Конец подземного города. Часть 1

Голосов пока нет

– Подавятся... – Лунатов прищурился и добавил: – Отметьте в журнале встречу... Узнаете корабль?

– Нет, капитан. С тех пор, как тонул на "Дельфине", стал плохо видеть.

– "Мафусаил", – сказал капитан. – Который уже раз мы встречаемся с ним в этих широтах! Зачастил сюда... Водоизмещение – одиннадцать тысяч пятьсот тонн.

– Да, не меньше, – согласился Рыбников.

Он вошел в рубку. Там на столе лежала карта Баренцева моря. На ней красным карандашом был проложен курс "Днепра". Линия начиналась у Мурманска, поднималась прямо вверх, к северу, врезывалась в пак, прихотливо вилась между ледяными полями, а затем круто спускалась к югу и поворачивала на восток, намечая "Днепру" путь к родным берегам.

Рыбников отметил место встречи на карте и записал в вахтенный журнал:

"23 июня, 11 часов 31 минута. Видели на расстоянии шести-семи миль к югу грузовое судно "Мафусаил" под флагом Монии. Курс – чистый вест. (Столь глубокое уклонение от обычного курса объясняется единственно необходимостью обогнуть тяжелые льды, в нынешнем году простирающиеся к востоку от Большого острова на сотни километров)".

Когда Рыбников вернулся на мостик, "Мафусаил" снова исчез за горизонтом. Лишь едва заметная полоса дыма тянулась там, где недавно был виден силуэт парохода.

– Ну, я пойду, Устин Петрович, – сказал капитан. – А вы уж не стесняйтесь, пожалуйста: чуть что – сейчас же шлите за мной. Барометр лихорадит.

Рыбников остался один. Он глубоко засунул руки в рукава бушлата и вполголоса замурлыкал:

– Славное море, священный Байкал...

Арктика... Только что море кругом играло всеми цветами радуги. От воды исходило золотистое сияние, а льдины казались огромными алмазами, вправленными в золотой щит. Но чуть задул нордовик – и сразу померкли блеск и краски. Понеслись, обгоняя корабль, тучи снега. Линия горизонта исчезла, на корабль надвинулась сплошная серая мгла.

Устин Петрович достал огромную кривую трубку, туго набил этот "агрегат" табаком и задымил.

Ветер крепчал, видимость сократилась до двух десятков метров. Рыбников крикнул, покрывая шум непогоды:

– Вахтенный!

– Есть, вахтенный! – отозвался снизу матрос.

– Бить в колокол!

– Есть, бить в колокол!

Протяжно, торжественно запела медь на носу корабля. Ветер подхватывал дрожащие низкие звуки и уносил их далеко вперед.

Рыбников обернулся. В стеклянной рубке застыл рулевой.

– Каждые три минуты – гудок!

– Есть! – ответил рулевой.

Заглушая вой ветра и треск сталкивающихся льдин, над океаном поплыл мощный трубный звук.

Все в порядке, все по правилам. Хоть и пустынна эта часть Северного Ледовитого океана, однако опасность столкновения с другим судном не исключена.

Все стремительнее несутся, обгоняя "Днепр", тучи снега. И кажется, что ледокол пятится...

Где-то здесь могила "Дельфина". Тогда точно такая же была погода. К каравану незаметно подобрались гитлеровские миноносцы и атаковали конвой, в котором была подводная лодка "Дельфин". Она выпустила две торпеды – два миноносца пошли ко дну. Вдруг появились немецкие торпедные катера. Один с ходу ринулся на "Дельфина". Тот всадил в него три снаряда, но погрузиться не успел. Катер, уже захлебываясь, разворотил рубку подводной лодки. Как гончие собаки со всех сторон налетели катера. Фашисты семафорили:

– Сдавайтесь!

Им очень хотелось добыть советскую подводную лодку живьем, на плаву.

"Дельфин" отвечал непрерывным огнем. Еще один катер взорвался. Но вот кончились торпеды, снаряды, патроны... Тогда все, кто еще мог держаться на ногах, взялись за руки – и над взбудораженным морем понеслись торжественные звуки гимна Советского Союза. Чем глубже погружался изуродованный, искалеченный "Дельфин", тем мощнее гремели гордые голоса советских матросов, стоявших на палубе. Маленький минер Баштанкин почти скрылся под водой. Из хора выпал звонкий тенор. Тогда Рыбников и старший механик Солнцев подняли Баштанкина на плечи, и минер, захлебываясь, крикнул:

– Не уйдете, гады! Смерть фашистам! Все равно смерть вам!

Рыбников, Солнцев и Баштанкин в последний раз братски расцеловались – и наступил мрак...

Через неделю Рыбников пришел в себя в госпитале. "Дельфин" взорвался под водой. Рыбникова взрывом отбросило в сторону. Контуженный, он держался на резиновом, автоматически надувающемся жилете, пока его не подобрал советский тральщик.

Из команды "Дельфина" больше никто не спасся. Говорят, на полуострове Рыбачьем в братской могиле погребены несколько советских моряков, прибитых к берегу. Возможно, там лежат и останки Леонида Солнцева...

Война давно окончилась. Рыбников – снова на море. Он работает первым помощником капитана на знаменитом ледоколе "Днепр". Его уважают, ценят. В мае Рыбников списался с сыном Леонида – Львом. Вместе собираются ехать на Рыбачий. Помешал срочный рейс... Но теперь, только придут в Мурманск, он возьмет отпуск, вызовет Льва, и они непременно побывают на братской могиле.

– Человек за бортом на льдине!

Услышав крик вахтенного матроса, Рыбников бросился к машинному телеграфу, повернул рукоять на "стоп".

– Како? человек? Где? Живой?

– За кормой остался. Руками махал, – ответил матрос.

Машина застопорила.

– Подвахтенного помощника ко мне! – скомандовал Рыбников. – Спустить шестую шлюпку. Вызвать гребцов.

Каблучки четко застучали по металлическим ступенькам. На мостик поднялась молоденькая девушка. Ватный бушлат сидел на ней как-то особенно ловко. У девушки были лучистые голубые глаза. Из-под берета выбивались толстые русые косы. Это была суперкарго (грузовой помощник) Валя Стах. Вся команда шутливо называла ее суперкарга, хоть она ничем не напоминала злобную старуху.

– Вот что, суперкарго, – обратился к девушке Рыбников. – Шлюпка, готова. Найдите за кормой на плавучей льдине человека.

– Есть, найти человека за бортом. Разрешите исполнять?

– Приступайте.

Через несколько секунд суперкарго отцепила талевые блоки, и две пары весел погнали суденышко от кормы. Валя Стах отталкивала багром мелкие льдины, от крупных отталкивалась сама. Корабль сразу исчез в снежной мгле. Лишь доносились попеременно низкий протяжный звон и рев судового гудка.

Как найти человека в этом хаосе? Видимости никакой.

kalniz00.jpg (40553 bytes)

Вдруг рядом что-то шлепнулось в воду. Тюлень? Нет, скорее морж. Уж больно громкий всплеск. Вот он фыркает, бьет по воде ластами... Шлюпка накренилась, зачерпнула воды. Оба матроса и Валя выровняли ее. Над левым бортом показалась лохматая черная голова. Еще секунда, и, подтянувшись на руках, через борт тяжело перевалился полуголый человек.

– Фу, – сказал он, отдуваясь и отплевываясь. – Я так боялся, что вы меня не заметите...

Это был негр гигантского роста. Вода стекала с него струями. Он стучал зубами, но не переставал улыбаться.

Валя сорвала с себя бушлат.

– Нате, наденьте скорей.

– Разве это по мне?

Кто-то из матросов снял телогрейку, и Валя накрыла негру плечи двумя одежками.

– Советские? – спросил спасенный.

– Да.

– О... очень хорошо!

Улыбка на лице негра стала еще шире.

Валя скомандовала:

– Ребята! Полный вперед!

Расталкивая льдины, шлюпка повернула к ледоколу.

Как Гарри Гульд попал на льдину

Павел Игнатьевич Проценко, кок "Днепра", надел чистый колпак, крахмальный передник. Сейчас он накормит человека, спасенного от верной гибели. Пусть гость отведает жирного украинского борща.

Павел Игнатьевич положил лишнюю ложку сливочного масла на сковородку, чтобы бифштекс был мягче...

Негр сидел в капитанской каюте и с упоением глотал табачный дым. Он только что побывал в бане. На белоснежном воротнике сорочки темнели влажные пятна, а руки, почти по локоть вылезшие из слишком коротких рукавов комбинезона, были в капельках пота.

– Значит, – продолжал капитан, – вы издали увидели красный флаг на корме и бросились в воду. Чем же это вызвано? На "Мафусаиле" с вами плохо обращались?

Лунатов улыбался, но взгляд его ни на секунду не отрывался от лица негра.

– Нет, они даже не знали, что я на корабле.

– Что-то непонятно. Вы были на корабле, и никто этого не знал?

– О, это очень длинная история. Я спасался из Подземного города и забрался к ним в шлюпку. Лежал под брезентом. Может быть, неделю, а может быть, больше...

– Что за Подземный город? – перебил капитан.

– Фашистская каторга. Пленные добывают там руду для Гитлера.

– Для Гитлера? – удивился капитан. – Война давно окончена. Гитлера нет и в помине...

С минуту негр недоуменно глядел на капитана. Потом вдруг радостно рассмеялся.

– Фашистов разбили? А я не знал... Никто из нас не знал. И до сих пор не знает. – Он вдруг вскочил, наклонился к Лунатову, в голосе зазвучала мольба. – О капитан, надо поворачивать корабль. Надо спасать людей.

– Каких людей?

– Заключенных в Подземном городе. Там сотни... тысячи... Они несколько лет не видели солнца. Они ничего не знают о победе над фашистской Германией.

Без стука вошел Рыбников. Он вытер пот на лбу, примял пальцем табак в трубке, затянулся и сказал:

– Ну и вахточка! Насилу дождался смены. – Обернулся к негру. – Ну, как?

