводное основание... не выдержало шторма, – размеренно и четко говорил он. – Понимаете?.. Не верю!

– Я тоже, – сказал Агаев, не поднимая головы от бумаг. – Но, видимо, чего-то мы не учли...

– Саида могла бы своим локатором посмотреть место поломки, но она еще не возвращалась.

– Ничего, я уже послал водолазов. Они всё обследуют.

– Салам, Джафар! Салам, Ибрагим, – Рустамов быстро вошел в кабинет. – Сейчас только от Васильева. С самого утра сидел у него... Поздравь жену, Ибрагим, – с теплой улыбкой обратился парторг к инженеру. – У Саиды прекрасно работали аппараты. При первых испытаниях это редко бывает.

Он увидел расстроенное лицо Гасанова и замолк.

– Прости, Али... – стискивая зубами мундштук, начал директор. – Ты ночью ездил по промыслам, и я не мог сообщить тебе... Во время шторма сломалось основание вышки...

Рустамов бросил взгляд на Гасанова и, скрывая охватившую его тревогу, спокойно проговорил:

– Может, мы вовремя приостановили работу над новой конструкцией. Еще раз нужно просмотреть чертежи. Что-то здесь не так... – Парторг прошелся по комнате, затем подошел к Гасанову и положил руку на его плечо: – Видишь, Ибрагим, пожалуй хорошо, что не начали строить новую вышку. Как ты думаешь?

Гасанов молчал. Директор вынул трубку изо рта и с нетерпением ждал, что скажет инженер.

– Понятно, – нарушив затянувшееся молчание, сказал парторг. – Я думаю, что сейчас придется восстановить пятидесятиметровое основание и...

– Подождать шторма, – иронически заметил Гасанов.

– Видимо, так.

Снова повисла тишина. Рустамов рассеянно ходил по кабинету, иногда поглядывая на Гасанова.

– Разрешите, Джафар Алекперович?.. – У двери стоял Нури.

– Заходи, заходи, пожалуйста, – приветствовал директор молодого помощника инженера Васильева. – А что, самый главный подводный житель задержался?

– Не может сейчас, придет позже, – извиняющимся тоном сказал Нури.

Гасанов удивленно взглянул на Агаева и пожал плечами.

– Ничего не понимаю... – Рустамов подошел к Нури. – Я же был у него. Но не в этом дело... Его давно ждет Ибрагим, чтобы начать работу. Где сейчас Александр Петрович?

– Там, – махнул рукой Нури, – у себя внизу, дома. Александр Петрович, конечно, здоров, – добавил он, увидя хмурое лицо Рустамова. – Но вы же его знаете: он никогда не выйдет на берег, пока не исправит неполадки. Сейчас у нас авария с электробуром... Разве в этот момент он может уйти?.. Ни за что в жизни! Говорит: “Передай извинения, что задержался. Очень большие извинения”. Он никогда не обижает людей, но так случилось... Он очень ценит ваше внимание... и...

– Ну хорошо, ясно, – прервал его Рустамов. – Оттого, что будешь говорить “халва, халва”, во рту сладко не будет. – Обращаясь к Гасанову, он добавил: – Вот видишь, Васильев один не справляется, мы и просили твоей помощи. Наверное, придется заново переконструировать бурильную установку...

– И как можно скорее! – поддержал Агаев. – А потом... тебя ждут новые работы. Нам утвердили очень большой план. Людей не хватает.

Гасанов хмуро взглянул на директора.

Парторг перехватил этот взгляд.

– Я думаю, ты, Ибрагим, договоришься с Васильевым. Конечно, не все гладко пойдет. Будет о чем поспорить. Как это у нас говорили старики: “Не поспоришь – не подружишься”. А главное – у вас общие интересы. Как можно не понимать друг друга? Вы оба замечательные инженеры! – Парторг прошелся по кабинету и остановился перед Гасановым. – Когда ты собираешься посмотреть его установку? Видишь, помогать надо.

Гасанов не отвечал. Постукивая бронзовым ножом по мраморной доске чернильного прибора, он, словно его ничего не касалось, прислушивался к легкому мелодичному звону.

– Чтобы не задерживать товарища Гасанова, Александр Петрович просил меня передать... – как бы только сейчас вспомнив о самом важном, вдруг заговорил Нури,– просил передать, что у него уже есть чертежи усовершенствованной бурильной установки. В конструкторском бюро он нашел подходящий проект для его работ. Поэтому... – Он замялся, неловко взмахнул рукой и, уже как бы от себя, добавил: – Поэтому он считает, что может обойтись без помощи инженера Гасанова... Он также думает, что инженеру Гасанову еще много предстоит работы над его собственными проектами...

– Трогательное великодушие! – сдержанно улыбнулся Гасанов. – Передайте ему мою благодарность и уверения... – Он не закончил фразы, приподнялся и уронил нож на мрамор.

Рустамов вздрогнул и поморщился, как от фальшивой ноты.

Нури смущенно вышел из кабинета. Он почувствовал, что его присутствие становится лишним.

 

 

* * *

 

 

В это же время в другом крыле здания Научно-исследовательского института нефти, у огромной стеклянной стены конструкторского бюро, стояла Мариам.

Она бесцельно смотрела на белый переплет окна, на колыхавшиеся от ветра полупрозрачные занавеси, на чертежные столы. Солнечные лучи вычерчивали на бумаге свою немудрую геометрию. Все это было так привычно и знакомо!

Над головой скрипнула рама... Мариам подошла к столу, взглянула на тонкие, уверенные линии. Это ее последний чертеж – гасановская вышка. Таким должно быть стометровое основание... Мариам вздохнула и закрыла чертеж чистым листом бумаги.

Быстро вошел Нури.

– Товарищ Керимова, – сказал он с подчеркнутой официальностью, – это вы делали чертежи электробура?

– Я, – рассеянно ответила Мариям.

– Что-то вы там натворили! Идите-ка на расправу к Александру Петровичу.

– Какому Александру Петровичу? – удивилась Мариам.

– Какому?.. – протянул Нури. – Васильева не знаете? Прямо скажу – не ожидал!

– Что ж тут особенного? – Мариам небрежно передернула плечом. – Я многих не знаю. Где его искать?

– В домике на острове. Только сию минуту! Лодка у причала... Погодите, Мариам, – остановил ее Нури, быстро открыл неожиданно появившуюся в его руках коробку, на минуту задумался и вытащил оттуда звездообразную головоломку. – Это специально для вас, Мариам, самая трудная! Надо кольцо снять. Ни за что не отгадаете!

Он сунул ей в руку проволочную звездочку и побежал вперед.

Проходя мимо зеркала, Мариам невольно остановилась и поправила косы. Затем, как бы спохватившись, сразу помрачнела и быстрым движением откинула их назад.

У выхода девушка столкнулась с Гасановым.

– Скорее, Мариам, чертежи! – задыхаясь, как от быстрого бега, проговорил он.

Вслед за ним возвратился Нури и тут же сказал:

– Ибрагим Аббасович! Если можно, не задерживайте Мариам. Ее срочно ждет Васильев.

Гасанов бросил недовольный взгляд на девушку, молча подошел к чертежной доске и торопливо, поддевая ногтями тугие кнопки, начал откалывать чертеж.

Мариам растерянно посмотрела на него и нерешительно вышла из комнаты. Ей было неловко и стыдно, будто она оставляла друга в беде.

“Нет, неправда! Что я могла сказать? – думала она. – Разве нужны Ибрагиму слова утешения?.. Надо сегодня же поговорить с Саидой, чтобы она как-то его успокоила. Но где ее искать?..”

Садясь на скамейку маленького катерка, Мариам была занята этими мыслями и потом всю дорогу, несмотря на веселость Нури, который рассказывал ей что-то смешное, не могла ни о чем думать, кроме вчерашней аварии...

Вот уже близок островок. Мариам здесь никогда не была.

С непонятным волнением она открыла дверь в лабораторию Васильева.

Прежде всего ей бросился в глаза большой макет установки с белыми шарами.

Рядом, за письменным столом, низко наклонившись над бумагами, сидел человек. Быстро откидывая листки блокнота, он писал.

Остановившись у входа, Мариам сказала:

– Меня вызывал товарищ Васильев.

Человек за столом поднял голову:

– Я Васильев.

– Вы? – невольно вырвалось у Мариам. Она мгновенно вспыхнула, смутилась.

Пронеслись, как обрывки киноленты, картины веселого праздника в институте... Вдруг вновь зазвучали слова, которые она почему-то помнит, как стихи. Помнит она и свои ужасно глупые замечания. Она тогда смеялась над проектом Васильева... Как же она называла эту идею? Феерия?..

Трудно было, но Мариам все-таки овладела собой и холодно заметила:

– Мне сказали, что дело касается чертежей электробура.

– Значит, это ваша работа? – спокойно и равнодушно спросил инженер, указывая на чертеж.

– Моя.

– Садитесь... Нет, вот сюда... Прежде всего, зачем здесь такой запас прочности?

– Мне казалось, это даст возможность увеличить скорость вращения электробура, – уже в тон ему, так же равнодушно ответила Мариам. – Все изложено в моей докладной записке.

– Эта? – Васильев показал на листки бумаги.

Мариам узнала выписки из своих расчетов:

– Да.

– А вы знаете, что это значит? – строго спросил Васильев.

– Я не догадываюсь, о чем вы говорите, – сдержанно заметила Мариам. – Если этот вариант вам не подходит, я могу переделать.

– Обязательно! Но... Как вы думаете, если еще несколько усилить основание и заменить вот эти подшипники, – он указал на чертеж, – то можно ли увеличить скорость вращения ротора до четырех тысяч оборотов без перегрузки машины?

– До четырех тысяч? – удивилась Мариам.

– Ну конечно... Вы же понимаете, что в вашем предложении все это есть... Подумайте! Если...

– Постойте, постойте! – Мариам сделала протестующий жест. Она словно постепенно представляла себе всю конструкцию во всех деталях, появляющуюся на чертеже. – Если удлинить систему, – медленно продолжала она, – то... можно. С алмазной коронкой, мне кажется, можно достигнуть еще большей скорости... Впрочем, извините, тут все еще надо пересчитать и проверить.

– Я прошу понять, как это мне нужно! – с легким волнением заметил Васильев. – И не только мне! Если это все осуществится на практике, то время проходки скважины будет исчисляться не днями, а часами. Но... не увлекайтесь!.. Иначе я тоже могу сказать, что ваше предложение – фантастика или... что вы еще там говорили?.. Да, феерия!

Мариам смущенно опустила голову и машинально стала снимать кольцо с проволочной звездочки.

Васильев улыбнулся. Эту улыбку девушка все-таки заметила, причем впервые за время разговора.

Инженер встал из-за стола и зашагал по комнате.

– Над чем вы сейчас будете работать? – вдруг неожиданно спросил он, останавливаясь возле Мариам.

– Заканчивать некоторые узлы в стометровой конструкции Гасанова, – как бы подчеркивая свой особый интерес к этому важному объекту, ответила она.

– Да-да, – отрывисто подтвердил Васильев, – у него смелые решения!.. Не хочу вас отрывать от этого большого дела... Я слышал от парторга, что Гасанов согласился мне помочь. Теперь, видите, это не нужно. Вы подсказали новое направление... Перед тем как докладывать директору, я хотел в этом окончательно убедиться. Жаль, что вы заняты! Мы бы сделали очень скоро все изменения в конструкции. А?

Мариам не знала, что ответить инженеру. Она очень хотела заняться любимым делом. Среди множества конструкторских задач, которые ей приходилось решать за чертежным столом, ее больше всего интересовало усовершенствование электробура. С этой работой она была связана давно, гораздо раньше, чем с новыми изобретениями Гасанова.

Мариам не могла представить себе, что ее скромное предложение по увеличению прочности основания бура вдруг подскажет такому инженеру, как Васильев, новое решение в направлении его дальнейших работ. А как бы хотелось довести свое маленькое дело до конца, чтобы не на чертеже, а в опытной конструкции увидеть новый скоростной бур, потрогать его руками и, может быть, даже самой присутствовать на первых испытаниях!..

Обо всем этом думала Мариам и колебалась с ответом. Ей нужно было сказать, что выполнение чертежей новой стометровой конструкции Гасанова, по решению дирекции, откладывается, что сейчас чуть ли не весь институт будет занят работами Васильева, и она в том числе. Но это казалось Мариам чем-то нечестным в отношении Ибрагима: нельзя оставлять своего друга в беде!.. Что бы там ни случилось, она не может бросить работу над его конструкцией, конечно если не прикажет директор...

Васильев не замечал Мариам. Он внимательно рассматривал чертеж, скользя по нему карандашом, и, может быть, совсем позабыл о молодом конструкторе.

Новое, еще не испытанное ею чувство, желание сделать что-то очень хорошее и нужное для этого непонятного и в то же время почему-то близкого ей человека заставило Мариам принять решение.

– Я сделаю в свободное время... все изменения и... все, что нужно в чертежах, – с трудом, словно выдавливая из себя эти слова, сказала Мариам.

Благодарно взглянув на нее, инженер снова наклонился над доской.

– Когда я получил ваши чертежи, – задумчиво постукивая карандашом, говорил Васильев, – то сразу почувствовал, что где-то здесь кроется истина... Вы же конструктор – знаете, как иногда малейший намек подсказывает именно то решение задачи, над которым часто сидишь целые месяцы...

– Если нужно, я могу очень скоро закончить эту работу, – опустив голову, проговорила Мариам. – Мне кажется, в группе Гасанова сейчас задерживается проектирование его новых конструкций.

– Почему?

– Это мое предположение, – неохотно ответила Маркам. – Бывают всякие ошибки, неудачи...

– Александр Петрович, вас ждет директор, – сказал Нури, входя в лабораторию.

– Мне можно идти? – торопливо спросила Мариам.

Васильев ее не слышал, застывшим взглядом смотря на крышечку чернильницы.

Мариам бесшумно проскользнула в дверь.

– Ошибки, неудачи... – как бы про себя повторил Васильев. Он тряхнул головой и подошел к макету кассеты с шарами. – Работа наша такая, Нури... Эта маленькая девушка – конструктор. Сколько раз за свою недолгую жизнь она встречалась с ошибками и неудачами?.. Вот и у нас с цистернами ничего не получилось. Я совсем не того ожидал... Огни плохо видны, иногда совсем гаснут...

– Может, еще раз попробуем? – неуверенно спросил Нури.

– Трудно искать шары, – продолжал размышлять вслух инженер. – В тот вечер, когда лодка с ребятами проскользнула мимо нашего сторожевого катера, шар долго не находили. Если море неспокойно, их совсем не соберешь...

– Будем еще раз проверять, – снова сказал Нури.

– Нет, наши шары совсем не годятся! Мы делаем уже четвертую попытку... Ошибка, Нури, ошибка это, не только неудача!

Он обеими руками взялся за голову, потом медленно скользнул ладонями по седеющим волосам, словно хотел этим движением освободиться от всех мыслей, связанных и с ошибками и с неудачами.

Подойдя к столу, инженер нажал рычажок громкоговорящего телефона.

– Я слушаю, – ответил женский голос.

– Говорит Васильев. – Он наклонился к микрофону: – У директора кто-нибудь есть?

– Да, Гасанов с чертежами.

Васильев поблагодарил секретаршу и выключил телефон.

– Немного подождем, – сказал инженер, снова смотря на кассету с маленькими белыми шариками. – Впрочем, нет! – Он закрыл ее чехлом. – Проедемся около берега, Нури. Давно я не видел город с моря! Позволим себе короткий отдых.

Нури обрадовано побежал к лодке. Васильев медленно шел за ним.

“Умница! – неожиданно подумал он о Мариам. – Могла бы быть хорошей помощницей... Как это она здорово решила вопрос с увеличением скорости электробура!..”

С тайной тревогой Нури наблюдал за Васильевым. Всю дорогу инженер молчал, лишь изредка окидывая взглядом освещенные заходящим солнцем оранжево-лиловые виноградники.

Возле песчаной косы Нури встретил лодку со своими друзьями.

– Наши, Александр Петрович! – сказал он, указывая на “плавучую лабораторию”. – Подшефные.

– Чьи? – не расслышал инженер.

– Керимовой Мариам, – пояснил Нури.

– Мариам? – рассеянно переспросил Васильев.

– Хотите посмотреть? – оживился Нури и тут же крикнул: – Рагим! Давай сюда!

Нури, как никогда, хотелось чем-нибудь развлечь усталого инженера и, главное, показаться в обществе знаменитого изобретателя своему другу Рагиму, бывшему копировщику из конструкторского бюро.

Васильев с видимым интересом наблюдал за приближавшейся плавучей базой молодых техников.

“На самом деле, полезное занятие для ребят, – думал он. – Тоже конструкторы! Построили каюту, развесили антенны, мотор где-то достали. Техника разнообразная... Но что они сделали с мотором? Дикий треск, прямо пулеметный”.

Ребята от волнения не могли говорить, когда “сам Васильев” пожал каждому из них руку.

Он уже успел подробно осмотреть все их сооружение и переделанный мотор, и только тогда у Рагима, виновника всех этих затей, язык отлип от гортани.

– Товарищ Васильев, – еле вымолвил он, теребя в руках бумажную трубку, – можете посмотреть один чертеж?

– И здесь чертежи? – вздохнул инженер.

Нури сурово посмотрел на Рагима: пристает со всякой ерундой!

– Ну, показывай, – сказал конструктор. – С этого мы все начинаем.

Рагим от волнения никак не мог развернуть лист: он все время свертывался в трубку. Васильев расправил чертеж у себя на колене.

Ободренный вниманием конструктора, Рагим успокоился и уже держался с достоинством. Указывая на развернутый лист, он пояснял:

– Здесь изображен электрический глиссер в одну десятую натуральной величины. Вот электромотор, аккумуляторы...

– Занятно! – заметил Васильев, с интересом рассматривая чертеж. – Электроглиссер?.. Не слыхал о таком. Ну-ка, дальше, дальше!

– У нас есть, как бы вам сказать... – мучительно подбирая слова, продолжал Рагим. – Ну, не знаю... техническая линия в жизни. Вы только не смейтесь над нами!.. Думаете, нам глиссер нужен? Совсем нет... Мы разные моторы пробуем... Почему нельзя от любой техники получить в два раза больше нормы? Почему? Да? – Рагим волновался, и в голосе его появились привычные для бакинцев интонации.– На моторе написано, что его мощность один киловатт, а если переделать мотор – два можно получить? Можно!.. А десять? Наверное, тоже можно, только думать надо... Просто к этому делу не подойдешь... Мы с разными автоматами работали и сейчас тоже на опытной гасановской установке... Вот посмотришь на какое-нибудь реле и думаешь, что не так оно сделано, большого тока не выключает, для этого другое надо ставить... А почему тогда Керимова Мариам даже для электробура увеличивает нагрузку?.. Вот мы и хотим тоже к этому подойти своей головой, своими руками. Не было электроглиссера, а мы сделаем и докажем, что даже маленький электромотор будет двигать лодку! – Пот выступил на лице у Рагима. Он вздохнул и робко спросил: – Что-нибудь у нас выйдет, товарищ Васильев? Правильно рассуждаем?

