Конец подземного города. Часть 3

Голосов пока нет

Гарри торопливо направился в глубь коридора, но вскоре путь ему преградил обвал. Дальше можно было пробраться лишь через щель под потолком. Гарри решил рискнуть: поднявшись по обломкам, он полез в отверстие.

Снова послышался голос Солнцева:

– Гарри, отчего вы так дышите? Что случилось?

– Проклятая щель! – ответил Гарри. – Как бы не застрять...

Затем в "Светолете" услышали сопение, щелчки – и репродуктор умолк. Сколько Солнцев ни окликал Гарри, ответа не было.

– Дело серьезное, – тревожно сказал Солнцев. – Помогите-ка мне надеть скафандр!

На этот раз никто не оспаривал права командира рисковать собой.

Проверив работу звукоаппаратуры, Лев сунул в кобуру гидравлический пистолет и покинул "Светолет". Надя и Рыбников прильнули к окну в рубке "Светолета" и с тревогой следили за удалявшимся Солнцевым...

Он пришел на помощь вовремя. Пролезая в щель, Гарри случайно зажал клапан, регулирующий выход воздуха, а газосмешивающий аппарат продолжал по-прежнему подавать воздух. Водонепроницаемая ткань раздулась, и Гарри очутился как бы внутри воздушного шара, перетянутого посредине кромкой щели. Ультразвуковая установка была зажата воздухом, поэтому Гарри не мог позвать на помощь.

Потянув Гарри за ноги, Солнцев убедился, что тот крепко зажат в щели. Очевидно, костюм по ту сторону щели также превратился в шар. Что предпринять?

Солнцев отстукал по свинцовой подошве Гарри кодом Морзе: "Сейчас выручу. Меньше двигайтесь. Глубже дышите".

Гарри задвигал левой ногой. Солнцев понял, что передала принята. Он поспешил на "Светолет", взял с собой бронированный шланг и снова вернулся.

Надя нажала кнопку, газ пошел в шланг. Под напором мощной струи газа была в несколько минут размыта щель, в которой застрял Гарри. Солнцев подсунул руку и открыл клапан на его груди; скафандр стал быстро худеть. Свинцовые подошвы потянули вниз. Вскоре Гарри принял вертикальное положение.

Через несколько минут он, ухмыляясь, махал рукой из рубки "Светолета" Солнцеву, оставшемуся в воде. Солнцев ответил таким же приветствием и передал:

– Отправляюсь на подводную лодку. По-видимому, она служила подъемником от входа на поверхность моря.

Солнцев плавно, будто в замедленной кинопроекции, взлетел на палубу и скрылся в одном из люков.

Спустя несколько минут, проникнув через отверстие в развороченной переборке, он очутился в каюте, открытой со стороны моря, так как борт в этом месте был сорван. В каюте среди поломанной мебели стайками плавали рыбы, а посредине лежал опрокинутый сейф. Дверь его силой взрыва была отброшена к стене.

Солнцев нагнулся к сейфу и стал перебирать папки в книги. В руках у него оказался большой мешок, по-видимому, из резины. Лев покинул каюту, выпрыгнул из пробоины прямо на дно фиорда и через несколько минут присоединился к друзьям. Все принялись освобождать его от неуклюжего скафандра.

– На дверях этой каюты, – рассказывал Солнцев, – табличка: "Ферботен" – вход воспрещается. Так сказать, секретная часть. Должно быть, именно на этом подводном судне хранились наиболее важные документы, относящиеся к Подземному городу. На всякий случай. Ведь подводная лодка могла удрать отсюда незаметно... А теперь посмотрите, что написано на этом чехле: "Гехаймгальтен" – держать в секрете. По-моему, здесь должно быть самое интересное из того, что хранилось в сейфе.

В мешке оказался портфель из желтой свиной кожи. В портфеле были какие-то документы, чертежи, целое отделение занимала большая книга в кожаном переплете, на котором было оттиснуто золотом:

"Корабельный журнал китобойного судна "Надежда" И.Г. Протасова и сыновей. Холмогоры".

 

– Вот это здорово! – воскликнул Рыбников. – Как он сюда попал?

Солнцев перелистал журнал, потом отложил в сторону.

– Это очень интересно. Но этим нам придется заняться позже. Сейчас у нас более срочные дела.

– Лев, погляди, – позвала Надя, рассматривавшая какой-то альбом. – Здесь какие-то чертежи. Уж не план ли это Подземного города?.. Вот разрез шахт... А это похоже на схему подводного входа. Не этого ли самого?

Все склонились над альбомом. Солнцев сказал:

– Все это прекрасно, но проникнуть в Подземный город отсюда мы не можем. Туннель взорван, затоплен... Это, без сомнения, свидетельствует о каком-то кризисе в Подземном городе. Каменный хребет, поднимающийся с морского дна на несколько километров, скрывает волнующую тайну. Ведь внутри его, может быть, идет борьба... Одни добывают себе свободу, другие пытаются сохранить захваченное богатство. А мы не можем проникнуть туда, чтобы помочь одним и помешать другим. Поищем вход под землю с поверхности острова.

"Светолет" медленно развернулся, вышел в море и поднялся под ледяной покров. Солнцев повел машину подо льдом до первого окна на поверхность.

Надя подала Солнцеву две бумажки. На одной из них был напечатан немецкий текст. Он прочел его по-русски:


"Доношу, что сего числа во время подводных поисков водолазом Гансом Брауде на дне фиорда был обнаружен остов деревянного судна, сильно пострадавшего от времени и морских течений. Водолаз Ганс Брауде подверг означенные остатки тщательному осмотру и в каюте обнаружил человеческие череп и кости. Прилагаемый при сем корабельный журнал находился в просмоленном брезентовом мешке, найденном в бочонке, плававшем под потолком каюты.

20 августа 1940 г.
Командир особой группы подводной службы
капитан Вальтер Крайншток".

 

– Вот оно что! – протянул Рыбников. – Вот как попал к гитлеровцам журнал "Надежды"... Но как забралась сюда "Надежда"? Когда это было?

– Однако мы можем узнать, вероятно, не только это, – сказал Солнцев и взял в руки другой листок. – Вот еще документ, написанный по-английски. Какое-то "Общество дальних исследований" предписывает коменданту Подземного города господину Конноли во что бы то ни стало отыскать вход в какую-то подземную долину, изобилующую, как тут сказано, полезными ископаемыми.

– Любопытная история! – воскликнул Иринин. – Сначала гитлеровцы, очевидно, искали здесь место для базы, а наткнулись на редкие ископаемые и основали Подземный город... А там, видно, услышали эскимосскую легенду о подземных долинах, где скрыты несметные богатства. Сами, конечно, ничего не нашли. Теперь же этой жаждой поисков легендарных сокровищ заразились монийские авантюристы.

– А вы знаете, товарищи, – вмешался Рыбников, – что у немцев в первую мировую войну база подводных лодок была тут на одном из островов, и никто об этом не догадывался! Топили русские и английские корабли у Нордкапа, а откуда приходили, куда девались подводные лодки – неизвестно!

– Во вторую мировую войну гитлеровцы не могли воспользоваться этой базой, – заметил Солнцев. – Ну, в добрый час, перейдем на сушу!

Эскимосы едут на стойбища предков

– Ньга, ньга, иннуэнги-мачуга! Белое-белое всюду сверкает – это снег, матушка-снег... Добрые сани, собаки здоровы... Я мчусь по снегу, и легок мой путь... О-гой, человек я, со всеми я в дружбе, и я принадлежу самому себе. Никто не может продать меня или купить, а старшему хозяину я исправно отдаю рыбьи головы и пупки. О, гой-ой, гой, солнышко светит, но не ссорится с матушкой-снегом. Дорога твердая, полозья поют веселую песню, а я тоже мастер песни петь. Я пою громко, громче ветра, и песнь моя летит быстрее крылатого ману. А мой вожак Нумка еще быстрее песни. У него ноги сухие и крепкие, хвост пушистый и теплый. В него вселился дух Горенги, мудрейшего из предков, и среди собак он самый мудрый. В бурю он всегда найдет верную дорогу и никогда не ступит на неверный лед. Я Хомеунги-Умка-Наяньги, глава племени медведей-воинов, я никого не боюсь – матушка-снег, батюшка-солнце честно мне служат.

Увлекаемые рослыми псами, запряженными попарно цугом, сани перескакивали через бугры, пролетали над провалами. А Хомеунги-Умка-Наяньги, вождь племени медведей-воинов, тянул на одной ноте свою бесконечную, только что родившуюся песню. Из-под саней убегала назад дорога. Это было уже прошлое. Впереди еще не было дороги. Там – будущее...

За первой упряжкой восемь собак волокли супрягу из двух саней, на которые положен был килем вверх длинный кожаный каяк. Внутри каяка спали дети вождя. Старшая жена Пальчи-Нокья оседлала каяк и длинным бичом погоняла упряжку. Младшая жена Ченьги-Ченьги, здоровая, как медведь, подталкивала каяк сзади, грудью упираясь в его корму. Она хитрая: под уклон устраивается на концах полозьев и отдыхает.

– Ээхэоу, ньга-ньга, чох-чох!

Ее звонкому голосу вторят сотни голосов пустыни, носятся над караваном, забегают вперед, сплетаются... Эта женщина – Сарчхью, нечистая сила! Как горят ее щеки! Ярче зари. А глаза синие, как небо! Таких глаз у эскимосов не бывает. За спиной у нее, в капюшоне, четверо щенят. Там им тепло. Хомеунги-Наяньги дорого бы дал, чтобы вместо щенят у Ченьги-Ченьги за спиной были дети. Третью зиму они женаты, а детей все нет... Четверо, спящих в каяке, принадлежат Пальчи-Нокья. Вот почему старуха так горда.

Впереди сверкает гладкая полоса нетронутого снега, окаймленная невысокими холмами. Хомеунги знает: то скованная река приглашает их в попутчики. Она бежит к югу подо льдом, эскимосы поедут по льду реки, вдоль этих уходящих в небо отвесных ледяных гор.

– Аля-ля-ля! Ээхэоу, ньга-ньга, чох-чох!

Хомеунги-Умка-Наяньги погоняет своих собак. Ведь стыдно будет, если женщины обгонят сани вождя.

Быстро бегут собаки. А сзади, из-за холмов, вылетают упряжка за упряжкой. Хорошо едут... Вождь трясет правой рукой, втягивает ее внутрь мехового совика, шарит у себя за пазухой... Вот он подносит к лицу бога своего чума, доброго бога рода Наяньги, Амагрпья-Азигна. Бог этот грубо выпилен из моржового бивня длиною в ладонь. Глаза, нос и рот еле намечены. Уши отсутствуют. Это для того, чтобы он не услышал, если кто выругается...

– Спасибо тебе, бог моего рода, – говорит Хомеунги, – за то, что помогаешь в пути. Нынче ты хороший бог. Когда я убью зверя, ты получишь вкусное угощение: я вымажу тебе губы свежим салом и – горячей кровью. А теперь полезай на свое место и смотри, старайся, чтобы вместо угощенья не пришлось тебя наказывать.

Погладив по голове своего бога, Хомеунги водворяет его на прежнее место. Там ему тепло, поэтому он добрый.

Собаки с разгона взлетели на бугор. Упряжка перемахнула уже через хребет, сани стали дыбом, и Хомеунги с трудом удержался в них. Вдруг снег осел, сани уткнулись во что-то твердое, а из-под снега выкатился белый шар, распрямился, вытянулся и поскакал в сторону. Собаки залаяли, завизжали и кинулись за ним. Однако сани не двинулись с места, и собаки, запутавшись в ремнях упряжки, стали грызть друг друга.

Хомеунги пустил в ход бич. Шерсть летела клочьями, собаки выли и скулили, а сани стояли на месте.

Белый медведь уже пришел в себя, стал на задние лапы, передними затряс, выражая свое возмущение, потом защелкал клыками и зарычал. Хомеунги достал лук, положил на тетиву длинную толстую стрелу и поклонился медведю.

– О мой почтенный старший брат! Прости, что я потревожил твой сон. Собаки во всем виноваты. Но теперь ты пожалуешься старшему хозяину, и он меня строго покарает. Чтобы этого не случилось, я отправлю тебя в Долину счастливой охоты. Еще раз прошу – не сердись..

Жужжа как гигантская оса, стрела вонзилась в левую подмышку медведя; наконечник ее вышел из спины под лопаткой. Смертельно раненый зверь взмахнул лапами, закружился на месте, захрипел и свалился. Из горла струёй хлынула кровь.

Счастливый охотник подставил кружку и до дна выпил липкую дымящуюся соленую жидкость. Он извлек своего бога и обмакнул его голову в кровь.

– Служи мне честно, и ты никогда не будешь в обиде.

Подъезжали сани за санями, и все получали красный напиток, дающий силу и тепло, изгоняющий цингу. Великий шаман Симху-Упач приступил к свежеванию почтенного старшего брата.

Сани образовали полукруг на берегу. Ловко орудуя длинными ножами, мужчины нарезали из снега кирпичи. Женщины осторожно переносили этот хрупкий строительный материал на место будущего иглу. Хомеунги пробил в речном льду лунку и начали класть первый круг в основание нового дома. Сразу с четырех сторон мужчины принялись возводить круглую стену. Женщины поливали водой из лунки, – снег превращался в лед.