– О, очень хорошо... Но только мне... Надо немедленно плыть к Подземному городу.

– Сначала вам надо поесть, – сказал капитан.

Кто-то постучал в дверь.

Вошел Павел Игнатьевич в своем белоснежном наряде, с подносом в руках. Шипела сковородка. Из кастрюльки вырывался ароматный пар.

– Не сразу, – предупредил Лунатов. – После долгого поста много нельзя.

Но Павел Игнатьевич запротестовал:

– Нельзя было бы, – не дал бы... Я у доктора спрашивал. Доктор сказал: парень здоровый, можно.

Негр принялся за еду. Опять постучали в дверь. На этот раз вошел доктор. Он приподнял полу халата и поставил на стол мензурку.

– Вот, молодой человек, лекарство. Не спирт, а спиритус вини. Не шестьдесят граммов, а шестьдесят кубиков... Пейте и окончательно забудьте о морском купании.

Когда от спирта, борща, бифштекса и кофе ничего не осталось, капитан вызвал Валю Стах.

– Вот вам бумага, садитесь и записывайте... А вы, – капитан обратился к спасенному, – расскажите нам о Подземном городе подробнее. Но прежде всего – ваше имя, возраст, подданство, род занятий, место постоянного жительства.

– Я сержант монийской армии Гарри Гульд... Мне тридцать два года. Постоянно жил в Джонсвилле, но уже давно не был дома, и там у меня никого нет.

– Записали, Валя? Отлично. Теперь, господин Гульд, обстоятельно расскажите, как вы очутились на борту "Мафусаила", что побудило вас покинуть его, броситься в воду. Я спрашиваю официально и напоминаю, что вы обязаны говорить только правду.

– О, я не буду обманывать. Я сам хочу рассказать все русским. Неделю тому назад или больше, – точно не знаю, – я убежал из Подземного города. Спрятался на "Мафусаиле"...

– Из какого города? – переспросила Валя.

– Из Подземного, – повторил капитан. – Так, дальше!

– Я не мог больше оставаться на "Мафусаиле" – я умер бы от голода. Они ведь не знали, что я на корабле... Сегодня я вдруг услышал: кто-то, проходя мимо шлюпки, в которой я спрятался, сказал: "Советский корабль". А другой добавил: "Эх, жаль, времени мало". Когда они ушли, я осторожно приподнял брезент, стал искать советское судно. И, как огонь, ударил мне в глаза издалека красный флаг. Я тихонько вылез из шлюпки, спустился по канату и бросился в воду...

– А почему вы боялись показаться на "Мафусаиле"? – спросил Рыбников.

– Это судно Подземного города. Как же я мог им показаться? Они отправили бы меня обратно или застрелили бы. Я бросился в воду и поплыл... Вода холодная, а мне было жарко. Красный флаг на море, флаг СССР!

– Хорошо, – сказал капитан Лунатов. – Теперь объясните, где и когда вы научились говорить по-русски? Вы жили в СССР?

– Нет, в СССР я никогда не был... Но там, в Подземном городе, остался мой друг – морской инженер. Он меня научил... Все эти годы мы были вместе, спали рядом, его плечо было мне подушкой, мое – ему...

Рыбников вдруг привстал.

– Как его зовут? – спросил он хриплым от волнения голосом.

– Кого? – не понял негр.

– Морского инженера.

– Моего лучшего друга? Раш.

– Как? – переспросил Рыбников.

– Раш, – повторил негр. – По-английски "раш" значит "русский".

– А его настоящее имя?

Негр пожал плечами.

– Мы называли его Раш. И он сам никогда не называл себя иначе.

Рыбников тяжело опустился на стул и некоторое время не мог выговорить ни слова.

– Солнцев тоже был морским инженером, – наконец пробормотал он и вдруг снова наклонился к негру. – Как он попал в Подземный город, этот русский?

– Как все, – ответил негр. – Сначала – в плен, потом – в Подземный город...

– Может быть, вы слышали от него такое имя: Леонид Иванович Солнцев? Может быть, он рассказывал о "Дельфине", советской подводной лодке?

Негр задумался на минуту, потом грустно развел руками.

– Нет. О своем прошлом Раш не говорил никогда.

"Светолет"

Председатель поднял седую голову и поверх очков посмотрел на вошедшего. Это был молодой человек в сером костюме, чуть выше среднего роста. Слегка прищурившись, он разглядывал собравшихся.

– Сюда, пожалуйста, – сказал председатель, указав на стул против себя, и, когда молодой человек сел, представил его присутствующим: – Лев Леонидович Солнцев... Прошу, мы вас слушаем.

Молодой человек вынул из портфеля чертежи, листы бумаги, испещренные колонками цифр, и уверенно начал:

– Так как техническому совету уже известны пути решения стоявшей перед нами задачи, а также все чертежи и расчеты, я позволю себе остановиться на окончательных результатах нашей работы. Итак, что представляет собою наша машина? Вы уже знаете, что "Светолет" способен двигаться со скоростью, превышающей все до сих пор известные. Его потолок выше потолка всех существующих самолетов. Он может погрузиться под воду на глубину вдвое большую, чем самая совершенная подводная лодка. "Светолет" может подняться в стратосферу и опуститься на дно океана. Он может нестись по льдам и пескам, одолевать горы... Короче говоря, непроходимых пространств для "Светолета" не существует. Он является идеальной транспортной машиной.

Председательствующий – профессор Иринин – смотрел на молодого ученого то сквозь стекла очков, то поверх них и одобрительно кивал головой, постукивая карандашом по ладони.

– Превосходно... Дальше!

– И все же "Светолет" вряд ли можно назвать изобретением. Во всяком случае, мы, работавшие над этой машиной, не считаем себя изобретателями. Почти все элементы "Светолета" давно известны технике. Нам лишь удалось применить их для постройки этой транспортной машины нового типа. Конечно, кое-что мы внесли свое. Я говорю об электронном аппарате – сердце нашего ракетного двигателя.

– Что же это за аппарат? – спросил председательствующий.

– Представим себе птицу, у которой на шее висит сумка с запасом провизии, скажем, на двадцать дней. Далеко ли улетит такая птица? А ведь любая современная транспортная машина должна возить с собой запас горючего тем больший, чем дальше она должна уйти от базы. Таким образом, значительную часть энергии машина затрачивает на перевозку топлива. Вот почему империалисты стремятся обеспечить себя морскими базами и аэродромами, где только можно. Они захватывают для этого чужие территории...

Заметив, что Иринин перешептывается со своим соседом справа, Солнцев с силой произнес:

– Я знаю, что все эти истины вам известны без меня. Я напоминаю о них лишь для того, чтобы обосновать нашу техническую идею. Советский Союз настойчиво борется за мир. Но летать мы должны дальше, выше и быстрее всех! Советская наука решила эту задачу.

– Каким образом? – спросил Иринин.

– До сих пор конструкторы искали решение этой задачи в идеальном зализывании корпуса самолета, они увеличивали мощность двигателя, добивались более высокого коэффициента полезного действия... Они шли по пути, который я назвал бы "принципом сменных габаритов". Это – выдвижные крылья, убираемое шасси, переменный шаг винта, блоки винтов и так далее. Мы не отказались от этого. Как я уже сказал, мы взяли все, удачно примененное до нас. Но главное наше внимание было сосредоточено на проблеме горючего. Нужно освободить птицу от сумки! Современный самолет должен пользоваться топливом, не отнимающим у него подъемной силы.

– Правильно! – поддержал Иринин.

– Мы нашли такое топливо! – подняв руку, заявил Солнцев. – Это электролит! Некоторые "авторитеты" утверждали, что мы ищем напрасно, но мы искали и нашли... Как мы этого добились, вам уже известно из проекта. – Солнцев положил руку на свои чертежи и расчеты. – Килограмм этого вещества дает энергии больше, чем четыре тонны лучшего бензина.

В зале задвигались, зашептались. Кто-то из сидевших у другого конца стола воскликнул:

– Перпетуум мобиле! Фантастика Жюль Верна! Чудеса какие-то!

Иринин застучал карандашом по столу.

– Продолжайте, Лев Леонидович.

– Не перпетуум мобиле и не фантастика Жюль Верна! – сердито сказал Солнцев. – "Светолет" есть! "Светолет" существует! Еще до того, как был одобрен наш проект, мы построили экспериментальные машины. Вот акт государственной приемной комиссии. Только что закончены первые испытательные полеты. Теперь надо решить вопрос о серийном производстве новых машин, о постройке специальных предприятий по производству электронных двигателей. А для этого необходимо испытать "Светолет" в самых трудных условиях, какие только существуют на земле. Я прошу разрешить мне отправиться на "Светолете" в высокие широты. Полярные условия – вот где "Светолет" должен проявить себя наилучшим образом.

В зале снова возник шум. На этот раз он свидетельствовал об одобрении слов Солнцева. Скептик, только что кричавший о Жюль Верне, вдруг вскочил и торопливо зааплодировал, оглядываясь. Иринин поднял руку.

В наступившей тишине торжественно прозвучал его голос:

– Лев Леонидович, позвольте от души поздравить вас с разрешением трудной и благородной задачи... От имени Высшего технического совета выражаю вам благодарность! – Он крепко пожал руку молодому ученому.

Все присутствующие окружили Солнцева, со всех сторон к нему потянулись руки. Молодой конструктор едва успевал отвечать на приветствия.

– Оставьте свои расчеты, документацию, Лев Леонидович, – сказал Иринин. – Технический совет в ближайшие дни решит вопрос об испытаниях вашей машины в условиях Арктики. Вы будете своевременно поставлены в известность.

Провожаемый дружескими взглядами и рукопожатиями, Солнцев покинул зал заседаний.

В вестибюле его ждали жена Надежда Алексеевна и старший конструктор бюро, его ближайший помощник – инженер Федоров. Едва Солнцев показался в дверях, они бросились к нему.

– Ну, что? – спросила Надя.