Инженер молчал.

Рагим и его товарищи старались определить по выражению его лица, что скажет известный конструктор. Как он оценит их планы?

– Очень интересно, ребята! – наконец сказал инженер. – Без шуток, правду вам говорю. И мысли, как видно, правильные, и дела. Но еще много будет ошибок и неудач. Только бояться их не нужно... Это самое главное. Правда, Нури? – обратился он к своему юному помощнику. – Вот у меня опыта немного побольше вашего, а без неудач тоже не обходится. Они, к сожалению, знакомы каждому конструктору.

– Правда, – вздохнув, подтвердил Степунов. – Вот, например, вчера во время шторма у Гасанова сломалась его опытная вышка. Мы же там работали.

– Погодите, ребята... Вы не вспомните, когда это случилось?

– Сейчас посмотрим, – ответил Степунов. – Мы там уже начали вести лабораторный журнал.

Взяв из каюты тетрадь, он не спеша открыл ее на первой странице, еще раз с сожалением вздохнул и сообщил:

– В двадцать три часа сорок минут.

– Простите, ребята... – Васильев быстро передал чертеж Рагиму. – Поговорим как-нибудь в другой раз... Нури, скорее на остров!

Зарычал мотор.

Ребята в недоумении смотрели на удаляющуюся лодку.

 

 

* * *

 

 

– Нури, позови Саиду с журналом испытаний! – приказал Васильев.

“Двадцать три часа сорок минут... Двадцать три часа... – задумавшись, повторял он про себя. – Нет, это невозможно!..

– Что случилось, Александр Петрович? – спросила Саида, входя в лабораторию.

– Посмотрите, когда мы почувствовали толчок. Вы помните... шли по приборам? Время записано?

Саида смотрела на него непонимающими глазами.

– Ну что? Когда? – нетерпеливо переспросил инженер.

Она пробежала глазами страницу:

– В двадцать три часа сорок минут.

 

 

Глава четырнадцатая

 

ТАК НАЧИНАЕТСЯ ДРУЖБА

 

 

Уже стало темнеть, когда в кабинете директора института закончилось обсуждение чертежей лопнувшей фермы подводного основания.

Рустамов молча поднялся и нажал кнопку настольной лампы. Яркий свет упал на чертежи. Парторг на мгновение зажмурился и, снова открыв глаза, повернулся к Гасанову:

– Понимаешь, Ибрагим, легче руку себе отрубить, чем сказать тебе: “Подожди, не надо строить”. Время не ждет... но если опять авария? Мы и раньше надеялись на точность расчетов... а получилось совсем не то, что ожидали. Сейчас все это дело исправим, заменим лопнувшие трубы или сварим их, а за зиму успеем проверить, насколько надежна твоя конструкция.

– Вот тогда и подумаем о стометровом основании, – добавил Агаев, зажигая трубку. – На это дело у нас есть ассигнования.

За окном испытывались новые насосы. Бурлила вода. Слышались частые и ритмичные вздохи. Казалось, что какое-то огромное чудовище, тяжело дыша, с чавканьем и всхлипываньем выплевывает соленую, горькую воду.

Васильев вошел без стука. За ним почти вбежала Саида. Остановившись у двери, она искала глазами Ибрагима.

– Прошу извинения, что я так врываюсь, – быстро проговорил Васильев, направляясь к директору. – Но я должен сказать... Авария на опытной вышке Гасанова произошла по моей оплошности. Как мне кажется, наша передвижная установка во время испытаний задела подводное основание...

– Александр Петрович! Что вы говорите? – запальчиво возразила Саида. – Таких случаев не бывает. Мы шли по приборам...

– Они слепые, твои приборы! – еле сдерживая себя от гнева, крикнул Гасанов.

Он не мог как следует, осознать всего случившегося... Разве можно поверить, что васильевский танк разрушил его конструкцию? До этого у него не было надежды на то, что ему, незадачливому инженеру, когда-нибудь разрешат строить новое подводное основание... Однако Васильев сам об этом говорит... А Саида? Почему она его защищает?..

Чтобы скрыть свое волнение, Гасанов резко повернулся и отошел к окну.

Саида смотрела только на Васильева. Может быть, всю эту сцену она воспринимала, как личное оскорбление?.. Ей не доверяют... и кто же? Сам Александр Петрович! Почему он сомневается в аппаратах, если она, опытный инженер, своими руками готовила эти аппараты к испытаниям?..

– Можете со мной не соглашаться, – горячо доказывала Саида, – назначайте любую экспертизу, но в приборах я абсолютно уверена.

– Зачем так говоришь? – спокойно сказал Рустамов и не торопясь подошел к ней. – Уверенность в своих приборах еще не дает тебе права сомневаться в надежности конструкции Ибрагима. Как ты думаешь? А?

Сайда растерянно взглянула на директора. Тот, казалось, не замечал ее, рассматривая в трубке гаснущий под пеплом огонек. Она вновь перевела взгляд на Васильева, как бы спрашивая у него совета, но лицо его оставалось по-прежнему спокойным и, как ей казалось, ничего не выражающим.

– При последних испытаниях приборы хорошо отмечали скалы и подводные камни, – будто читая лекцию, начал Васильев, – но, видимо, тонкие трубы основания вышки нами не были замечены на экране. Это, конечно, не вина аппаратов Саиды, – сдержанно и убедительно говорил он. – Это моя вина. Я разрешил идти без прожектора, хотя знал, что приборы еще недостаточно проверены. И вот в результате... – Инженер замолк, постукивая пальцами по столу. – Я не знаю, нужны ли товарищу Гасанову мои извинения, но пусть он поверит, что мне очень тяжело...

Директор бросил трубку на стол и сказал:

– В этом вопросе придется детально разобраться. Мы еще не знаем, что скажут водолазы. Придется назначить комиссию. Ты не возражаешь? – спросил он Рустамова.

– Нет. Но у меня есть еще одно соображение. Я думаю, Джафар Алекперович, после этого мы сможем продолжать работу на плавучем острове Гасанова, тем более что Александр Петрович считает, что помощь Ибрагима ему не потребуется...

– Об этом я уже сказал, – подтвердил Васильев. – Работы Гасанова, с моей точки зрения, настолько важны, что использование такого конструктора для решения частных задач в подводном танке просто нецелесообразно. Вы простите меня... – несколько смущенно добавил он. – Я не могу в данном случае оспаривать мнение руководства и, кроме того, готов принять любую помощь от кого угодно, тем более от товарища Гасанова, но... Получилось так, что конструктор Керимова подсказала нам новое техническое решение, поэтому я считаю возможным обойтись сравнительно небольшими переделками в электробуре.

– Мы вам не хотим навязывать своего мнения, – сухо заметил Агаев, поднимаясь с кресла и давая этим понять, что разговор закончен. – Инженер Гасанов, видимо, скоро приступит к своей новой работе по утвержденному годовому плану.

Он вынул из кармана цветной платок и вытер им бритую голову.

Гасанов поднялся, молча поклонился присутствующим и направился к двери. За ним пошел Рустамов.

– Послушай, Ибрагим... – Парторг остановил его у порога. – Ты устал... Сам понимаешь, сколько неприятностей! Ну, да не будем об этом говорить. В общем, тебе надо отдохнуть и главное – ни о чем не думать. Я скажу Саиде, чтобы она тебя уговорила.

Инженер отрицательно покачал головой и вышел из кабинета.

Оглянувшись на Рустамова, Саида неслышно проскользнула в дверь. Мужа она догнала в коридоре. Ибрагим, рассеянно подбрасывая на руке связку ключей, направлялся к выходу.

Саида бережно взяла его под руку.

Гасанов молчал. Он предупредительно распахнул перед женой двери на лестницу.

Не говоря ни слова, они спускались вниз по ступенькам.

У балюстрады широкой мраморной лестницы стояли огромные вазоны с цветами. Был вечер. В блеске фонарей цветы казались неживыми, фарфоровыми, с глубокими тенями у лепестков.

Саида сорвала бледную астру и надкусила горький стебель. Гасанов, не оборачиваясь, молча шагал по ступенькам. Лестница казалась необыкновенно длинной.

– Я не права была, Ибрагим? – не выдержала молчания Саида. – Мне до боли стало обидно, когда ты мои приборы назвал слепыми! – Она выжидательно замолчала. – Ты же веришь в то, что делаешь? – спрашивала она, стараясь вызвать Ибрагима на разговор. – Я тоже верю и в свои локаторы и в подводный танк Васильева... Поговори с Александром Петровичем, Ибрагим! Почему ты не был у него в лаборатории?

Гасанов молча усадил ее в машину. Саида нерешительно заглянула ему в лицо.

– Ты не забыл дома платок? – спросила она, словно это было самым важным.

Машина зашелестела шинами по асфальту.

 

 

* * *

 

 

Рустамов стоял у окна.

Море было темным и почти гладким, как уснувший пруд, и только мелкая беспокойная рябь на зеркальной поверхности, где отражались береговые фонари, говорила о неведомой силе, таящейся в глубинах.

Железные силуэты вышек поднимались из воды. Они напоминали Рустамову о никогда не прекращающейся борьбе человека за торжество над природой. Далеко она прячет свои богатства, тяжелых и упорных усилий стоит человеку борьба с ней...

“И вот, – думал Рустамов, – вместо того чтобы всеми имеющимися у нас силами отвоевывать у природы, у этого с виду спокойного моря его богатства ради счастья и славы нашей земли, мы сами никак не можем между собой сговориться! Васильев и Гасанов очень далеки друг от друга. Как это может быть? У них ведь общее большое дело”.

Рустамов был недоволен собой: ему не удалось соединить вместе этих двух изобретателей. Правда, сделать это было трудно: один работает на воде, а другой – под водой. Парторг пытался направить Гасанова в подводную лабораторию, но Васильев отказался от его помощи.

Прекрасно знал Рустамов людей, особенно на промыслах. С ними было просто и хорошо... Главное – все ясно. А тут два таких необыкновенных человека... Рустамову казалось, что большие ученые и изобретатели – это люди не совсем обычного склада. С ними и разговаривать надо иначе. Может быть, действительно он, Рустамов, и не умеет этого...

Неслышно подошел Агаев и протянул ему письмо.

– Заключение министерства по поводу всплывающих цистерн Васильева, – сказал он. – Только сейчас получено.

Рустамов обернулся и взял письмо. Тут он заметил, что в комнате, кроме них двоих, никого не было. Все уже ушли.

Не глядя на бумагу, парторг спросил:

– Положительное?

– Нет, они считают этот способ нерациональным. Однако предлагают провести еще несколько испытаний для окончательного выяснения его практической пригодности. А самое главное не это: они запрашивают нас о результатах последней разведки. Это, конечно, внеплановое задание, но что я им отвечу?

– Подождать надо, – потирая затылок, словно чувствуя головную боль, сказал Рустамов. – Васильев в последний раз шел уже на глубине ста метров...

– Шел-то шел, – тяжело вздохнул директор и взялся за сердце. – А что нашел? Скажи, пожалуйста?

– Тебе, Джафар, это лучше меня известно.

– Понимаешь, Али, – осторожно начал директор, зажигая потухшую трубку, – я никак не могу поверить в то, что на этих глубинах под морским дном нет мощных нефтяных пластов. Я привык верить геологам. Помню, еще в тридцать седьмом году, студентом, я случайно попал на семнадцатый Международный конгресс геологов в Москве. Выступал Молотов. Он говорил, что у нас в стране ценят геологию как великую науку. Понимаешь... великую! – Агаев высоко поднял палец. – Навсегда запомнилась мне эта замечательная речь... С тех пор я по-настоящему занялся геологией. Мне она казалась одной из самых практически необходимых нам наук. Конечно, я в нее верил... – Он помолчал и задумчиво потрогал темные пятнышки усов. – Как я могу согласиться, что геологи ошиблись?.. Все-таки я думаю, что васильевская разведка не годится. Она пока еще очень несовершенна.

– Проверим, – сказал Рустамов, остановившись посреди комнаты. – Всякие могут быть ошибки. Васильев понадеялся на локатор, а он подвел. Вот и налетел танк на вышку! Как будто в море очень тесно... Так-то, Джафар!.. Каждый день у него неудачи... Нехорошо!

– Я тоже об этом думаю, Али, – озабоченно говорил директор, посасывая потухшую трубку. – За такие фокусы нас по головке не погладят. Сколько средств государство истратило! Скажи, пожалуйста, ведь если, не вдаваясь в подробности, кто-нибудь подумает об этих делах, то получается странная картина: бродит под водой слепой танк, торпедирует белыми шарами мирные лодки, сокрушает опытные морские буровые, а толку никакого нет...

– Ну, это ты зря! – возразил Рустамов, и в голосе его почувствовалась тревога. – Так сразу нельзя. Мы должны пойти на определенный риск. Кстати, ты не думаешь, что можно обойтись без васильевских шаров?

– Пока не представляю... В его проекте предусмотрено, что нефть должна подаваться наверх в цистернах – шарах из пластмассы. Они взлетают, как пузыри. Нефть легче воды, к тому же шары наливаются не полностью... Но, дорогой мой, главное не в этом. Наливать-то нечего...

Он помолчал немного, затем повернулся к окну и, указывая на огни дальних буровых, добавил:

– Конечно, на небольших глубинах и Васильев нефть находит, но, между нами говоря, я думаю, что когда-нибудь нас спросят: за каким дьяволом городить ползучий корабль, если найдена нефть только у берегов, где можно ставить простые гасановские вышки?..

– Что еще там, в письме? – спросил Рустамов. Он не совсем был согласен с мнением директора.

– Спрашивают, когда подводный дом будет предъявлен государственной комиссии. А что я им скажу?

Зазвонил телефон.

– Хорошо, докладывайте. – Агаев закрыл микрофон рукой и негромко сказал Рустамову: – Сейчас узнаем, что там под водой увидели водолазы. Если окажутся крупные поломки, то просто не знаю, что нам с планом делать. Людей не хватит... Слушаю, – снова проговорил он в микрофон. – Правильно, вышка стоит в котловине... У места поломки нашли?.. Камень?.. Так, так... понятно... Сколько дней на восстановление?.. Четыре?.. Не дам! Составьте план из расчета трех дней.

Директор положил трубку:

– Слыхал?

– Непонятная случайность! – удивился Рустамов.

– А я так думаю, что никакой случайности нет. Танк проходил по верху котловины, это точно: водолазы там обнаружили следы гусениц. Васильевский танк задел обломок скалы, который находился на краю котловины. Этот огромный камень сорвался вниз и ударился о трубу подводного основания...

Рустамов потянулся к телефону:

– Надо сейчас же об этом сообщить Гасанову и Саиде. Бедный Ибрагим думает, что во всем виноваты его жена со своими локаторами и, конечно, Васильев.

– Его тоже обязательно предупреди, – попросил директор, выколачивая трубку над пепельницей.

Парторг звонил по всем телефонам, где бы он мог застать трех инженеров, но никого из них не было ни в лабораториях, ни дома.

– Почему так иногда бывает, Джафар? – с усмешкой спросил Рустамов, вешая трубку. – С радостной вестью не достучишься, а дурная весть сама на пороге стоит!

– В пути, наверное, наши друзья, не успели домой доехать.

– В пути? – рассеянно переспросил Рустамов. – Далекий путь у них, Джафар!

 

 

* * *

 

 

Гасанову не хотелось идти домой. Он долго бродил по парку. Наконец вернулся к зданию института, подошел к лестнице, но в нерешительности остановился.

Мелькнуло отражение фонаря на зеркальной двери. Появился Васильев. Рассеянно застегивая пуговицы пиджака, он стал неторопливо спускаться по лестнице.

– Нам не по дороге? – спросил Васильев, заметив Гасанова. – Сейчас специально заходил в конструкторское бюро. Керимова показывала чертеж вашего нового проекта... Искренне позавидовал!.. Но не сердитесь: есть серьезные замечания... Идемте!

Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Ибрагим крепко сжал протянутую ему руку.

...В этот поздний вечер, когда светит луна и волны скользят вдоль гранитного барьера набережной, бродят по Приморскому бульвару, взявшись за руки, будто юноша и девушка, два известных, умудренных опытом инженера. Несмотря на столь знакомое многим необыкновенное настроение южной ночи, когда люди поверяют друг другу сердечные тайны, эти два человека говорят совсем об ином.

– ...Вот и я тоже не понимал вашей идеи шаров-цистерн, – возбужденно говорил Гасанов. – А сейчас уверен, что далеко не всегда нужно ставить вышки. В этих же самых цистернах можно перевозить нефть... Но я хочу сказать, Александр Петрович, что ваши цистерны должны быть значительно больше, в несколько раз, причем...

– Ничего не выйдет, – перебил его Васильев. – Тогда придется увеличивать объем подводного дома, а это дорого и невыгодно...

– Так же, как и у меня. Говорят, что нецелесообразно строить стометровые основания, если нет абсолютной убежденности, что скважины не окажутся сухими...

Шуршал под ногами песок. Где-то вдали, на верфи, вспыхивал и угасал голубой огонек электросварки.

Васильев, замедлив шаги, всматривался в темноту.

– Послушайте, Гасанов, – вдруг оживившись, сказал он и взял его за руку. – Мне кажется, что наша подводная установка может производить для вас разведочное бурение.

Гасанов остановился и застыл на месте, как бы не веря своей простой и в то же время удивительной мысли, которая сразу же после слов Васильева мелькнула в его сознании.

– Тогда мне совсем не нужно строить сложное основание. Никаких ферм... В пробуренную вами скважину будет ставиться только одна гибкая труба, – быстро заговорил он, как бы стараясь поспеть за ускользающей мыслью. Он боялся потерять ее, словно она явилась ему во сне, а не здесь, на Приморском бульваре. – Я давно об этом думал, мечтал, видел по ночам на чертеже! – восторженно продолжал Гасанов. – Никаких вышек над водой, никаких башен внизу...

– Плохо понимаю, – нетерпеливо бросил Васильев

– Смотрите! – Гасанов подвел его к парапету, вынул из кармана кусок мела и стал чертить на шершавом граните. – Вот стальная полусфера на дне, – пояснял он, – этот колпак закрывает устье скважины. От нее идет гибкая труба... дальше поплавок... или, вернее, плавучий остров...

Из-за кустов вышел сторож в белом фартуке. Он решительно направился к инженерам. “Взрослые, вполне приличные люди, а весь парапет мелом измазали!”

Сторож в отчаянии развел руками, хотел было пристыдить безобразников, но ему показалось не совсем обычным и даже странным поведение этих нарушителей порядка. Он подошел ближе и прислушался.