Менее чем через час прекрасный иглу – дом для всего племени – был готов. Хорошо, что батюшка-солнце еще дружит с матушкой-снегом!

Утрамбовали ногами снег, покрыли его оленьими шкурами. Посредине из железного листа сделали очаг и разожгли на нем куски тюленьего жира. Все племя разместилось вокруг огня: в первом ряду – детишки, которых раздели догола; во втором ряду – мужчины-охотники, добытчики; в третьем – женщины-хозяйки, кормилицы, а старики и старухи, уже не годные ни к какому труду, примостились у самой стены.

Великий шаман Симху-Упач, бормоча заклинания, наполнил большой закопченный котел медвежатиной и повесил его над огнем. Приятный запах жарящегося мяса разлился по иглу. Доведя свою паству до исступления, Симху-Упач стал раздавать сырое мясо. Мозг, язык и сердце он отдал вождю, почтительно промолвив при этом:

– Пусть мудрость, храбрость и красноречие старшего брата вселятся в тебя, великий Хомеунги.

Затем, по старшинству, получили мясо охотники, потом – подростки и малыши, после них – женщины. Старикам и старухам достались кости, из которых они тщетно пытались высосать мозг.

Острые ножи мелькали у самого носа трапезовавших, отделяя снизу вверх, ломоть за ломтем, захваченное зубами мясо. А снаружи доносился лай и визг собак, оспаривавших друг у друга наиболее лакомые части потрохов.

Не прошло и пяти минут, как от медведя ничего, кроме шкуры, не осталось. В руках шамана белел огромный, полнозубый, с потрескавшимися клыками череп. Служитель культа, выполняя требования ритуала, тщательно обрабатывал его ножом.

В полумраке иглу пятьдесят пар глаз, не мигая, уставились на котел. Хомеунги то и дело подбрасывал в огонь куски тюленьего жира. Уже забулькало сало. Симху-Упач начал свои заклинания:

– Да вселится сила старшего брата в тело каждого, кто съест его мясо! Да не гневается старший брат за то, что псы пожрали его почтенные внутренности. Зато мозг, сердце и язык достались славному вождю Хомеунги-Умка-Наяньги, который не обратит их против чести старшего брата.

Шаман поплевал на правую руку и вытер ее о мех совика, готовясь к распределению жареного мяса. В этот момент снаружи раздался треск, заставивший всех насторожиться. Никто еще не успел сообразить, что произошло, как иглу, надежный дом, только что так прочно и красиво возведенный, рухнул. Люди, барахтаясь, выбирались из снежно-ледяной каши. Это вызвало неожиданную реакцию: первой расхохоталась Ченьги-Ченьги, потом от хохота стала корчиться вся молодежь; веселье передалось и старикам.

– Ээхэоу, чох-чох! – кричала Ченьги-Ченьги. – Наконец-то батюшка-солнце прогонит матушку-снег! Лето, братца-лето упряжка ветра принесла!..

– Выходите на сухое место! – закричал Хомеунги-Умка-Наяньги. – Земля подмерзнет, и мы пойдем дальше на север.

Симху-Упач выбросил из котла снег и лед и стал оделять всех горячим мясом, строго следуя неписаному закону о рангах.

Вести из прошлого века

Из-под кресла вылез медвежонок, потешно повел мордочкой и засеменил за перегородку. Здесь стояла корзинка с яйцами. Медвежонок принялся их есть. Пятачок его носа стал желтым.

Экипаж "Светолета", медленно летевшего вокруг острова, разглядывал расстилавшиеся внизу прибрежные льды. Тени, отбрасываемые высокими торосами, часто вводили в заблуждение: мерещились щели, ведущие в Подземный город. Однообразие пейзажа, в котором преобладали синий и золотистый тона, вскоре утомило путешественников.

Солнцев глубоко вздохнул, потянулся всем телом и сказал:

– Нет, наши глаза – инструмент несовершенный. Так мы ничего не найдем. Пусть работают механизмы!

Он поднял "Светолет" над облаками и привел в действие реактивный двигатель.

Надя пошла в кухонный отсек: нужно было позаботиться о завтраке. Там она застала медвежонка, бесцеремонно расправлявшегося с двумя кусками мяса. Он раздирал их когтями, не в состоянии справиться с ними еще неокрепшими зубами, спешил, давясь и чавкая. Увидев Надю, медвежонок попятился в угол, один кусок держа в зубах, а другой загребая лапой.

– Ах ты противный зверь! Ты что наделал?!

Надя увидела опустошенную корзинку и всплеснула руками.

Медвежонок словно понимал, что виноват. Он забился в угол, подмяв под себя остатки мяса, и, став на задние лапы, отмахивался передними, ворча и стараясь испугать Надю оскаленными зубами. Надя подняла его за холку и крепко отшлепала...

Пока "Светолет", управляемый автопилотом, несся в субстратосфере, каждый занимался своим делом: Надя готовила завтрак, Рыбников нес радиовахту, а Гарри, Иринин и Солнцев, положив перед собой найденный в затонувшей подводной лодке корабельный журнал, с интересом его просматривали.

Сначала это были обычные морские записи, содержавшие сведения о местонахождении и курсе корабля, о силе и направлении ветра, о видимости, о том, чем занималась команда и что произошло за время вахты.

В записи от 20 августа 1826 года значилось:


"Сегодня капитан Родионов и матросы Коренев, Мошков и Гречин отправились с санями на юг, чтобы добраться до населенных мест и дать знать на родину о нашей второй зимовке".

 

После этой даты каждая новая запись заканчивалась фразой: "О капитане сведений нет".

Примерно два месяца спустя появились скорбные записи:


"Сегодня скончался от цынги матрос Брыкин, мир праху его! Предан погребению по морскому обычаю. Лед не поддавался, и пришлось тело опустить в полынью, где его видать и по сю пору, так как полынью затянуло свежим льдом".

 

День ото дня записи становились безотраднее. Команда жестоко страдала от цинги, почти каждый день хоронили умерших. Затем записи прервались, а последняя от 12 декабря 1826 года, заключала в себе несколько коротких фраз:


"Полярная ночь. Все трупы окоченели, сегодня умру и я. А капитана все нет.

Петр Громов, помощник капитана".

 

Следующая запись была датирована уже 21 августа 1827 года. Это был рассказ капитана "Надежды" Григория Родионова о трагедии, происшедшей у северо-восточного берега неизвестного острова в 1826-1827 годах.

"1827 года, августа 21 дня, после годичного отсутствия я возвратился на свой корабль. Увы! Я не нашел здесь ни друзей, ни отдыха, ни тепла, ни пищи. Как свидетельствуют вахтенные записи в этом журнале, семеро моих товарищей умерли жестокой смертью и преданы погребению по морскому обычаю, еще осенью минувшего года. Остальные пятеро ожидали меня непогребенные на корабле. И мне, истощенному долгими странствиями, страдающему от боли в обмороженных суставах, пришлось положить последние силы на то, чтобы перенести трупы верных товарищей моих на лед. Я оставил их, рядом лежащих, дожидаться таяния, дабы тела их могли погрузиться в воду и найти успокоение на дне морском.

Чувствую, что приближается последний час мой. Нет в теле человека силы, достаточной, чтобы противиться столь жестоким морозам при постоянном голодании. У меня же всего запасов – четыре сушеных рыбины да с полведерка муки. А посему спешу слабеющею рукою хотя бы вкратце записать в судовом журнале о событиях, участником которых мне суждено было стать. Полагаю, что записи сии для лиц, занимающихся науками, явятся источником, питающим мысль, и позволю себе – да простят мою дерзость! – высказать следующее предположение: остров, на котором найдены будут останки мои, хотя и является глазу человеческому как единый монолит, – на самом деле есть собрание мелких островков со шхерами между ними. А все они, словно бы шапкою, накрыты вечным ледяным куполом. И ежели солнце своими лучами растопит когда-нибудь купол ледяной, тогда и предположение мое наглядно подтвердится. И обращаюсь я поэтому к дорогим потомкам, мужам русской науки грядущим, с горячею просьбою: сохранить мои записи, чтобы воочию в свое время убедиться, сколь близко иль далеко от истины было сие мое предположение.

Ныне же открою, на каких основаниях и явлениях натуры зиждется оное предположение. "Надежда" отправилась из порта Холмогорского июня 3 дня 1825года к восточному берегу Гренландии иждивением купца Протасова Ивана, сына Григорьева, на китобойный промысел. На борту находился экипаж: капитан, помощник капитана, боцман и тринадцать матросов, они же гарпунеры первого разряда. Поначалу погода нам благоприятствовала, и июня 30 дня мы оставили за кормою землю острова Колгуева. Дальше пошли мы открытой водой к норд-весту и августа 2 дня подошли к группе безымянных островов, кои на карте нашей не значились. Здесь встретили сплошной пловучий лед и вынуждены были укрыться от него в заливе одного из сих безымянных островов, расположение которых определить не могли по причине пасмурных погод. Здесь простояли без движения до сентября 13 дня 1825 года, затертые надвинувшимися льдами. В день же 13 сентября разразился шторм великой силы от зюд-оста, и стихиею ледяные поля прижало к скалистым берегам, а путь к норду оказался свободным. Тогда, положась на провидение, решил я вести судно далее к северу, где открылась до самого горизонта чистая вода, надеясь отыскать проход к родному берегу. И мы пошли курсом, который до нас никто не прокладывал. Сентября 24 дня мы подошли к неведомому острову. Пользуясь недолгой ясной погодой, пробовали мы отметить свое место. Но всякий раз получали разноречивые показания. Должно, компас сильно отклонялся от полюса географического к полюсу магнитному, отчего прихожу я к убеждению, что сей магнитный полюс не есть выдумка ученых, а подлинная истина. Здесь вскорости заперли нас льды, и мы наименовали нашу стоянку островом Бедствий, ибо всякая связь наша с миром была окончательно утеряна.

До полного наступления полярной ночи успели мы промыслить трех белых медведей, семь овцебыков – скотов породы, являющихся наполовину быком, наполовину бараном – и семнадцать оленей. Поэтому в зиму 1825-1826 годов мы имели достаточно мороженого мяса. Люди все трудились усердно и тем отгоняли болезни, из которых злейшая – скорбут – всегда в этих местах подстерегает человека. Судно наше оставалось во льдах до весны года 1826. Весною же, помышляя о спасении людей, моему руководству и попечению вверенных, а также стремясь сберечь доверенное мне судно, стал я готовиться к обратному плаванию, чуть солнце растопит прибрежный лед и освободит нас из плена. Но надежды наши и упования не сбылись.

Тогда, чтобы добраться до людского жилья и послать с оказией весть на родину, отправился я с тремя матросами к югу, имея всю кладь нашу на ручных санях – снаряжение и скудное продовольствие на месяц пути. Промыслить в дороге охотой мы не сумели, питались сухарями – по полсухаря на человека в день. 11 дня ноября месяца добрели мы, обессиленные, в полной тьме, до группы безымянных островов, о коих я упоминал ранее, и вошли на материковый лед. Внезапно я потерял опору и свергся в бездонную, как мне показалось, пропасть. Когда же я пришел в себя, то увидел, что лежу на дне не особенно глубокой трещины, присыпанной снегом. Глухая ночь играла сполохами, было тихо и не весьма морозно. Великий объял меня страх, когда я, выбравшись из трещины, увидел неподалеку лишь сани, но ни одного из товарищей моих не нашел... Что случилось с ними – и по сей день взять в соображение не могу. Хоть и не ведома мне их скорбная участь, но низко склоняю я голову перед их прахом.

И побрел я тогда, измученный не столько голодом я холодом, сколько скорбью о потере товарищей моих, к морскому берегу. Нашел я место, где текучий лед не столь круто ниспадает в море, и соскользнул на береговую отмель. И тут увидел я ледяную хижину эскимоса, и теплый дым вился над этим первобытным жильем, а из ледяшек, заменявших окна, как бы струился на синий снег веселый свет. Я, как умел, вознес благодарственные молитвы господу и направился к спасительному жилью. Но и здесь товарищей моих матросов не оказалось.

Вышел радушный хозяин, отогнал собак, обнял меня, привел в хижину, посадил в кругу многочисленной семьи своей, накормил, обогрел и стали мы вместе зиму коротать.

Хозяина моего звали Алетаури. Сколько ему было лет от роду – он сам не знал. Пробовали мы считать с ним по памяти его и выходило нечто несообразное – не то сто семьдесят, не то сто семьдесят пять лет. В молодости он бывал на Большой Земле и до сего времени помнил английских купцов времен Кромвеля, клялся, что не по рассказам, а своей памятью помнит – и правдиво описывал – известные всем предания и сказки. Много чудес я наслышался от почтенного старца Алетаури... Особенно запомнился мне рассказ о жителях подземной долины. Будто неподалеку от нас, за льдом, в глубине каменных гор, возвышающихся над океаном, есть теплые долины со своим солнцем, со своими реками и озерами, с животными и растениями. Будто в тех долинах живут эскимосские племена, сами себя замуровавшие, чтобы избавиться от преследований купцов-грабителей... Алетаури клялся своими богами, что в молодости сам не однажды бывал в одной из таких подземных долин и каждый раз живал там по нескольку месяцев.