– Все в порядке, – ответил Солнцев. – Не думаю, чтобы теперь затянули.

– Машина существует, – сказал Федоров.

– Да, – задумчиво промолвил Солнцев. – Одно меня смущает: среди нас нет никого, кто знал бы Арктику. А такой человек нам необходим...


...Лев прошел к себе в кабинет, включил свет и сел за массивный письменный стол. Это была единственная вещь, перешедшая из мира детства в творческий и суровый мир зрелости. Письменный стол отца... Лев поднял глаза на портрет, стоявший на столе. Пожилой моряк с худощавым, энергичным лицом глядел на него в упор. Как гордился бы отец, если б дожил до этих дней!

Солнцев принялся за почту.

Вошла Надя, поставила чашку кофе, тарелку с бутербродами.

– Опять до утра будешь работать?

– Нет, не думаю... Ложись, родная. Я только прочту письма.

– Я посижу возле тебя.

Надя взобралась с ногами на диван, раскрыла книгу. В комнате было тихо. Тикали настольные часы, чем-то напоминая сверчка.

Вдруг Солнцев радостно воскликнул:

– Вот это здорово!.. Нам нужен знаток Арктики, и он – вот он, пожалуйста. Как я мог забыть о Рыбникове?

Он протянул жене телеграмму.

"Баренцево море. Борт ледокола "Днепр", 27 июня 19... года. Через неделю встречай Мурманске. Поедем Рыбачий. Рыбников".

Надя подняла взгляд на мужа. Лев грустно смотрел на портрет отца. И она сказала:

– С подготовкой к испытаниям Федоров справится без тебя. За это время ты побываешь на Рыбачьем...

Солнцев тряхнул головой.

– На Рыбачьем мы побываем во время испытаний "Светолета". А Рыбникова надо встретить. Я уговорю его поехать с нами... Будь добра, позвони на телеграф. "Баренцево море, ледокол "Днепр", Рыбникову. Выезжаем Мурманск. Солнцевы".

В Москву!

Никогда раньше радисту "Днепра" Симе Масленникову не приходилось так много и так напряженно работать. Не будь он специалистом высшего класса, ни за что бы не справиться ему с такой нагрузкой. Началось с той памятной ночи, когда первая шифровка в две тысячи слов, содержавшая подробное изложение рассказа Гарри Гульда, полетела в Москву. С тех пор Симе нет покоя: запрос за запросом, ответ за ответом... И все нужно зашифровать, расшифровать... На ледоколе нет специального шифровальщика, и этим делом по совместительству приходится заниматься тому же Симе. И еще – по общественной линии он руководит драмкружком, дирижирует струнным оркестром, консультирует в радиокружке, а кроме всего, совершенно секретно работает над новой моделью радиоаппарата.

Сима на слух принимает радиограмму и заносят содержание в журнал:

"Ба-рен-цо-во мо-ре, ледокол "Днепр", Рыбникову. Выезжаем Мурманск. Солнцевы".

Рыбников по обыкновению находился на мостике. Давно уже миновали полосу льдов. "Днепр" идет по чистой воде со скоростью восемнадцать узлов. Значит, нужно глядеть в оба. В море много странствующих мин. Сколько лет минуло после войны, а до сих пор носит их течениями. И не заметишь, как нарвешься!

В поле зрения бинокля сверкает рябь. На волнах как будто катится бревно. Это стая гаг... До нее три-четыре километра. Птицы – а держат строй, подобный пехотному!

Далеко на горизонте, сливаясь с облаками, сверкают ярко освещенные вершины. Скандинавия. Если подняться на крышу рубки, в сорокакратный бинокль будут видны и свои, Кольские, горы. Завтра – Мурманск.

– Товарищ старпом! Разрешите?

На ступеньках трапа – вахтенный матрос.

– Вам депеша.

Рыбников прочел и радостно улыбнулся. Завтра он обнимет Левушку, того самого, который так настойчиво, бывало, теребил его когда-то за усы. Очевидно, приедет с женой: "Солнцевы". Интересно, какую он себе жену выбрал? Наконец-то они побывают на Рыбачьем! Останки Леонида Солнцева покоятся, по-видимому, там. Он, Рыбников, скажет последнее "прости" своему лучшему другу, а Лев – отцу...

Кто-то окликнул Рыбникова:

– Товарищ вахтенный начальник! Разрешите к вам?

Рыбников выглянул из-за брезентового щита.

– Это вы, мистер Гульд? Ну что ж, поднимайтесь...

За три дня, проведенные на ледоколе, Гарри Гульд заметно посвежел и поправился.

– О, вы теперь молодцом! – не мог удержаться от похвалы Рыбников.

– Да, спасибо. Я чувствую себя прекрасно. Я снова полон сил. Но я хочу скорей обратно – туда, в Подземный город. Люди страдают, их надо освободить. Все там уверены: Гарри утонул. А Гарри – вот он, на советском корабле. У меня к вам большая просьба: разрешите по радио послушать Монию. Я знаю, у нас там большие перемены... Говорят, теперь еще хуже, чем было.

– Скажите Симе Масленникову, что я разрешил.

Гарри робко постучался к перегруженному работой радисту. Всякому другому Сима отказал бы, но человеку, который несколько лет провел под землей, он отказать не мог.

Настроив запасный радиоприемник, Сима снабдил Гарри наушниками и занялся своим делом.

Выражение лица Гарри беспрерывно менялось. Он то сжимал, то разжимал кулаки. Передавали речь Иеремии Блатта, знаменитого мракобеса, организатора негритянских погромов, одного из заправил монийского легиона. Он требовал запрещения прогрессивных партий в Монии. Он кричал, что сам господь бог возложил на монийцев ответственность за судьбы мира и, следовательно, Мония должна твердой рукой управлять всем земным шаром. Гарри не выдержал, выругался про себя и вышел из радиорубки. Какое счастье, что он попал на советский корабль – на судно страны его лучшего друга Раша. Теперь о Подземном городе узнает весь мир.

– Мистер Гульд, – раздался звонкий голос, – вы нам нужны!

– О грузовой помощник? Скажите лишь слово – я все сделаю.

– Вас ищет Василий Иванович, третий помощник капитана, – пиджак примерить... Мы общими силами хотим вас одеть. Готового на вас не подберешь. Так вот мы коллективно. Солодовников, палубный матрос, был раньше портным. А Василий Иванович, специалист по геометрии, выкройку сделал. Я тоже помогаю – петли метать, подкладку подметывать... В общем, костюм будет. Чтобы в Мурманске не задерживаться.

– Какие вы все чудесные люди! О дорогие мои друзья! – воскликнул Гарри. – Спасибо вам!

...Второго июля в шесть часов утра вдали показался знаменитый ледокол "Днепр". Жители Мурманска узнали его по двум высоким желтым трубам, по корпусу, напоминающему гигантский утюг. Все суда, находившиеся на рейде, салютовали товарищу гудками. Разноголосый хор металлических глоток не смолкал несколько минут. "Днепр" в свою очередь мощным гудком приветствовал родной порт.

С берега на ледокол нацелились сотни биноклей, а с ледокола на берег жадно глядели десятки глаз. Многие члены экипажа ждали встречи с родными, близкими... Все радовались возможности сойти на землю.

Рыбников издали узнал сына своего лучшего друга. Вот портовый катер с морским начальством отваливает от стенки. На его палубе – Лев Солнцев с женой, оба в белых костюмах.

Старому моряку не терпится увидеть их ближе. Катер уже под бортом, и Рыбников бежит по трапу. Он обнимает молодого Солнцева, крепко его целует, затем без церемонии целует и Надю.

– Э, да она у тебя красавица! Очень рад, очень рад... А теперь познакомься с нашим другом. Гарри Гульд. Он бежал из Подземного города. Оказывается, где-то в Арктике до сих пор еще существует фашистская каторга. Ты повезешь Гульда в Москву. Он расскажет там обо всем.

Леонид Солнцев смеется.

– Вас, Устин Петрович, я тоже повезу в Москву. Вы уже оформили отпуск? На Рыбачий мы полетим из Москвы.

Гарри Гульд рассказывает

На другой день курьерский поезд повез Солнцевых, Гарри и Рыбникова в Москву.

Как только они разместились в купе, Лев попросил Гарри рассказать о Подземном городе. Он хотел знать все до мельчайших подробностей.

Гарри Гульд тотчас же начал. Он прерывал рассказ лишь тогда, когда у него гасла трубка или когда подыскивал нужное русское слово.

– Раш научил меня говорить по-русски еще до того, как мы попали в Подземный город. А в Подземном городе нам разговаривать почти не приходилось. Нам не позволяли рта раскрыть... Но русский язык я не забыл... Я только прошу меня не перебивать, и тогда я все расскажу... Я был на войне в Африке. И вот меня ранили. Я очнулся в немецком госпитале. Я не понимал, почему меня не убили. Почему не выбросили шакалам. Потом пришел офицер пропаганды, геббельсовская обезьяна, говорит: "Мония черных не любит, мы, немцы, будем любить: иди в нашу армию. Пойдешь – будем лечить, не пойдешь – тебе капут..." Я понял – они хотели сделать из меня приманку, чтобы все негры шли к ним...

– Разве с Рашем вы познакомились в Африке? – перебил Солнцев.

– О, нет. Но если бы не Африка, я не встретил бы того русского...

– Дальше, прошу вас.

– А дальше... Меня все же не убили, а посадили на старый "юнкерс" и отправили в Германию... Оказывается, пришел приказ: собрать самых здоровых и сильных в отдельную команду. В Германии содержали в особом бараке. Сначала я был один, потом стали приводить других пленных. Все это были сильные люди. Приводили также и не очень сильных, но они были ученые. С ними пришел единственный русский – морской инженер, которого мы назвали Раш. В этом лагере мы пробыли около полугода. Нас заставляли работать в шахтах, а потом отвезли вдруг в порт, посадили на пароход, заперли в трюм. И мы поплыли неизвестно куда...

