Конец подземного города. Часть 4

Голосов пока нет

Комендант принялся разыскивать рацию "Циклона", но самолет как в воду канул. Однако Конноли не терял надежды. Устремив ледяной взгляд на микрофон, он в тысячный раз повторял ряд цифр, которые означали:

– "Циклон"! "Циклон"! Я – Подземный город. Я – Подземный город. Жду ваших сообщений. Перехожу на прием.

Никаких результатов... Но если на "Циклоне" испортился передатчик, то ведь может работать приемник. На всякий случай Конноли снова с помощью кода начал докладывать "старшему компаньону" обстановку.

– Джонни! Да слышите ли вы меня наконец? Ладно, будем считать, что слышите. Имейте в виду: подводный вход взорван. Иначе люди разбежались бы. Помните над фиордом "чертов палец"? Запасный вход начинается у его подножья, пещера – с западной стороны. Идите по ступенькам вниз. Будет тупик. Нажмите агатовую педаль в каменном полу. Дверь сама откроется, тогда двигайтесь прямо на свет и придете к машинному залу. Слышите? Пьянствовать и болтать можно и после усмирения мятежа... Я боюсь, что бунтовщики найдут какой-нибудь ход в старых разработках к административному центру. Увы, это наша беспечность: в свое время мы не взорвали эти заброшенные лазейки.

Конноли вытер вспотевший лоб. Да, нелегкая служба быть комендантом Подземного города, когда нет ни фюрера, приказавшего основать этот город, ни "третьей империи", снабжавшей всем необходимым... Подземный город – последний осколок гитлеровской машины. Хорошо, что подвернулся Джонни! Пусть он действует от имени победителей, великодушно именующих себя компаньонами... Пусть он, Конноли, бывший Крайц, снова останется в стороне, в роли исполнителя чужой воли, достающего каштаны из огня для других. Лучше еще пять лет провести в Подземном городе, не видя солнца, чем хотя бы на пять минут повиснуть в петле под солнцем. Если бы не это проклятое восстание, все было бы прекрасно... Правда, он может бежать. Но куда? В дикую ледяную пустыню? Слуга покорный! Он еще не так стар, чтобы искать смерти.

Может быть, нагрузить доверху аэросани и, пока бунтовщики ищут хода наверх, двинуться к монийским базам?

Но этот пройдоха Джонни предупредил, что генерал ничего не знает о Подземном городе. Пока Конноли сидит под землей, его считают офицером монийской армии. Но стоит ему появиться на военной базе, он может оказаться военным преступником, если это понадобится какому-нибудь политикану. Вздернуть его на первом дереве – самое простое дело. Тем более, что этим можно замести следы... Конечно, деревьев здесь нет. Но не в деревьях дело. При желании можно превратить в виселицу и торос.

Телефонный звонок прервал размышления. Конноли взял трубку. Руки его задрожали, лицо побелело, глаза налились кровью. Он ударил свободной рукой по столу и закричал:

– Сейчас же выдвинуть заслон в южную штольню. Через каждые сто метров – щит и пулемет. Понятно? Приказываю вести беспощадный огонь по всем бегущим с востока. Предупредить охрану: всякий, покинувший свой пост, попадет под огонь наравне с бунтовщиками. И еще: растолкуйте людям, что с минуты на минуту должны прибыть монийские части. Они сменят отслуживших охранников, которых я отправлю домой. Если же мы не отразим атак бунтовщиков, они разорвут нас в клочья... Как раз накануне демобилизации, запомните это!

Конноли достал из стола большой плоский пистолет и засунул его в кобуру. Другой пистолет он спрятал в карман брюк. Затем закурил толстую сигару и покинул свой кабинет. В вестибюле его ждала личная охрана.

– Друзья мои, вы мне нужны, – сказал комендант. – Фонари есть у всех? Оружие в порядке? Отлично. Следуйте за мной.

Конноли и его свита быстро пошли по штольне.

Некоторое время они двигались при слабом свете электрических ламп. Дальше их ждал полный мрак. Карманные фонари тускло осветили заброшенную штольню.

– Я здесь никогда не был, – произнес, выругавшись, капрал Шульц.

– К сожалению, мы все здесь не были, – отозвался Конноли. – А тут, возможно, есть старый ход на все горизонты. Если это так, то мы не изолированы от бунтовщиков.

Вскоре они наткнулись на последнюю заставу. Четыре пулеметчика сидели за стальным щитом и при свете шахтерской лампы играли в карты. Они не слышали, как подошел комендант со своей охраной.

Конноли сделал знак спутникам – те прижались к стенам. Комендант тоже отступил в тень.

Конноли знал подноготную каждого своего молодчика.