И вот, если допустить, что рассказ Алетаури о подземных долинах имеет правдивое основание, то в этом я также вижу подтверждение той моей гипотезы, что тело острова сего не есть сплошной монолит, а является архипелагом, богатым вулканической жизнью, которая может дать достаточно тепла и света для произрастания злаков и деревьев, а стало быть – и для жительства людей в подземных пещерах.

Как бы там ни было, Алетаури производил впечатление человека степенного, сноровистого и дельного. Промышлял он изрядно, и как ни старался я не отстать от него, а за целую зиму десятой доли его сноровки и умения не перенял. Но жили мы сытно, хоть и без соли, муки и сахара...

И вот когда окреп я настолько, что почувствовал себя в силах совершить обратный путь к кораблю, стал я готовиться к путешествию. Но началась ранняя весна, лед растопило, никакой возможности двигаться – ни по морскому льду, ни по материковому – не стало. Несколько раз выходил я в дорогу и всякий раз возвращался, рискуя при этом жизнью.

Наконец, в июле месяце 1827 года внезапно подул холодный ветер, началась пурга... Снова затвердел лед, а замерзшая вода покрыла его гладкой корой. И тогда я решил в последний раз попытаться соединиться с товарищами моими, оставшимися на борту корабля "Надежда". Попрощался с гостеприимными эскимосами и выступил в поход. Алетаури подвез меня на собаках верст двадцать, а там обнялись мы с ним, расцеловались по-братски, – я пошел в свою сторону, он отправился в свою. Больше я его не видел. У него осталось письмо мое – донесение на родину. Если представится ему оказия какая – он передаст письмо на Большую Землю, а там, может, дойдет оно по адресу через странствующих купцов или китобоев-промышленников.

И ныне, заканчивая свои труды и подводя итоги жизни своей, пишу на обледенелом корабле последними силами сии строки. И нет уже ни в руках моих тепла, достаточного, чтобы растопить замерзающие чернила. И от всего сердца моего обращаюсь я к вам, дорогие мои потомки, русские люди, дети мои родные... Вы, чьи действия будут проистекать от глубокого знания новых наук и на их основе найденных средств, вы пройдете нашу планету вдоль и поперек и ответите на вопросы, на кои наука моего времени ответить бессильна. Возможно, вам случится найти остатки нашего злосчастного корабля, и журнал сей попадет вам на глаза. Бережно возьмите его из рук скелета, предайте останки мои земле тут же, на открытом нами берегу, поставьте русский крест над могилой, чтобы служил он свидетельством нашего первенства в открытии новых земель на благо человечеству, России во славу. И проверьте, родные, сколь близко к истине было мое предположение...

Земно кланяюсь я последним поклоном тебе, мать земля родная, тебе, супруга моя Агриппина Кирилловна, вам, детушки мои Игорь, Владимир и Марфа, тебе, отец мой Великий Российский Народ! Да сбудется вышняя воля! Аминь!

Григорий Родионов, капитан "Надежды".

 

Когда не помогают миллионы

– Какой мужественный человек! – взволнованно прошептала Надя.

Никто не заметил, что она, забыв о завтраке, стоит за спиной Солнцева и тоже читает.

– А сколько людей сложили свои головы в этих льдах, – сказал Иринин. – Разных наций, разных времен...

Рыбников круто повернулся от радиоаппарата:

– Но раньше всех здесь побывали – зимовали и бедовали – наши русские поморы. Пешком по морскому льду или на утлых ладьях и шняках, или на таких вот барках, как "Надежда", шли российские мореходы от устья Печоры, с Мурмана на север, северо-восток и северо-запад. И не искали себе славы, как Пири или Кук, а стремились возвеличить славу своей родины. Но цари не способны были удержать приобретенное народом – русские открывали, а пользовались другие...

– Совершенно верно, – согласился Иринин. – Вспомнить хотя бы Аляску. Открыли, исследовали, освоили русские, а царское правительство, ничтоже сумняшеся, продало всю Аляску Соединенным Штатам Америки за пять миллионов рублей, вместе с несметными запасами золота, угля, леса, пушнины...

Солнцев взял со стола журнал "Надежды".

– Наш священный долг – выполнить просьбу капитана Родионова. Счастливый случай, давший нам в руки журнал "Надежды", ко многому нас обязывает. Остров этот открыт нашим доблестным соотечественником, и мы должны его исследовать. А теперь посмотрим, что делается под нами.

Он включил прибор радиовидения. На этот раз на экране прежде всего появилась географическая сетка параллелей и меридианов. Эта сетка оставалась на экране на все время проекции.

– Хорошо придумано, – сказал Рыбников. – Молодец ты, Левушка. Теперь мы всегда точно знаем, где находимся, и если найдем что-нибудь, то сразу засечем место...

Поплыл к северу остров, открытый отважным, русским мореплавателем и названный им островом Бедствий. Ясно был виден на его северо-восточной оконечности "чертов палец" – гранитный утес, проткнувший толщу льда, покрывавшего остров.

Снова под "Светолетом" разостлался бескрайний Ледовитый океан. Затем на экране появилось изображение не известных Григорию Родионову островов. И вдруг к югу от них показалось что-то похожее на самолет. Солнцев снизил машину. Действительно, то был самолет. Он стоял, сильно накренившись, на морском льду. Видны были человеческие следы, ведущие от него к берегу. "Светолет" круто развернулся. Тогда все увидели кучку людей под отвесной стеной ледника на ближайшем острове. Рыбников насчитал девятнадцать человек. Они были одеты в меха и хорошо вооружены. Никакой другой ноши, кроме оружия, у них не было.

– Что за странная компания? – воскликнул старый моряк. – Что они тут делают?

– Экипаж самолета, по-видимому, – ответил Солнцев. – А об остальном мы их сейчас расспросим... Самолет, кажется, с "Мафусаила". Приятная встреча, нечего сказать...

– О, очень приятная! – оживился Гарри.

– Они ведь летели к Подземному городу, – продолжал Солнцев, – и, как видно, потерпели аварию. От них мы сейчас кое-что узнаем.

Гарри сжал кулаки.

– Как жаль, что нет хорошей палки. Их, наверно, придется немного успокоить... О, я знаю, что за люди плавают на "Мафусаиле". А еще лучше знаю, зачем они летели к Подземному городу.

Солнцев улыбнулся.

– Да, Гарри, палок у нас нет. И забудьте, что вы любите бокс. Сейчас вам это не пригодится. Мы здесь для испытания "Светолета" в арктических условиях – и только.


Девятнадцать наемников Джонни-Счастливчика барахтались в снегу, пытаясь создать нечто вроде живой лестницы, чтобы дотянуться до первого уступа на гладком ледяном откосе.

– А я вам говорю, – горячился Красный Бык, – они другой дорогой улизнули. Что – у Джонни крылья, что ли?!

– Ну, погляди ж ты, дурья башка! – воскликнул Бен Заноза. – Кругом же стены еще выше! Если не сюда, значит – никуда!

– Да вот же нас девятнадцать, а не можем! Как же они вдвоем взобрались? – не унимался Красный Бык.

– Как? А очень просто! – с презрением сказал Бен Заноза. – Поглядите, ваше рогатое величество, на эти ступенечки. Теперь ясно?

В этот момент послышалось жужжание. Из-за гряды торосов вынырнула какая-то странная машина и по льду помчалась прямо на опешивших граждан Монии. Прижавшись к стене ледника, они замерли с раскрытыми ртами.

Машина вдруг повернулась к ним бортом; открылась дверца, из нее, чуть пригнувшись, вышел крупный человек в меховой одежде. Он поднял голову, и бандиты увидели, что это негр. Он крикнул им по-английски:

– Алло! Господа! Чем вы промышляете в этих краях? Не на охоту же вы сюда приехали!

У Гарри определенно чесались руки: он то сжимал, то разжимал кулаки. Но вслед за ним вышел Солнцев, и Гарри пришлось сдержать себя.

Увидев, что оба неизвестных безоружны, бандиты переглянулись, Красный Бык подмигнул Бену Занозе, тот передал немой сигнал дальше – и вся шайка схватилась за автоматы.

– Э-эх!.. – Гарри заскрипел зубами. – Разрешите мне, Лев Леонидович...

– Не надо! – строго сказал Солнцев. – Должен вам сказать, почтенные господа...

– Отбросы! – вполголоса перебил его Гарри. – Грязные негодяи!

– Гарри, я прошу вас помолчать, – остановил его Солнцев и продолжал: – Мы знаем, кто вы такие. Вы с "Мафусаила". Ваш самолет лежит разбитый в десяти километрах отсюда. Направлялись вы в Подземный город. На вашем месте я оставил бы в покое оружие. Нашей машиной вам завладеть не удастся. Да и не понравится она вам. Еще раз прошу опустить оружие. Иначе...

Яркий луч, настолько сильный, что солнечный свет, казалось, померк, резнул бандитов по глазам. Ослепленные, они закрылись руками.

– Сложить оружие! – скомандовал Солнцев. – Немедленно!

Пошатываясь, Бен Заноза вышел вперед и бросил автомат на лед. За ним шагнули Самюэль Бочка, Матиас Дирк... Вскоре все оружие лежало у ног Солнцева.

– Что с ним делать? – спросил Гарри.

– В полынью!

– Есть! – весело ответил Гарри.

Без особого напряжения, легким ударом о колено он ломал надвое автоматы и швырял их в воду.

– Вот теперь, – сказал Солнцев, – мы можем поговорить спокойно.

Полупрозревшие бандиты все еще вытирали слезящиеся глаза.

– Через несколько часов, – продолжал Солнцев, – все вы замерзнете. Одежда на вас промокла, палатки у вас нет, топлива нет, и к ночи вас можно будет уложить штабелем, как дрова. Но мы можем спасти вам жизнь...

– Ну, если беретесь спасать, – нагло процедил сквозь зубы один из бандитов, – то принимайтесь за дело поскорей.

Рыбников и Надя роздали им хлеб, консервы. Бандиты жадно набросились на еду. Солнцев по очереди приглашал их в кабину. Рыбников и Надя протоколировали их показания. Девятнадцать граждан Монии засвидетельствовали, что Джонни-Счастливчик, он же Джонатан Блекпиг, директор-распорядитель "Общества дальних исследований", является в то же время совладельцем Подземного города, в котором добывают стратегическое сырье. Вместе с ним городом владеет какой-то заокеанский мультимиллиардер.

Не так-то уж много удалось узнать от бандитов, однако больше они и сами не знали. Правда, Солнцеву теперь стало точно известно, что в Подземном городе происходит восстание. Но самого главного – существует ли второй вход в Подземный город и где его искать – выяснить не удалось: ни один из бандитов никогда здесь не бывал и о Подземном городе все они знали лишь понаслышке.

– Ладно, – вздохнув, сказал Солнцев. – Теперь вот что: я свяжусь по радио с ближайшей монийской авиабазой. Вас снимут часа через два. Учтите, что сами вы никуда не придете, поэтому сидите смирно и ждите самолета.

– Дорогой сэр, – воскликнул Красный Бык, – почему бы вам самому не перебросить нас на родину? У меня на текущем счету сто тысяч долларов, мы легко можем договориться. А я ведь не один!

Солнцев нахмурился.

– Пусть ваши доллары останутся при вас. – Он стал подниматься по лесенке.

– Что вам стоит отвезти нас на вашей чудесной машине? – уговаривал Красный Бык.

Бен Заноза оказался решительнее: он подскочил к "Светолету" и схватился за дверцу.

– К черту шутки! Мы здесь не останемся! – побагровев, прорычал он.

– Э-эй, парни! – завопил Красный Бык. – Нас морочат! Они хотят удрать, а мы подохнем в этой пустыне! Не пускать, парни!

Солнцев быстро вошел в кабину, дверь захлопнулась, едва не отдавив руку Бену.

– Послушайте, – орал, стуча кулаками в дверь, Красный Бык. – Миллион долларов! Мы даем миллион долларов, доставьте нас в Монию!

Зажужжал пропеллер, машина оторвалась ото льда и поднялась в воздух. Бандиты попадали, а долговязый Эмерсон Кнуд, не успевший вовремя отскочить в сторону, с размаху шлепнулся к своему счастью, в лужу.

Его вытащили и поставили на ноги. Вдруг он опять повалился, на этот раз со смеху.

– Сошел с ума, – сказал Красный Бык. – Он сошел с ума...

– Я сошел с ума? – ответил, еле сдерживая смех, Кнуд. – О, нет! Я сделал свое дело... Это ведь были русские! Вот и отлично! Приглашаю вас на обед. Роскошный обед... Предупреждаю: мне принадлежит львиная доля их имущества... Вот, смотрите!

Эмерсон Кнуд протянул руку туда, где в небе сверкала серебряная точка "Светолета". Вдруг она вспыхнула красным пламенем...

Пир не удался

"Всем монийским базам в Арктике. Девятнадцать граждан Монии, сотрудников "Общества дальних исследований", терпят бедствие на берегу южного острова архипелага... (Далее следовали координаты). У них нет палаток, продовольствия, топлива, оружия. Они просят выслать самолет. Начальник советской арктической экспедиции Солнцев".