– Русский не говорил вам, при каких обстоятельствах он попал в плен? – снова перебил Солнцев.

– Очень мало. Он сказал лишь, что был в беспамятстве, когда его подобрали.

Рыбников понимал, что происходит в душе Льва.

– Знаешь, – сказал он, – в первую минуту и мне показалось, что этот самый Раш – твой отец. Должно быть потому, что "Дельфин" погиб в Арктике – по-видимому, недалеко от этого Подземного города.

– Да, да, – подтвердил Гарри. – И я еще знаю, что сначала немцы его лечили – верно, хотели узнать секреты. Ничего не узнали. И прислали в нашу команду. Он очень хороший инженер. Вот мы и встретились.


...В темноте смутно угадывались очертания крутых высоких гор.

Военнопленным приказали спуститься по штормтрапу прямо в воду. Неглубоко под водой была скрыта площадка. Пленные стояли на ней по колено в воде, сбившись в кучу. Никто не шевелился: боялись сорваться.

Но вот вода забурлила, рядом с пленными вынырнула рубка какого-то подводного судна. Голос из радиорупора приказал всем войти в рубку. Пленные волновались. Слабо освещенный трап привел их в большую каюту. Когда людей набилось до отказа, кто-то задраил наверху люк, и Гарри показалось, что судно погружается. Затем последовало несколько толчков. Судно как будто плотно пришвартовалось к стенке. В стене каюты открылись двери. Все тот же каркающий голос приказал выходить. Пленные очутились в длинной стальной трубе. По-видимому, она соединяла судно с туннелем, пробитым в породе. Этим ходом пленные прошли в огромную пещеру. Свет многих электрических ламп отражался разноцветным сиянием в сталактитах. Дальше они шли по мосту над пропастью – слышно было, как далеко внизу бурлит вода, затем попали в помещение, напоминающее шахтный двор, и, наконец, вошли в большую стальную камеру.

В этой камере, где неумолчно жужжали вентиляторы и ни на секунду не гас яркий электрический свет, им суждено было провести много лет. Гладкие стальные стены: ни трещинки, ни щелочки. На высоте человеческого роста узкие бойницы, а в них – стволы автоматов...

Загремел репродуктор:

– Внимание! Приказ номер один. Вы прибыли в Подземный город, чтобы работать. Жить будет только тот, кто научится беспрекословно повиноваться. До полной победы Германии во всем мире вы не увидите солнца. Единственный путь к солнцу – через полную победу германской армии. Следовательно, приближать эту победу – в ваших интересах. Вы обязаны забыть: первое – свое прошлое, второе – происхождение, третье – национальность, четвертое – имя. Вы должны работать, только работать. Это сохранит вам жизнь. Старайтесь не хворать – больных мы не держим. Каждый обязан постоянно носить на шее свой номер. Замеченный без номера будет немедленно уничтожен...

В полу открылся прямоугольный люк. Из него поднялся длинный металлический стол. На столе были миски с похлебкой, куски хлеба. Под каждым куском лежала номерная бляха на шнурке. Одновременно из стен выдвинулись железные нары. Пленные нерешительно сели: то была первая трапеза в Подземном городе.

– Наденьте номера на шею и подходите по очереди к окошку, – приказал невидимый диктор, едва пленники очистили миски.

В стене открылся небольшой квадратный люк. Очевидно, пленных фотографировали с номерами на шее, как собак. Гарри Гульду достался номер 3157, Рашу – 4369.

Еще там, в бараке, негр проникся уважением к советскому офицеру. Гарри старался держаться поближе к русскому, брать с него пример, обо всем с ним советовался.

Зверский режим, издевательства, оскорбления – на первых порах все толкало пленных к самоубийству. Собирался покончить с собой и Гарри. Он – человек, а не машина, не вещь и не желает работать на фашистов...

Русский офицер, коммунист, спокойно надел на шею номер и дал себя сфотографировать. Гарри даже показалось, что Раш слегка улыбнулся при этом. Не может быть, чтобы русский офицер сдался. Он что-то знает, что-то задумал...

Позднее, когда удалось переброситься несколькими словами, Раш объяснил:

– Нет, умирать нам нельзя. Это дезертирство. Пока мы не уничтожим этот Подземный город или, по крайней мере, не разоблачим его тайны, мы остаемся на передовой.

Гарри понял...


...Лев Леонидович молча сидел на диване и, уставившись в одну точку, слушал повесть о таинственном Подземном городе. Надя переводила взгляд с мужа на Гарри, и по ее подвижному лицу видно было, как глубоко волнует ее рассказ негра.

Гарри Гульд часто останавливался, припоминая и подбирая слова. Никто их не тревожил. Купе было заперто, поезд мчался сквозь ночь, ритмично постукивая колесами на стыках.

В третий раз Гарри Гульд набил трубку, затянулся и повел рассказ дальше:

– Раш не такой, как все. О, нет! Он – советский офицер. Он не падал духом. Нигде спасения не видно, никто не ждет, а он видит и ждет. У него глаз острый: все видел, все понимал. Только об этом никто не знал. Я рядом спал, я знал. Все спят головой на железе – очень больно. А мы с русским спали хорошо: полночи моя голова на его плече, полночи его голова на моем плече.

Каждое утро радио кричит: "Выходи на работу!" Не хочется идти. Все сонные, больные, никто не успел отдохнуть. Но радио требует, автоматы в бойницах – надо идти... Все очень грязные, волосатые, как звери: мыться не давали, бриться не позволяли. Раз в неделю стол забирал одежду вниз, – там ее прожарят и опять пришлют. Еще присылали вонючую жидкость, и радио приказывало: надо натираться. Надсмотрщики не хотели болезней... Еще очень хитрая выдумка была: всюду охрана, а никого не видно. Никто не ведет, не показывает дороги, а идем туда, куда хотят гитлеровцы: куда надо идти – дорога открыта, а куда нельзя – щит и пулемет. В шахте тоже: работаем, охраны нет, но если кто слово скажет, сразу радио кричит: "Номер такой-то, замолчать. Первое предупреждение". Это очень плохо: если три раза предупреждение, радио говорит: "Номер такой-то, останься". Человек остается в шахте – и мы больше не видим его, не знаем, куда он пропал...

Раш стал наладчиком: когда машина испортится, ему поручают ремонт. А ремонта нет, – он умело показывает всем, как надо притворяться, будто работаешь изо всех сил. Но делали мы мало. Мы бурили перфораторами породу. Целый день работаем, потом идем в камеру. Утром придем в шахту, уже вся порода взорвана, вагонетки стоят, нам грузить надо. Мы не видели, кто взрывает породу.

Все время горит электричество. Очень ярко – глаза болят. Когда день, когда ночь – никто не знает. Сколько мы жили под землей – как запомнить? Один раз ложимся спать, Раш тихо шепчет: "Завтра апрель, первое число, весна идет... Триста семнадцать дней мы в Подземном городе". Я спрашиваю: "Откуда ты знаешь?" Раш отвечает: "Работа и отдых – сутки. У меня на бляхе, с другой стороны, столько черточек, сколько суток мы здесь". Здесь это совсем просто, но там все растерялись и никто не считал дней. Только русский не растерялся. Дальше все хуже, хуже... Люди умирали, очень много... И очень многие с ума сошли. Один англичанин как-то утром проснулся, закричал что-то непонятное, стал биться о стену. Мы ушли на работу, а ему радио приказало остаться. Мы его больше не видели... Я бы тоже не выдержал, но рядом был Раш. Он меня спас и много людей еще. Он говорил – надо держаться и готовиться. А как надо готовиться, он сказал нам потом...

Иногда на столе, который поднимался снизу, стояли кружки. В кружках – вонючее питье... Радио приказывало: пейте! Так нас лечили. У нас много людей заболело: сначала зубы шатались, десны болели. Потом у многих зубы выпали. Люди ходить не могли. На работу не пошли, остались в камере. Больше о них мы не слышали. Однажды Раш шепнул мне: "Гарри, мы живем в Арктике, на каком-то большом острове. Питье, которое нам дают, – настой хвои от цинги".

– Но Арктика велика! – взволнованно перебил Лев. – На каком же острове? Откуда шел "Мафусаил"?

– Мы встретили его к востоку от Большого острова, – сказал Рыбников. – Он обходил льды, скопившиеся у этого острова. Но его встречали и значительно севернее. Возможно, там есть неизвестный остров...

– И я так думаю, – подхватил Гарри, – потому что когда я плыл на "Мафусаиле", я слышал, как лед все время стучал о борта. Раш тоже думал, что мы где-то северо-восточнее Большого острова. Он даже говорил об этом с Эриком Паульсеном, норвежским ученым. Паульсен в Подземный город приехал с нами... Маленький, щупленький, но очень смелый... Но вскоре его забрали. Мы думали, что это потому, что он смелый. Когда ему хотелось, он говорил вслух. И смеялся, когда радиорупор предупреждал его.

Раш много думал, как с людьми говорить, чтобы стража не слышала. И придумал: говорить надо особым кодом. Он научил нас разговаривать глазами: то один глаз закроешь, то другой... Точка-тире... Вот начинается обед. Все сидят за столом. Русский тоже ест похлебку, а глаза – то один закроется, то другой. И кому надо, тот понимает – тире, точка, три точки... У нас уже образовалась своя компания: французский капитан Моро, англичанин Бленд, поляк Янковский. Русский объединял людей для дела.

Первой задачей Раша было – прощупать людей. Нелегко это было: люди очень напуганы, подойти нельзя, сказать нельзя, про наш код еще не знают... Но Раш был очень терпелив и настойчив. Постепенно он научил всех нашему коду, сумел завоевать авторитет. Через год наша камера стала ротой. Охрана ни о чем не догадывалась. Мы знали – ничего не должно быть видно. Мы были тихие, как всегда. Но все стали понимать, что мы люди, а не скот. О, это было очень большое дело! Без этого люди сошли бы с ума, стали бы как машины...