– ...Труба нужна только для подачи нефти наверх, – не замечая присутствия сторожа, продолжал тот из “вполне приличных людей”, который был помоложе. – Специальными захватами из подводного дома ее направляют в пробуренную скважину...

Он снова начал чертить на парапете.

Сторож постоял, послушал и, осторожно ступая на носках, удалился, не желая нарушать серьезного разговора инженеров. “Значит, надо, зря чертить не станут! Всякое может быть... Зачем им мешать”.

По набережной изредка проходили смеющиеся юноши и девушки. Вначале они с удивлением смотрели на людей, которые что-то чертили на граните, но затем понимающе переглядывались между собой и проходили мимо.

Город заснул. Наступила тишина. Только изредка слышны были далекие гудки.

Бульвар опустел. Сторож мел набережную. Вот он увидел чертеж, с улыбкой покачал головой и аккуратно стер его мокрой тряпкой.

Уже погасли фонари, а инженеры все еще продолжали беседу.

– Вы ошибаетесь, Ибрагим Аббасович! – доказывал Васильев. – Я не думаю, что при такой длине трубы... ну, скажем, триста метров... – Он взял у Гасанова мел и написал на камне: “300-м” – ...при ее диаметре в десять сантиметров... – продолжал инженер и опять написал: “10 см”, –...труба могла бы выдержать такую огромную нагрузку на разрыв.

– Выдержит! – Гасанов отобрал у него мел. – Смотрите по формуле...

На горизонте светлела полоска зари.

Сторож не спеша, в перевалку шел с метлой к парапету. Опять он увидел исчерченный и исписанный формулами парапет, ставший похожим на классную доску. Вздохнув, сторож возвратился за тряпкой и снова стер чертежи и цифры...

Казалось, не будет конца этой необычайной ночной прогулке. Здесь, на гранитной набережной, рождалось новое решение, новый план наступления в боевом содружестве двух инженеров...

Васильев, наклонись над парапетом, убеждал Гасанова:

– Шары у нас остаются для опытной проверки дебита скважины. Затем, если это выгодно, ставится твоя труба с плавучим островом. Ты понимаешь меня, Ибрагим?

В этот вечер рушились все стены, все перегородки, когда-то разделявшие инженеров. Еще бы! Общий план, единая цель заставили инженеров и мыслить вместе и, может быть, долгие годы идти рядом, взявшись за руки, как сейчас, на Приморском бульваре...

Ибрагим думал, что этот человек, который уже называет его просто по имени, отныне навсегда ставший другом в жизни, в самом главном, что есть в ней, – в труде, не мог бы говорить так горячо и искренне, если бы у него за душой было что-то нечестное и тайное от всех и особенно от него, Ибрагима. Значит, Саида тут ни при чем... Он ей по прежнему верит, так же как и этому инженеру с далеких берегов Невы...

А Васильев продолжал говорить:

– Для того чтобы твой остров не чувствовал волн, его диаметр должен быть...

Он задумался, затем стал писать ряд уравнений, постепенно опускаясь на корточки.

Решение было найдено и рассмотрено. Договорились на следующем. Танк Васильева будет разведывать, затем бурить. После этого на морской поверхности появится плавучий остров, закрепленный только на одной гибкой трубе. Никаких подводных оснований строить не надо, кроме стальной полусферы, которая будет служить как бы будкой над скважиной. В нее можно заходить из васильевской буровой для осмотра и ремонта. Подойдет подводный танк, выдвинет переходной тоннель, наглухо соединяющийся с будкой. По этому переходу в будку войдет мастер, проверит все, что нужно, и снова поползет васильевский дом, к следующей полусфере. Наверху будут только плавучие острова – цистерны. Вот примерно и всё.

Но как можно расстаться, если есть еще неясные вопросы?..

Наступило утро. Два инженера, перепачканные мелом, сидели на корточках перед исписанным донизу парапетом.

– Ведь это мы уже проверяли, – удивленно заметил Гасанов, приподнимаясь и подавая Васильеву руку. – Помнишь, еще там, у скамейки?

– Да, как будто бы... Сейчас посмотрим.

Они торопливо пошли вдоль берега. Вот первая скамейка. Здесь они сидели. Вторая, третья... – Записей никаких.

– Может, мы не здесь ищем? – нерешительно сказал Ибрагим. – Они остались в другой стороне?

Все объяснилось просто. Навстречу им шел сторож с тряпкой: он уже искал новую запись. Ничего не поделаешь, к утру здесь должно быть чисто!

Инженеры посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Ну как? Совещание закончено? – стряхивая с костюма песок и мел, спросил Васильев.

– Пожалуй, пора, – потягиваясь и протирая глаза, словно спросонья, ответил Гасанов. – Но все-таки ты не совсем прав. Ты считаешь, что трубу без особой сложности нельзя будет закрепить в скважине. Недооцениваешь наших конструкторов. Отсталое, дорогой, у тебя понятие! Что делать бедному Ибрагиму? – Он притворно вздохнул. – Как часто говорит наш парторг: “Кто ищет друга без изъяна, совсем останется без друга”.

Вот оно, утро! Легким бризом вздохнуло море. Белый парус скользнул над волнами. Из репродуктора вместе с маршем вырвался бодрый голос: “Начинаем утреннюю зарядку...”

Гасанов удивленно посмотрел на часы. Не может быть!.. Семь часов! Он протянул руку Васильеву и, улыбаясь, проговорил.

– Ну что я теперь скажу Саиде?..

Уже не оглядываясь, он почти побежал к воротам.

Васильев еще долго стоял у каменного парапета.

 

 

* * *

 

 

Инженер Гасанов жил недалеко от института. Вот и его дом, подъезд...

Прыгая через несколько ступенек, он взбежал на второй этаж. Ему хотелось сейчас же обо всем рассказать Саиде.

Да, конечно, это он был слепой! Оскорбленное самолюбие, обида и, как ни стыдно в этом признаться, что-то вроде глупой ревности заслоняли ему ясную и чистую дорогу. Сквозь этот густой и липкий туман он не мог рассмотреть ни самого Васильева, ни его большие дела. Только сейчас он понял увлечение Саиды. Ради этих смелых дел можно и дом свой позабыть и все на свете...

Чувство безраздельной нежности и вместе с тем своей вины перед Саидой овладело Ибрагимом... Он виноват перед ней не за поступки – в этом его нельзя упрекнуть! – он виноват за свои мысли, за свои сомнения и перед ней и, что особенно неприятно, перед своей совестью! Это как зубная боль, что ни на минуту не оставляет тебя в покое. Тщетно старался Ибрагим заглушить это чувство всем, чем только мог: мыслями о своем разговоре с Васильевым, думами о новых делах. Но все было напрасным...

Он остановился у двери своей квартиры. Где же ключ? Инженер порылся в кармане. Впрочем, он совсем позабыл о причудах Саиды. Она решила придуманные ею приборы телеавтоматики поставить на длительную эксплуатацию в своей квартире. Сделала какие-то радиореле и расставила в разных местах, чтобы удобно было наблюдать их работу. Вместо ключа она вручила мужу коробочку, вроде спичечной, но только из пластмассы и с кнопками. Гасанов вынул ее из кармана и улыбнулся. “Бедный Ибрагим! Ты до сих пор не можешь к ним привыкнуть... Какую же нажимать?.. Кажется, вот эту красную?” подумал он, нажимая кнопку.

Дверь медленно распахнулась. Он вошел в прихожую, нажал эту же кнопку еще раз. Дверь беззвучно захлопнулась.

“Ну и фокусница!” усмехнулся он и осторожно, стараясь не шуметь, пошел по коридору.

Саида придумала упрятать в коробку импульсный радиопередатчик. Он настроен на волну приемника у двери. Этот аппарат принимает сигнал, после чего через реле автоматически открывает и закрывает дверь.

Гасанов вошел в столовую, нажал еще одну кнопку и услышал, как в ванной комнате зашумела вода.

“А все-таки четко работает ее телеавтоматика, – подумал он. – Сейчас ванна наполнится, и кран автоматически закроется. Саида говорит, что все эти фокусы ей нужны для дальнейшего... Посмотрим, когда потребуются ей автоматически открывающиеся и закрывающиеся краны, – с теплой усмешкой рассуждал инженер-конструктор. – Я могу, конечно, признавать всю эту радиомеханику, больше того – по темноте своей, верить во все чудеса... Мало ли на что способны такие универсальные специалисты, как моя Саида! Но из-за чего же я должен страдать?”

Плохо приходится Ибрагиму. Он часто путает кнопки и наполняет ванну водой, вместо того чтобы открыть дверь. Он гасит все лампы в квартире, когда приходит, и включает их, когда уходит.

Ему просто невозможно существовать в такой “переавтоматизированной” квартире. Но что поделаешь? Если эти опыты нужны, придется потерпеть.

В столовой было темно. На окнах висели тяжелые портьеры. Гасанов в темноте ощупал коробочку и снова нажал кнопку. На этот раз правильно: вспыхнул свет. Он лился широким потоком сверху, сквозь стеклянный бордюр, где были искусно замаскированы люминесцентные трубки.

Посреди комнаты, на голубом ковре, стоял круглый стол, сделанный из полированного ореха и полупрозрачного молочно-белого стекла. В нише блестели хрустальные графины, бокалы, тарелки. Они светились фосфоресцирующими узорами восточных орнаментов, затейливо спрятанными в толще стекла. Откуда Саида достала эту экспериментальную посуду, Ибрагим до сих пор не знал.

Он шел на цыпочках, стараясь не шуметь. Остановился возле спальни, снял ботинки, взял их в руку и тихо открыл дверь. Окна были завешены. Сверху лился слабый свет, словно светилось ночное небо: это фосфоресцировала синяя краска потолка.

Саида лежала одетая на диване. Тонкий лучик, проникший сквозь щель в портьерах, дрожал на ее лице. Гасанов осторожно закрыл дверь.

С грохотом упал ботинок.

Ибрагим подошел к Саиде и виновато заглянул ей в лицо.

– Я не спала всю ночь и думала, – сдерживая волнение, начала Саида.–Так дальше жить нельзя!.. Мне кажется, что между нами стоит стальная стена подводного дома. Да-да, именно стена!

Гасанов стоял смущенный и растерянный.

– Нет-нет, не говори мне ничего! – Саида ударила рукой по подушке. – Я понимаю тебя. Ты хочешь, чтобы я бросила работы Васильева и занялась приборами, которые нужны тебе... Но не сейчас... Не знаю... Пойми меня... Может быть, не скоро, но я это сделаю... Спрошу Али Рустамова. Он поймет... он скажет...

Второй ботинок выскользнул из рук Гасанова. Он посмотрел на Саиду непонимающими глазами, затем обеспокоено положил ей руку на лоб:

– Ты здорова?

– Не отговаривай меня. Не смей отговаривать! – уже со слезами на глазах чуть не кричала Саида. – Я ночь не спала...

– Откуда ты взяла, что я буду тебя отговаривать! – Ибрагим рассмеялся и сел на диван. – Я просто ничего не слыхал. Поняла? И для того, чтобы тебе и особенно мне не было стыдно, никогда об этом не будем вспоминать... Теперь послушай меня...

И Гасанов рассказал ей обо всем, что случилось в эту знаменательную для него ночь...

Он говорил о силе творческой дружбы, о плавучих островах и о том, как легко разрешаются все сомнения, если глубоко веришь в свое дело и в чистую совесть человека.

– ...Но были минуты, когда я не верил, – говорил Ибрагим, вглядываясь, словно после долгой разлуки, в дорогое лицо. – Не верил ни тебе, ни Васильеву... Вот за это прости...

Саида спрятала заплаканное лицо на плече мужа.

Ибрагим ласково приподнял ее голову и поцеловал мокрые от слез ресницы.

Вместе подошли к окну. Гасанов отдернул шторы.

Солнечные лучи ворвались в комнату. Они словно плескались под ногами, потоками сбегали по стенам.

Голубым светом вспыхнул потолок, будто над головой открылось бездонное, прозрачное небо.

Распахнулись рамы. Свежий морской ветер поднял вверх трепещущий шелк занавесок. Запели медные басы теплоходов, зашелестели шины автомобилей. Гулко отдавались шаги первых утренних пешеходов...

Ибрагим и Сайда стояли у окна и слушали песню просыпающегося приморского города.

 

Глава пятнадцатая

ПЕРЕД ЭКЗАМЕНОМ

 

 

Прошло две недели. Подготовка к испытаниям подводного дома проходила успешно.

На опытном заводе был переделан электробур – примерно так, как предлагала Мариам. В этом ей очень помог Гасанов. Девушка робела. Еще бы! Первое рационализаторское предложение, да притом такой важности...

Мариам чуть ли не каждый час бегала на опытный завод и на ходу пыталась внести в чертежи все новые и новые изменения. Только твердая воля Гасанова и его многолетний конструкторский опыт спасли электробур, иначе он никогда не был бы готов. При проверке усовершенствованный бур показал многообещающие результаты.

Завтра Рустамов должен уехать в район Кировабада для испытаний этого электробура на опытной буровой института. Там за короткое время прошли уже скважину глубиной в шесть километров. Электробур может еще больше ускорить проходку.

На завтра же были назначены новые испытания подводного танка в средней части Каспийского моря. И кто знает, не найдутся ли там неисчерпаемые нефтеносные пласты, существование которых предсказывали геологи?..

Поздним вечером в кабинете директора сидели за столом Агаев и Рустамов. У окна, наклонившись друг к другу, тихо беседовали Васильев и Гасанов.

Должно было начаться совещание перед ответственными испытаниями.

На диване, совсем рядом, сидели Саида и Мариам. Мариам часто взглядывала на Васильева, смотрела подолгу, не отрывая глаз. Конструктор подводного дома казался ей необыкновенным человеком; за его внешней суровостью она чувствовала большее человеческое сердце.

Ей приходилось не раз встречаться с этим молчаливым инженером. Когда она подходила к двери его кабинета в подводном доме или на острове, то сердце почему-то сразу останавливалось, как маятник испорченных часов, и тогда ей с большим трудом, соединенными усилиями воли и рассудка, удавалось подавить волнение.

Сейчас Мариам злилась на себя. Уже не сердце, а глаза вели себя совсем неподобающе. Куда бы она ни захотела посмотреть, глаза ее останавливались на лице приезжего инженера!

В кабинете таял спокойный полумрак. Настольная лампа освещала карту, над которой склонились Нури и Керимов. Рядом, утонув в низком мягком кресле, сидел, опираясь на палку, пожилой академик.

Только что приехали представители ЦК партии республики и министерства.

Директор привычным жестом вытер бритую голову, обвел присутствующих внимательным взглядом и заговорил:

– Завтра решающие испытания. Большой день для всех нас. Готовы ли мы к тому, чтобы с честью выполнить это задание?.. Не скрою от вас, товарищи, задача очень трудна, но сколь она благородна...

В кабинете было тихо. Казалось, что настольные часы стучат очень громко. Мариам хотелось их остановить.

Свет лампы из-под абажура падал на Васильева. Он был спокоен.

Гасанов казался равнодушным. Ничего особенного: испытания как испытания! Он тоже внешне был спокоен.

Однако Саида видела другое: на виске мужа чуть дрожала беспокойная и такая знакомая ей, родная жилка.

– ...Впервые в истории человечества, – продолжал Агаев, – мы пытаемся проникнуть в недра морского дна в далеких глубинах моря. Оправдаются ли предположения ученых? Найдем ли мы там нефть? Все это решится завтра...

Да, завтра!.. Можно ли рассказать о том, что думал каждый из присутствующих в этом кабинете?.. Все думали по-разному. Но все они ждали этого “завтра”.

Говорили немного. Докладывали начальники цехов о готовности механизмов и аппаратов. Представитель приемочной комиссии прочитал акт об исправлении замеченных недоделок.

Саида рассказала о последних испытаниях локаторов. Вместе с молодым изобретателем Синицким, который предложил усовершенствованную схему усилителя ультразвука, ей удалось повысить точность локации. Теперь танк не заденет скалу, как это было недавно, когда сломалась гасановская конструкция.

Геологи наметили желательный путь подводного корабля. Они говорили о своей непоколебимой уверенности в том, что нефть должна быть в указанных ими местах.

Совещание закончилось.

– Разрешите мне взять с собой студента Синицкого, – сказал Васильев, подходя к Агаеву. – Он хорошо освоил приборы нефтеразвгдки, как здесь говорила Саида, и очень ей будет полезен. Кстати, он сам просил об этом!

Подошел Рустамов, прислушался к разговору.

– Не возражаю. Если нужен, возьмите, – согласился директор. – Но на всякий случай еще раз предупредите студента, что испытания секретные.

– Это он, конечно, понимает, – заметил Рустамов. – Обидно... Но время сейчас такое, что часто приходится напоминать нашим людям, что за рубежом немало любителей чужих открытий... Да вот и сейчас, если бы узнали, например, в Америке о подводном танке Васильева, то незамедлительно в их журнале появилась бы статья: “Проект мистера Пупля”. Из нее мы узнали бы, что этот мистер думал о подводном изобретении еще в детстве... Да, немало таких джентльменов, которые бродят вокруг нашего дома с отмычками!

– Я даже считаю, что зря мы разрешили опубликовать статью о подводном основании Гасанова, – заметил Агаев. – Она может привлечь внимание... вообще к работам института... Ну, не хмурься, Ибрагим! Пока еще ничего не случилось. Да... – Он помолчал, взглянул на Васильева и сказал: – Ну, а слава изобретателя все-таки придет, и придет вовремя.

– Кто из нас об этом думает? – глухо проговорил Васильев.

Взглянув на часы, он вышел из комнаты. За ним постепенно покидали ее и другие участники совещания.

– Значит, завтра? – прощаясь с Агаевым, спросил академик.

– Да, Мирза Кафарович, завтра... А сейчас поедемте вместе. Мне еще нужно успеть в Совет министров.

 

 

* * *

 

 

Кабинет опустел. Рустамов остался один. Он подошел к выключателю и погасил люстру.

Холодные лучи настольной лампы падали на карту Каспийского моря. Парторг наклонился над ней и задумчиво обвел карандашом самые синие места, по которым завтра должен пройти танк Васильева.

Кто-то осторожно постучал в дверь.

Рустамов задумался, он ничего не слышал. Дверь тихонько отворилась. Синицкий стоял на пороге и смущенно мял в руках шляпу.

– Простите, пожалуйста, товарищ Рустамов! Я хотел спросить, получено ли разрешение на мое участие в испытаниях. И потом у меня...

– Заходи, дорогой, заходи! – Рустамов оторвался от карты. – Садись.

Синицкий робко сел на краешек кресла.

– Мне говорил Александр Петрович, – улыбаясь, начал парторг, – что Синицкий – настоящий изобретатель.

Студент покраснел и неловко провел рукой по взъерошенным волосам.