 

Такая радиограмма была отослана в первую же минуту полета. Тотчас был принят ответ.


"Самолет высылаем. По чьему разрешению находитесь в Арктике? Генерал Гробз".

 

На этот наглый вопрос следовало бы ответить тоже вопросом: "А по какому праву вы распоряжаетесь на чужих территориях?" Но Солнцев решил промолчать.

Вдруг раздался оглушительный треск, в окно ударил вихрь красного пламени. Все затряслось. Одно мгновенье казалось, что кабина разлетится вдребезги. Но Солнцев поспешно нажал рычаг под своим креслом, кабина как будто подпрыгнула, что-то со свистом пролетело вниз. Затем стала быстро опускаться и кабина.

– Все в порядке, – сказал Солнцев, вытирая пот со лба.

– Что же мы передадим генералу Гробзу? – спросил Рыбников.

– Ничего, – ответил Солнцев. – Да и передачи наши кончились.

Рыбников повозился с аппаратом и развел руками:

– Действительно, кончились... Что случилось?

– "Светолета" больше нет. Кабина падает на землю.

– Конец, что ли, Левушка? – спросил Рыбников.

– Нет, в тропосфере пойдем под парашютом.

Через несколько секунд кабину встряхнуло. Она как будто перестала двигаться.

– Ну вот, сработал автомат, – сказал Лев. – Раскрылся наш парашют.

Лишь через четверть часа кабина мягко ударилась о лед. Еще одно движение рычага – и она прочно укрепилась на выдвижных подпорках.

– Приключение, одним словом, – сказал Рыбников, качая головой. – Тут безусловно не обошлось без фашистской взрывчатки...

– Не обошлось без нашего прекраснодушия! – поправил его Солнцев. – Меня судить надо!

– Левушка, полно! – Рыбников погладил Солнцева по плечу. – Зачем такие слова? Машина погибла. Но мы-то живы! Как-нибудь доберемся.

– Нет, мы никуда не пойдем, – ответил Лев.

– Не говори глупостей! Надо идти, пока есть кое-какие запасы, пока есть силы...

Иринин поддержал Рыбникова. Но Солнцев решительно повторил:

– Мы никуда не пойдем!

– Ничего не понимаю! – развел руками Иринин.

– И понимать нечего, – коротко ответил Лев. – Прежде всего нам следует приготовиться к встрече гостей!

– Начинаю понимать, – сказал Рыбников. – Похоже на это.

– Ого, я тоже понимаю, – сказал Гарри, засучив рукава комбинезона. – О, я беру их всех на себя... Я буду угощать, ого! – Он потряс кулаком, не отличающимся по виду от пудовой кувалды.

– Как это я не сообразил? – воскликнул Иринин. – Действительно, рассчитывать, что эти молодчики оставят нас в покое, откажутся от легкой наживы, да еще в таких условиях, – по меньшей мере наивно.

– Пусть только подойдут! – воскликнул Гарри, потрясая кулаком. – Я им покажу!

Надя опустила в карман своего комбинезона электронный пистолет.

– О, – взмолился Гарри, – прошу вас, не надо стрелять! У них оружия нет. Я ведь сам утопил все их автоматы. И я хочу без оружия.

– Но ведь их же два десятка! – воскликнула Надя.

– Это не так уж и много, – ответил, еще больше распаляясь, Гарри. – Мне чем больше, тем лучше.

– Что же мы все-таки будем делать? – спросил Иринин. – Мне не ясен ваш план, Лев Леонидович. Ведь не для того же мы сюда прилетели, чтобы боксировать с бандитами? И вообще положение наше...

– Будем продолжать начатое дело, – спокойно ответил Лев; он уже вполне овладел собою. – Поедем к Полярному Робинзону, вместе с ним исследуем остров...

Иринин поглядел на Льва не то со страхом, не то с сожалением.

– Да что вы говорите, Лев Леонидович? А на чем же мы поедем? "Светолета" больше нет, радиосвязи тоже...

Солнцев поглядел на часы и, улыбаясь, сказал:

– Товарищ правительственный комиссар! Я вынужден принести свои извинения. Я не все сообщил комиссии об оборудовании "Светолета". В день моего доклада еще не были закончены испытания стратоцикла. И я считал, что говорить о нем рано. Сегодня мы им воспользуемся, и вы впоследствии удостоверите его качество.

– Хм... Да вы, – я вижу, молодой человек, взялись всерьез удивлять нас. Что за стратоцикл?

– Сейчас увидите, – ответил Лев. – Прошу всех на лед.

Солнцев вышел из кабины с небольшим легким ящиком, поставил его посредине площадки и стал вынимать одну диковинную деталь за другой. Ловко пользуясь особыми затворами, он соединял эти детали, и вскоре перед кабиной появилась металлическая стрекоза, с хрупким на вид, членистым телом, с огромной прозрачной головой и ажурными крыльями. Стрекоза эта опиралась на две лапки-сошки. Сверяясь с таблицами и секстантом, Лев нацелил аппарат на солнце.

kalniz05.jpg (59152 bytes)

– На Москву, – сказал он, улыбаясь. – Прилетишь, Надя, прямо к нам во двор.

Надя надела маску, укрепила на спине кислородный аппарат. Солнцев вставил в приемник машины баллон с зарядом электронита.

– Можно лететь! – скомандовал он. – Счастливого пути, Надюша!

Лев обнял жену, захлопнул за ней дверцу прозрачной кабины. Надя махнула рукой, нажала педаль... Стрекоза неожиданно взмыла ввысь – и исчезла. Только космы замерзшего пара извивались высоко в небе...

Солнцев перевел бинокль влево и пробормотал:

– Вот они.

Приближалась толпа. В бинокль можно было разглядеть знакомые лица монийских бандитов.

– Лев Леонидович, разрешите мне пойти навстречу. Не надо, чтобы здесь. Пусть они не знают, что мы спаслись. Я один...

– А, пожалуй, Гарри прав, – сказал Иринин. – Раз он так уверен в себе, пусть встретит их подальше от нас. Они и не догадаются, что пойманы на месте преступления. – Он протянул Льву резиновую чашу. – Вот присос для миниатюрного патрона с очень сильным взрывчатым веществом. Я его снял с обломка "Светолета". Этим они и взорвали его.

– Значит, все в порядке! – радостно воскликнул Гарри. – Я могу идти.

– Идите, Гарри, – сказал Лев, – но помните: без убитых. Передали по радио – девятнадцать, так девятнадцать и должно быть.

Рыбников на всякий случай приготовил свое оружие.

Увидев Гарри, молодчики сначала остановились, потом разделились на три группы: одна продолжала двигаться вперед, будто не заметив Гарри, другая повернула вправо, третья – влево. Они хотели окружить первую свою жертву по всем правилам разбойничьей тактики.

Гарри тоже притворился, что никого не видит. Он шел открыто, напрямик, как человек, занятый каким-то важным делом. Бандиты, прячась за льдины, перебегали от одного укрытия к другому. Группы, отправившиеся на окружение, вскоре показались у Гарри в тылу. Теперь они торопливо шли во весь рост.

Пятеро бандитов преградили путь Гарри. Он стоял перед ними неподвижно, а они замахивались на него, толкали...

Лев не понимал, почему Гарри медлит. Ведь бить по отдельным группам легче, чем всех вместе. Чего же он не начинает?

Но у Гарри был свой план. Убивать нельзя – значит, пускать в ход кулаки тоже нельзя. А без кулаков остается джиу-джитсу, которому его обучили в армии. Вот почему, изобразив растерянность, он дал схватить себя сзади. Но едва хищные руки потянулись к его горлу, схватили его подмышками, вцепились сзади в пояс, – Гарри прижал руки к бокам с такой силой, что никто из бандитов не мог вырваться. Рывок всем телом в одну сторону, в другую – и нападавшие взвыли от боли.

Подоспевшие бандиты навалились на Гарри скопом.

– Упал! – крикнул Рыбников и рванулся на помощь.

Но Лев удержал его:

– Не надо. Это тоже прием.

Вдруг из клубка тел вылетел, как снаряд, один бандит, за ним другой, третий...

– Что твоя катапульта, – сказал Рыбников.

– Это он их ногами, – объяснил Лев. – Великолепный прием! Слабый человек этим способом может разбросать полдесятка сильных. Что же говорить о Гарри? Ведь у него руки и ноги как стальные.

Избитые бандиты бежали, пятились, расползались – кто как мог. Гарри поддавал им жару пинками.

– Великолепное зрелище! – Рыбников притоптывал ногой в такт каждому движению Гарри.

Даже сдержанный Иринин – и тот не мог удержаться от восклицания:

– Так их! Так! – Тонкие руки профессора невольно сжимались в кулаки.

Солнцев улыбался.

– У Гарри не только огромная сила, но и техника великолепная. Молодчина Гарри!

Когда над гребнем тороса мелькнула последняя пара пяток, Гарри погрозил им вслед кулаком и возвратился к друзьям.

– Я с ними сначала играл в волейбол, потом в футбол. Счет девятнадцать – ноль в нашу пользу.

Эскимосы подбирают неизвестного

Солнце снова взбирается по небосклону. Но недавно буйствовавшие потоки пока чуть журчат. Ледяные глыбы, еще час тому назад долбившие берег, преграждавшие путь новорожденным айсбергам, пока неподвижны.

– Ньга-ньга! Чох-чох! Ээхэоу!

Высунув язык, разбрызгивая слюну, бегут лохматые псы. Прыгают легкие сани, скрипят груженые. Хомеунги-Умка-Наяньги – опытный вождь. Он пользуется ночным холодом, чтобы продвинуться еще на десяток километров вперед. Там – промысел, там – охота. И по-прежнему Ченьги-Ченьги наваливается упругой грудью на корму кожаного каяка, а с уклона скользит на санях. Хомеунги не без гордости оглядывается на нее, и всякий раз когда глаза его останавливаются на коренастой фигуре молодой женщины, великий вождь племени медведей-воинов вздыхает.

Собаки внезапно остановились, метнулись в сторону, потом заскулили и, поджав хвосты, сели на снег. Лишь вожак Нумка не издал ни звука.

Хомеунги вскочил и погладил вожака:

– О Нумка, мудрейший из псов! Недаром в тебя вселился дух Горенги...

Не останови Нумка упряжки, разбился бы Хомеунги вдребезги: перед ним был обрыв, а далеко внизу – покрытый льдами океан. На самом краю обрыва Нумка задержал собак.

Хомеунги-Умка-Наяньги обернулся:

– Стойте! – закричал он, тряся руками над головой. – Стойте!

Племя столпилось вокруг вождя.

– Всем объявляю, – торжественно произнес Хомеунги-Умка-Наяньги, – из первой же добычи Нумка получит мозги и горячую кровь! Ему вы обязаны спасением моей жизни! Поглядите, какой обрыв!

Ченьги-Ченьги вытащила из-за пазухи красную тряпицу и повязала ею Нумке голову. Симху-Упач сказал:

– Надо возблагодарить доброго духа Горенги, поселившегося в сердце Нумки, за то, что он бодрствуя охраняет наш путь!

И шаман запел:

Великий отец племени!
Ты не ушел от нас совсем.
Мертвое тело твое отдыхает,
но живой дух твой
в теле пса
племя свое охраняет...

– Племя свое охраняет, – однотонно подхватили мужчины.

– А теперь, – сказал Хомеунги, – нужно двигаться дальше. Не то батюшка-солнце опять растопит снег. Шаман, ты хвастаешься открытыми глазами. Скажи, не видят ли твои глаза спуска к морю?

Симху-Упач долго осматривал обрыв. Никто не заметил довольной улыбки, мелькнувшей на его лице. Потом шаман зажмурил глаза, достал из-за пазухи связку медвежьих клыков, завертел ею над головой и стал кружиться все быстрей и быстрей. На губах у него выступила пена. Вдруг он крикнул:

– Вижу! – и свалился почти замертво.

Его отнесли на сани, бережно накрыли оленьими шкурами. Караван собачьих упряжек двинулся в ту сторону, куда шаман упал головой.

Хомеунги, внимательно следивший за срезом обрыва, вскоре увидел впереди выступ. Он остановил собак. Карниз, косо опускавшийся по обрыву, мог служить дорогой. Хомеунги сел в сани и стал спускаться, все время притормаживая ногами.

Берег был отлогий, на него взгромоздился торосистый морской лед. Начали просыпаться ручьи. Полозья все глубже зарывались в снежную кашу. Надо было пересечь широкую полосу торосов, выехать на гладкий лед... А шаман спал и не с кем было посоветоваться...

Хомеунги-Умка-Наяньги не сразу заметил, что собаки остановились. Вождь повернул голову и увидел, что Нумка-вожак обнюхивает человека, лежащего наполовину в воде. Человек был без сознания. Только маленькое ружье на груди еле заметно то поднималось, то опускалось. Дышит!

Это белый человек. А за спасение белого можно получить большую награду.

Хомеунги вскочил, подбежал к неизвестному. Он опустился на колени прямо в воду, приложил ухо к груди. Да, живой!

Хорошая находка! Великая удача!