Мы готовили оружие. Острый камень, немножко похожий на топор, сломанный гаечный ключ – это уже оружие. Все это мы собирали и прятали в шахте, в укромных местах. В камере ничего не спрячешь – голое железо, нигде ни щели, а нары и стол убирались.

Так мы готовились начать войну в Подземном городе. Раш говорил: "Если кто-нибудь сможет убежать, пускай бежит и на весь свет кричит о Подземном городе". О, Раш очень умный человек! Это он научил меня бежать из Подземного города. Он сказал: "Если тебе это удастся, постарайся как можно скорее добраться до СССР и там рассказать обо всем". Какое счастье, что я увидел красный флаг на корме "Днепра"!

Гарри Гульд бежит из подземного города

Однообразие жизни Подземного города внезапно нарушилось. Сначала был резко уменьшен продовольственный паек. Электричество стало светить не так ярко. А затем однажды в стальной камере не открылась дверь, через которую заключенные выходили на работу. Она не открывалась очень долго – может быть, несколько дней. И даже изнуренные каторжным трудом люди встревожились: почему не гонят на работу?

А потом электрические лампочки, непрерывно светившие на протяжении нескольких лет, внезапно погасли. Это было похоже на крушение мира. Стальная камера наполнилась густым, ощутимым мраком. Репродуктор начал было говорить:

– Безымянные, сохраняйте...

В этот миг загремел оглушительный взрыв, не похожий на те, какими дробили породу в шахте. Заключенные упали на пол. Стальная камера звенела, гудела, как огромный резонатор; люди затыкали уши... Вдруг заплескалась вода. Раш принялся ощупывать стальную стену. Найдя бойницу, уже не опасаясь пули из автомата, он закричал:

– Отоприте! Нас заливает.

Но никто не отозвался. Охраны не было.

Тогда узники бросились к двери. Навалились скопом, давя друг друга. Но гладкая сталь не поддавалась. А вода все прибывала. Она достигала уже нар...

Русский сложил руки рупором и громко скомандовал:

– Все на нары! Ко мне!

Толпа повиновалась. Триста человек в темноте, стоя на нарах, сбились в тесную кучу, и нары не выдержали – стали поддаваться. Тотчас же кусок их был выломан и превращен в таран. Но после первых ударов, прогремевших по всему подземелью, как гул набата, вдруг зажглось электричество и репродуктор заявил:

– Заключенные, сохраняйте спокойствие... – Голос был незнакомый, совершенно не похожий на прежний. – Облеченный полнотою власти, я принимаю на себя руководство Подземным городом. Я несу ответственность за порядок и дисциплину, за уровень производства. Кто будет добросовестно работать, тот может рассчитывать на возвращение имени, человеческого достоинства, а со временем и свободы. Кто осмелится сопротивляться, – будет предан военно-полевому суду, который покарает виновных по всей строгости законов военного времени, вплоть до расстрела.

Диктор умолк, и заключенные снова увидели в бойницах стволы автоматов. За стальными стенами послышалось щелканье затворов.

Репродуктор заревел:

– Разойтись по местам!

Но заключенных уже нельзя было остановить.

– Свобода или смерть!

Они принялись колотить обломком нар в стальную дверь.

Автоматы молчали, и это придавало заключенным еще больше сил.

Вдруг нары ушли в стены, а из-под пола поднялся стол. На нем стоял рыжеволосый человек с самоуверенной рожей. Скрестив руки на груди, он с наглой улыбкой оглядывал окруживших его заключенных. Многие бросились к столу, чтобы стащить этого наглеца на пол, но рыжий поднял руку и сказал:

kalniz01.jpg (64515 bytes)

– Спокойнее, парни! Если вы меня укокошите, то никогда уже отсюда не выберетесь.

Он говорил по-английски, но с явным немецким акцентом.

– Мы требуем свободы! – закричали со всех сторон. – Мы разнесем эту тюрьму. Свободы!

Рыжий ткнул пальцем в себя и расхохотался.

– Разве я не похож на вестника освобождения? Разрешите представиться, ребята: Джонни-Счастливчик, полноправный гражданин великой и весьма демократической страны. Мне поручено ознакомиться с вашим житьем-бытьем и подготовить все к вашему освобождению. Как только будет заключен мир, вы тотчас же поедете домой... Сегодня начнется перепись, вы сейчас получите анкеты. Мы установим имя, место жительства каждого и – счастливого пути! А до заключения мира вы немного поработаете. Чтобы не скучать от безделья.

Слова этого молодчика произвели ошеломляющее впечатление. Одни по простоте своей возликовали: "Ура, свобода!"; другие со сверкающими от гнева глазами, возмущенные, подступили к новому тюремщику:

– Сколько еще мы будем здесь томиться? Мы требуем свободы! Ни одного дня здесь не останемся...

Улыбка на лице у рыжего стала еще шире. Он беззаботно пожал плечами и пренебрежительно бросил:

– Ну, что же... Чем больше вы будете кричать, тем позже получите свободу.

Его бы, пожалуй, не выпустили, но в это время из всех бойниц посыпались свернутые в трубочку белые бланки анкет. Заключенные кинулись ловить их, и рыжий спокойно прошел сквозь толпу; дверь перед ним распахнулась, кое-кто успел разглядеть в коридоре вооруженных охранников.

Пользуясь наступившей в камере сумятицей, русский обменялся несколькими фразами с Гарри, Блендом и Моро.

– Нужно продолжать, – сказал он. – Что бы ни произошло, мы обязаны бороться и добиться свободы!

В эту минуту репродуктор стал вызывать заключенных по номерам. Среди десяти вызванных оказался и Гарри.

Открылась дверь. Гарри не успел проститься с Рашем, а дверь уже захлопнулась. Лифт поднял десять заключенных на шахтный двор, и они двинулись в обратном направлении той же дорогой, по которой несколько лет тому назад были доставлены в свою стальную тюрьму. Подъемник поднял их на поверхность залива.

Тот же крутой каменистый берег. Сверкали на солнце ледники. Гарри видел дневной свет, солнце – и плакал от радости и боли в глазах.

В заливе стоял большой океанский пароход. Заключенных доставили к нему на шлюпках, велели подняться на палубу. Пленные грузили в трюм огромные тяжелые ящики. Несколько вооруженных охранников следили за работой.

Когда начальник охраны приказал прекратить работу и заключенных погнали к трапу, Гарри сделал вид, что оступился и упал в воду.

Пока его искали у левого борта, он проплыл под кораблем, поднялся на палубу по штормтрапу справа и залез в шлюпку. Под брезентом никто его не видел и было сравнительно тепло.

Если бы не встреча с "Днепром", Гарри, пожалуй, погиб бы от голода. Но он предпочитал смерть возвращению на подземную каторгу...

– А теперь как хорошо получилось, – сказал он, снова набивая трубку, и, помолчав, вдруг решительно добавил: – Я не хочу возвращаться в Монию... Скажите, ваша страна примет меня?

Дело принимает неожиданный оборот

Всю дорогу Лев думал о таинственном Подземном городе. Каким образом гитлеровцы захватили остров в Арктике? Где расположен этот остров? Неужели этот кусок суши, затерянный в высоких широтах Северного океана, никому не известен. Если ему будет разрешено произвести испытания "Светолета" в Арктике, надо поискать этот остров. Может, представится случай помочь заключенным в его подземельях... Но вот что странно: судно Монии, – государства, которое называет себя демократическим, – посещает этот остров, что-то вывозит оттуда, а мир ничего не знает о Подземном городе, о томящихся там в течение ряда лет людях – солдатах армий, боровшихся против гитлеровской Германии. Чем это объяснить? За этим кроется какая-то преступная тайна.

Во время испытаний "Светолета" надо будет самым внимательным образом осмотреть эту часть Ледовитого океана.

...В Москве Льва ждали сотни дел. Много времени отнимало окончательное снаряжение "Светолета". После первых испытаний пришлось внести некоторые усовершенствования, переконструировать отдельные приборы...

К середине июля техническая сторона экспедиции была обеспечена. Тем досаднее были проволочки организационного порядка. Минуло десять дней со времени возвращения Солнцева из Мурманска, а вопрос о посылке "Светолета" в Арктику все еще не был решен. В содействии молодому ученому не отказывали, но никто не понимал его торопливости.

Однажды вечером в кабинете раздался резкий телефонный звонок. Трубку взял Рыбников:

– Алло! Да... А вам кого? Ага... А кто спрашивает?

И вдруг трубка в руке Рыбникова вздрогнула.

– Из секретариата? Понимаю...

Жестом он позвал Солнцева.

– Я у телефона, – сказал Солнцев. – Слушаю вас... Понимаю... Утром переговорю... Я тоже думаю, что теперь поймут... Спасибо, спасибо вам, дорогой товарищ... Очень благодарен...

Лев положил трубку; одним прыжком очутился подле Нади, подхватил ее на руки, завертел, закружил:

– Ура! Летим! Все в порядке! Ура!

На следующее утро в главке, где так долго не могли решить вопрос о полете, его встретили с распростертыми объятиями. Начальник усадил его в кресло, сам сел напротив.

– Ваш вопрос решен положительно. Если и были задержки, то не сетуйте на нас: "Светолет" – дело новое, а мы хотим иметь полную уверенность в успехе. Мы тщательно изучили возможности вашей машины... и можете действовать... Представителем Высшего технического совета на борту "Светолета" будет профессор Никита Галактионович Иринин. Не возражаете? Насчет состава экспедиции... Разрешите, я назову кандидатов, которые, на мой взгляд, не вызовут возражений и с вашей стороны. Первый ваш помощник и ассистент Надежда Алексеевна Солнцева... Правильно?

– Да, она будет вторым водителем и метеорологом.

– Затем Гарри Гульд, за которого вы так ходатайствовали. Кстати, он принят в советское гражданство... Устин Петрович Рыбников, моряк, очень хорошо знающий Арктику. Я не ошибся? Вот видите, расхождений нет....