– Понимаешь, дорогой, – продолжал Рустамов, – откровенно скажу, не хотели мы допускать студента к таким большим испытаниям, но... Как отказать молодому изобретателю? Нельзя! – Парторг с ласковым прищуром посмотрел на юношу. – Молодежь со смелой мыслью, новаторов воспитывает наша страна. Надо помогать им! Вот, смотри... – Он широким жестом скользнул по карте. – Перед тобой всё, даже каспийское дно, где никто никогда не бывал.

Сияющими глазами Синицкий смотрел на парторга. Значит, решено! Завтра он уже на правах техника по приборам будет участвовать в испытаниях. Ведь это первое в мире путешествие по дну моря, и главное – на таких глубинах...

– Али Гусейнович, – волнуясь, заговорил Синицкий, – это такая большая честь для меня... Я еще, конечно, не изобретатель. Таких у нас очень много... Вот, например, даже в вашем институте – ребята, которые сейчас работают на опытной вышке... Изобретателю надо очень много учиться!

– Обязательно, – улыбнувшись, согласился Рустамов. – Ты это не хуже меня понимаешь. Вся страна училась в годы пятилеток, хотя не все среди нас назывались изобретателями. Понимаешь, дорогой, – парторг наклонился к Синицкому, – каждый советский человек воспитан строителем и созидателем. Он заново создавал свою технику сразу после революции и в годы пятилеток. А во время войны как трудно было строить! Ты этого, конечно, не испытал... Но советский человек, несмотря ни на что, выдумывал и строил... А потом новые пятилетки... Да, если вспомнить всю нашу жизнь, то можно с уверенностью сказать: каждый из нас что-нибудь строил и выдумывал. А так как все нужно было делать заново и часто на голом месте – многого нам не хватало! – то каждый из нас был неплохим изобретателем... Мы, конечно, не брали патентов и, тем более, не продавали их частным фирмам. Наши изобретения были совсем другими... Помню, как во время войны меня назначили главным инженером тут, на один завод. Надо было рассчитывать в основном на местное сырье. Из Москвы все детали не привезешь. Производство я в то время плохо знал, опыта не хватало... Клянусь, что тогда я почувствовал, будто меня плавать учат. Отвезли от берега и в море бросили: “Вот теперь плыви! Научишься!” – Он хитро улыбнулся. – И что же? Научился! Из цехов неделями не выходил, всё хотел знать... А вот когда все, что нужно, узнал, начал искать, выдумывать, как делать детали из того материала, что был на заводе. Вот когда я изобретателем стал!.. Понимаешь, одно за другое цепляется. Одно придумаешь – другое не подходит...

Рустамов помолчал и задумчиво стал разглаживать морщины на лбу.

– Потом все хорошо получилось, – снова заговорил он. – Переделали некоторые узлы, и деталь из местного сырья, как это ни странно, стала даже лучше, чем была раньше, когда мы ее делали из привозного материала... И все так работали. Все придумывали, изобретали... Ты понимаешь, дорогой, советский человек, если можно так сказать, воспитан творчески. Он воспитан на примерах великих русских ученых и изобретателей. Нас с малых лет приучали к действенному восприятию окружающего. Мы очень смело обращаемся с техникой, мы не привыкли перед ней раболепствовать. Мы же сами делаем машины! Мы смотрим на них особыми глазами, глазами их созидателей: нельзя ли, мол, их усовершенствовать?.. И очень хорошо, дорогой мой! – Рустамов встал и прошелся по комнате. – Очень хорошо, – повторил он, опять садясь рядом с Синицким, – что живет в тебе эта беспокойная жилка – переделывать, перестраивать. Мне рассказывала Саида, что точность локации ее аппарата повысилась, потому что ты изменил схему... Молодец, дорогой! Ты же понимаешь, что каждая новая мысль, помогающая облегчить труд человека, приближает нас к тому времени, о котором мы всегда мечтали... – Рустамов задумался и тихо добавил: – Никто не смеет остановить нас на этом пути!.. Ну, желаю успеха! – Он встал и протянул руку Синицкому. – Заговорился я с тобой. Это тоже бывает...

– Али Гусейнович! – торопливо обратился к нему студент, стараясь достать из кармана магнитофон: он застрял в подкладке и, как нарочно, не вынимался. – Я посоветовался с членом вашего комсомольского бюро, с Керимовой, а она направила меня к вам. Надо было бы раньше, но я не выходил из подводного дома... Вот, наконец-то! – облегченно вздохнул он и положил на карту Каспийского моря пластмассовую коробочку.

– Слыхал, слыхал, дорогой! – Парторг рассмеялся. – Но эти штуки не по моей части...

– Нет-нет, товарищ Рустамов! – заторопился Синицкий, уже оправившись от смущения. – Мариам сказала, что именно по вашей. С кем же мне посоветоваться?

Он нажал кнопку, и из коробочки, будто из тесной клетки, вырвались на свободу два голоса: они спорили и перебивали друг друга. Синицкий невольно вспомнил, как. Тургенев в шутку сказал об англичанах, что они говорят так, будто бы у них во рту горячая картошка.

“Удивительно похоже!” думал Синицкий, наблюдая за выражением лица Рустамова: тот внимательно прислушивался к словам, торопливо вылетающим из коробочки. “Опять какая-то “сигма”, Вильям... О чем же это?” размышлял студент, улавливая знакомые слова.

– Откуда эта запись? – наконец спросил парторг, когда шум удаляющейся машины, будто звуковая концовка в радиопередаче, совсем затих.

Синицкий рассказал.

– Спасибо, Николай Тимофеевич! – Рустамов пожал ему руку. – Очень полезное предупреждение! – Он вдруг нахмурился. – Оставь здесь пленку и... сам понимаешь, об этом не следует рассказывать.

Когда Синицкий ушел, Рустамов еще раз прослушал запись на стоящем в кабинете большом магнитофоне, затем положил пленку в сейф и подошел к окну.

Вдали горели огоньки морских буровых.

 

 

* * *

 

 

Васильев догнал Мариам на лестнице и по-дружески взял ее под руку:

– Итак, Мариам, завтра мы проверим новый электробур в подводном доме. Вы настаиваете на максимальной скорости? Основание у ротора выдержит? Мало ли какой попадется грунт...

– Почему вы сомневаетесь? – спросила Мариам с обидой.

– Ну вот! – Васильев улыбнулся. – Опытный конструктор, а ведет себя, как дитя... Расчеты я проверил, но мне нужна была еще и ваша уверенность. Теперь за эту часть дела я спокоен.

– А за остальное? – с тайным волнением спросила Мариам.

– Это первое испытание, – уклончиво ответил инженер. – Все может быть.

Мариам чуть слышно повторила:

– Все... может быть...

Она вздрогнула. Ей стало страшно. Неужели опять могут быть неудачи? Теперь она чувствовала, что какая-то, пусть даже маленькая частичка ее труда осталось там, в подводном доме – “фантастической затее” Васильева.

Лестница неожиданно кончилась. Молча пошли дальше по асфальтовой дорожке, Мариам немного впереди. Она прислушалась. Ей показалось, что издалека прилетела ее любимая песня – песня, о которой не расскажешь словами.

– Мне вспомнилась ваша бакинская пословица, – задумчиво говорил Васильев, тоже прислушиваясь к песне: – “Тот, кто ел голову рыбы кутум и пил шоларскую воду, обязательно вернется обратно”... Я был здесь во время войны...

– А вас не тянет обратно в Ленинград?

– В Ленинграде я начал работать конструктором. Я очень люблю этот город, но с ним у меня связаны тяжелые воспоминания... Во время войны я потерял там семью...

Васильев замолчал. Вспомнилось туманное зимнее утро. Он возвратился из Баку в Ленинград. Перед глазами – разбитый шестиэтажный дом: бомба прошла сверху донизу. На втором этаже знакомые обои, сорванная с петель дверь, случайно повисшая на свернутой в штопор водопроводной трубе рамка из красного дерева... В ней был портрет... в светлом платье. Это он хорошо помнил. Портрет висел в кабинете над его столом... На разорванных обоях остался только темный, еще не успевший выцвести прямоугольник...

Прошло уже много лет, а Васильев и сейчас помнит эту картину до мучительных подробностей. Бомба была сброшена ночью. Никого не удалось спасти из-под развалин...

Песня звучала все громче и громче. Где-то близко звенела она в репродукторе...

Шуршал под ногами песок, будто снег... Как тогда в Ленинграде хрустел под ногами.

– Я не знаю, может быть вам и не очень приятны мои сетования... – глухо заговорил Васильев. – Не знаю, зачем я решил поделиться с вами моим горем... Но поймите, Мариам, долгие годы я молчал, никто и никогда не слыхал от меня ни жалоб, ни вздохов... И вот сегодня, перед самым большим днем в моей жизни, я вдруг захотел пожаловаться вам... Дайте руку! – резко сказал он.

Мариам робко повиновалась. Васильев взял ее маленькую ладонь и прижал к щеке.

– Простите меня, – сказал он, бережно опуская ее руку. – Я кажусь вам смешным... Но когда я вспоминаю о том, что узнал совсем недавно, мне просто недостает человеческого тепла... Мне кажется, что я сплю и мне не хватает воздуха...

Мариам чувствовала, что ему трудно говорить. О, как бы она была счастлива, если бы смогла подольше задержать свою ладонь на его холодной щеке!

– Есть такое слово: ненависть, – тяжело дыша, говорил Васильев. – Наши люди могут и любить и ненавидеть. Ненависть к врагам Родины – благородное чувство... Но мне иной раз кажется, что нет в мире такого слова, такого понятия, которым можно было бы определить то, что я чувствую за последнее время... – Он помолчал и, смотря прямо перед собой широко раскрытыми глазами, продолжал: – Я вам сказал, что в Ленинграде у меня никого не осталось в живых... Думал о сыне – он в это время был в Эстонии, куда еще летом его вывезли в лагерь вместе с другими пионерами. Но что я мог узнать, когда Прибалтика уже давно была занята... Лагерь не успели эвакуировать. После войны мне стало известно, что сын мой жив и находится в американской зоне Германии, в каком-то приюте для сирот. Как и многих других советских детей, его заставляли навсегда забыть свою родину, свой язык, даже имя... – Мой Алешка превратился в забитого американского раба. По данным советской комиссии, которая занималась возвращением детей на родину, сына моего там называли почему-то Вильямом... Никакие протесты не помогали. Американцы не возвращали наших детей... – Васильев замолчал, затем, взглянув на Мариам, снова заговорил, как бы вспоминая: – Алешка сейчас уже совсем большой... ему семнадцать, и он здесь недалеко... на чужом берегу

– Недалеко? – спросила Мариам очень тихо, боясь прервать инженера, будто от громкого слова могла разорваться тонкая ниточка, что тянулась от нее к его сердцу.

– Узнал я об этом в Москве... Подросших советских ребят американцы зачем-то отправили на Ближний Восток, а не на родину...

Совсем неподалеку отчаянно взвизгнул гудок проходящего катера. Мариам от неожиданности вздрогнула и невольно прижалась к своему спутнику.

– Маленькая вы моя! – Васильев неловко поправил завернувшийся воротник на ее плаще и, словно застыдившись этой несвойственной ему нежности, сказал: – Вы, наверное, клянете меня на чем свет стоит. Совсем расчувствовался... Нечего сказать, приятная прогулка!

– Я не знала, Александр Петрович, что вы так обо мне думаете... – Голос Мариам задрожал.

– Постойте, Мариам! – Инженер остановился и осторожно приподнял ее голову. В уголках глаз блестели слезинки... – Я вас обидел?.. Ничего не понимаю...

– Ну, и не надо!.. Пустяки! – Девушка старалась казаться веселой. – Девичьи слезы – ночная роса...

– Я, наверное, очень нелепо устроен. Плохая человеческая конструкция! Не могу видеть, когда плачут дети.

– Это обо мне?

– Да, Мариам... когда я увидел слезинки в ваших глазах, я вновь вспомнил о детях, у которых погибли родители... Это было сразу после войны. Я отправился в детский дом, где воспитывались сироты. Хотел взять себе какого-нибудь мальчугана, чтобы усыновить... Меня долго расспрашивали, кто я и откуда, а когда узнали, что я один и нет у меня никакой семьи, вежливо отказали. – Он глубоко вздохнул. – И здесь не повезло мне, Мариам! Если бы вы знали, с какой завистью я смотрел на одного майора, который приехал с женой и просил отдать им в дочери крохотную девочку! Но чувство зависти съело меня окончательно, когда майор взял троих ребят...

– Как же так? – удивилась Мариам.

– Наверное, это получилось потому, что майор, вроде меня, не мог выносить детских слез. Насмотрелся за войну... Девочка – совсем маленькая, с черными глазенками – сразу понравилась майору. Он и его жена решили взять именно ее. Но тут они заметили, что два мальчугана стоят рядом и кулачками размазывают слезы. Оказалось, что это братья девочки. Не выдержал майор: взял всех троих!

Васильев замолчал, прислушиваясь к далекой незнакомой песне. Мариам, вытирая слезы, приложила платок к глазам.

– Такая-то вот жизнь, Мариам! – Инженер глубоко вздохнул, в сердце кольнуло, и он долго не мог вымолвить ни слова. – Не знаю... может быть, легче станет, когда выговоришься, – наконец сказал он и тут же продолжал с еле сдерживаемым волнением: – Теперь вы понимаете, Мариам, какая ненависть кипит во мне. Она как горячая смола! Она жжет меня изнутри... Я никому не могу простить детских слез: и слез моего далекого сына и горя маленьких корейцев... Я не знаю, с какой стороны прилетит самолет... Может быть, с американской базы на турецком берегу?.. Но я знаю: если это допустить, то в такую же тихую ночь снова мы услышим взрывы и плач детей. Это страшно, Мариам!.. Я никогда не забуду одного маленького немца. Он и сейчас стоит перед моими глазами... Это было накануне дня победы. Когда американцы узнали, что город, куда мы вскоре должны были войти, отойдет к русским, они начали нещадно бомбить его. И вот на одной из улиц, среди убитых и раненых, я увидел пятилетнего ребенка. У него была оторвана рука. Он ничего не понимал и только тихо плакал, смотря в яркое, солнечное небо... – Инженер прошел несколько шагов, крепко сжимая локоть Мариам, и снова заговорил: – С тех пор я понял, что самым большим сокровищем человек должен считать мир. А если кто этого не понимает... – он протянул руку к черному, как в дыму, горизонту, – то надо заставить их понять... любыми средствами, любыми путями! Ради этого стоит спуститься не только на дно Каспия, а если нужно, то и в самую преисподнюю!

Песня вдруг оборвалась, и шорох шагов стал неожиданно громким.

– Простите за откровенность... – Васильев как-то сразу обмяк и устало сказал: – Вот вы и дома... Пожелайте мне спокойной ночи... Я и сейчас, наверное, кажусь вам совсем спокойным, даже после нашего разговора. Но вы не верьте этому, Мариам!..

Он остановился, взял руку девушки в свои большие ладони и просто заглянул ей в лицо.

Мариам широко раскрыла глаза, но ничего не видела, будто сквозь сетку дождя. Она опустила голову и долго молчала.

– Вам надо крепко уснуть перед завтрашним днем, Александр Петрович! – наконец сказала она. – Я всегда так делала перед экзаменом...

– Нет, Мариам! – Васильев наклонился к ней совсем близко, она чувствовала движение его губ. – Перед таким экзаменом нельзя уснуть... – Он прислушался к шелесту волн. – А у нас в теплые ночи всегда кричат лягушки...

 

Глава шестнадцатая

РЕШАЮЩИЕ ИСПЫТАНИЯ

 

 

С тех пор как подводный танк начал свое путешествие, прошло два часа. Синицкий сидел неподалеку от иллюминатора и смотрел на освещенное прожектором морское дно. Приборы отмечали полтораста метров глубины.

Лучи прожектора казались зеленовато-голубыми, как свет луны. Вот в такую же лунную ночь Синицкий вылезал из воды и встретил на берегу человека, наблюдавшего за испытаниями белых шаров...

“Зачем это было нужно охотнику? – вспоминал юноша, не отрывая глаз от светящейся воды. – “Спасибо за предупреждение”, сказал Рустамов. Что бы это значило?.. Впрочем, так и должно быть. Наблюдательность нам не помешает, – решил Синицкий. – Немало в мире охотников за чужими изобретениями! Многие из них без всякого стеснения приписывают себе изобретения давно умерших русских специалистов. Удивительно, как это получается! – рассуждал студент. – Каждому грамотному человеку в мире известны заслуги русских нефтяников. Еще в двенадцатом году с бакинских промыслов брали мастеров на работу в Америку, потом в Индию и в разные другие страны... Известно, что первое бурение на нефть сделал Семенов, а вовсе не американец Дрэк: этот Дрэк бурил через одиннадцать лет после Семенова... Первым по-настоящему перегнал нефть Шухов... Парафин, вазелин, мылонафт, асфальт первым добыл из нефти Петров... А кто придумал газовую съемку, которую сейчас везде применяют американцы? – спросил себя Синицкий и тут же неожиданно вспомнил: – “Собака спит в тени дерева, а думает, что это ее тень”. До чего же хороша эта чудесная азербайджанская поговорка! Ее привел как-то Рустамов, говоря о забывчивых ученых, чья совесть куплена долларами... А кто сделал турбобур? Кто впервые применил наклонное бурение? Наши, советские инженеры! Да, пожалуй, все основные открытия и изобретения, связанные с нефтяной техникой, родились в России...”

Синицкий наклонился к иллюминатору и увидел свое изображение в блестящем стекле. Ему вдруг захотелось, как в детстве, прижать нос к стеклу и смотреть, смотреть расширенными от удивления глазами на чудесный мир, открывающийся перед ним.

“Ползет по дну невиданное сооружение, – восхищался Синицкий, прислушиваясь к гуденью мотора. – Шлепают гусеницы по песку. Танк движется с грузом аккумуляторов огромной емкости. Они заряжаются от нескольких динамо, приводимых в движение дизелями. Для их работы нужен воздух, поэтому зарядку можно производить только наверху. Это, конечно, недостаток, – решил Синицкий. – И, пожалуй, его никак нельзя устранить. Невозможно выставлять из-под воды трубу для подачи воздуха, – рассуждал он. – А если шланг с поплавком? Тоже не совсем подходяще: он оборвется во время движения...”

Молодой изобретатель задумался.

Подводный дом сейчас двигался в направлении на юго-восток. Пока что нефть обнаружена в морском дне только вблизи берегов.

Рядом с Синицким сидел Васильев. Напряженно смотрел он на зеленый экран ультразвукового прибора, привезенного Саидой для разведки нефтяных пластов.

Инженер не верил ни ей, ни Синицкому. Не может быть, чтобы аппарат до сих пор не обнаружил ни одного нефтеносного месторождения!.. Но это было так. Бегающий луч показывал разные плотности грунтов, будто нарочно минуя деления, соответствующие плотностям нефтеносных пластов.

Побелевшие губы Васильева были сжаты до боли, широко раскрытые глаза жадно ловили движения беспокойной черты.