– Эй, – крикнул он, призывно взмахнув рукой. – Ченьги-Ченьги, Пальчи-Нокья! Скорей ко мне!

Хомеунги не хотел просить помощи у племени – ведь тогда придется делить награду со всеми.

Подбежавшие женщины помогли поднять и перенести неизвестного на сани вождя. Хомеунги пошел пешком, рядом с санями.

Слева в ледяном обрыве показалось углубление. Хомеунги погнал собак к нему.

– Здесь будем отдыхать, пока не подмерзнет.

Чужестранца положили на меха, а рядом разожгли тюленье сало, смешанное с сушеным пометом и мхом. Поднялся неимоверный смрад.

Неизвестный пришел в себя. Он чихнул, достал из кармана флягу, изрядно глотнул из нее и лишь после этого осмотрелся.

Нет, он все еще галлюцинирует: черти, ведьмы, адские огни... Вот к нему подходит главный черт. У него закрученные рога, как у матерого барана.

Должно быть, он, Джонни, слишком плотно поужинал и выпил лишнее. И теперь его преследует кошмар: перед ним те, у кого он когда-то собственноручно выдирал изо рта золотые зубы, у кого отрывал косы, кого посылал как материал для медицинских, химических и прочих опытов...

Джонни с силой толкнул Симху-Упача. и шаман едва ни растянулся. Послышался звонкий смех Ченьги-Ченьги, за ней расхохоталось все племя. Джонни поглядел по сторонам и схватился за автомат. А что если это не сон, а явь? Ведь он, черт возьми, в Арктике? И если существует ад, то он должен быть именно здесь, в этих проклятых местах!

– Эй, ты, рогатый! – крикнул Джонни, сжимая автомат. – А ну подойди поближе!

Симху-Упач, низко кланяясь и угодливо улыбаясь, приблизился к Джонни-Счастливчику.

Как создают общественное мнение

Автомашина Джима Пратта, торопившегося занять свободное место на стоянке, едва не врезалась в машину Стенли Мак-Дана. Джим бросился к подъезду. Мак-Дан, маленький толстяк, страдавший астмой и подагрой, бежал сзади и хрипло кричал:

– Алло, Джим! Как поживаете? Как жена, дети?

– Спасибо, все в порядке! – прибавляя шаг, ответил через плечо Джим.

– Да подождите же! Я хотел сообщить вам новость...

– Благодарю вас. После.

Пратт успел занять свободное место в экспресс-лифте. В последнюю долю секунды он увидел за дверью красное лицо Стенли, машущего руками и готового задохнуться.

Экспресс взлетел на тридцать пятый этаж. Дверцы распахнулись, и пассажиры опрометью бросились в коридор. Увы! Джим был не первым. День только начался, а обе двери, ведущие в контору "Общества дальних исследований", уже осаждала толпа репортеров. Все хотели видеть Чарлея Гастингса, но старого марабу нигде не было. Репортеры, прежде чем примчаться сюда, уже побывали в окрестностях Ивертона, где посетили приморскую виллу господина Гастингса, особняк на Новом Берегу и даже квартиру мадемуазель Фромлей – каскадной певицы, находившейся под покровительством Чарлея, но шеф "Общества дальних исследований" словно сквозь землю провалился. Репортеры были уверены, что он явится в контору, как всегда, ровно в девять часов...

Кто первый пронюхал о сенсации – неизвестно. Каждому казалось, что именно он. Впрочем, толком никто ничего не знал. Достоверно было одно: когда четырехмоторный самолет приземлился в окрестностях Ивертона, дежурный по аэропорту не успел еще позвонить в редакцию "Ивертонской почты", где он по совместительству служил информатором, как сотни репортерских машин устремились со всех концов города к отелю "Виктория". Вскоре туда подкатили пять лимузинов с полярными исследователями. У подъезда их ждала толпа репортеров. Девятнадцать путешественников, все в коричневых костюмах, коричневых башмаках и коричневых котелках, одни – с подвязанными руками, другие – с забинтованными лицами, вышли из машин и важно прошествовали сквозь толпу. Их засыпали вопросами, щелкали затворы фотоаппаратов, к путешественникам тянулись книжки для автографов, кто-то вопил: "Слава гордости нации! Ура отважным исследователям!" Но лица исследователей были невозмутимы. Они не проронили ни слова.

Потом произошло нечто небывалое в практике журналистов: девятнадцать виновников сенсации, войдя в отель, мгновенно исчезли без следа.

Будто по ошибке, репортеры проникали во все недавно занятые номера и, бормоча извинения, выходили озадаченные...

Джим Пратт пожертвовал всей своей наличностью, часами и любимым автопером, лишь бы получить от служащих отеля какие-нибудь сведения, указания, намек. Ведь не могли же девятнадцать респектабельных путешественников провалиться сквозь землю!.. Но произведенные Джимом затраты не окупились ни на грош.

И вот сбитые с толку мастера газетных сенсаций бросились искать Гастингса. Ясно, что старый марабу должен быть вместе с прилетевшими из Арктики исследователями: они – его гости...

Контора не открылась ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать. Потерявшие терпение (а некоторые и службу) репортеры начали было расходиться, как вдруг открылась дверь, из нее повалили клубы сигарного дыма, и лысый Чарлей, появившись на пороге, окинул бесстрастным взглядам потрясенную толпу. Он сразу же отвел все упреки:

– Вы, очевидно, искали меня где угодно, только не там, где нужно. Я ведь отнюдь не противник гласности и вовсе не бежал от представителей прессы. Дверь заперли изнутри, потому что у нас было совещание, которое началось еще вчера, в шесть часов вечера. Но если бы любой из вас постучался, его впустили бы...

Между тем, в просторном помещении конторы взорам изумленных репортеров предстали все девятнадцать путешественников, рассевшихся вокруг длинного массивного стола. Все они были с сигарами в зубах, все в тех же надвинутых на лоб коричневых котелках. Девятнадцать тяжелых подбородков выдвинулись вперед. Девятнадцать пар ног покоились на столе.

– Минуточку! – остановил Гастингс рванувшихся было в дверь репортеров. – Сейчас по поручению отважных исследователей я сделаю официальное сообщение. Должен предупредить, что ни один из почтенных путешественников не намерен давать частных интервью или писать статьи для газет. И кроме того, что вы услышите от меня, ничего больше выведать вам не удастся. Так что не тратьте времени даром...

Блокноты и перья давно были наготове. Джим Пратт, опустившись на корточки и привалившись спиной к стене, уже приладил пишущую машинку у себя на коленях, а Стенли Мак-Дан выглядывал из окошка телефонной будки и делал ему знаки. Пратт жестами ответил Мак-Дану: "Согласен кооперироваться, но с условием, что первое сообщение будет передано в мою редакцию, а второе – в вашу".

Они еще не успели столковаться, как Чарлей Гастингс начал:

– Вчера сверхскоростной самолет военной авиации доставил в Ивертон девятнадцать наших граждан, посвятивших свою жизнь дальним исследованиям. Увы, из последней экспедиции не вернулись трое ее участников: всем известный ученый-исследователь Арктики господин Джонатан Блекпиг, руководивший данной экспедицией, знаменитый полярный летчик Дик Эшн и ветеран полярных путешествий, старейший из исследователей Арктики Эмери-Антон Куггли. Возможно, мы больше никогда их не увидим. Трое отважных путешественников, выполняя свой долг, окрыленные благородной мечтой еще выше поднять над миром лунный флаг Монии, отправились в глубь Арктики. Оставшиеся девятнадцать отважных путешественников не смогли исправить поврежденный при аварии самолет и организовали поиски пропавших товарищей. После весьма тяжелых странствований, оставшись без продовольствия и топлива, экспедиция повернула в обратный путь к морю. У берега храбрые исследователи подверглись нападению неизвестной подводной лодки нового типа. Она внезапно появилась среди льдов и помчалась прямо на них. Экипаж этой лодки предложил храбрецам сдаться в плен. Но неизвестные просчитались: девятнадцать достойных граждан великой демократической Монии не уронили честь лунного флага. Нападавшие получили должный отпор. Несмотря на истощение, девятнадцать исследователей держались против превосходящих сил нападавших, вооруженных неизвестным нам оптическим оружием, до прибытия на помощь самолета военной авиации. Судьба трех героев, затерявшихся во льдах Арктики, внушает серьезные опасения, особенно ввиду появления в районе, где они производили исследования, таинственной подводной лодки, которая, кстати, может также подниматься в воздух. Эта машина универсального типа принадлежит одной достаточно известной нам державе. Самолеты военной авиации вот уже третий день ведут тщательные поиски, не давшие, к сожалению, пока результатов... "Общество дальних исследований" обращается с призывом ко всем монийцам поддержать его культурную миссию в диких странах Заполярья и покупать вновь выпущенные акции "Золотой лед". Пожертвования в фонд розыска пропавших членов экспедиции и – в случае их безрезультатности – в фонд помощи их вдовам и сиротам принимаются на текущий счет 00363794 во всех отделениях Национального банка. Вот все, что я имел вам сообщить. Благодарю вас, господа!

Когда в конторе не осталось никого, кроме арктических героев, восседавших по-прежнему неподвижно, Гастингс запер двери и прошел в свой кабинет. Здесь, взяв телефонную трубку, он скрюченным пальцем набрал многозначный номер.

– Покорнейше прошу госпожу Клавдию, – проворковал Чарлей, почтительно склоняя лысую голову. – Добрый день, госпожа Клавдия! Прошу вас передать своему дорогому супругу, что у старого Гастингса – хе-хе! – все в полнейшем порядке... как и следовало ожидать... Приветствую вас, госпожа Клавдия!

Он положил трубку на рычаг и еще долго стоял, подобострастно улыбаясь, не меняя неудобной позы...

А репортеры в это время тоже волновались у телефонов.

Сенсация! Сенсация! Успех решали секунды. Профессиональная честь требовала предельной резвости ног и ловкости языка.

Состязание в скорости, начавшееся в коридоре тридцать пятого этажа небоскреба, молниеносно перенеслось в угрюмые кабинеты редакций и цехи типографий. И вот на улицах газетчики уже наперебой выкрикивают:

– "Рука одной "неизвестной" державы", "Восток двинулся на север", "Железный занавес над Арктикой", "Наши границы в опасности", "Ни один мониец отныне не может спать спокойно", "Судьба наших детей под угрозой"...

Но самый большой успех в то утро выпал на долю маленького юркого продавца газет, который изобрел заголовок, ни в одной газете не напечатанный.

– Первые жертвы! – кричал он. – Первые жертвы!!!

Со всех сторон к нему тянулись руки с монетами, и увесистая кипа газет разлетелась из рук.

Радио подхватило сенсацию и в то же утро разнесло ее во все уголки мира. Чего только не наговорили ретивые комментаторы! И "Рука Москвы", и "Железный занавес постепенно закрывает весь мир", и "Русские базы под боком"... В этом бешеном лае было мало логики, но дело ведь не в логике! Чем глупее, бессмысленней ложь, чем грязней клевета, тем сильней она действует на нервы обывателя, тем легче сбить его с толку и, в конце концов, запугать до невменяемости.

Помощь пришла

Через два дня около восьми часов вечера по местному времени дежуривший у кабины Гарри заметил над горизонтом блестящую точку. Он принял ее за звезду и даже не разбудил отдыхавших товарищей, будто в Арктике так и полагалось, чтобы при незаходящем солнце светили звезды.

Но когда звезда стала быстро увеличиваться, приближаться, Гарри воскликнул:

– Помощь пришла, товарищи! Вставайте!

Первым вскочил Солнцев. Сна как не бывало. Он выбежал из кабины и закричал:

– Ура! Наши!

К нему присоединились Иринин и Рыбников. Сомнений не было: стремительно приближался "Светолет II". Не прошло минуты, как машина опустилась на лед. Из нее вышли Федоров и Надя. Лев крепко обнял ее.

– Спасибо, родная!

– Товарищ начальник, – отрапортовал Федоров, – по приказанию министра "Светолет II" прибыл в ваше распоряжение. В пути никаких происшествий не было.

– Благодарю вас, товарищ Федоров, – ответил Лев, пожимая руку помощнику.

Федоров передал Солнцеву пакет. Лев быстро прочел письмо и сказал:

– Мы не имеем права медлить. Товарищ Федоров, прошу вас собрать стратоцикл. Вы отправитесь на нем обратно. Немедленно приведите в полную готовность "Светолет III". Дела принимают такой оборот, что он в любую минуту может нам понадобиться. Министру передайте, что я строго придерживаюсь указаний. Связь с лицом неизвестной национальности, живущим на открытом нами острове, установлена, – по всей видимости, уже сегодня нам удастся воспользоваться его... гм... сотрудничеством.

Через двадцать минут серебристая стрекоза умчалась на юго-восток, а новый "Светолет", поднявшись в воздух, взял курс на север.

Вскоре путешественники пили у красноносого Полярного Робинзона кофе. На этот раз властитель острова был весьма гостеприимен. Он не поинтересовался причинами, вызвавшими столь большое запоздание его гостей, и с аппетитом уплетал предложенный ему Солнцевым шоколад.