В дверь постучали. Вошел молодой человек с умным, слегка усталым лицом. Это был секретарь министра.

– Я пришел за вами, – сказал молодой человек. – Министр ждет...

Через минуту он ввел Солнцева в кабинет. Министр окинул Льва быстрым взглядом из-под пенсне и пригласил сесть.

– Я жалею, что не мог раньше заняться вашим делом, – сказал он. – Я был в отъезде. Несколько слов вместо инструкции. – Он придвинул Льву портсигар. – Запомните! Вы – начальник научной, – он подчеркнул это слово, – экспедиции по испытанию "Светолета" в арктических условиях. Испытания будете производить в нашем и соседнем секторах Арктики. Разрешение от соответствующего правительства получено. Но ни на секунду не забывайте о том, что в соседнем секторе Арктики расположена крупная военно-морская база Монии. Поэтому каждое ваше движение станет объектом скрупулезного, скорее всего враждебного наблюдения. Остерегайтесь провокации! Не давайте пищи клеветникам. Если им нужна муха, чтобы сделать слона, то не давайте им этой мухи! И если на вашем пути действительно встретится остров, о котором рассказывал Гарри Гульд, не забудьте, что представители Советского Союза не вмешиваются во внутренние дела других держав, как бы малы эти державы ни были. Ясно? – Министр улыбнулся. – Но приземлиться на этом острове, если он действительно не отмечен на картах, вам разрешается. На это есть санкция того же правительства. Оно даже просило дать ему возможно более полные сведения обо всех островах, которые могут быть открыты вами в его секторе Арктики... Ну, счастливого пути!

SOS! SOS! SOS!

Солнце не покидает небес. Оно превратило дикий холодный край в сказочную страну света и красок. В небе плывут пылающие корабли, а внизу сверкают колонны причудливых дворцов, замков.

Таково лето в Арктике.

Тучами проносятся стаи птиц. В полыньях ныряют тюлени. Они фыркают, отплевываются – и снова ныряют. А из-под тороса поднялась старая медведица, отряхнулась, облизала медвежонка и тронулась к ближней полынье. Медвежонок трусит позади. Уже слышно, как плещутся и сопят тюлени. Мать-медведица ползет на брюхе, толкая перед собой осколок льдины, чтобы скрыть черный треугольник – два глаза и блестящий нос. Вдруг медведица оставляет осколок, поднимается на задние лапы, передними защищает глаза от солнца и, изумленная, смотрит вперед. Такого огромного моржа она никогда не видела! Гигант ломится сквозь лед, раздвигает ледяные поля, и медведица чувствует, что лед колеблется и гудит под нею. Ее охватывает страх. Она уже не думает об охоте, пятится к медвежонку, торопливо уводит его за торосы и оттуда, вздрагивая и растерянно облизываясь, следит за движениями, чудовища.

А с палубы "Днепра" увидели медведицу с медвежонком. Павел Игнатьевич Проценко, выплескивая за борт остатки вчерашнего супа, заметил, будто один из торосов встал на дыбы. Кок сообразил, что перед ним медведь, и бросился к Вале Стах:

– Товарищ суперкарга! Попросите вахтенного начальника остановить судно! Тонна мяса гуляет, да какого!

Валю окружила нетерпеливая молодежь, вооруженная винтовками, дробовиками. Все требовали, чтобы Валя доложила начальству о медведе и испросила разрешения на охоту.

Вахтенный помощник Вася Богатырев, заметив с мостика непорядок на палубе, крикнул:

– Эй, там, на шканцах! По какому поводу митинг?

– Медведь! Медведь! – закричали в ответ.

Богатырев посмотрел в бинокль и увидел медвежью морду, выглядывавшую из-за тороса.

– Ну, что ж... В двадцать минут уложитесь? Ждать никого не будем!

Он повернул рукоять машинного телеграфа на "стоп", и "Днепр" замер среди льдов. За кормой, где еще пенилась вода, ныряли и сталкивались только что отколотые льдины.

Раньше чем опустили штормтрап, нетерпеливые охотники спустились по канатам и были уже на льду.

Перед медведицей появилась толпа разгоряченных людей. Она впервые видела двуногих, не знала их повадок, но почувствовала, что встреча с ними не сулит ничего хорошего. Она шлепком толкнула медвежонка и пустилась с ним наутек. Ледяной простор огласился бешеным треском. Никогда не слышала медведица, чтобы столько льдин сталкивалось одновременно. Но когда что-то вдруг больно обожгло ей бок, она поняла, что это не льдины сталкиваются, а происходит нечто страшное, угрожающее ее жизни. И тут инстинкт матери был побежден безотчетным ужасом. Медвежонок беспомощно бросался из стороны в сторону, но нигде не мог найти свою мать: она исчезла между торосами...

В испуге малыш зажмурил глаза и вдруг почувствовал, что какое-то незнакомо пахнущее существо схватило его, прижало к себе и нежно гладит, а голос у этого существа ласковый, как перезвон капель, падающих в полынью.

– Ах ты, мишка-мишук! – говорила Валя. – Какой же ты славный...

Звереныш, еще вздрагивая от пережитых волнений, уткнулся мордочкой в разрез Валиного бушлата и затих.

А молодежь не прекращала преследования. Пули с визгом носились над ледяными глыбами.

Но вот заревела мощная сирена "Днепра", призывая увлекшихся охотников на борт. Люди с сожалением поглядели вслед скрывшемуся зверю и заторопились к судну. Прежде чем они ухватились за тросы штормтрапа и спущенные канаты, "Днепр" уже начал давить молодой лед.

Едва Валя очутилась на палубе с медвежонком на руках, как с мостика повелительно раздалось:

– Товарищ Стах!

Девушка опустила медвежонка на палубу и торопливо поднялась на мостик к вахтенному начальнику.

– Слушайте, суперкарго, – сказал Вася Богатырев, – только что принят "SOS". Какой-то купец терпит бедствие прямо к северу от нас... Проверьте авральную готовность – водяную и ледовую, но чтобы без суеты было. Поможем – и обратно на курс...

Валя ответила, как полагается: "Есть!" – и поспешила выполнять приказание. Она забыла о медвежонке и не обратила внимания на то, что кто-то дважды шлепнул ее по ноге. Но когда стала спускаться на нижнюю палубу, то увидела, как, кувыркаясь, обгоняя ее, со ступенек скатился белый шар.

– Ах ты, мой бедняжка!.. – Валя подхватила медвежонка на руки и, заперев звереныша в своей каюте, побежала в кубрик.

"Светолет" отправляется в Арктику

Десять дней ожидания не прошли даром. "Светолет" был отлично подготовлен к экспедиции. В последние дни на нем были установлены две новинки: радиоглаз – прибор, позволяющий видеть на далеком расстоянии даже ночью и в тумане, и нового типа ультразвуковой аппарат.

Поздним вечером автомашина промчалась по Ленинградскому шоссе, миновала дачные поселки и свернула в лес. Узловатые корни сосен пересекали дорогу, и шоферу пришлось несколько замедлить ход. Минут через пятнадцать в свете фар обозначилась просека. Дорога уперлась в высокий кирпичный забор. В воротах открылся глазок, и тотчас они широко распахнулись.

Гарри в недоумении огляделся. Посреди квадратного двора, освещенного сильными фонарями, возвышалось продолговатое здание, а позади него виднелось высокое круглое строение. Ничего похожего на аэродром – ни взлетной дорожки, ни прожекторов, ни красных лампочек.

Из широких дверей круглого здания выкатывали диковинную машину грушевидной формы. Ее тупой конец был обращен кверху. Три голенастые ноги были обвиты спиралями амортизаторов.

Из длинного здания вышел человек в комбинезоне. Он поздоровался с Солнцевым, а когда ему представили Гарри и Рыбникова, назвался:

– Федоров.

– Мой первый помощник, – сказал Солнцев и скомандовал: – В горизонтальное положение!

Федоров вошел в кабину, и колба машины приняла горизонтальное положение. Солнцев последовал за своим помощником. "Светолет" вдруг хлопнул по-птичьи крыльями, о существовании которых до сих пор ни Гарри, ни Рыбников не подозревали. Крылья стали поворачиваться вокруг продольной оси. Эти небольшие, тонкие и, видимо, чрезвычайно прочные плоскости то меняли угол наклона, то выдвигались, то втягивались внутрь. Потом крылья повернулись ребром к земле и так плотно прижались к фюзеляжу, что опять стали незаметными. Вдруг машина снова приняла вертикальное положение. Гарри не мог понять, как Солнцев и Федоров, сидя в кабине, сохраняют равновесие. Но больше всего изумился он, когда над машиной раскрылись четыре лопасти воздушного винта. Послышалось жужжание. Пропеллер вертелся все быстрей и быстрей, пока не сделался невидимым.

Гарри, неосторожно приблизившись к аппарату, почувствовал, что его прижимает к земле. Он сделал еще несколько шагов – его чуть не повалило. Он с трудом отпрянул назад, а кепи, сорванное ветром, стремительно покатилось по земле, затем взлетело в воздух и исчезло в лесу за забором...

Машина вдруг присела, вобрав в себя длинные ноги и выпустив широкие лыжи. Потом опять появились ноги, а лыжи скрылись в пазах. "Светолет" снова выпрямился, и Гарри показалось, что ноги его стали еще длиннее.

– Ну и машина! – усмехнулся Рыбников. – Она и на ногах, она и на лыжах...

– Она и во льдах, и под водой, – улыбнувшись, добавила Надя.

Гарри спросил:

– Как же люди держатся, когда машина в небо смотрит?

– Кабина круглая, – ответила Надя, – и свободно ходит на шарнирах внутри корпуса. Центр тяжести всегда под ногами.

– Что-то уж больно сложно, – покачал головой Рыбников.

– Наоборот, – возразила Надя, – все детали, все приборы и механизмы построены чрезвычайно просто.