Синицкий с тревогой смотрел на конструктора и так же, как и он, верил, что подводный танк должен открыть “золотое дно”. Но молодой изобретатель не мог сомневаться и в надежности аппарата, который так хорошо изучил за эти недели... Многокаскадный усилитель, на тех же пуговичных лампах, как и в его магнитофоне. Пьезоэлектрический микрофон... Как же Синицкому не знать аппарата Саиды, не понимать его “душу”, если ему знаком каждый винтик в нем, если он умеет строить такие приборы, как крохотный магнитофон!

Стрелка глубиномера приближалась к цифре “250”. Около приборов стояли, не шелохнувшись, Саида и Нури. У пульта управления замер молчаливый штурман. Перед ним светилась, как на большом экране, карта глубин Каспийского моря. Где-то посредине медленно ползла яркая точка, указывая, в каком месте сейчас находится подводный дом.

– Может быть, пойти немного южнее? – робко предложила Саида, нарушив молчание. – Должен же где-нибудь быть нефтеносный пласт!

– Уже пройдено восемьдесят километров. Ничего нет... – отрывисто сказал Васильев, в последний раз взглянув на светящуюся карту, и вышел из штурманской рубки...

В кабинете он сел за стол и, отодвинув в сторону видеотелефон, посмотрел на приборы скорости и глубины. Приборы слились в одно черное пятно: глаза устали, они уже не различали полутонов. Всюду легли глубокие контрастные тени... Казалось, что веки удерживаются от смыкания тонкими стальными пружинками. Выскочат они – и веки сомкнутся. Настанет необыкновенная тишина и сон...

В вазе колыхались темно-красные, почти черные пионы. Их принес Нури. Говорит, кто-то прислал...

Инженер попробовал пальцами мягкий бархатный лепесток. Такие цветы любит Мариам... Может, это она напомнила о себе?..

Подойдя к стене, инженер уперся лбом в приборный щиток.

– Двести пятьдесят метров... – прошептал он. – Остановок нет... значит, и нефти тоже нет... Неужели ничего не найдем?..

Васильев вздрогнул... Это решающее испытание. Может быть, скоро все кончится. Все убедятся, что в далеких морских глубинах нефти нет. Тогда поставят у берегов забор из вышек, а подводный дом вытащат на сушу.

Он закрыл глаза и представил себе маленькую железнодорожную станцию. Рельсовый тупик. Около него врос в землю вагон с ржавыми колесами... Деревянная лесенка. Веревка с бельем, колышущимся от ветра. На окнах – горшки с цветами. В вагоне живут. У него отняли возможность путешествовать...

“Так будет и с подводным домом, – подумал инженер. – Он врастет гусеницами в землю. На вышке развесят белье, и босая женщина будет выходить по утрам на деревянную лесенку, спускающуюся из иллюминатора, и сладко зевать... А может быть, танк используют для разведки других ископаемых? – промелькнула мысль. – Нет, зачем мечтать? Что найдет этот ползучий корабль, если он не обнаружил нефти, которая должна быть здесь...”

Гудок видеотелефона вернул Васильева к действительности. Зажглась контрольная лампочка, замерцал экран.

На вызов телефона в кабинет вбежал Нури, но, увидев инженера, остановился в нерешительности.

– Васильев у аппарата, – сказал инженер, прикрывая рукой красные от бессонницы глаза.

– Александр Петрович? – послышался из репродуктора знакомый голос. – Чем порадуешь?

На экране появилось озабоченное лицо директора. На его бритой голове дрожал солнечный луч. Казалось, что Агаев старается согнать его платком – так усиленно вытирал он потный лоб.

– Идем на глубине двухсот пятидесяти метров, южнее основного направления, – спокойно сообщил Васильев. – Результаты прежние.

– Да... Что будешь делать! – вздохнув, сказал Агаев. – Значит, на этих глубинах нефти нет... Москва ждет сообщений. Придется так и доложить... Надо кончать испытания. Сам понимаешь, аккумуляторы разрядятся. Воздуха не хватит. Дальнейший риск считают бессмысленным. Помните, Александр Петрович, что вы не один!

– Я это помню. – Васильев протянул руку к кнопке, выключил аппарат и устало обратился к Нури: – Скажи там: пусть... обратно...

Нури на минуту задержался у двери, хотел что-то возразить, но безнадежно махнул рукой и на цыпочках вышел из комнаты.

Оставшись один, Васильев долго сидел с закрытыми глазами. Потом выдвинул ящик стола, прислушался... Гудели машины, шлепали гусеницы по морскому дну, где-то плескалась вода.

В тарелке на столе лежала ветка винограда; она слегка раскачивалась в такт движению подводного дома.

Итак, все кончено! Все неудачи позади... Какое ему теперь дело до неполадок в электрических бурильных установках, в локаторе Саиды, в тысячах конструктивных мелочей... Все это теперь никому не нужно, если нечего искать. Ошиблись геологи. Нет нефти на этих глубинах, она прячется там, где мелко, где ее можно доставать, установив тонкие ножки буровых Гасанова...

Конструктору, как никогда, хотелось услышать теплое, ободряющее слово именно сейчас, в эту минуту... Джафар Алекперович?.. Но что скажет ему директор? Он уже принял решение: надо возвращаться. Позвонить Рустамову? Но где он? Как его найти? В каких горах Кировабадского района?..

Государство дало Васильеву все, что только может пожелать любой изобретатель. Его подводный танк строили тысячи людей, на разных заводах. Мог ли об этом мечтать создатель первого в мире танка, мастер Пороховщиков?

От советского инженера Васильева страна ждет ответа: есть ли нефть в далеких глубинах Каспийского моря?.. Что он может сказать?

Васильев оторвался от тяжелых дум и в открытом ящике стола нащупал толстую клеенчатую тетрадь. Это был технический дневник. На его страницах он записывал все свои мысли, так или иначе связанные с подводным домом, чертил схемы, детали конструкций к новым вариантам. Здесь было все, чем он жил многие годы.

На последней странице инженер прочитал: “Завтра решающие испытания! Проверить...” Дальше шел перечень вопросов, требующих особого внимания. В конце приписка: “29 сентября. Итог работы последних лет. Что-то будет?”

С горькой усмешкой он перелистал последние страницы, достал из кармана ручку, медленно отвинтил колпачок, всматриваясь в последние строки, и аккуратно написал на чистой странице: “30 сентября”.

Долго он смотрел на эту дату. Цифры вдруг начали расплываться, темнеть. И неожиданно для себя Васильев почувствовал отвращение ко всему: к этой тетради, цифрам, чертежам, к самому себе... к этому стальному, холодному дому, ползущему по морскому дну, к тому, что делал инженер многие годы, чертил, строил...

“Зачем? – спрашивал он себя. – Чтобы в один из самых обыкновенных дней убедиться, что все это не нужно никому... ни директору, ни Рустамову, ни другим работникам института. Для них это один из экспериментов в научной работе. Не удалось? Будут искать другой способ разведки и добычи нефти...”

На мгновение перед инженером мелькнуло лицо Мариам, улыбающееся и смущенное. “Ей тоже не нужно, – с тоской подумал он. – Девушка была права, когда считала меня просто автором фантастической затеи...”

Ему захотелось вновь увидеть Мариам. Вчера так много осталось недосказанного... Сегодня утром она просила разрешения присутствовать на первых испытаниях. Васильев убедил Мариам, что нет никаких оснований беспокоиться за электробур, а поэтому он считает ее просьбу недостаточно веской.

“Я говорил с ней прямо, искренне, но как будто суховато, – подумал он. – А вчера рассказывал о сыне...”

Обо всем этом вспоминал инженер, испытывая такое щемящее одиночество, такую невыносимую горечь несбывшихся надежд, такую острую душевную боль, что не выдержал – закрыл лицо руками и уронил голову на стол...

От толчка вздрогнула и соскользнула на раскрытую тетрадь тонкая ветка винограда.

Васильев провел рукой по лбу, покрывшемуся холодной испариной. О чем это он сейчас думал?.. Нет... Ничего этого не было! Впервые за всю жизнь его охватило ни с чем не сравнимое чувство тяжелого стыда. Ему было стыдно собственных мыслей. Можно ли так поддаваться настроению?

“О, как были бы рады враги, если бы вдруг они смогли узнать о нашей бесцельной разведке!” сжимая кулаки, подумал Васильев.

Он встал и прошелся по комнате... Родная страна ждет от него ответа! И, может быть, далеко отсюда, за Кремлевской стеной, в скромном своем кабинете стоит человек у карты и смотрит на темно-синие глубины Каспийского моря...

Страна ждет!

Стараясь успокоиться, инженер шагал по кабинету и вспоминал рассказы старых нефтяников о том, как впервые советские люди начали использовать золотое каспийское дно.

Это началось с приезда Кирова в Баку. С именем Сергея Мироновича навсегда связана история первого морского промысла в Биби-Эйбате, где отгородили бухту от моря плотиной, выкачали из нее воду, для того чтобы на этой отвоеванной у моря земле поставить первые буровые...

Сколько было неудач! Вода прорывала плотину. Отказывали насосы. Не хватало механизмов, транспорта, людей... Киров не сдавался, он упорно стремился к цел, которую перед ним поставила партия...

Васильев вспоминал рассказ Ага Керимова о том, как на первой буровой, кроме грязи и газа, ничего не оказалось. Как тогда зашевелились враги! Они пользовались каждой неудачей, разжигали недовольство среди отсталых рабочих. Они делали все, чтобы сорвать работы в бухте. Но не сдавался Киров. Он был уверен, что в бухте есть нефть, и тогда же приказал заложить еще несколько буровых. Он верил... Фонтаном вырвалась нефть из сухого дна, с героическим упорством отобранного у моря. Человек победил!

Об этом сейчас думал инженер Васильев. Пример Кирова стоял перед глазами. Разве ему было легко? Разве он опускал руки перед неудачами?..

Не может сдаться и Васильев. Он тысячу раз пройдет по дну только затем, чтобы в тысяча первый найти в далеких глубинах то золото, которое когда-то, впервые в мире, достал из морских недр большой и простой человек!..

Послышался протяжный и назойливый сигнал из репродуктора. Конструктор, как бы опомнившись, встряхнул головой и нажал кнопку. На экране показалось лицо Гасанова.

– Понимаешь меня, Александр Петрович, дело не очень хорошее, – взволнованно сказал он. – Я сейчас говорил с Агаевым. Он считает, что надо кончать испытания, там ничего нет. Неправда, я знаю – есть! Я почти на пятьдесят метров опускался. Я своими глазами видел нефтеносные пески, видел выходы газов... Надо дальше искать! Хочешь, я с тобой пойду?

– Спасибо, спасибо! – проговорил растроганный Васильев. – Я рад тебя видеть рядом... Но мы очень далеко. Тебе сейчас не добраться до нас... Потом... аппарат все-таки не видит нефтяных пластов...

– Он слепой, твой аппарат! – раздраженно крикнул Гасанов. – Я уже говорил Саиде. Брось его к черту и попробуй смотреть своими глазами. Ты знаешь, как выглядят нефтеносные пески? Сам смотри!.. Нет, ты не увидишь... – Он досадливо поморщился. – Надо хорошо знать дно, чтобы различать их. Я предлагал взять специалиста-геолога, да нет, вы на технику понадеялись!.. Саиду не всегда надо слушать... Как хочешь, Александр, я все-таки тебя найду.

Конструктор подводного танка быстро встал и, словно на что-то решившись, хлопнул ладонью по столу. На самом деле, почему он так верит аппарату ультразвуковой разведки? А вдруг, действительно, Гасанов прав? Слепым может быть аппарат на таких глубинах. Его в этих условиях никогда не испытывали.

– Слушай, слушай, Гасанов! – закричал он в микрофон. – Со мной Нури, он часто спускался с аппаратами и знает морское дно. Признаки нефти ему известны. Попробуем... Мы, наверно, еще не успели выбраться с глубоких мест.

– Скорее, дорогой, скорее!.. Позови Нури, я ему все как следует объясню.

Васильев пошел к двери и по пути взглянул на показания прибора глубины. Может быть, еще есть сто метров?.. Что такое?

Он в изумлении остановился перед прибором. Стрелка застыла на цифре “300”. Как это могло случиться? На обратном пути морское дно должно постепенно повышаться...

Неужели потерян курс?

 

 

* * *

 

 

Торопливо вбежал Васильев в комнату с зеркальным окном. В черной воде он увидел длинный светящийся конус лучей прожектора. Навстречу ему медленно полз песчаный холм. Подводный дом двигался.

Застучали каблуки по железной лестнице: Васильев взбежал по ней не переводя дыхания.

В штурманской рубке – полумрак. Свет проникал только из иллюминатора.

Недалеко от аппарата ультразвуковой разведки, с которым сейчас возились Саида и Синицкий, была пристроена широкая доска, вроде крышки от стола. На ней лежали, вытянув ноги, Нури и старый мастер Ага Керимов. Прильнув к стеклу, они рассматривали движущуюся поверхность морского дна.

Опанасенко стоял рядом, следя за глубиномером.

– Саида! – тихо позвал Васильев свою помощницу.

Она встрепенулась, оставила Синицкого у прибора и неслышно подбежала к начальнику.

– Что все это значит? – сурово спросил Васильев, указывая на Керимова и Нури.

– Они хотят попробовать без нашего прибора, – сказала, несколько смутившись, Саида, – просто на глаз: может быть, заметят просачивание... Нури не верит, что здесь ничего нет. Да и Керимов тоже... Говорят, что надо бурить... Но, Александр Петрович, аппарат должен нормально работать! – заглядывая ему в лицо, настаивала Саида. – Как я могу ему не верить? Вот и Синицкий то же говорит. Он еще раз решил измерить усиление.

– Приказано было возвращаться, – сказал Васильев, скрывая под внешней суровостью радостную взволнованность и нетерпение, – а вы спускаетесь еще глубже... – Он бросил взгляд на прибор глубины.

– Да нет же, Александр Петрович! – возразила Саида. – Мы идем обратно, как приказано, только... – она посмотрела на компас, – другой дорогой, южнее.

– Здесь надо бурить! – Нури вдруг вскочил со своего места и что-то по-азербайджански спросил у Керимова.

Тот утвердительно кивнул головой.

Нури подбежал к Саиде и, не замечая Васильева, скрытого полумраком рубки, быстро заговорил:

– Скажи, скажи ему: надо пробовать! Здесь нефть!

– Не горячись, Нури, – перебил его Васильев, выходя на свет. – Идем к телефону, там тебя ждут...

На экране видеотелефона отражалось лицо Гасанова. Он прислушивался к звуку шагов.

Нури, волнуясь, подошел к аппарату:

– Я здесь, Ибрагим Аббасович.

– Вот какое дело, Нури, – обратился к нему Гасанов. – Ты бывал в разведке, наверное замечал выходы песчаника. Сейчас ты их видел?

– Нашел... Думаю, что здесь должна быть настоящая “антиклиналь”.

– Уверен, что пласты изогнуты дугой?

– Есть предположение. Надо, хотя бы примерно, составить профиль и...

– Александр Петрович, – сказал, оживившись, Гасанов, – мы сейчас кое-что подсчитаем...

Вбежала Саида. Она задыхалась от волнения и никак не могла убрать с лица рассыпавшиеся волосы.

– Что там? – быстро спросил Васильев.

– Нашли... Скорее! – почти закричала Саида и, бессильно опустившись в кресло, тихо добавила: – Аппарат работает.

Видимо, ей дорого далось это волнение за честь своего дела, своих аппаратов...

– Саида! – позвал репродуктор.

Но она не слышала его голоса и несвязно бормотала:

– Синицкий сделал переключения в аппарате, поднял напряжение... увеличил усиление почти в два раза, так как надо было принимать отражение от самых глубоких пластов. Оказывается, нефть там... Кто же мог предположить? Мы искали ее ближе.

– Саида! – надрывался репродуктор.

Васильев и Нури выбежали из кабинета. Нельзя было терять ни одной минуты!

– Это ты, Ибрагим? – Саида наконец подошла к видеотелефону и, будто у зеркала, поправила растрепавшиеся волосы.

– Поближе, поближе! – Лицо Гасанова в улыбке застыло на экране. – Дай я тебе на ушко скажу.

Саида наклонилась над видеотелефоном.

– Опять твой аппарат ослеп! – неожиданно строго сказал Гасанов, но не выдержал и рассмеялся. – Я бы на месте Васильева тебя выгнал отсюда... Честное слово, как он только тебя терпит! Вот приедешь домой – посмотришь, что будет. Я тебе не Васильев!

– Прости, хороший мой, дорогой, золотой! Видишь, какие слова я тебе говорю... – Саида закрыла уставшие глаза. – Я ни чуточки не виновата. Аппарат не мог обнаружить нефть на такой глубине: он на это не был рассчитан. – Она заморгала ресницами и ласково посмотрела на мужа. – Как ты там без меня, наверху? Да, я хотела тебя спросить: ты не позабыл... – Она смущенно улыбнулась.

– ...платок, – подсказал Ибрагим. – Знаю, знаю! Думаешь о всяких пустяках... Тут своя беда!

– Ну довольно, родной... Нас сейчас разделяют триста метров воды, а ты... меня отчитываешь!

– А как же? Я тебя и на дне морском найду.

Заметив, что Ибрагим улыбается, Саида поцеловала его в лоб. Губы прикоснулись к холодному стеклу. Она шутливо поморщилась и рассмеялась...

 

 

* * *

 

 

Когда Саида прибежала в рубку, там уже заканчивались последние приготовления к бурению.

Нури, выпрямившись по-военному, обратился к Васильеву:

– Начинать?

Все ожидали команды. Васильев, как бы спрашивая у каждого совета, всматривался в лица. Он прочел в них искреннее одобрение, готовность и нетерпение.

– По местам! – прозвучала краткая команда.

Загрохотали сапоги на железной лестнице, и в рубке остались только два дежурных техника за приборной доской да у иллюминатора молчаливый штурман подводного корабля.

“Здесь она может быть”, думал Васильев, разглядывая знакомые как бы вспучившиеся пласты каменистого дна. Он посмотрел вправо, куда не достигал луч прожектора. Вода была черна и казалась маслянистой, как нефть.

 

 

Глава семнадцатая

 

ПОДВОДНЫЙ ПЛЕН

 

 

Заканчивались первые сутки бурения. Вращалось, вгрызаясь в породу, долото электробура, дрожали трубы под потолком, постепенно сползая вниз.

Радостно шумела буровая. Казалось, что все это происходит ярким днем, на поверхности зеленого плещущего моря, где носится ветер Апшерона, где пахнет свежестью и виноградом, и никто не думал о том, что от солнечного мира их отделяют триста метров воды над головой.

Ага Керимов следил за наращиванием труб. По тонкому железному мостику, под самым потолком, ходил Опанасенко. Пахомов, наклонись над бурильным станком, прислушивался к жужжанью мотора, одним глазом поглядывая за движением раствора в прозрачной трубе.