– Ваша страна – великая страна, – благочестивым голосом говорил он. – Но, если я не ошибаюсь, у вас нет колоний в тропических широтах. Откуда же у вас шоколад?

По-видимому, он хотел показать себя более глупым, чем был в действительности.

– Какао растет у нас в окрестностях Сухуми и Пота, – сказал Рыбников. – Погодите, пройдет несколько лет – и на свете не будет такого плода, который не произрастал бы в СССР. О Мичурине слыхали? А о многотысячной армии мичуринцев? У нас в СССР будут такие плоды, каких еще нигде нет.

– Я вам верю, господа, – с поразительной быстротой согласился Робинзон. – Я знаю: русские-фанатики, а большевики в особенности. Но... оставим этот разговор. Он ни к чему. Можно не ссориться при разных политических режимах... Так, кажется, вы проповедуете? Позвольте вас спросить, давно ли вы из Москвы?

– Мы, как вам это уже известно, третьего дня, а она, – Лев показал на Надю, – сегодня.

– Простите, вы хорошо владеете английским языком?

– Да, вполне, – ответил Лев.

– Но вы, вероятно, хотели сказать – неделю тому назад, а сказали – третьего дня... Вы, наверное, ошиблись?

– Нет, не ошибся. Именно так я и хотел сказать, мы вылетели третьего дня, а мой ассистент Надежда Алексеевна слетала в Москву и сегодня вернулась. Кстати, господин Полярный Робинзон, разрешите задать вам вопрос? Если вы его сочтете нескромным, я не буду настаивать на ответе.

– Пожалуйста, прошу, спрашивайте...

– Что это за вооруженные банды бродят недалеко от острова?

– То есть, вы хотели сказать – солдаты Монии? Вооруженные силы великой демократической Монии защищают Арктику от вторжения войск тоталитарных государств...

– Какие же государства вы считаете тоталитарными? – с откровенной улыбкой спросил Солнцев: он хорошо знал, что в Монии часто прибегают к слову "тоталитарный", чтобы прикрыть свои захватнические стремления.

Полярный Робинзон пожевал губами.

– Я уже имел честь сообщить вам, что покинул мир около двадцати лет тому назад и с тех пор совсем не интересуюсь тем, что делается за пределами моего острова. Раз в несколько лет сюда заходят корабли. Иногда приземляются монийские самолеты... Я повторяю вам то, что слышал от изредка посещающих меня.

В разговор вмешался Иринин.

– Мы прибыли сюда не для политических споров. А что касается солдат, то, хотя бы по униформе, мы можем отличить их от разбойников. Те, кого мы встретили, не солдаты. Нам пришлось их обезоружить, они покушались на нашу жизнь, пытались завладеть нашей машиной...

– Нет, не может быть! О, нет! Это ошибка! Откуда же возьмутся в арктических льдах бандиты, грабители? У нас здесь все так спокойно! На некоторых островах к югу отсюда живут монийские солдаты...

– А о Подземном городе вы что-нибудь слышали? – спросил Солнцев.

Лицо Полярного Робинзона не дрогнуло. С самым невинным видом он переспросил:

– О чем?

– О Подземном городе.

– А где он находится? – еще невиннее спросил хозяин.

Лев понял, что из этого красноносого господина, если даже он и очень хорошо осведомлен, ничего не выжмешь. Он помолчал и заговорил о другом:

– Позавчера вы обещали сопровождать нас в полете над вашим островом...

– О, я охотно посмотрю на свои владения сверху, – любезно согласился Полярный Робинзон. – Но когда я вернусь домой?

– А когда вы хотели бы?

– Я хотел бы сегодня. Я хотел бы спать в своей кровати.

– Хорошо, не позже полуночи вы будете дома.

Полярный Робинзон покачал головой.

– Вы шутник, молодой человек. А я не люблю, когда шутят таким образом.

– Я вовсе не шучу. До полуночи мы осмотрим ваш остров во всех подробностях.

– Вы, русские, настойчивый народ, очень настойчивый... Но кто мне поручится, что вы сдержите свое обещание? А если вы опоздаете? А если случится авария, и я не вернусь ни завтра, ни послезавтра? Кто за это ответит? – Полярный Робинзон хитро прищурил глаза.

Рыбников, который до сих пор спокойно прислушивался к беседе, возмутился.

– Короче говоря, вы нам не верите? – Моряк всем телом повернулся к ухмылявшемуся островитянину. – Хорошо! Тогда вы поезжайте с моими товарищами, а я останусь здесь до вашего возвращения в качестве гарантии вашей безопасности.

– Уважаемый член научной экспедиции, – елейным голосом начал Робинзон, – господин... э... э...

– Рыбников, – подсказала Надя.

– Итак, господин Рыбников великодушно соглашается остаться здесь до моего возвращения. Это уже гарантия. Но это гарантия только юридическая. А где же гарантия коммерческая?

– Не понимаю, – сказал Солнцев.

– Неужели? Представьте себе, что я сегодня не вернусь, а вернусь лишь завтра. Значит, я теряю целый день. Как видите, мне нужно очень мало, но это немногое я получаю от китового промысла, от морского зверя, от салотопни... Все здешние жители работают на моих предприятиях. Теперь вы понимаете, во что ценится мой день? И вдруг по вашей вине я задерживаюсь где-то далеко от этого места. Кто компенсирует мои убытки?

– Ах, вот вы о чем? – Солнцев засмеялся. – Значит, ваше уединение на этом острове связано с коммерческими делами... Ну что ж, попробуем договориться. Какое обеспечение вы хотели бы иметь?

– Обыкновенное, какое водится между деловыми людьми: договор с указанием суточного вознаграждения и прогрессивной неустойки в случае его нарушения.

– Согласен! – проговорил Лев, еле сдерживая смех. – Я подпишу такой договор, потому что нет силы, которая помешала бы мне доставить вас сюда не позже полуночи, а то и раньше. Но не задерживайте и вы нас.

– Это еще не все. Нужно точно установить размеры неустойки. Если вы не доставите меня сегодня до полуночи домой, то вы обязуетесь в течение первой недели за каждые даже неполные, даже только что начавшиеся сутки уплатить по сто тысяч долларов. Если же путешествие затянется на срок больше семидневного, то за каждую новую, даже только что начавшуюся неделю вы мне платите еще сто тысяч сверх оговоренной выше ежедневной неустойки.

– Однако и аппетиты же у этого отшельника! – пробормотал Рыбников по-русски. – Вот тебе и бежал от суетного мира...

Лев решительно кивнул.

– Хорошо, я согласен. Мы сейчас же составим такой договор. Хотя, признаться, я еще ни с одним частным лицом договоров не заключал.

– Не хотите – никто не настаивает, – пожал плечами проповедник слова божия среди эскимосов. – Но я отлично знаю, что у вас есть какой-то интерес на моем острове. Вы говорите – научный. Пожалуйста. Я не интересуюсь вашими делами. Мне достаточно моих дел, которыми вы также не интересуетесь. Но я хочу оградить свои предприятия от убытков.

– Ну и жулик, – снова не удержался Рыбников.

– Надюша, – сказал Лев, стараясь сохранить спокойствие, – пиши, я продиктую... – И добавил по-русски: – Этой акуле ничем от нас поживиться не удастся, пусть не надеется.

Робинзон суетливо подвинул Наде бумагу и чернила.

– Минуточку. Я забыл еще один пункт, печальный пункт, но необходимый. Это пункт о страховании жизни. Я не знаю, застрахованы ли вы, но я не двинусь с места, пока вы не согласитесь застраховать мою жизнь в сумме пятьсот тысяч долларов. Если я погибну, пусть какие-нибудь безвестные родственники воспользуются моей смертью, пусть она кому-нибудь принесет счастье. Полмиллиона долларов – это солидное счастье. Так вот, вы должны внести и этот пункт в договор. И не только внести, – вы обязаны немедленно меня застраховать и выдать мне страховой полис, который я положу в свой сейф... Без этого я не тронусь с места.

Терпение Льва подходило к концу, но он улыбался.

– Хорошо, я принимаю и это условие. Но где же здесь можно получить страховой полис? Я еще понимаю – можно сделать заявку о страховании по радио, но ведь получить полис по радио невозможно?

– Нет, заявка меня не устроит. Но если уж вам угодно заключить договор на страхование моей жизни, я готов служить вам в качестве уполномоченного страховой компании "Крест и якорь". Вот мои полномочия: доверенность, удостоверение. Вот квитанционная книжка, вот полис. Но, раньше чем его заполнить, я должен получить с вас первый страховой взнос в семь тысяч четыреста восемьдесят один доллар. Можете уплатить эту сумму наличными? Тогда я заполню полис, подпишем договор – и летим. Не можете – сделка не состоится. Я с вами не полечу и буду категорически протестовать против каких бы то ни было полетов над моим островом.

– Я могу заплатить эту сумму валютой любой европейской страны... – Лев нетерпеливо взглянул на часы.

– Не любой и не европейской, а только валютой Монии! Что такое любая валюта для моего страхового общества? Оно находится в Монии. А терять на размене – слуга покорный, – я не согласен...

– Я сам обменяю, с вашего разрешения, – сказал Лев. – Но мы не можем терять времени. Ведь потребуется несколько часов, чтобы слетать в ближайшую банкирскую контору.

– Несколько часов? Вы хотели сказать – дней!

– Нет, именно часов. Но я не могу позволить себе даже этой роскоши. Каждый час для нас дорог, и мы вынуждены будем отказаться от вашей помощи.

Робинзон пожал плечами.

– Упрямый народ эти русские, – сказал он, хлопая Льва по спине. – Ладно, чтобы вы не говорили, будто я не оказал вам содействия, я ограничусь договором, полисом и распиской на франки или на монийскую валюту по существующему курсу с небольшой надбавкой на могущие произойти изменения. Самостраховка, так сказать. Итак... – Робинзон придвинул к себе листок бумаги, начал торопливо вычислять, что-то бормоча под нос. – Пишите расписку на семь тысяч четыреста восемьдесят один монийский доллар или на один миллион четыреста тысяч западноевропейских франков. – Он вздохнул: – Эх, никогда западные деньги не падали так низко!

– Почему? – полюбопытствовал Лев.

Робинзон вздохнул еще печальнее.

– Причин много. Главная, я думаю, та, что Запад получает помощь от Монии. На деньги других государств ничего не купишь. Надо везти на рынок воз этой бумаги, чтобы принести домой корзину провизии. – Робинзон вдруг опомнился и громко заявил: – Спасибо великой монийской демократии! Если бы не она, Запад никогда не оправился бы после войны.

– Сочувствую Западу, – произнес Лев, не в силах скрыть саркастической улыбки. – Правда, на земле многих западных стран не разорвался ни один снаряд, не упала ни одна бомба. Вот только валюта там при помощи пресловутой монийской демократии превратилась в тряпье...

– Ничего, – бодро возразил Робинзон, – умные люди и на этом отлично зарабатывают...

– Каким же образом?

– О, способов больше чем достаточно. Одни имеют связи с банками. Делец получает большой кредит на несколько месяцев, ему легко учитывают векселя. Для чего же банки, если не для учета векселей, не для кредита? Но в наши дни кредитом пользуются только считанные люди, вернее – сами банковские воротилы, конечно, через подставных лиц. Ну, допустим, я получил сегодня кредит в несколько миллионов. Я тотчас же закупаю на них ходкие товары по любой цене. Больше делать мне ничего не нужно. Дальше все идет само собой. Товары каждый день дорожают, деньги дешевеют. Пока наступит срок платежа, товары подорожают, а деньги упадут во много раз. Я взял, скажем, пять миллионов, эту же сумму и уплачу банку. А товар, купленный на эти деньги, теперь стоит уже миллиарды!

– А еще какие способы? – спросил Лев. Ему хотелось услышать из уст увлекшегося отшельника о новейших методах биржевого грабежа.

– Ну, мало ли какие? Существуют разные виды банковских операций. Скажем, банки принимают вклады... Всегда, когда начинаются неполадки с финансами, коммерческие люди пускают деньги в оборот, а глупые рантье или те, у кого на черный день отложено несколько франков или марок спешат отнести их в банк. Чем надежней фирма, тем охотней делаются вклады. Курс денег падает с каждым днем. Но мелкий вкладчик ущемляет себя: я, мол, переживу, сейчас не буду трогать вклада, наоборот, постараюсь его увеличить, подожду, пока деньги опять поднимутся до настоящего курса. И вот банкир вдруг пускает слух: "Кажется, я скоро буду вынужден прекратить платежи". Все – к банку. Паника... Толпа грозит разнести банк. Появляется представитель банкира: "Господа, в чем дело?" – "Вы банкроты", – отвечают обворованные вкладчики. – "Мы банкроты? Кто посмел сказать такое?" Открывается банк. Все устремляются к кассам и получают сполна свои вклады, даже с процентами. Франк за франк, крона за крону. Придраться нельзя. Однако это уже не те франки или кроны. Но нельзя же требовать от банка пересчета по настоящему курсу. Ведь настоящий курс устанавливает черная биржа, рынок. А банк, как и правительство, делает вид, что все в порядке и деньги у него как деньги. Ну вот и судите сами... О, да! Сейчас каждый умный человек может легко разбогатеть. Потому что на Западе на первом месте – инициатива, частная предприимчивость. Там свобода торговли, никто не смеет ее нарушить. О, да!