Вот Фридрих Ланге, с носом-картошкой, крестьянин из-под Мюнхена. Тупой, упрямый парень. Если бы ему не взбрело на ум, что его Китхен вышла замуж за другого, он бы мог, пожалуй, еще служить в Подземном городе. Но ревность не дает ему покоя ни днем, ни ночью. Он спит и видит, как мстит за измену. Какой из него солдат?

А вот этот с темными усиками, Сильвестр Боймгут, скорее похожий на белую мумию, чем на живого человека – этот сорокалетний мальчишка мечтал о карьере артиста. Кто-то убедил его, что у него дарование, и он стал статистом берлинской драмы. Да так и засох на этом. За всю свою театральную жизнь он вряд ли произнес перед зрителем двадцать слов. Он приветствовал фашистский переворот, так как верил, что фюрер вступится за него и прикажет дать, наконец, роль и ему. Боймгуту пообещали больше, чем он сам желал, но предложили сначала помочь укрепить новый порядок. Он вступил в охранные отряды, попал в Подземный город, пытался здесь сколотить любительскую труппу, но вскоре открыл в себе новое призвание: ударился в мистику и астрологию.

Сначала пулеметчики играли молча. Но вот здоровенный верзила Иоганн Пульвер с силой ударил картой по патронному ящику, заменявшему стол, и сказал:

– Вот когда десятка бьет короля!

Четвертый солдат, толстый, рыхлый, с бабьим лицом, на котором кисли голубенькие глазки, зевнул.

– Скорее бы конец... – И положил свои карты. – Не хочу больше... Скучно.

– Ну, нет! – воскликнул Иоганн Пульвер. – Номер не пройдет! Стал проигрывать и – не хочу больше. Нет, дружок. Изволь доиграть пульку. Я тебя так не выпущу.

– Чего ты? – отодвигаясь, спросил кислоглазый. – Вот все, что я выиграл. На, возьми. Честно? Ребята, я честно поступаю? Отдаю выигрыш. – И он стал торопливо отсчитывать деньги.

Пульвер, увидев у него в руках толстую пачку кредиток, побагровел и протянул к ней руку.

– Нет, нет! Так ты не отделаешься! Первый раз в жизни мне повезло, а ты хочешь отделаться моими же деньгами? Нет, этот номер не пройдет!.. Я, может быть, всю жизнь ждал этого случая...

– Ну, чего ты расшумелся? – вмешался Ланге. – Подумаешь, ждал всю жизнь... Все равно, с деньгами или без денег, ты отсюда не выйдешь. Все мы здесь оставим свои кости.

– Да, да, – засуетился кислоглазый, – все, все оставим кости!

– Ах ты каракатица! – заревел Пульвер, хватая партнера за горло. – Да я пока вижу один комплект костей – твой! Ну, Михель, что теперь скажешь? – Он сжимал горло толстяка все сильнее и сильнее.

Но Михель не мог говорить. У Михеля глаза полезли на лоб. Он беспомощно размахивал руками и хрипел.

Кто-то из спутников коменданта пошевелился, но Конноли схватил его за руку. Вмешались партнеры. Они набросились на верзилу Пульвера, повисли у него на руках.

– Что ты делаешь? – шипел мистик.

– Оставь его, – просил крестьянин.

Участники этой сцены, как и наблюдатели, увлекшись стычкой, не заметили быстро приближавшихся огней. Издали донесся треск выстрелов.

Конноли заорал так, что чуть сам не оглох:

– Ахтунг! Смирно!

Три пулеметчика вскочили и вытянулись – руки по швам. Четвертый, полузадушенный, свалился к ногам коменданта.

– Ах вы, грязное отребье! – выругался Конноли. – И таким способом вы думаете заслужить возвращение на родину, к семьям?! Да наши друзья монийцы не захотят и смотреть на таких шелудивых свиней! Вас зачем тут поставили?

– Так точно, – ответил Фридрих Ланге, – поставили.

– Я спрашиваю – зачем поставили? Не затем ли, чтобы отразить бунтовщиков? А это видите? Огонь, негодяи! Огонь!.. Скорей!

Боймгут и Ланге кинулись к пулемету. Пульвер склонился к Михелю, стал его трясти.

– Ну; что с тобой, друг!? Я пошутил. Полно, открой глаза.

Кислоглазый Михель не заставил себя долго просить: он глубоко вздохнул и приподнялся.

Гулко и часто затрещал пулемет охранников. В тесноте штольни эхо размножило треск на сотни ладов.

– Огонь! Огонь! – вопил Конноли.

Восемнадцать его спутников палили в темноту штольни из автоматов и пистолетов. Без умолку стучал пулемет. Факелы давно погасли. Не слышно было ни голосов, ни ответной стрельбы.