Синицкий чувствовал себя героем. Ну как же! Если бы он не догадался увеличить усиление в аппарате примерно так, как он сделал однажды в магнитофоне, то, вероятно, пришлось бы закончить испытания, даже не приступая к бурению.

Что бы сказали наверху, на земле, узнав о его находчивости? Может быть, это станет известным даже в Москве, в его комсомольской организации... Впрочем, нефть нашли бы и без него. И нечего хвастаться своей изобретательностью! А все-таки приятно... Даже Нури, и тот убедился, что Синицкий может быть полезен в подводных испытаниях.

Студент, довольный собой, подошел к щиту, где Саида и Нури следили за приборами. Васильев что-то подсчитывал на линейке.

– Александр Петрович, – обратился к инженеру Нури, указывая на стрелку прибора, – смотрите: напряжение аккумуляторов сильно падает. Очень большая нагрузка. Электробур работает на пяти тысячах оборотов.

– Это почти предел, по расчетам Мариам, – заметил Васильев.

– С такой скоростью мы уже много прошли... Хорошо, что попалась мягкая порода, но...

– Насколько хватит энергии аккумуляторов? – отрывисто перебил его инженер, смотря на часы.

– Часа на два, и то, если мы используем ее всю, даже предназначенную для ходовых моторов.

– Что ж, потом придется всплывать, – сказал Васильев после краткого раздумья.– Сейчас останавливать бурение нельзя. Будем экономить энергию... Выключить прожектор, отопление, сократить регенерацию воздуха!

Он вздохнул, как будто бы ему уже сейчас становилось тяжелее дышать, и посмотрел на Синицкого. Инженеру не хотелось, чтобы этот юноша представил себе их положение хуже, чем оно есть на самом деле.

– А я думал, что вы уже побледнели, – сказал Васильев, весело наблюдая за выражением лица Синицкого. – Однако признаю свою ошибку. Понимающему человеку нечего беспокоиться: и энергии хватит и тем более воздуха... Потерпите еще немного, мы скоро всплывем на поверхность...

– Нет-нет, Александр Петрович! – испуганно сказал Синицкий, смотря инженеру в глаза. – Я никуда отсюда не хочу...

“Только бы оставаться с вами!” чуть было не добавил он, но это ему показалось чересчур сентиментальным, и юноша замолчал.

Нури подошел к кабельной коробке, погладил ее рукой, затем скользнул пальцами по проводам, идущим к высокочастотному агрегату, дотронулся до его поверхности и сразу отдернул руку.

– Перегрузка! – хмуро заметил он, обращаясь к Васильеву. – Не выдержит. Надо дать охладиться... но ждать нельзя: всю энергию заберут воздухоочистительные установки...

– Выключайте! – сказал инженер и медленными, тяжелыми шагами направился к выходу.

Нерешительно, как бы ожидая отмены приказания, Нури подошел к щиту и, вздохнув, потянул к себе рубильник.

Погасла зеленая лампочка у бурильного станка, и сразу настала необычайная тишина... Казалось, что за стальными стенами подводного дома слышится шелест водяных струй.

Все как бы окаменели. Вот еще немного – и покажется нефть. Ни у кого в этом не было сомнения...

Керимов бросился к мотору, но, увидев выключенный рубильник на мраморном щите, остановился и вопросительно взглянул на Васильева, задержавшегося в дверях.

– Александр Петрович, – хрипло проговорил он, – зачем так?.. Надо совсем немного пройти... Я знаю! – Он подбежал к трубе, по которой ползла из скважин выбранная порода с раствором, открыл клапан и, подставляя ладонь, закричал: – Смотри породу, скоро будет нефть!

Рыжая грязь шлепалась на белый пол и, отскакивая, брызгала на свежий, тщательно выглаженный халат Керимова. Старик не замечал этого, набирал в пригоршни жидкий раствор и, подбегая к каждому, показывал его.

– Вот она! – кричал Керимов. – Скоро... скоро!..

Васильев стоял в нерешительности. Может быть, Керимов прав: нефть появится скоро? Но можно ли так рисковать? Выдержат ли его друзья такое напряжение? Как душно!..

К нему быстро подошел Синицкий:

– Простите... Вы можете меня совсем не слушать... Ведь для вас я просто случайный человек... – Студент раздраженно откидывал волосы с мокрого лба. – Я понимаю, насколько сейчас важно экономить энергию. Я все понимаю... Но можно ли сейчас, когда решается вопрос о существовании “золотого дна”, когда есть сомнения в необходимости вашего изобретения... можно ли сейчас прекратить бурение? Вот этого я не понимаю.

Он стоял перед Васильевым задыхающийся и бледный, словно сейчас решалась его собственная судьба. Как будто это он выдумал подводный дом, он – его конструктор, как будто в последний раз испытывается его изобретение.

Васильев удивленно смотрел на Синицкого.

Нури недоумевающе пожал плечами. Вон он, оказывается, какой смелый! Самому Васильеву – и вдруг говорит такие вещи! Ай да студент!

Все обступили Васильева. Подошли Пахомов и Саида. За ними, грохоча сапогами по железной лестнице, быстро спустился Опанасенко. Пахомов внимательно рассматривал пригоршню жидкой грязи, затем молча протянул ее Васильеву.

Инженер осторожно взял небольшую щепотку, растер ее на пальцах и понюхал:

– Хорошо, – решил он. – Еще десять минут.

Мастера мгновенно стали на свои места. Нури рванул рубильник. Загудели агрегаты. Снова вгрызалось алмазное долото в недра морского дна.

Васильев подошел к машине, как и в прошлый раз наклонился над ней, с тревогой ощущая на своем лице ее лихорадочный жар.

Он думал о том, что скоро будет готова новая машина, рассчитанная на сверхскоростной бур, который так остроумно усовершенствовала Мариам. А этот генератор пока и должен работать с перегрузкой, потому что столь огромная скорость бурения не для него.

Васильев в раздумье стоял у машины. Выдержит ли она? Хватит ли энергии аккумуляторов?.. Он заметил, что освещение буровой стало тусклым. Лампы горели желтым накалом...

Становилось жарко. Воздухоочистительные аппараты работали уже слабо.

Инженер искоса взглянул на Синицкого. Тот сидел на корточках у двери и, положив шляпу на пол, поминутно вытирал лоб.

Сомнения мучили капитана подводного танка. Имеет ли он право так рисковать? Он не один. Об этом предупреждал его директор. Ради решения большой научной и практической задачи ему позволили ставить на карту миллионы, но рисковать жизнью людей никто не позволит. Он знал это и с тревогой смотрел на темнеющие лампочки... Драгоценная энергия уходит...

Вот уже восемь минут идет бурение, а результатов пока еще нет... Две минуты... и всё. Две минуты решают... А вдруг аппарат Саиды опять ошибся?..

Вот она стоит рядом, прижав стиснутые кулаки к подбородку, и смотрит то на часы, то на стрелку амперметра. Она, наверное, думает о том же: почему так долго длится бурение?

Как томительно ждать! Васильев смотрел на кабель телефона, ползущий по стене. Эта тонкая нить связывает его с миром...

Вот уже осталась одна минута... Сайда закрыла глаза, замерла, прислонившись к углу мраморного щита. Ей тоже трудно дышать. Или это просто от волнения?..

Десять минут!

Васильев поднялся и хотел сказать, чтобы прекратили бурение, но это было выше его сил. А может быть, на одиннадцатой минуте алмазная коронка дойдет до пласта?.. Если бы он был один, то, ни минуты не задумываясь, продолжал бы свою работу до тех пор, пока хватит воздуха, пока хватит сил держаться...

Он посмотрел на приборы. Давление раствора падало. Насосы не могли больше его поддерживать. “Это опасно, – думал инженер, – но где же выход?..”

Шла двенадцатая минута... тринадцатая... четырнадцатая... Нет, он не может прекратить бурение. Откуда взять силы поднять руку, крикнуть: “Довольно!..” Он видел, как люди часто и порывисто дышали. Ему казалось, что из труб воздухоочистительных аппаратов уже не тянется живительная струя.

Стоит только сказать одно это слово: “Довольно!” – и сразу станет легко дышать, выключится буровая установка, энергия утомленных аккумуляторов устремится в воздухоочистительные аппараты, пахнёт свежим ветром...

Шла пятнадцатая... шестнадцатая минута... Васильев не мог идти на преступление. Он понял, что больше рисковать нельзя. Конец!..

Вдруг, как реактивный снаряд, с оглушительным шипеньем взвился вверх и ударился в потолок электробур. Весь дом задрожал от этого взрыва. Выплеснулась из скважины рыжая струя раствора.

Но это было только началом... Послышалось злобное клокотанье, снова что-то хлопнуло, и в потолок захлестала черная сверкающая струя.

Все бросились к скважине. Закрыть ее! Скорее, скорее!..

Тревожная, но радостная минута...

В черном тяжелом дожде было трудно добраться до штурвала привентера. Свистела и визжала струя нефти...

В далеких каспийских глубинах найдена нефть! Раскрыта тайна морских недр. Буровая скважина вошла в золотое дно!..

Наконец фонтан закрыли. Керимов восторженно протянул Васильеву черные липкие руки:

– Александр Петрович, смотри, пожалуйста! Чистая. Песка нет, воды нет...

Словно в полусне, смотрел Васильев на черные ладони и не мог осознать: что же произошло?

Неужели настала счастливая минута, о которой он мечтал, свершилось все то, к чему стремился он долгие годы?.. Неужели это уже случилось?.. Причем так просто, будто открыли бутылку шампанского и пробка вылетела в потолок!

Он вытер забрызганное нефтью лицо и взглянул на купол. Там темнело пятно, как огромный черный зонтик. Нефть дождевыми потоками сбегала по стенам. Длинная труба электробура лежала неподалеку от моторов.

“Если бы не ослабло действие насосов, поддерживающих высокое давление раствора в скважине, то фонтанирования никогда бы не произошло, – сразу, будто очнувшись, подумал Васильев. – Видимо, аккумуляторы совсем разрядились, насосы еле работали...”

Мастера суетились. Они все выбежали в коридор за ведрами, лопатами, швабрами. Им хотелось, чтобы “белая буровая” снова оправдывала свое название.

Саида со слезами радости на глазах размазывала по лицу капли нефти. Подбежал Синицкий, тоже весь грязный, и с хитрой усмешкой показал Саиде зеркальце. Она прыснула, как девочка, и, схватив студента за руку, потащила его умываться.

 

 

* * *

 

 

Войдя в свой кабинет, Васильев с наслаждением откинулся на спинку кресла. Минутный, но действительно по праву заслуженный отдых.

Перед ним лежала открытая тетрадь его технического дневника. Он снова увидел страницу с датой “30 сентября”...

Какая тишина в его подводном кабинете! Она наступает всегда, когда чувствуешь, что заканчиваешь большую, особенно любимую работу...

“Итог последних лет...” читал он в дневнике.

Может быть, впервые за все эти годы Васильев по-настоящему отдыхал... Он спокоен, лень пошевелить пальцем. Ни о чем не хотелось думать, и только мысль, что ты оказался правым, сладко дремала в мозгу.

Сколько было непрерывных споров, обид и бессильного отчаяния, когда Васильев не мог и не умел доказать преимущества своего проекта!

Даже в те далекие годы, когда еще не было приборов ультразвуковой разведки, Васильев понимал, что движущийся по дну танк мог с успехом решить задачу поисков нефти. Танк должен ползти по грунту для того, чтобы непосредственно исследовать его. Приборы электрической и сейсмической разведки, применяемые для обнаружения нефтяных пластов, по мнению Васильева, было нерационально использовать на подводной лодке. В этом случае лодка должна ложиться на грунт при каждом измерении. Только подводный танк позволяет вести разведку, почти не останавливаясь, на ходу, особенно с применением ультразвукового локатора. Наблюдение за выходами газов в виде пузырьков, поднимающихся со дна, также удобнее производить непосредственно у грунта.

Васильев доказывал, что подводная лодка не может следовать за всеми неровностями дна, как гусеничный танк, а поиски ультразвуком нефтяных месторождений сквозь толщу воды неэффективны, как вскоре показали опыты Саиды.

Конструктор также считал, что буровая разведка с помощью передвижной буровой, то есть специально приспособленного для этой цели агрегата, каким является подводный танк, несравненно более удобна и совершенна, чем буровая разведка с подводной лодки. Ему пришлось это упорно доказывать при защите своего проекта.

И только сегодня он мог вздохнуть свободно. Задача теперь решена!

Инженеру казалось, что ему не хватит слов рассказать о такой большой радости...

Он протянул руку к кнопке видеотелефона. Как обычно, вспыхнула лампочка... светлел экран. На нем появилось усталое лицо директора.

– Я слушаю, Александр Петрович...

Васильев медлил. Все слова казались не теми, чужими. Он молчал, будто желая продлить счастливые минуты... Страна ожидала его ответа... Он теперь может сказать...

– Где ты сейчас? Добрался до берега? – спросил Агаев.

– Нет, на глубине трехсот метров. Мои координаты... – Васильев наклонился к своим записям и, стараясь быть спокойным, передал цифры.

– Почему не вернулся? – удивился Агаев.

Но тут не выдержал суровый “капитан подводного танка”.

– Слушай, Джафар Алекперович! – закричал он в микрофон. – Нашел! Фонтанирует!.. Можешь сообщить всем. Понимаешь, всем!.. Рустамову телеграфируй!

– Поздравляю, дорогой! Обнимаю крепко... У нас все готово, сейчас направляемся к тебе... Постой, постой! Гасанов хочет с тобой говорить...

И вот другой взволнованный голос идет издалека, летит над морем десятки километров, проникает сквозь толщу воды, доходит до самого сердца:

– Как я этого ждал, Александр Петрович! Мои самые горячие чувства с тобой... Привет всем твоим друзьям. От меня Саиду не забудь поздравить. Координаты записали. Будем над вами в двадцать два часа... Погоди, не торопись... Тут Мариам за свои машины беспокоится.

Изображение Гасанова расплылось и утонуло в глубине экрана. Как сквозь аквариум, видел Васильев приближающееся к нему другое лицо. Вот она, Мариам!

Все до мельчайшей подробности – волоски между широкими бровями, темный пушок на верхней губе, которая сейчас почему-то вздрагивала, остренький подбородок, – все это видел Васильев отчетливо и ярко...

Напрасно говорили придирчивые инженеры, что опытные модели видеотелефона имеют недостаточную четкость – более низкую, чем у нормальных телевизоров. Не мог сейчас поверить этому Васильев... Он и сам не знал, что образ Мариам с такой ясностью отражался не на экране, а в его сознании и воображении.

– Радость моя не знает границ, – взволнованно и словно читая стихи говорила Мариам. – А вы счастливы? – спросила она.

– Очень, Мариам!.. Два дня назад я делился с вами горем, а теперь принимайте тонны счастья в ваши маленькие руки. – Инженер протянул ей ладони и рассмеялся. – Смотрите не уроните!

– Тут вас все ждут с нетерпением, – сказала девушка потупившись.

– А вы? – затаив дыхание, спросил Васильев.

Она подняла на него лучистые глаза.

По экрану побежали косые полосы и, как дождем, смыли изображение.

В репродукторе послышался треск, все смолкло.

Васильев в сердцах стукнул кулаком по столу. Нажал кнопку, пытаясь вновь вызвать кабинет директора, но ответа не было. Он подвинул к себе аппарат, постучал по нему, открыл заднюю крышку, но в это время странные звуки, напоминающие шум ветра, привлекли его внимание. Они доносились из коридора.

“Неужели снова свистит скважина?” подумал инженер.

Распахнулась дверь, и на пороге показался задыхающийся Синицкий. Он прислонился к стене и, широко раскрыв глаза, смотрел на Васильева. Инженер вскочил с кресла:

– Что в буровой?

– Ничего... Только не беспокойтесь, Александр Петрович! – прерывающимся шепотом сказал студент. – Там... пожар...

Не помня себя бежал Васильев по коридору. Из двери буровой вырывалось пламя. Горящая нефть ползла ему навстречу... Люди бросались на нее с огнетушителями, засыпали песком, топтали ногами тонкие огненные струйки.

К двери буровой нельзя было подойти – пламя охватывало ее со всех сторон... Черные клубы дыма поднимались к потолку... Кроме огненных языков, люди ничего не видели. Они задыхались, но не могли оставить это страшное место...

Кто-то метнулся к пожарному крану.

– Назад! – закричал Васильев. – Нельзя водой! Но человек уже открыл кран и бросился под струю... Было непонятно, зачем он купается под краном, как под душем. Но вот мокрая фигура сквозь огонь подбежала к двери буровой... Тяжелая дверь медленно преградила путь огню... Человек упал. По его одежде метались огненные струйки.

Синицкий первым кинулся на помощь, сорвал с себя пиджак и быстро закутал горящего. Все, словно опомнившись, бросились к нему.

– Нури, не надо так... не надо! – беспомощно говорил Синицкий, положив его голову к себе на колени.

Нури не отвечал... Студент вынул из кармана платок и, смочив его водой, положил на лоб товарищу.

В дымной полутьме он не мог разобрать, открыл ли глаза Нури, поэтому легким движением провел пальцами по его векам... Нури вздрогнул, проговорил что-то невнятное и снова замолк. Синицкий почувствовал пульс на его виске, неровный и замирающий.

Васильев приказал людям перебраться в соседние камеры, куда еще не успел проникнуть дым, а в коридоре поставить химические дымопоглотители.

Плотно закрылась непроницаемая дверь.

Оглядывая присутствующих, Васильев спросил;

– Все здесь?

– Все, – ответила Саида, прислушиваясь к шипенью пламени за стеной. Она приблизилась к Васильеву и прошептала: – Надо затопить буровую... Сгорит все оборудование...

– Нельзя, – вполголоса ответил Васильев. – Оставшийся воздух в баллонах не сможет вытеснить столько воды... Мы не всплывем...

Саида остановившимися глазами смотрела на своего начальника. Она только сейчас поняла всю безвыходность их положения. За стеной гудел пожар, горело все: машины, приборы, звукоизолирующая обшивка. Сплошной огонь! Он может гореть до тех пор, пока хватит кислорода. Воздухоочистители, видимо, все еще работают. А там, наверху, на мостике, десятки кислородных баллонов...

– Послушайте, Саида, – подбегая к ней, сказал Синицкий. – Нури уже очнулся, ему нужен свежий воздух. Здесь нечем дышать. Почему мы не всплываем?

– Конечно, не потому, что нам здесь нравится! – с горечью ответила она. – Неужели вы думаете, что это зависит от нашего желания?

– И надолго это? – осторожно спросил Синицкий.

– Пока не закончится пожар.

– Он нас задерживает здесь?

– Нет.

– Тогда, – сказал студент, подчеркивая каждое слово, – еще один вопрос: почему нельзя подняться наверх?