– Скажите, а как живут на Западе рабочие, которым нечего делать, особенно теперь, когда западным странам оказывают такую щедрую помощь?

– Как так – нечего делать? Они все работают... Строят укрепления, аэродромы для заокеанских союзников, прокладывают дороги, роют каналы... Конечно, плату они получают небольшую, как всегда на общественных работах. Зато им каждый день дают по миске супа. Так что разговоры о голоде – это пропаганда... Я сам был в прошлом году на материке, своими глазами видел. Стоит большая кухня, и каждый рабочий получает миску супа. Это возвышенное зрелище: те, кому много дано, делятся с неимущими.

– Прекрасно живут на Западе, – в тон ему сказал Лев.

Во время этой речи "отшельника" он успел написать договор и расписку, подписал все, что нужно, и вытер руки носовым платком.

– Ну, больше нас ничто не задерживает? Отправляемся!

– О, да. Отправляемся, – повторил Робинзон, пряча бумаги в сейф. – Теперь я могу вам сказать: я сделал сегодня хорошее дельце. Очень, весьма хорошее. О, да. Это, – он указал на сейф, – будут денежки, настоящие долларчики. Кто вам поверит, что вы еще сегодня привезете меня обратно?! Итак, в дорогу, господа! – Он повесил через плечо винтовку, рюкзак, взял в руки толстую суковатую палку, на руку – доху. – В добрый час! – И перекрестился на галерею икон, висевших в углу над сейфом.

Джонни устраивает свои дела

Батюшка-солнце – очень хитрый батюшка: заглянул в становище, видит – все спят, и скорей побежал на край неба по своим делам. Но Хомеунги-Умка-Наяньги много хитрее батюшки-солнца; он только прикинулся спящим. Когда батюшка-солнце отвернулся, Хомеунги поднял племя, велел запрягать, и собаки легко потащили сани по затвердевшему насту.

Джонни лежал на санях вождя. Ему было тепло и мягко на оленьих шкурах. А Хомеунги, уставший и не выспавшийся, бежал рядом с упряжкой. Но вождь был доволен. Он спас белого путешественника. Белые за это дадут ему много денег. Он купит настоящее ружье, настоящую кумачовую рубаху и две больших бутылки огненной воды. Он один выпьет всю огненную воду. Впрочем, немного нальет Ченьги-Ченьги. Но если угостить Ченьги-Ченьги, то придется поднести и Пальчи-Нокья. Нет, он купит не две, а три... пять бутылок... Вот тогда будет настоящий пир, и все будут пьяны, а он больше всех.

Одно беспокоило Хомеунги: до сих пор спасенный неподвижно лежит на мехах, смотрит в небо и молчит. Когда взгляд его упирается в лицо Хомеунги и тот начинает угодливо улыбаться и кланяться, кажется, что спасенный смотрит сквозь Хомеунги, точно вождь стал тонкой ледяной пластинкой. А поговорить с ним нельзя – Хомеунги не знает его языка. С белыми умеет объясняться только Симху-Упач. Но доверять шаману не следует: кто знает, что наговорит белому коварный шаман. Он, чего доброго, постарается захватить большую долю награды, если не всю... Нет, шамана нужно держать от белого подальше.

Во всю прыть летят собаки. Потрескивает под полозьями синеватый молодой ледок. Неутомимый вождь бежит рядом со своей упряжкой. А далеко сзади, на двух упряжках, замыкает цепочку каравана великий шаман Симху-Упач. У него на санях много добра. Сушеные морские черти, напоминающие новорожденных младенцев, черепа и кости, клыки и зубы животных и людей. Все уложено в обширные канадские мешки, затянутые английским шпагатом. Огромный барабан, грохочущий на парадных камланиях, громоздится рядом со своим меньшим братом – военным барабаном. В горшках у Симху-Упача хранится китовый, моржовый, тюлений и рыбий жир, а в самом большом горшке он везет олений помет, смолотый в порошок. В крепкой клетке дремлет большая полярная сова, белая, с хохолком, в нее вселился дух Берды-Дурды – славного героя, взятого в Долину счастливой охоты много веков тому назад.

Великий шаман, богатый шаман Симху-Упач! У него на голове рога овцебыка – вождя стада. На его поясе двадцать четыре клыка – двенадцать медвежьих жизней. Клыки способны открывать тайны...

Так думают о шамане наивные соплеменники. Но кто же, как не сам шаман, внушил им уважение не только к своей священной особе, но и к каждой вещи своего обихода!

Сегодня шаман не доволен. То и дело он вытягивает шею, жадно следя за передними санями. Когда караван поднимается в гору, он видит лежащего на них белого, видит длинную фигуру вождя, бегущего рядом с собаками. О надутый гордец Хомеунги-Умка-Наяньги! Он пуст, как большой барабан – много шума, мало дела. Он оттеснил его, великого шамана, от золотого клада на двух ногах. О глупый-глупый вождь безголового стада! Посмотрим, что ты запоешь, когда чужеземец выпустит когти!

Собаки весело бежали, покусывая друг друга и задрав кренделем хвосты. Хомеунги мог сесть на сани, но он не смел коснуться белого, глядящего на него с таким видом, точно он, Хомеунги, не вождь и даже не человек. Чем ниже он кланялся, чем угодливей улыбался, тем выразительнее спасенный подчеркивал свое презрение.

Джонни, наконец, надоело лежать, он свесил с саней ноги. Хомеунги на ходу нагнулся и попытался устроить ступни господина на полозьях, чтобы они не пахали снег: ведь при этом бег собак затрудняется и – да не попустят боги! – легко можно ушибить ногу. Но Джонни оттолкнул его ногой и нарочно стал так зарывать носки своих башмаков, что получались глубокие борозды. А красный, потный, задыхающийся Хомеунги все бежал рядом, стараясь не выпасть из поля зрения своего гостя, и кланялся чуть ли не на каждом шагу.

Тем временем солнце стало быстро карабкаться на небосклон. Увидев, что эскимосы его обманули, батюшка-солнце выпустил на землю пук своих раскаленных стрел. Зажурчали ручьи, затрещал лед, осел наст. Собаки то и дело обдирали кожу на ногах. Санный след покрылся красными пятнами крови.

Поглядел незадачливый вождь на небо и прослезился: сердитый батюшка больно ударил по глазам – крепко, видно, озлился.

Делать было нечего – нужно остановиться. Окинув унылым взглядом местность, вождь увидел сбоку большую льдину и погнал туда собак. Они надрывались, таща сани по размякшему снегу. Хомеунги чуть не лопнул от натуги, помогая собакам, а Джонни и не подумал встать. Он снова разлегся, подложив руки под голову и насвистывая любимую песенку: "Долли, Долли, успокой мои нервы".

Наконец, Хомеунги вытащил сани на льдину. Здесь будет шалаш вождя.

Хомеунги начал распрягать. Это послужило сигналом для остальных.

Джонни безучастно глядел на суету, но, сообразив, что племя становится на дневку, схватил Хомеунги за грудь и так начал трясти его, что голова вождя задергалась.

– Ехать! Ехать, черт возьми! – свободной рукой Джонни указывал на север. – Ехать!

Хомеунги понял, чего хочет гость. Но как объяснить ему, что ехать нельзя. Собаки надорвутся, а без них погибнет все племя. Нужно подождать, пока батюшка побежит по своим делам. Тогда его опять можно будет обмануть.

Джонни ни слова не понял из лепета Хомеунги.

– Ехать! Ехать, проклятая обезьяна!

Голова вождя болталась, а с посиневших губ слетали невнятные звуки.

Какое дело Джонни до соображений этого чумазого вожака?! Ему нужно как можно скорей попасть в Подземный город! И так уже черт знает сколько времени потеряно. Джонни схватился за автомат:

– Ехать!

Делать нечего, пришлось Хомеунги обратиться к посредничеству шамана: Симху-Упач объяснит иностранцу на его языке, почему нельзя ехать.

Шаман не заставил себя долго просить. Снисходительно потрепав Хомеунги по плечу, он сказал:

– Никогда, великий вождь, не надо зазнаваться, вместе мы – сила. Порознь нас и сова съест.

Между шаманом и Джонни началась беседа мудрых. Оба курили. Джонни горячился, а Симху-Упач степенно и терпеливо втолковывал ему свое.

Наконец, Джонни надоели разговоры с шаманом, он поднял автомат – и пули засвистели над головами эскимосов. Каждый услышал голос смерти. В страхе все повалились на снег. Хомеунги прижал руки к груди и упал перед чужестранцем на колени, униженно пытаясь обнять ноги строгого гостя. Он готов был целовать его пимы. Но Джонни ударил его ногой в лицо. А шаман, сочувствуя Хомеунги, но опасаясь за свою шкуру, закричал:

kalniz06.jpg (59197 bytes)

– Господин велит ехать! Ему некогда! Надо ехать, вождь. Не то будет совсем худо.

– Но, великий шаман, – молил Хомеунги, размазывая кровь по лицу, – ты видишь своими ясными глазами: дороги нет. Погубим псов – что будем делать?

Джонни как будто понял последние слова Хомеунги.

– Выкинуть к чертям всю кладь! – скомандовал он.

Симху-Упач перевел:

– Он велит ехать порожняком.

– Всем идти пешком! – продолжал распоряжаться Джонни.

– А люди пусть идут: и старые, и малые, – перевел шаман.

– Объясни этой обезьяне, – продолжал Джонни, – что я за все плачу. Чеком на любой банк. Можно золотом по прибытии в Подземный город. Никто не будет в убытке.

Симху поднял Хомеунги и отвел в сторону. Убедившись, что никто не подслушивает, шаман сказал:

– Не падай духом, вождь. Не пристало великому водителю племени медведей-воинов терять голову. Я, твой советчик и друг, шаман Симху-Упач, возвещаю начало твоей второй судьбы. Тебя ждет иная жизнь, полная света и радостей. Ты будешь пить сладкую огненную воду, вкус которой не с чем сравнить. Ты будешь ездить в железных домах, которые не нуждаются ни в собаках, ни в лошадях для быстрого движения. Золото само лезет в наши руки. Господин покупает все наше имущество. Пусть дохнут псы – у нас будут деньги. Пусть ломаются сани – у нас будут деньги, на которые мы купим самодвижущиеся машины, способные мчаться быстрее самого тонконогого оленя.

– Как, откуда это к нам придет? – спросил Хомеунги.

Ему хотелось верить словам шамана. Пусть не все это сбудется, но помечтать вдоволь, а потом забыться за бутылкой виски – и то хорошо.

– Мы получим у белого много денег за то, что доставим его на дальний остров. Нам по пути. Мы возьмем с него пятьдесят... нет, сто тысяч долларов...

Симху-Упач будто и не смотрел на своего собеседника, но от него не скрылось, что мысли вождя уже отравлены.

Джонни между тем надоело ждать.

– Скоро вы там? – крикнул он, нетерпеливо размахивая автоматом. – Время идет... Ехать!

– Сейчас, – ответил Симху-Упач по-английски. – Этот идиот ничего не может понять.

– А это он понимает? – Джонни похлопал рукой по ложу автомата.

– О, не спешите пользоваться этим средством. Вождь вам еще пригодится.

Хомеунги мучительно думал. Все, что сказал шаман, конечно, не могло не прельстить его воображения... Но... как все это получится? Золото им заплатят здесь, на острове, где купить ничего нельзя. Золото тяжелое, всего, что обещал Симху-Упач, одному человеку не унести. А собак уже не будет. За все золото мира здесь ни одной собаки не достанешь. Что же будет? Он получит золото, обманет племя, поделится с шаманом, а потом умрет на золоте... Зачем же оно мертвому?

Все это Хомеунги выложил шаману. Тот передал ответ вождя Джонни-Счастливчику. Джонни встал во весь рост на санях, скомандовал Симхе-Упачу:

– Переводи за мной, – и начал: – Слушайте меня, мужчины и женщины! "Общество дальних исследований", директором-распорядителем которого я являюсь, имеет на севере неподалеку отсюда хорошо оборудованные рудники. Мы построили под землей большой город, с электричеством, с горячей водой. Все население Подземного города полностью обеспечивается продовольствием, жильем и одеждой. Так вот за то, что вы как можно быстрее доставите меня в Подземный город, я приму всех вас на работу, дам вам под землей хороший иглу, хорошую, жирную пищу. Есть будете кто сколько захочет. Все будете обуты, одеты и, кроме того, вам будут еще платить ежемесячно жалование. Под землей собаки, сани вам не понадобятся. Поэтому я покупаю все ваше добро. Сто тысяч долларов довольно? (Симху-Упач перевел не "сто" тысяч, а "двадцать", подмигнув при этом Хомеунги: "Не беспокойся, мол, все в порядке"). Согласны?

Шаман опять подмигнул Хомеунги. На этот раз тот понял правильно. Он поднялся на свой каяк, еще не снятый с саней.