– Где уж там просто! – буркнул Рыбников. – Право, спокойнее лететь на обыкновенном самолете. А на "Светолете"... Как бы не получилась вынужденная посадка где-нибудь на земной макушке. Скорость-то какая у вас?

– Скорость любая – от нуля до четырех тысяч километров в час... Если понадобится, можем стоять в воздухе, на воде и под водой неподвижно... А поднявшись в стратосферу...

– А на земле "Светолет" может стоять неподвижно? – невольно съязвил Рыбников. – Не удержишь, как кровного жеребца...

Точно оскорбленная шуткой, машина вдруг подпрыгнула и медленно стала подниматься по вертикали. Жужжания мотора почти не было слышно.

– Вот так-так! – свистнул Рыбников. – Машина с норовом...

"Светолет" плавно опустился точно на то место, с которого поднялся.

Солнцев вышел и сказал:

– Можно отправляться. Груз на месте, все в полной исправности. Почему-то нет только Иринина. Впрочем... Вот и он!

Широко шагая, приближался профессор Иринин. Солнцев пошел ему навстречу.

– Приветствую вас, Лев Леонидович, в день... то есть, простите, в ночь исторического полета в Арктику, – улыбаясь, сказал Иринин. – На такой машине туда еще никто не летал.

– Благодарю вас, Никита Галактионович. Я рад, что вы будете нашим спутником. – Солнцев крепко пожал руку профессору и, поглядев на часы, сказал: – Пора, товарищи! Прошу!

Все поднялись по лесенке в кабину. Здесь в стены были вмонтированы уступом, одно над другим, выдвижные алюминиевые кресла, обтянутые кожей, с подставками для ног. Легкие столики находились по обеим сторонам двери, ведущей в рубку управления.

– Устин Петрович, – объявил Солнцев, – первую вахту вам придется подежурить у радиоаппарата...

С этими словами он выдвинул из стены, отделявшей каюту от рубки управления, доску, на которой была смонтирована небольшая приемно-передаточная станция.

– Вот этим верньером вы включаете радиоглаз. Экран – на стене... Просмотрите повнимательней схему и правила пользования... Итак, в путь, товарищи!

Инженер Федоров взмахнул рукой, и все рабочие поспешно отошли от машины. "Светолет" принял вертикальное положение, винт завертелся... Машина подпрыгнула, повисла на секунду в воздухе, затем почти отвесно взмыла вверх.

С земли казалось, будто одна из звезд вдруг удлинилась и с бешеною скоростью умчалась на северо-запад.

Пираты двадцатого века

Джонни-Счастливчик был в отличном расположении духа. Он прекрасно позавтракал. Вопреки опасениям, искристый шартрез, навязанный ему в Сан-Дерме пройдохой Кларком, оказался превосходным. Теперь у него целая бочка замечательного напитка, с которым необходимо поскорей расправиться. Раз бочка начата, нужно пить.

Джонни снял телефонную трубку, дважды нажал кнопку и спросил:

– Алло, Мих! Послали "SOS"? Очень хорошо!

Затем Джонни вызвал к телефону капитана.

– Алло! Как артиллерия? Да нет же! Не ждите! Сколько раз я вам говорил!.. Мины нужно спустить заблаговременно... Мало ли что может случиться!

Весьма довольный и этим разговором, Джонни повесил трубку. Но телефон тотчас опять захрипел, и Джонни, уже с некоторой досадой, спросил:

– Ну, что там еще? Это вы, Мих! Альзо... То есть очень хорошо. Мих! Клюнуло? Великолепно!.. Как, как называется? А, "Днепр"... Радирует нам: "Держитесь, спешим на помощь"? На всех парах... Ха-ха... Ну, мы охотно пожмем эту протянутую руку... Кстати, Мих, вы не помните, что это за "Днепр"? Сколько? Двенадцать с половиной тысяч тонн? О, солидно. Тот самый? Значит, судьба! На этот раз мы мирно не разминемся...

Нет, недаром его называют Джонни-Счастливчик! Надо иметь особое счастье, чтобы не только выскользнуть из петли, но одним ударом и петлю порвать, и особой стать! Черт возьми! А с чего все началось? С пустяков как будто... И кто мог ожидать, что Чарлей Гастингс появится в Германии сейчас же после капитуляции?! Его называли старым марабу, и он действительно был похож на эту уродливую птицу. У Гастингса отличный нюх – он сразу почувствовал запах жареного и прилетел в Европу в качестве советника, консультанта по каким угодно вопросам. А затем какие-то дела привели его как раз в тот лагерь, где томился в ожидании суда Иоганн Бляуфиш, бывший комендант концентрационного лагеря, бывший представитель (еще до войны) одной торговой фирмы гитлеровского райха в Монии, ныне военный преступник, пленник союзных армий.

Они сразу узнали друг друга. Но Чарлей взглядом приказал Иоганну молчать. Иоганн понял: у старого марабу серьезные намерения, он не может афишировать своей связи с гитлеровцем, да еще в такой сложной обстановке. Но позже Иоганн был вызван на допрос и очутился наедине с Чарлеем. Получилось нечто вроде вечера приятных воспоминаний. Чарлей не отрицал, что фирма, которую Иоганн Бляуфиш представлял в свое время в Монии, оказала ему, Чарлею, немалые услуги, – собственно, она положила начало его обогащению. Ну и он, в свою очередь, не остался в долгу. Ряд сложных финансовых комбинаций, наполнивших свежей кровью истощенное сердце немецкой промышленности, был проведен по прямому совету и при непосредственном участии старого марабу, сумевшего привлечь солидный капитал. Поговаривали, будто сам Менкс-старший, крупнейший воротила Монии, немало денег вложил в это дело.

Но, как говорится, "в прошлом хороши только покойники". Сколько бы ни было общего у Иоганна с Чарлеем в прошлом, марабу палец о палец не ударил бы, чтобы его спасти, если бы на смену старым интересам не пришли новые. Иоганн легко разгадал планы старика и пошел на некоторый риск. Правда, иного выхода у него не было. Он поведал Чарлею, как во время войны возил на неизвестный остров в Северном Ледовитом океане военнопленных, какая там замечательная природа, какие интересные пейзажи... А главное – сколь щедры и обильны тамошние недра.

Гастингс реагировал на это лишь на втором "допросе":

– Ваш рассказ очень интересен, – сказал он. – Но какие я должен из этого сделать выводы?

– Уран! – коротко сказал Иоганн.

– Запасы?

– Разведанные запасы весьма солидны.

– Кому принадлежат?

– Хозяин приказал долго жить...

– Понимаю. "Третий райх"?

– Совершенно верно.

– Вечная память... – Гастингс сочувственно вздохнул. – Наследники?

– Наследником можете стать вы, если я получу свободу, – выпалил Иоганн.

Иоганн открыл Чарлею тайну Подземного города, лишь получив свободу и заручившись твердым обещанием, что он не будет устранен из дела.

Еще в начале войны по приказу фюрера на пустынном, никому не известном острове была оборудована тайная база для немецкого подводного флота. Вход был подводный, мастерские и склады под землей, в обширных подземных пещерах и шахтах. Неожиданно там обнаружили урановую руду. Фюрер приказал организовать добычу этой руды. А для того, чтобы никто не пронюхал о руднике, решено было ничего не строить на поверхности острова. Сообщение с рудником осуществлялось только через подводный вход – весьма остроумное сооружение, полностью скрытое под водой.

Так возник Подземный город. Туда направляли самых выносливых военнопленных, и они навсегда были заключены в подземной тюрьме.

Как видит почтенный патрон, тайна сохранена до сих пор.

Он, господин Чарлей Гастингс, – первый не немец, которому эта тайна стала известна.

После разгрома "третьего райха" администрация Подземного города оказалась отрезанной от всего мира. У нее нет хозяина. Запасы, по-видимому, пополнить невозможно. Тысячи одичавших военнопленных представляют собой страшную опасность. Вот почему Иоганн Бляуфиш считает, что овладеть богатствами Подземного города представителю могущественной Монии, каким является господин Чарлей Гастингс, ничего не стоит.

Чарлей глядел на Иоганна и барабанил пальцами по столу. Он ни разу не перебил рассказчика, ни о чем не спрашивал. Иоганн внешне был спокоен, но внутри у него все дрожало: если он не заинтересует старого хищника, то полученной свободе и обещаниям Гастингса Грош цена.

Некоторое время Гастингс молчал. Потом сказал:

– Хорошо! – и ушел.

На третий день в номере третьеразрядного отеля, где поселился Иоганн, появился американский офицер и предложил ему побыстрее собрать свои пожитки. Через полчаса недавний гитлеровец сидел в баре лучшей гостиницы, а старый марабу говорил ему:

– Все улажено, старик Менкс одобряет... Можно действовать.

Рядом с апартаментами сотрудников штаба оказалась свободная комната, числившаяся за господином Джонатаном Блекпигом, гражданином Монийской республики, агентом военной администрации. Как раз на это имя Иоганн Бляуфиш получил монийский паспорт со своею фотографией. Так произошло перевоплощение, положившее начало новой полосе в жизни гитлеровского молодчика.

Одним новоявленный Джонни был поначалу недоволен: почему Чарлей вздумал переименовать синюю рыбу – Бляуфиша в черную свинью – Блекпига? Он и первой своей фамилией тяготился, но Бляуфиш по сравнению с Блекпиг – это шик. Джонни не постеснялся (конечно, в весьма вежливых выражениях) спросить у Чарлея: почему, мол, дорогой патрон, вы изволили выбрать для меня такую нелепую фамилию? Марабу долго смеялся, потом объяснил, что таким образом монийцы блюдут свою высшую расу от слияния с низшими, представителям которых они вынуждены временно оказывать покровительство.

– Теперь время бурное... Диффузия индивидуумов из одного гражданства в другое колоссальная... Пройдет несколько лет – и вы, Джонни, сможете выдать себя за коренного монийца. А этого-то мы и не желаем... Мы готовы пойти вам навстречу, помочь в трудную минуту, особенно если наши интересы совпадают. Но разбавлять нашу кровь вашей – этого мы, к вашему сожалению, не желаем...