– Ну вот! – вздохнула Саида. – Вопрос можно?.. Опять, как дитя, расспрашиваете!.. Ладно, скрывать нечего... – Она замолчала, прислушалась к шуму пожара за переборкой и глухо сказала: – Подводный дом не может подняться. Вы понимаете?.. Мы пришпилены к морскому дну, как жук булавкой. Нас держат на дне трубы буровой скважины. Мы не сумеем от них освободиться, потому что для этого нужно войти туда... – Она кивком головы указала на дверь.

Синицкий понимающе посмотрел на нее и отошел к Нури.

Саида задумалась. “Что сейчас делает Ибрагим? Знал бы он...” Последний раз видела его только на стекле видеотелефона. О чем его тогда спрашивала? “Да-да... Он так и не ответил... Как он обойдется без меня?.. Ничего в квартире не найдет...”

 

 

* * *

 

 

Люди сидели на полу и терпеливо ждали, когда можно будет открыть дверь в буровую, где еще зловеще шипели огненные змеи.

Все были спокойны.

Опанасенко с сожалением рассматривал свои недавно еще блестевшие сапоги и протирал их куском обгорелой тряпки. Пахомов держал в руке папиросу и оглядывался по сторонам: где бы прикурить? У него невольно мелькнула странная мысль: “Теперь можно, все равно пожар”.

Керимов тревожно следил за Васильевым. Инженер ходил по коридору, заложив руки за спину.

Тускло светились плафоны. От жара раскалившейся перегородки становилось трудно дышать...

Никто из людей подводного дома не знал в точности, почему произошел пожар, но они могли предполагать, что пожар возник от искры. О стальную трубу чиркнул камешек, выброшенный вместе с нефтью. Так раньше бывало, когда люди еще не умели уберечь скважину от фонтанирования...

Однако пожар произошел совсем по другой причине. Тяжелый цилиндр электробура, ударившись в потолок, упал неподалеку от моторов. При падении он зацепил довольно прочный пластмассовый кожух мотора. В кожухе появилась маленькая трещина. Струйка нефти прошла сквозь нее и попала на коллектор. Коллектор стал искрить, нефть загорелась и горящей выползла из кожуха. Вся буровая запылала почти мгновенно...

Только при таком редком стечении обстоятельств мог вспыхнуть пожар. Конечно, если бы не фонтан, то этого бы не произошло... В подводном доме все было предусмотрено против фонтанирования. Однако невероятное давление пласта при ослабевшем противодействии насосов, нагнетающих раствор, привело к катастрофе...

“Нельзя было продолжать бурение... Как же я не учел повышенного давления пласта? – думал Васильев. – Видно, слишком понадеялся на расчеты геологов и бурильщиков, которые полностью исключали возможность фонтанирования...”

Он шагал по коридору, искоса поглядывая на людей, сидящих на полу. Все как будто спокойно ждали конца пожара.

Саида рассказывала Синицкому:

– Вы видели на вышке Гасанова автоматическое управление насосами и другими механизмами. Если бы не исследовательские задачи, то люди там совсем не нужны. Я даже думаю, что скоро и на буровых мы обойдемся без людей... – Она прислушалась к гуденью пламени за стеной. – Вы не уснули, Синицкий? Что молчите? Боитесь?

– Нет-нет, что вы, Саида! – встрепенулся студент, протирая слезящиеся от дыма глаза. – Это очень интересно, продолжайте. Значит, скоро появятся установки совсем без людей?

– Так будет, Синицкий... – Она закашлялась. – Через несколько лет подводные танки станут искать нефть, а доставать ее поручим машинам.

– Но ими надо управлять на большом расстоянии?

– Ничего, сделаем... – Она опять закашлялась. – Пока – игрушки, открывающиеся краны, управляемые по радио, а потом...

Синицкий ее уже не слушал. Он смотрел на Нури, который жадными глотками пил воду.

Заметив товарища, Нури благодарно кивнул ему головой: ничего, мол, и не то еще в жизни бывает!

“Знают ли наверху, что здесь случилось? – с неясной тревогой спрашивал себя Синицкий. – Неужели нельзя как-нибудь сообщить об аварии?..”

Глухой взрыв за стеной прервал его размышления. Будто раздуваемое форсункой, загудело пламя.

– Лопнули кислородные баллоны, – прошептал Васильев, как бы не веря своей догадке, и сразу вспомнил, что баллонами заполнена вся верхняя часть буровой. – Ко мне, товарищи! – решительно скомандовал он.

Все окружили капитана подводного танка.

– Положение серьезное, – говорил Васильев, оглядывая друзей. – Не стану скрывать...

Снова один за другим загремели взрывы.

– Пожар пока еще будет продолжаться, если не случится худшего. Войти в буровую мы не можем... Значит, нельзя освободиться от труб, они держат нас на дне. Попытаемся вырваться. К подъему! Открыть баллоны! – приказал Васильев.

Первым вскочил Опанасенко:

– Есть открыть!

Сжатый воздух из баллонов ворвался в камеры. Клокотала рассерженная вода, не желая уступать своего места.

Подводный дом вздрагивал, как бы силясь приподняться, но надежная стальная труба с закрепляющими устройствами цепко держала его на дне.

...Еле светились плафоны. Под матовыми колпаками словно тлели красноватые угольки. Разряженные аккумуляторы отдавали последнюю энергию.

Дышать стало совсем трудно: прекратилась работа воздухоочистительных установок.

Наконец погас свет. Васильев зажег карманный фонарик.

Синеватый луч скользнул по лицам и побежал по коридору...

 

Глава восемнадцатая

“ОГОНЬ С ЛЕВОГО БОРТА!”

 

 

Тяжелый танкер “Калтыш” шел в район испытаний подводного танка. За ним на буксире тянулся плавучий островок с трубами. Вся эта конструкция была сделана Гасановым для стометрового подводного основания. Сейчас ее решили использовать для установки трехсотметровой трубы.

Крутые стальные бока танкера вздрагивали от напряжения. Казалось, что танкер дышит, раздувая и опуская бока, набирая воздух в пустое свое нутро. Сегодня оно должно будет заполниться нефтью, отвоеванной человеком у морских недр.

На носу танкера стоял Агаев, попыхивая трубкой. Он смотрел на клокочущие волны, которые, словно испугавшись, разбегались в стороны.

Нефть найдена. Значит, оправдались самые смелые предположения геологов: нефть имеется не только в недрах той приподнятости дна, что соединяет Баку с Красноводском, но и в других районах Каспия. И директор по-хозяйски высчитывал, сколько теперь можно добыть этого золота, если пустить по дну десяток ползающих буровых. За какой срок их можно построить? Сколько потребуется ассигнований и, самое главное, какое участие в этом грандиозном строительстве будет принимать Институт нефти?

Рядом с директором стоял Гасанов, облокотившись на борт.

Уже не о чем было говорить. Все решено, взвешено, намечены пути дальнейших испытаний. Все казалось таким простым и ясным. Успех... большой, настоящий успех! Но этого мало Гасанову. Перед глазами вырисовываются невиданные картины... Впрочем, нет, у инженера они похожи на чертежи, правда пока еще неуверенные, расплывчатые, неясные в своих очертаниях...

Видит Гасанов, будто сквозь туманную даль, сотни и тысячи плавучих островов. Архипелаги в Каспийском море. Вопреки всем законам, определяющим течение рек, из моря льются черные реки, скованные стальными трубами. Течет подземная река по стальному руслу – нефтепроводу, придуманному еще Менделеевым... Бежит по трубам горючая кровь в Москву, Ленинград, Свердловск, Киев, Горький... Неисчерпаемы запасы нефти под дном Каспийского моря...

– Ты знаешь, что мне вдруг пришло в голову? – прервал мечтания инженера Агаев. – Как-то все странно получилось...

Гасанов медленно повернул к нему лицо.

– Больше чем странно! – продолжал директор, выколачивая трубку о борт. – Почему связь оборвалась?

– Нечего беспокоиться. Это у них иногда бывает. Сложная установка, тоже опытная, как и видеотелефон. Мне рассказывала Саида, как это у них делается... – Гасанов оживился, вспоминая недавнюю лекцию жены, которая, старалась ликвидировать “потрясающую”, по ее выражению, неграмотность Ибрагима в области радио. – Так вот она мне и доказывала прямо формулами, в которых я не очень-то разбираюсь, – продолжал он, – что под водой могут проходить только очень длинные радиоволны, но применять их для передачи по воздуху невыгодно. Лучше из-под воды говорить по проволоке. Пришлось делать, как она объясняла мне, комбинированные установки: триста метров под водой разговор идет по кабелю, а уже на морской поверхности – через коротковолновую радиостанцию, установленную в поплавке.

Агаев задумался, перевесившись за борт и наблюдая, как длинная черная тень от танкера бежала впереди по ярко освещенному оранжевому морю.

– Ну что же, – сказал он, – может быть, и так... Ты стал разбираться в этих делах не хуже жены. Но все-таки подвели твои волны! – директор, прищурившись, взглянул на закат. – Как бы нас не подвели и другие волны – привычные нам, морские... Ветерок поднимается.

– Значит, испытаем, как нужно. Ясно будет, насколько устойчива труба с поплавком. Только бы нам успеть! – с некоторым беспокойством вглядываясь в туманный горизонт, сказал Гасанов.

– До двадцати двух часов еще глаза вытаращишь, как говорит Пахомов, – сказал директор улыбнувшись. – Уже приближаемся к району испытаний. Думаю, что скоро увидим радиобуй.

Они оба замолчали, любуясь картиной вечернего моря, привычной, но всегда по-новому волнующей воображение. Они смотрели на солнечный диск, тяжело опускавшийся в воду. Торопливые, суетящиеся волны были похожи на языки пламени...

Гасанову вдруг показалось, что все кругом объято огнем и танкер плывет в фантастическом огненном море, как будто вся нефть, что скрыта в глубине, выплеснулась наружу, вспыхнула и заметалась на морской поверхности. Он невольно закрыл глаза.

Вдруг все погасло, и вновь перед ним – черное кипящее море в ту беспокойную и страшную ночь... Падающая вышка... Мог ли он тогда предполагать, как сойдутся его пути с путями Васильева?..

Вот это человек! Каким надо быть разносторонним и знающим инженером, чтобы построить столь необыкновенное сооружение, как подводный танк!

Да ведь его мог сделать только Шухов. Гасанов был убежден, что за последние сто лет не существовало в мире более разностороннего изобретателя, чем русский инженер Шухов, несмотря на то что слава его не была столь рекламно блистательной, как у Эдисона.

Крекинг и железные башни. Способ компрессорной добычи нефти и постройка больших пролетов в архитектуре. Паровые котлы и мосты. Все это изобретено Шуховым. Весь мир пользуется его изобретениями. Всюду применяется его способ переработки нефти, пришедший к нам обратно из-за океана под названием “крекинг”.

Гасанов вспомнил, что из-за этого изобретения спорили два американца – кому из них оно принадлежит. Американский суд вынужден был признать, что данное изобретение сделано ни тем, ни другим, а русским инженером Шуховым еще в 1891 году...

Всюду применяются паровые котлы Шухова. Везде можно видеть ажурные водонапорные башни системы Шухова. Каждая из них напоминает миниатюрную радиобашню в Москве. Новая конструкция стальной башни изобретена Шуховым не для выставки и рекламы, вроде эффектной постройки французского инженера Эйфеля. Башня Шухова стала необходимостью.

Огромные пролеты Киевского вокзала в Москве построены также Шуховым. Архитекторы всего мира строят металлические сооружения, пользуясь его изобретениями и расчетами...

Гасанов прислушался к шуму на буксируемом танкером острове-поплавке и вспомнил, что во многих работах ему приходилось применять расчеты Шухова, особенно когда он проектировал свои подводные основания.

“Вот таким надо быть инженером, – думал Ибрагим, – такой огромной широты, такого размаха! Это в традиции русского народа и идет от Ломоносова, который впервые в мире создал теории газов, света, электричества, атома. Менделеев был и химиком, и физиком, и метеорологом, и воздухоплавателем, и экономистом; он интересовался многими большими проблемами. Сколько с тех пор мы узнали новых имен ученых и изобретателей, продолжающих традиции русской научной мысли! Много их и среди советских инженеров... Наверное, в первых рядах – Васильев”.

Вспомнил Гасанов и о другом: знакомый директор радиозавода как-то рассказывал об американских инженерах, присланных к нему на завод в порядке технической помощи еще до войны. “Удивительный народ! – недоумевал директор. – Один из них – инженер по переключателям, другой – по катушкам, третий – по винтам. Каждый из них хорошо знает только свою область, а что касается другой – лучше и не спрашивай: никакого понятия. На нашем советском заводе – и вдруг такие, с позволения сказать, инженеры! К счастью, мы от них скоро освободились...”

“Да разве в нашей необыкновенной жизни, когда человек меняет лицо земли, можно представить себе таких узколобых инженеров? – думал Гасанов. – С ними не построишь подводного танка. Васильеву пришлось хорошо изучить и геологию и нефтеразведку, бурение, не говоря уже о дизелях, машинах, электрооборудовании. Правда, танк строил огромный коллектив, но он был подчинен единой направляющей идее основного конструктора”.

На плавучем островке загудели моторы, послышалось чавканье насосов. Эти привычные Гасанову звуки вывели его из задумчивости.

Начиналась подготовка к испытаниям.

Впереди мигал, словно бакен на реке, красный огонек. Над ним в лиловом небе вырисовывалась тонкая стальная мачта с флажком. Она покачивалась на волнах, и казалось, что кто-то размахивает ею из-под воды.

Гасанов перешел на правый борт, чтобы лучше рассмотреть антенну на поплавке. Здесь уже хозяйничал директор.

– Ну как, “радиобог”, есть связь с Васильевым? – обратился он к вышедшему из рубки радисту. – Мы сейчас рядом, дорогой.

Молодой специалист смущенно развел руками.

– Возможно, какой-нибудь провод оборвался, – сказал директор и тут же мысленно закончил: “Завтра же надо послать к Васильеву инженера для исправления... Кстати разобраться как следует, а если нужно, то и взгреть кое-кого за допущенную аварию. Наверное, перед испытаниями плохо проверили радиоаппараты”.

Поднялся ветер. Вода сразу заклокотала, над морем поднялась водяная пыль. Она клубилась, как пар над огромным кипящим котлом.

– Идем в каюту, Ибрагим, – сказал Агаев, разглядывая светящиеся стрелки на циферблате часов. – У нас еще много времени...

– Огонь с левого борта! – крикнул кто-то с мостика.

Все разом повернули головы налево.

Словно ракета, вырвался из-под воды красный сигнальный фонарь, блеснул над волнами и погас, скрывшись в воде. Но вот он вынырнул опять, торжественно сияя в радужном ореоле водяной пыли.

Агаев в недоумении смотрел на часы.

– Ничего не понимаю! – Гасанов развел руками. – Васильев говорил, что шары больше испытывать не будет... – В его голосе послышалась обида. – Зачем же я тащил сюда свои установки?

– Огонь с правого борта! – снова раздался крик с мостика.

Опять вспыхнула подводная ракета.

– Они решили начать испытания прямо с цистерн, – спокойно сказал директор, не замечая раздражения Гасанова. Он вытер голову платком и добавил: – Предупредить не смогли... Связи нет.

– А если бы нас здесь еще не было? – вспылил Гасанов и запустил пальцы в свою курчавую шевелюру. Она его раздражала: волосы путались от ветра и щекотали лоб. – Шары пошли бы гулять по всему Каспию, – говорил он. – Честное слово, не понимаю такого безрассудства!

– Полный назад! – скомандовал Агаев, подняв голову к мостику. – Надо отойти, Ибрагим, – с усмешкой сказал он Гасанову, который вдруг заметался вдоль борта, – иначе одна из васильевских торпед продырявит наш “Калтыш”.

Цистерны продолжали появляться на морской поверхности. Это было феерическое зрелище. Из глубины моря вырывались красные ракеты, невысоко подпрыгивали над водой, падали, затем плыли по волнам не угасая. Можно было рассмотреть, как огонь летит из глубины: среди волн появлялось сначала чуть заметное красноватое пятно, оно светлело и расширялось до тех пор, пока из воды не выскакивала огненно-красная звезда. Затем снова светлела морская глубина, опять появлялось, расширяясь, красноватое пятно, и вот уже новый шар, мерцая, прыгал на волнах.

– Один, два, три, четыре... – считал Гасанов выскакивающие огни. – Как будем транспортировать? – спросил он. – Перекачаем или цепочкой?

– Конечно, цепочкой, – решил Агаев, внимательно следя за новыми вспыхивающими звездами. – Пять, шесть, семь... Ну и молодец! Кучность какая!

Подскакивая на волнах, шары вытягивались в одну линию и напоминали мерцающую гирлянду иллюминации, раскачивающуюся от ветра.

Яркий луч мощного прожектора скользнул по морской поверхности, медленно подбираясь к шарам. Вот он осветил их. И тогда глазам, привыкшим к ночному мраку, представились необыкновенные огромные жемчужины. Именно с жемчугом можно было сравнить белые шары, окрашенные сверху розовым отблеском сигнальных фонарей.

Они плавали, будто связанные невидимой нитью в гигантское ожерелье.

Танкер медленно приближался к шарам. Покачиваясь на волнах, они словно вырастали. Гасанов уже видел их живой блеск.

– Смотрите: как жемчужины! – воскликнул он.

– Жемчужины? – удивился Агаев и с улыбкой взглянул на восторженное лицо инженера. – Счастливый ты, Ибрагим! – сказал он. – Умеешь видеть в этих простых нефтяных цистернах то, что люди называют прекрасным.

– Сознаюсь, Джафар Алекперович... Со мной это случается. Но еще большее счастье делать и выдумывать такие жемчужины. Их создатель, я думаю, большой романтик. Пусть это опыт, первые, еще очень робкие шаги, но он делает то, о чем мы часто мечтали: из тяжелого; будничного труда он создает вдохновенную поэму. А ведь совсем скоро на нашей земле таким будет любой труд...

– Будет, Ибрагим, будет! – убежденно сказал Агаев. – Все мы живем и работаем ради этого. Ты молод, дорогой, ты многое не помнишь... Может быть, тебе рассказывали о таком же, как и ты, молодом инженере Агаеве, который перед войной работал у нас в институте. Это был мой младший брат. Думал он тогда о подводном нефтепроводе на поплавках, считал, делал опыты... Был такой же, как ты, горячий, и мир казался ему полным жемчужин... Добровольцем ушел в сорок втором году с нашей Азербайджанской дивизией...

Директор остановился, по привычке полез в карман за трубкой, но потом, как бы опомнившись, вытащил руку обратно и слегка поправил козырек фуражки.