– Медведи-воины! – воскликнул Хомеунги. – Как великое стадо оленей, пришло к нам неожиданное счастье. Я думал, что плохо нам будет в этом городе. И я боялся, что многим из нас придется отправиться к предкам в Долину счастливой охоты. Но вот боги услышали молитвы нашего великого шамана и прислали нам этого щедрого белого человека. Он берет нас в свой город, до конца дней обещает кормить, поить, одевать и обувать. А мы будем за это понемногу работать... Если кто захочет уйти из Подземного города, то он уйдет оттуда богатым человеком. Не отказывайтесь от своего счастья, медведи-воины. Белый человек принес нам сытую жизнь.

Решение было вынесено не без колебаний, но единогласно:

– Согласиться! Идти в Подземный город!

Сделка была скреплена договором, церемониально оформленным при помощи деревянной планки: Хомеунги сделал на ней сто мельчайших зарубок, по одной на тысячу долларов, расколол затем планку вдоль на две части так, что если сложить их, то зарубки в точности совпадут, и одну часть вручил Джонни, другую спрятал у себя на груди под малицей. Теперь белый связан священным договором чести.

Чувство локтя

У юго-западной оконечности Северной Земли "Днепр" попал в тяжелые льды. Многолетний паковый лед окружил остров, и напрасно "Днепр" со всей силой обрушивался на него: старый лед не поддавался. Разведка тщетно искала свежие спайки между ледяными полями – их не было.

В десятый раз ледокол задним ходом сползал в канал, пробитый им во льду, отходил метров на двести, набирал скорость и с разгона снова устремлялся на лед. Форштевень упирался в четырехметровый отвес пака, затем корпус корабля медленно взбирался на ледяное поле. "Днепр" давил на лед тяжестью по крайней мере в шесть тысяч тонн и не мог продавить. Капитан Лунатов дергал рукоять телеграфа:

– Носовые цистерны!

Вода наполняла носовые цистерны, центр тяжести корабля перемещался на нос. Это ставило судно в опасное положение, но лед по-прежнему не поддавался.

Приходилось выпускать воду, сползать задним ходом, снова брать разгон и лезть на лед где-нибудь правее или левее. А когда, наконец, лед раскалывался, "Днепр" все равно не мог двигаться дальше: отколотые глыбы льда превращались в бабки, с двух сторон зажимавшие корабль. Шестьдесят-семьдесят метров в сутки – вот и весь пробег. А угля расходуется за это время сто тонн.

Старший механик в девятый раз докладывал, что в бункерах осталось не больше полутора тысяч тонн угля. Капитан Лунатов раздраженно повторял:

– Знаю... Делайте свое дело.

Но вот по штормтрапу поднялась на палубу ледовая разведка.

– Разрешите, товарищ капитан? – спросила Валя Стах, остановившись у трапа, ведущего на мостик.

– Входите.

Валя поднялась на мостик.

– У меня предложение, товарищ капитан, – несмело начала она. – Спаек никаких, поле тянется на десятки километров... Помните, товарищ Солнцев говорил, что "Светолет" может форсировать любой лед?

– Вы предлагаете вызвать на помощь Солнцева?

– А почему бы не вызвать? Ничего зазорного. Они охотно помогут. Ведь им все равно, где испытывать свою машину.

– Ах вы, суперкарга! – Капитан ласково потрепал Валю по плечу. – Я уж и сам, признаться, подумывал. Да как-то и неловко, и неудобно... Ну, ладно. Сейчас радируем.


"Светолет" шел с пониженной скоростью на север. Благочестивый Робинзон оказался весьма любознательным субъектом: всюду совал свой нос, во все пытался вникнуть, обо всем расспрашивал, и Солнцеву приходилось крепко держать себя в руках, чтобы не нагрубить назойливому "хозяину" острова.

Сначала Робинзон был изумлен, когда машина почти бесшумно поднялась в стратосферу. Он, оказалось, был достаточно сведущ в воздухоплавании, чтобы не усомниться в том, что они действительно находятся в стратосфере: он видел темно-фиолетовое небо, чашевидную поверхность земли с круглыми краями по горизонту. Теперь отшельник понял, что поживиться за счет суточных или неустойки по договору не удастся: аппарат действительно превосходил все известные летательные машины.

Лев рассчитывал, что при любых условиях они успеют детально обследовать поверхность острова и своевременно доставить Робинзона к его жилищу. Поэтому он сделал вид, что не замечает попыток своего пассажира как-нибудь задержать полет. Робинзон то просил подняться выше, чтобы произвести какие-то наблюдения, то умолял опуститься пониже – ему якобы нужно оглядеть свой остров невооруженным глазом, то придумывал еще что-нибудь.

Солнцев исполнял капризы своего пассажира: времени было достаточно.

Робинзон, наконец, понял, что над ним издеваются. Он разочарованно сказал:

– Машина очень хорошая.

И, поудобнее усевшись в кресле, тихо замурлыкал какой-то псалом. Затем он зажмурил глаза, будто впал в дремоту, а на самом деле внимательно приглядывался из-под опущенных ресниц ко всему окружающему. И вдруг чуть не упал от неожиданности с кресла: перед ним стоял живой белый медведь! Правда, это был еще только медвежонок, но факт от этого нисколько не менялся.

Робинзон расправил фалды фрака, откашлялся, снял очки, протер стекла, снова водрузил их на место и заявил:

– Это нарушение...

– Нарушение чего? – спросил Солнцев.

– Я хочу сказать – это браконьерство. – Робинзон ткнул пальцем в медвежонка, вздумавшего обнюхать его торбаза. – У вас есть разрешение на право охоты на территории моего острова и в его окрестностях?

Солнцев рассмеялся.

– А кто мог здесь его выдать?

– А лицензию на право вывоза одного экземпляра урсус арктос в живом виде вы у меня испросили?

– И лицензии у нас нет, – ответил Лев.

– В таком случае я, как единоличный владетель острова Полярного Робинзона, который несет на себе тяжкое бремя законодательной и исполнительной власти на принадлежащей ему территории, вынужден наложить на вас: первое – штраф за браконьерство, второе – штраф за нарушение закона об охране медвежьего стада, третье – штраф за беспошлинный вывоз с территории острова живого медведя, четвертое – штраф за тайный экспорт мясных продуктов в живом виде, пятое – штраф за бесплатный промысел, шестое – штраф за...

– Позвольте, – не выдержал Лев, – да ведь медвежонок пойман вовсе не на территории острова и он – не мясные продукты. Вообще никакого нарушения ваших прав нет!

Надя откровенно расхохоталась.

Робинзон взглянул на молодую женщину, и лицо его искривилось. Он не знал, разгневаться ему или примирительно улыбнуться. В конце концов он счел за лучшее невыразительно пробормотать:

– Впрочем, со штрафом можно повременить. По праву собственности я должен взыскать с вас... Но все равно у вас нет долларов. Так что на этот раз обойдемся без штрафа.

– Вы очень мило шутите, – не без издевки сказал Лев.

Вдруг Робинзон наклонился к экрану радиоглаза.

– Позвольте! – воскликнул он. – Что это такое? О, нет! Этого я допустить не могу!

На экране показалась группа людей, с трудом передвигавшихся без дороги по глубокому размякшему снегу. Измученные псы, вывалив языки, тащили сади, на которых громоздилась какая-то кладь...

– Нельзя ли покрупней? – попросил Робинзон.

Лев увеличил изображение.

– Что же они везут? – соображал вслух отшельник. – Как вы думаете, господин начальник, что это они везут?

– Слоновые бивни, – сказал Иринин.

– Откуда здесь слоновые бивни? – воскликнул Лев. – И для чего их тащить по этой невозможной дороге?

– О, да! – Робинзон просиял. – Я теперь понимаю. Я слышал об этом... Мне говорили, что в заброшенных эскимосских селениях на моем и окрестных островах попадаются склады мамонтовых и моржовых бивней. Это связано с легендой, будто когда-то эскимосы ушли под землю, спасаясь от чего-то. Они не успели перевезти свое добро и оставили эти драгоценные склады. Я давно собирался отправиться за ними. Ведь это огромная ценность. Но вот теперь, как вы видите, какое-то бродячее племя подобрало принадлежащее мне имущество... Этого нельзя допустить! Я прошу спустить меня на лед.

– Но ведь через сорок минут...

– К черту сорок минут! Я возвращу вам вашу расписку и договор. Мой дом никуда от меня не уйдет. А эти голодранцы, эти воры непременно удерут... Нет, они доставят меня вместе с этими драгоценными бивнями в мою факторию. Я научу их уважать законы бога и мои!

– Через сорок минут я обязан доставить вас домой, – сказал Лев. – Между нами заключен договор с неустойкой...

– Нет, нет! – обрадовался Робинзон. – Неустойка только с одной стороны – с вашей. Но я не буду пользоваться вашей неопытностью. Бивни стоят во много раз больше вашей неустойки. Сделаем остановку. Я поговорю с этими бездельниками, а потом будет видно, что делать дальше. Может быть, я поеду с ними.

– Я буду ждать полчаса. Через полчаса я буду считать наш договор несуществующим. Прошу сделать надпись на моем экземпляре, что, если вы не вернетесь черед полчаса, то он будет считаться аннулированным, а ваша дама вернет нам расписку. Напишите также соответствующее распоряжение этой даме.

Кряхтя, Робинзон сделал надпись, аннулировал договор и написал записку. Солнцев повел машину на посадку.

Раньше, чем выпустить Робинзона, он на всякий случай снабдил его стандартным мешком с провизией на три дня.

Едва нескладная фигура забывшего о грешном мире Робинзона поспешно скрылась за ближайшим торосом, Солнцев пустил в ход компрессор, и надувной маскировочный колпак накрыл машину. Даже вблизи трудно было отличить ткань колпака от ледяного бугра.

В это время Надя услышала в наушники: "Светолет"! "Светолет"! Я – "Днепр". Я – "Днепр".

Солнцев тут же продиктовал ответ на просьбу о помощи: "Сегодня будем у вас. Привет!"

Робинзона ждали около часа, но он не возвратился. Нажимом рычага Солнцев убрал маскировку. Подняв машину за облака, он направил ее сначала на запад, а потом повернул на юг. Вскоре "Светолет" подкатил к дому Робинзона. Рыбников вышел навстречу. За ним с ружьем в руках следовала шароподобная хозяйка дома. Прочтя сделанную Робинзоном на договоре надпись, она толкнула Рыбникова к машине, вернулась в дом и через несколько минут вручила Солнцеву оставленные им бумаги.

"Светолет", как и в первый раз, помчался к обрыву. Но теперь никто из эскимосов, толпившихся на улице, не волновался. Все восхищенно следили за машиною. Она взмыла над островом, взяла курс на восток и через несколько минут опустилась на лед у борта "Днепра".

Встреча была самой радостной. Но нужно было торопиться, и Солнцев сейчас же принялся за дело.

"Светолет" выдвинул трубу с поперечной полой штангой на конце. Хоботки, опущенные книзу, выбросили две струи белого пламени. Мгновенно во льду образовались два параллельных прореза. "Светолет" удалялся, набирая скорость. За ним оставалась полоса прорезанного льда. Вскоре машина скрылась за горизонтом. Команда "Днепра" не уходила с палубы – все смотрели вслед чудесной машине, ожидая ее возвращения.

На палубе находился и Гарри Гульд. Солнцев разрешил ему побыть на корабле. Он стоял с Валей, опершись к фальшборт.

– Какая замечательная машина "Светолет"! – сказала Валя.

Гарри ответил не сразу.

– Да, его уже не видно...

– А как леталось моему медвежонку? – спросила Валя, ласково потрепав звереныша, которого Гарри принес с собой.

Снова прошло не меньше минуты, прежде чем Гарри отозвался.

– Валя, – озабоченно спросил он, – какие медвежата вам больше нравятся: черные или белые?

Валя ответила не задумываясь:

– Белые...

– Я так и думал...

– К чему вы это, Гарри? – Валя увидела его унылое лицо. – Что с вами, Гарри? Ох, и чудак же вы! – Девушка весело рассмеялась. – Ну до чего же вы смешной, Гарри! Сравнили человека с медведем.

Валя стала серьезной.

– Гарри, – сказала она. – Для нас, советских людей, не существует рас низших и высших. Мы оцениваем человека не по цвету кожи, а по поступкам.

– Это хорошо, – кивнул Гарри. – Это очень хорошо...

Он что-то еще сказал, но Валя не разобрала, его последние слова потонули в нарастающем гуле: к "Днепру" стремительно приближался "Светолет".

Через минуту он остановился рядом с кораблем. Обратный путь "Светолет" проделал левее и таким образом прорезал в ледяном поле широкий канал.

– Гарри! – крикнул Солнцев, открыв дверцу. – Отправляемся!

Гарри обеими руками крепко и осторожно сжал маленькую мускулистую руку Вали и торопливо перелез через борт.

С палубы неслись приветственные крики, "Днепр" провожал "Светолет" басовитым гудком.

Серебряное пятнышко растаяло в синем небе.

"Спасибо за помощь" – радировал вслед "Светолету" Сима Масленников.

Едва "Днепр" ударил носом в ледяное поле, как подрезанный лед поплыл, сбился в кучу, потом льдины стали громоздиться одна на другую, прятаться под края ледяного поля. Расталкивая их, корабль свободно пошел своим курсом.

Канал еще не затянулся молодым льдом, а "Днепр" уже достиг чистой воды.