Джонни вздохнул: совсем еще недавно он сам был представителем высшей расы мира... Но что же делать: меняются времена, меняются порядки, ценности, – меняются и высшие расы. И, в конце концов, лучше быть живой свиньей, чем повешенной рыбой.

Чарлей сделал бывшего Иоганна, а ныне Джонни, директором-распорядителем "Общества дальних исследований", специально учрежденного для захвата Подземного города. Что могла обезглавленная администрация этого осколка "третьей империи" противопоставить напору Гастингса и компании, поддерживаемых самим Менксом-старшим? Администрация Подземного города давно покинула бы свой остров, если бы не боялась показаться на свет божий. Нацисты доедали последние запасы, с трудом поддерживали видимость дисциплины среди солдат охраны. С каждым днем остатки гвардии Гитлера разлагались вое больше. Коменданту Оскару Крайцу иногда казалось, что охрана ничем не отличается от заключенных, готовых перебить своих надсмотрщиков. Если от военнопленных еще можно было скрыть весть о разгроме фашистов, то от солдат охраны этого никак не утаить. Все чаще раздавались голоса, требовавшие смены, возврата на родину...

При таких условиях прибытие в Подземный город Джонни с широкими полномочиями, провизией и личной охраной было для администрации Подземного города равносильно чуду. Все возвращалось на место – осколок "третьего райха" снова становился органической частью целого, еще более могущественного, чем рассыпавшаяся гитлеровская "империя"...

Комендант Подземного города гаулейтер Оскар Крайц не сразу узнал в господине Джонатане Блекпиге своего бывшего коллегу, привозившего транспорты рабов. Перед ним развалился в кресле чистокровный мониец, человек дела, любитель гаванских сигар и выпивки, умеющий жить и дающий жить другим...

Они обо всем договорились быстро: о постепенной замене немецкого гарнизона вольнонаемной стражей (герра Крайца, между прочим, нисколько не смутило решение новых хозяев не задерживать на острове ни одного солдата Подземного города на срок, хоть на минуту превышающий срок его подземной службы, – в эту минуту они превратятся в рабочих или отправятся к праотцам – иначе тайны Подземного города не сохранишь) и о порядке оставления на своих постах чинов немецкой администрации. Конечно, на всякий случай следует переменить имена. Таким образом, герр Оскар Крайц стал господином Конноли, монийцем кельтского происхождения.

Вопросы снабжения и связи, компенсации за труд и прочее не вызвали никаких разногласий: новые хозяева оказались щедрее старых. В один день сделка была оформлена секретным договором, и Джонни полетел в Монию докладывать об успехе предприятия. Марабу остался более чем доволен новым директором. Он передал Джонни приветы влиятельнейших лиц монийской биржи, в том числе и самого Менкса-старшего, и Джонни был несказанно горд. Правда, когда Джонни намекнул, что ему было бы приятно лично пожать руку господину Менксу, марабу сделал вид, будто не слышит. Но это не испортило настроения Джонни... Особенно насмешил Чарлея рассказ Джонни о восстании рабов. Счастливчик так мастерски изобразил сцену, когда в разгар бунта он поднялся из преисподней на металлическом столе, со скрещенными на груди руками, как обезоружил бунтовщиков лживыми обещаниями, как в решительную минуту пустил в ход бумажную артиллерию анкет, выброшенных из бойниц. Не подготовь он заранее этого канцелярского запаса, вряд ли ему удалось бы так легко справиться с заключенными.

Менкс-старший распорядился через того же марабу и впредь хранить тайну, как зеницу ока. Выработали специальный "Устав по охране Подземного города" и с каждого посвященного взяли подписку об ответственности за разглашение тайны. Ответственность, конечно, была тяжелой. Впрочем, опасаться особенно не приходилось, потому что если не считать несчастных, замурованных под землей неизвестного острова в далекой Арктике, о тайне Подземного города во всем мире знали только пять человек. На это были весьма надежные люди, достойные полного доверия.

Сегодня Джонни везет в Подземный город смену. Не так легко было подобрать и соблазнить этих стоящих парней, главным достоинством которых является полное отсутствие предрассудков. Правда, в теории они обходятся дороговато. Но это только теория: если у кого-нибудь из них и есть наследники, то вряд ли они посвящены в тайну контрактов, заключенных между их родственниками и правлением "Общества дальних исследований". А раз так, значит и получать вознаграждение по договорам будет некому. Ведь эти парни уже никогда не выйдут из Подземного города. Такая уж им выпала доля. Отслужив договоренный срок в охране, они, как и немецкие солдаты, превратятся в рабочую силу или в покойников...

Снова телефон прервал размышления Джонни-Счастливчика:

– Альзо... Тьфу! Алло! Вы, Мих? Что? Из Подземного? Ладно, давайте... Я слушаю вас, Подземный город. Да, я. А, господин Конноли! Приветствую вас, дорогой компаньон! Что? Какой бунт? Разве в Подземном городе возможен бунт? Вы что-то напутали, дорогой Конноли. Ну, что ж... Жалко рабочую силу, но, если без этого нельзя, постреляйте малость, только не увлекайтесь. Учтите, что новых рабочих теперь не так-то легко добыть... Короче – прекратить панику. Это первое. А второе – ждите меня завтра. Как только покончу тут с одним неотложным дельцем, сейчас же вылечу... Вы удовлетворены? Ничего, продержитесь... Гуд бай!

Черт побери! Вечно так. Если у человека с утра хорошее настроение, то непременно нужно его испортить. Найдется какой-нибудь герр Крайц– дьявол его съешь! – или еще кто-нибудь – и поднесут пилюлю. Извольте радоваться, бунт в Подземном городе... Кто смеет бунтовать после той попытки? Ведь рабы так зажат – не то что бунтовать, они и дышать не смеют.

И еще раз захрипел телефон. Джонни опять неохотно снял трубку:

– Что еще? А, локационная... Ну, что вам нужно? Беспокоите по пустякам... Те-ло? Какое тело? На высоте двадцати трех тысяч метров? Фантазия... А скорость? Что?! Да вы с ума сошли! Бросьте дурака валять. Такой скорости не бывает... Да, да, не бывает. Ладно, перестаньте молоть чепуху!

Положительно, мир скверно устроен. Просто не дают человеку вздохнуть спокойно... А до чего Джонни устал! Разве и впрямь плюнуть на все, продать свою долю на ходу, с рабами, с охраной, с подземными и подводными тайнами, с господином Конноли, со всеми перспективами... Не зря мудрый марабу говорил, что искусство уйти вовремя ценится выше искусства придти кстати. Монийская биржа живо интересуется предприятием, надо воспользоваться этим и уйти на покой.

...Какой, к бесу, покой!.. "Днепр" идет? Идет. Нужно его встретить. Это пробиваются сквозь лед новые миллионы. Только не промазать: первым выстрелом сбить радиорубку, а там – мины... Пополнение рабочей силы в Подземном городе – это пополнение счета Джонни в банке. Джонни вызывает радиста:

– Мих, – говорит он по телефону, – где этот тихоход? Идет? Больно медленно тащится. Он ведь считается у них сильнейшим ледоколом, а лед пустяковый... А ну, подгоните его малость. Идем, мол, ко дну. Гибнут маленькие дети. Капитан застрелился. Русские любят спасать. Особенно ради детей они готовы в огонь и воду. Поторопите их. Я и так задерживаюсь... Да, Мих, вы не забыли уменьшить напряжение? Смотрите, чтобы не дальше пятидесяти километров. Нам вовсе не требуются свидетели радиофлирта с "Днепром"...

– Есть, господин Джонатан. На "Днепре" сейчас будет потоп – они зальют свой корабль слезами... Еще бы, такое бедствие. А вы пока, Джонни, почитайте радиограмму. Сейчас пришла. Что-то странное...

Вахтенный юнга вскоре принес радиограмму, перехваченную Михом. Она гласила: "Привет героям "Днепра" от экипажа первого "Светолета"...

Еще в специальной школе Джонни изучал русский язык. Но эту радиограмму он не понял. Что за "Светолет"? И чего ради он именно в эту минуту приветствует "Днепр"? Уж не "тело" ли это, которое промелькнуло на высоте двадцати трех тысяч метров с фантастической скоростью? Тогда непонятно, каким же образом с такой высоты при такой скорости они распознали "Днепр"...

Тем временем Мих передал радиограмму с описанием ужасов, якобы переживаемых "Мафусаилом". Из радиограммы следовало, что "Мафусаил" уже почти на дне, что экипаж и пассажиры, среди которых два десятка малышей, – голые, мокрые, больные, высадились на тонкий, ненадежный лед, что три женщины сошли с ума, что старший помощник застрелился вслед за капитаном. Если им не окажут помощь, к вечеру в ледовом лагере не останется ни одного живого человека.

На этот вопль Мих тотчас же получил ответ:

"Не падайте духом. Держитесь. Перейдите на старый лед. О прочем не заботьтесь. Через час надеемся вас снять. Капитан "Днепра" Лунатов".

Не дослушав текста, передаваемого Михом по телефону, Джонни покатился со смеху:

– Ну, не дураки? Сами лезут в шахты Подземного города.

Спустя несколько минут, немного овладев собой, Джонни позвонил капитану:

– Алло! Роб! Прикажите приготовить "Циклон"... Сейчас же после операции вылетаю на остров. Со мной двадцать моих парней.

Затем Джонни поднялся на капитанский мостик. Дул приятный теплый ветер... Лед сверкал, воздух был напоен светом. И только на востоке висело черное дымовое пятно. Это "Днепр" пробивался на помощь.

– Вот что, Роб, – сказал Джонни капитану. – Когда русские приблизятся, укутайтесь дымом: у нас, мол, пожар, ничего не видно. А то как бы они нас не раскусили... Понятно?

Роб многозначительно подмигнул Джонни, присвистнул, и оба расхохотались.