– Письмо мы получили, – продолжал Агаев: – пал смертью храбрых... Я помню эту ночь, когда мне на пристань принесли письмо. Хорошо, дорогой, помню, как сейчас... и ветер и волны... Мы тогда отправляли в Красноводск транспорт с нефтью. Путь через море был единственным путем для доставки нефти из Баку. От этого тогда многое зависело. Сколько горючего нужно было фронту! Ты можешь понять это, Ибрагим? Никак не могло хватить судов. Подводного нефтепровода не было: опыты молодого инженера остались незаконченными. Кто-то вспомнил о его поплавках, и мы стали тогда применять плавучие цистерны. Мы отправляли их, как поездные составы, прицепляя цепочкой к пароходам. Летчики рассказывали, что сверху им казалось, будто поезд с нефтью догонял пароход прямо по морю... – Агаев положил руку на плечо инженера и задумчиво продолжал: – Вот почему я прежде всего увидел в этих шарах не жемчужины, а цистерны военных лет... Этого я никогда не забуду! Во время ленинградской блокады через Ладожское озеро проходила по льду “дорога жизни”. В сорок втором по нашему морю тоже шла “дорога жизни”. Она была артерией, по которой текла черная кровь, питающая технику нашей армии... И вот, чтобы никогда не повторились эти годы... чтобы никогда и никто не получал таких писем, как я в ту черную ночь, нам нужны и цистерны Васильева и подводные башни Гасанова...

Гасанов молча пожал руку директору и почувствовал что-то новое и еще пока не осознанное в своем отношении к окружающему.

– Странно, очень странно! – словно издалека донесся голос Агаева. – Ты не находишь, что цистерны очень неглубоко сидят в воде?

Инженер рассеянно взглянул на шары: он все еще думал о рассказе директора.

– Почему они не наполнены как следует? – спросил Ибрагим.

– Васильев говорит, что скважина фонтанирует. Однако по количеству нефти в цистернах это незаметно: в каждой из них и тонны не наберется, – определил директор.

Он наклонился за борт и следил, как коренастый матрос, оставшись в одной тельняшке, ловко орудовал тяжелыми цепями, прикрепляя их к поручням шара.

– Возьмем цепочкой, – решил директор и уже готов был отдать распоряжение матросам.

Гасанов неожиданно запротестовал:

– Нет, так нельзя! У нас пока еще нет связи с подводным домом. А я полагаю, что мы все-таки должны испытать установку трубы с поплавка?

– Да, если восстановится связь.

– Может пройти много времени. Не думаете ли вы, что в одном из шаров лежит записка? В ней Александр Петрович должен сказать, опускать трубы или нет.

– Посмотрим, – согласился Агаев.

Матрос с широкими угловатыми плечами подтянул шар к борту, затем его подняли лебедкой повыше, чтобы не доставали волны.

Над шаром, словно черный слоновый хобот, повис шланг. Раскачиваясь от ветра, он будто бы искал скобы у завинченной накрепко крышки люка.

Метнулся луч прожектора и остановился на шарообразной цистерне. Она была такой белой и блестящей, будто светилась изнутри.

Все столпились у борта, с нетерпением ожидая, когда первая тонна “черного золота”, добытая из самых сокровенных морских глубин, потечет в железное чрево танкера.

Два молодых матроса спустились по цепям на цистерну и, усевшись у фонаря, стали осторожно отвинчивать люк.

Гасанов взволнованно наклонился над бортом. Он в нетерпении. Он ждет первого подарка с морских глубин.

Неслышно приподнялась крышка. В люк соскользнул черный хобот. Где-то засопел насос, со свистом втягивая воздух. Хобот опустили еще ниже.

Агаев приложил ухо к шлангу и недоуменно развел руками.

– Пустой? – прошептал Гасанов.

Матрос, сидевший на шаре, опустил голову в люк и, всматриваясь в темноту, прислушался.

– На дне тоже нет? – сдерживая досаду и нетерпение, спросил директор. – Возьми фонарь. Может быть, там записка?

Из люка послышался сдавленный голос, затем показалась темная жилистая рука, цепляющаяся за шланг, и наконец голова старого мастера Пахомова.

Все будто онемели. Первым опомнился Агаев.

– Что случилось? Почему ты здесь? – спросил он и крикнул: – Скорее трап!

Вниз по цепям уже спускался Гасанов. Он протянул руки мастеру:

– Ну, что там? Что? Скажи!

Пахомов молча оглядывал окружающих, словно кого-то искал среди них.

– Где Александр Петрович? – вдруг хрипло спросил он.

Гасанов и директор переглянулись. Пахомов подбежал к борту.

– Где еще шары? – испуганно закричал он.

Директор торопливо подошел к мостику и крикнул:

– Свет, скорее!

Луч прожектора скользнул по палубе, осветил согнувшуюся фигуру старого мастера, на мгновение задержался на нем и пробежав по волнам, указал на скрепленные вместе белые цистерны. Около них уже колыхались лодки...

 

Глава девятнадцатая

КАПИТАН ОСТАЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

 

 

Темно и душно в торпедном отделении подводного дома.

Луч фонарика пробежал по мокрым стенам. Молчаливый техник влез в шар-цистерну. Ему помогали оставшиеся члены экипажа.

Васильев стал у рубильника.

– Прошу меня понять, – быстро проговорил он. – Воздухоочистительные установки уже не работают. Мы здесь задохнемся. В цистерне хватит воздуха на полчаса. Этого достаточно. “Калтыш” уже наверху, шум его винта слышит наш звукоулавливатель. Поэтому еще раз повторяю: это единственный выход.

Васильев осветил лица последних обитателей подводного дома. Это были Керимов, Нури, Синицкий.

– Закрыть люк цистерны! – скомандовал инженер.

Нури бросился выполнять приказание и плотно завинтил крышку.

Все вышли из торпедного отделения. Оттуда раздался троекратный стук: человек в цистерне готов к подъему.

Медленно двигался тяжелый шлюз, закрывая отсек.

Проверив замки шлюза, Васильев на мгновение прислушался и включил рубильник. Вода с шумом наполняла камеру.

Люди настороженно ждали, когда шар выскользнет из торпедного отделения.

Глухой стук: это цистерна вырвалась на свободу.

В черной воде шар стремительно мчался вверх, как пузырек воздуха со дна стакана.

Синицкому представилось, что шар уже выскочил на поверхность и сейчас качается на волнах. Человек свободен... Еще немного, и воздух, свежий морской воздух ворвется в душную цистерну.

– Теперь ваша очередь, Синицкий, – спокойно сказал Васильев.

Луч фонарика заставил студента зажмуриться. Он машинально поправил галстук и по привычке спросил:

– Вопрос можно?

Васильев недовольно передернул плечами.

– Мне кажется, что кто-то должен остаться здесь, – смущенно проговорил студент. – Надо замкнуть рубильник, выпуская последний шар?.. Так я понимаю?

– Не ваше дело, – неожиданно резко ответил Васильев. – Выполняйте приказание!

Обиженно закусив губу, Синицкий медленно направился к шару. Луч фонарика побежал вдогонку за студентом. Потом он заметался по потолку. Может быть, это у Васильева дрожит рука?.. Нет, луч спокойно опустился на распределительную доску. Васильев внимательно осмотрел рубильники и спросил, повернув голову в сторону торпедной камеры:

– Приготовились?

– Нет, Александр Петрович, одну минутку... Я тогда постучу...

– Быстрее! – недовольно заметил Васильев.

Глухой троекратный стук послышался из торпедного отделения.

– Нури! Завернуть люк!

Техник, как тень, проскользнул в открытый шлюз. Послышался плеск воды под ногами и скрип завинчиваемой крышки.

– Готово! – доложил Нури, выходя из отсека.

Блеснула медь рубильника, забурлила вода... И снова побежала вверх светящаяся точка...

Возле шлюза осталось трое...

Минутное молчание. Видимо, каждый думал об одном: чья очередь? Впрочем, для Васильева этот вопрос был уже решен.

– Теперь вы, Александр Петрович, – хрипло проговорил Керимов, словно откликаясь на мысли инженера.

– Нет уж! – силясь улыбнуться, возразил Васильев. – Капитан покидает корабль последним, ты это знаешь, Ага Рагимович.

Он прислушался и, убедившись, что наружный шлюз автоматически закрылся после того, как сжатый воздух вытеснил воду из торпедного отсека, открыл внутренний шлюз:

– Прошу, товарищ Керимов!

– Не пойду, – неожиданно спокойно проговорил старый мастер. – Какое мне дело до капитанов! Я старый человек, свое отработал. А тебе еще надо много строить... – Он закашлялся и, еле переводя дыхание, прошептал: – Послушай меня, старого, Александр Петрович! Мы с тобой большевики... Ты же понимаешь, кто из нас нужнее...

– Правильно, Керимов! Мы большевики. Так будь дисциплинированным, как того требует партия. Тебе сейчас приказывает начальник... – Он помолчал. – Ну?.. Я жду!

Керимов растерянно стоял перед Васильевым, затем, как бы решившись, обнял Нури, прошептал ему что-то и медленно вошел в торпедное отделение...

Тихо плескалась вода под ногами. Один за другим покидали люди подводный дом...

Нури стоял, прислонившись спиной к холодной стальной перегородке. Он раскинул руки в стороны, как бы в последнем усилии стараясь удержаться на этом месте, остаться здесь и ни на один шаг не сдвинуться с места. Нет, будь что будет, он не может покинуть Васильева!

Вот уже задрожал луч фонарика на лице Нури. Юноша молчал. Инженер выжидательно смотрел на него.

– Кто-то должен остаться, – наконец проговорил Нури, широко раскрыв глаза. Он, не мигая, смотрел на свет фонаря. – Вы были на войне, а я не был... Но я знаю, как наш солдат берег жизнь своего командира. Это был его долг... Почему вы отнимаете у меня это право? – Нури выпрямился во весь рост. – Оно мое!.. И я не уйду отсюда, пока вы здесь!

– Ты слышал мое приказание? – шепотом спросил Васильев.

Нури оглянулся по сторонам, как бы ища выхода, затем ринулся в сторону, стараясь выбежать из светящегося круга. Васильев схватил его за руку. Нури вырвался и побежал по коридору. Заметался луч фонарика...

 

* * *

 

 

Луч прожектора “Калтыша” ощупывал чуть ли не каждую волну: он искал белые цистерны. Лодки с большим трудом ловили прыгающие шары и подтаскивали их к борту танкера.

– Открыть люки у всех цистерн! – приказал Агаев.

Шары качались около бортов.

Гасанов, стиснув зубы, бегал по палубе. Где же Саида? Где? В какой она цистерне?.. Уже открывали четвертую, а ее все не было.

Молодой техник в кожаном костюме вылез из люка и невидящими глазами посмотрел по сторонам. Гасанов спросил:

– Где Саида?

– Там... – Техник взмахнул рукой и молча опустился на пол.

Отвинтили крышку пятого шара и вытащили оттуда старого мастера Ага Керимова. Он щурился от яркого света и нетвердыми шагами ступал по палубе.

Из люка вылез молчаливый штурман подводного корабля. Он деловито огляделся, сосчитал шары и беззвучно что-то прошептал.

Кто то нетерпеливо стучал каблуками в стенки шара. Матросы начали торопливо отвинчивать крышку люка. Что там случилось? Стук не прекращался до тех пор, пока не сняли крышку.

Из люка показалась голова Опанасенко. Он презрительно оглядел сидящего на шаре матроса с квадратными плечами, подтянулся на руках и недовольно проговорил:

– Вырос, як бугай, а добрую годыну гайку виткручивал. Треба швидче робыть! Бисова дытына! – Затем примирительно добавил: – Закурить есть?

– Огонь с левого борта! – крикнул вахтенный.

– Это девятый! – всматриваясь в темноту, сказал Агаев и спросил у Гасанова: – Людей там десять?

– Да, – не отрывая взгляда от прыгающих цистерн, ответил инженер.

“Может быть, в этом шаре Саида?.. – думал он, и ему казалось, что сердце его не выдержит. – Почему ее не выпустили раньше? Она женщина”. Ибрагим уже обвинял всех, кто был там, внизу... Мысли путались, он ничего не понимал, мучился и ничему не верил.

– Ибрагим Аббасович, – как сквозь шум ветра, услышал он голос Керимова, – Саида раньше всех была отправлена. Она здесь... Успокойтесь.

Гасанов спустился по трапу вниз и, держась за цепи, старался помочь матросам открыть люк еще одной цистерны.

Крышку отвинчивали нестерпимо медленно – так казалось Гасанову.

Наконец открыли люк. Оттуда в полуобморочном состоянии вытащили Саиду.

Ибрагим, не помня себя, бросился к ней, взял на руки и со слезами радости осторожно опустил на палубу.

Саида открыла глаза.

– Все? – спросила она, оглядывая каждого по очереди.

Никто не решился ответить.

Еще три шара с открытыми люками бились о борт танкера. Пустая железная коробка судна гудела, как колокол.

В ближайшей цистерне нашли Нури. Руки его были крепко связаны ремнем.

С помощью матроса он вылез из цистерны, оттолкнул плечом протянутую ему кем-то руку и поднялся на палубу. Здесь он встретился глазами с Керимовым.

– Прости... Видишь... – Нури не закончил и бессильно опустился на колени. – Синицкий поднялся при мне, – помолчав, прошептал он, указывая головой на оставшиеся шары.

– А он? – спросил Гасанов, поддерживая Саиду и все еще не веря тому, что там, внизу, остался человек, который уже никак не может спастись. – А он? – повторил Ибрагим.

Нури уронил голову на грудь. Люди застыли в тяжелом молчании...

Гасанов навсегда запомнил эту страшную минуту... Белая палуба, словно покрытая снегом: она блестит под холодными лучами прожектора. Сидит на этой палубе человек, опустил голову и молчит. Вокруг него стоят молодые и старые: инженеры, матросы, рабочие... Они тоже молчат. Никто из них не может произнести ни одного слова.

Слова будто замерзли на губах. У каждого из них еще есть надежда. Но об этом нельзя говорить. Кто решится потерять ее?..

Ветер свистел над головой, срывал с волн крупные клочья белой, словно мыльной, пены и бросал на палубу.

Нури развязали руки. Он медленно поднял голову, посмотрел вокруг непонимающими глазами и приподнялся. Рядом с ним стоял Агаев.

– Товарищ директор... пожар начался в буровой, – задыхающимся шепотом говорил Нури. – Нефть фонтанировала... Пламя появилось сразу, как взрыв... Закрыли дверь, пожар не утихал. Сгорели провода связи, потом провода от аккумуляторов. Всплыть нельзя: держат трубы буровой... Он решил спасти всех в цистернах. Выпускали по очереди. Хотели спасти его тоже, но... – Нури задыхался, боясь, что не успеет сообщить самого главного. – Он не соглашался... Мы остались вдвоем... Стена раскалилась, дышать нельзя... В торпедном аппарате надо было включить рубильник. Кто-то должен был остаться... Мне он не позволил... Потом...

Он наклонился над водой, словно пытаясь что-то увидеть в морской глубине. Голова его опускалась все ниже и ниже.

Саида бросилась к Нури.

– Не надо, Нури, милый, родной! Не нужно... – Она обнимала его за плечи и повторяла: – Не нужно, не нужно, родной... Он был для всех нас... – Саида не выдержала и закрыла лицо руками.

– Зачем так говоришь? – вдруг вскрикнул Нури. – Он жив еще! Он еще там! Ведь правда? Ну, скажи, скажи? – с отчаянием и мольбой спрашивал он, словно одна Саида могла ему ответить.

– Да, да... Он жив, жив, Нури...

– Товарищ Гасанов, товарищ директор!.. Послушайте меня... Почему мы здесь? Скажите, почему? – Нури спрашивал то одного, то другого. – Спасать надо!.. Я знаю... Нет, не отвечайте мне... Я знаю, это очень трудно – триста метров глубины. Я сам спущусь в скафандре... – Он всматривался в суровые лица Гасанова и Агаева, стараясь прочесть в них ответ. – Ну что же вы молчите? Ведь там такой человек... такой человек!..

Налетел резкий порыв ветра. Волны загрохотали по железной коробке танкера.

Оставшиеся у борта шары ударялись о верхнюю обшивку. Один из них накренился, словно стараясь зачерпнуть открытым люком разбегавшуюся кипящую пену.

Матросы удерживали прыгающие шары, но волны, словно играя, били ими в борт “Калтыша”.

Вдруг одна из открытых цистерн оторвалась от борта и, подгоняемая волнами, поплыла в сторону. За ней погналась шлюпка. Все бросились к борту и с отчаянием смотрели за исчезающим шаром. Шлюпка почти совсем скрылась в волнах, наконец нагнала цистерну. Матросы закрепили канаты за поручни и взяли шар на буксир. Шлюпка медленно приближалась к танкеру.

Ветер со свистом носился по палубе. Волны поднимались все выше и выше.

Из последней цистерны вытащили моториста. Синицкий, видимо, остался в шаре, который сейчас буксировала лодка.

Все как будто спасены, кроме капитана подводного дома. Но никто не хотел верить в гибель Васильева.

– Ибрагим. Ты слышишь меня, Ибрагим? – заглядывая мужу в глаза, со слезами в голосе кричала Саида. – Ты все можешь. Я верю в это, верю!.. Неужели спасения нет? Нури говорит, надо спустить водолазов, поднять дом...

Гасанов отвернулся. Он молчал. Молчали и другие. Агаев стоял с обнаженной головой, в его руках дрожала фуражка. Наклонившись над бортом, Пахомов и Керимов смотрели в темную глубину.

– Ты молчишь, Ибрагим? – прошептала в отчаянии Саида. – Ну, скажите вы, Джафар Алекперович! Скажите! Я не верю, что нельзя этого сделать...

– Пожар скоро кончится. Не вечно же будут работать кислородные установки! Огонь задохнется. Васильеву тогда удастся пройти в буровую, – неуверенно проговорил директор. – А водолазы на такую глубину опуститься не могут. Вот... Больше я ничего не могу сказать, Саида...

Он уронил трубку, нагнулся и долго искал ее на палубе.

Какое-то странное клокотанье послышалось у левого борта. Прожектор осветил кипящую воронку. Из глубины выскакивали блестящие пузыри и с шумом лопались на поверхности.

Вдруг вода закипела, образовался водоворот, пузыри помчались по стенкам воронки, как бы догоняя друг друга.

– Он затопил буровую, – прохрипел Нури.

Саида широко раскрыла плачущие глаза:

– Теперь... подняться нельзя...

Матросы вытянулись, как по команде “смирно”, и сурово смотрели на крутящуюся воронку... Она постепенно успокаивалась, исчезли пузыри, и только радужная пленка нефти дрожала, переливаясь в лучах прожектора.

Шлюпка с цистерной на буксире подошла к борту танкера. Матросы в мокрых робах закрепили цепи на поручнях шара и подняли его вверх.

Нури пробрался к люку и крикнул:

– Синицкий!

Глухо, как в бочке, прозвучал голос. Никто не отвечал.

Быстро спустившись в шар, Нури вытащил оттуда мокрую шляпу.

Синицкого там не было.

ОКОНЧАНИЕ