– Пока хватит, – сказал Конноли. – Довольно! Имейте в виду – эта атака не последняя. Но если вы не будете зевать и ссориться, никакой враг вам здесь не страшен. Пули скосят столько бунтовщиков, сколько рискнет появиться в штольне... И еще запомните – обратно дороги нет! Там вас встретят таким же огнем. Понятно? Пищу доставят вовремя, коньяк пришлю. Исполняйте свой долг, и родина вас не забудет...

– Где она, родина? – буркнул Ланге.

Конноли сделал вид, что не слышит.

В это время что-то мягко шлепнулось у ног Конноли.

Это была ручная граната.

Счастливая встреча

Экипаж "Светолета", находясь в стратосфере, с помощью приборов исследовал каждый метр пустынной поверхности острова. Друзья не теряли надежды найти вход в Подземный город.

Аппарат радиовидения не выключался. Путешественники видели то, чего до них не видел никто: покосившиеся кресты на могилах – возможно, на могилах товарищей Родионова; следы оставленных эскимосских стоянок; стада лохматых мускусных быков... В одном месте в поле зрения радиоглаза попало многомиллионное стадо лемминга-пеструшки. Зверьки шли так густо, что издали казались ковром, покрывающим сверху донизу всю отвесную стену ледника. Солнцев увеличил проекцию. Стало ясно видно, как маленькие зверьки скользили по леднику, стремясь к берегу. Голова колонны уже ступила на морской лед, а пестрый, серо-желтый ковер все еще висел на стремнине ледника.

В поле зрения объектива попало покинутое эскимосское стойбище, почти не разрушенное. На плешивом холме, наполовину свободном от снега, группировался десяток шалашей, круглых и конических. Кое-где еще сохранились оленьи шкуры, заменявшие наружные стены.

Стойбище было необитаемо: ни человека, ни собаки, ни дыма...

– Следы давно отзвучавшей жизни, – сказал Иринин. – История этих исчезнувших племен – загадка. Немудрено, если сами эскимосы объясняют ее уходом целых племен под землю.

– Действительно, загадка, – отозвался Лев. – Ведь самое характерное то, что в таких поселках люди находят предметы, ценность которых для эскимосов несомненна. Трудно допустить, чтобы эти предметы были брошены. С другой стороны, нет ни трупов, ни могил.

– Я полагаю, – сказал Иринин, – что нам следует осмотреть этот поселок. Зачем судить о прошлом только по свидетельствам других, когда мы сами можем посмотреть, что тут происходило. Полчаса стоит на это потратить.

Никто не возражал, и Лев посадил "Светолет" несколько в стороне от стойбища.

Не доходя до первого шалаша, они наткнулись на яму, полную бивней.

– Да это бивни мамонта! – воскликнул Иринин. – Когда-то, еще до обледенения, на этих островах, как видно, водились стада этих, ныне вымерших, животных. Катастрофическое похолодание лишило их пищи. Инстинкт гнал мамонтов туда, где им мерещилось спасение. Таким образом возникли огромные кладбища во льду, своего рода склады скелетов... Эскимосы, должно быть, собирают их и сдают купцам, иногда посещающим эти места.

– Я уверен, что если хорошенько поискать, – возразил Лев, – то мы найдем во льду не только скелеты, но и целые туши животных, погибших тысячи лет назад. Мясо их вполне годно для корма собакам.

– В этой яме, – сказал Иринин, – находится клад, научной ценности которого сразу и не определишь.

Они вошли в первый шалаш. Рыбников, как всегда, был осторожен:

– Товарищи, как бы тут не было какой-нибудь заразы. Кто его знает, что происходило здесь...

– Никакого риска, Устин Петрович, – ответил Лев. – Полярная зима – это такая дезинфекция, что никакие микробы не выдержат. Но главное – сотни лет прошло с того времени, как здесь в последний раз были люди.

– Не думаю, – вдруг уверенно заявила Надя. – Вот совершенно свежие следы.

Все увидели на снегу широкие, бесформенные следы, которые по первому впечатлению могли быть приписаны с одинаковым успехом и человеку, и зверю. Следы привели путешественников к шалашу, сохранившемуся лучше других. Он был укрыт двойным меховым покрывалом. Внутри было сравнительно светло. У входа лежал свежеубитый олень, из шеи которого торчала оперенная стрела. Тут же валялись стрелы, к стене был прислонен лук. По-видимому, кто-то начал свежевать добычу, но, вспугнутый появлением "Светолета", спрятался. Далеко уйти он не мог.

Путешественники пошли по следам дальше. Вскоре в том месте, где снег растаял, следы исчезли. Стали звать на всех языках, какие знали, но никто не откликался.

И снова наблюдательная Надя первая заметила, что груда хлама на месте развалившегося шалаша слегка шевельнулась. Через несколько секунд на зов Нади из-под хлама выполз человек небольшого роста, закутанный в обрывки меха. Он не решался подойти. Рыбников сказал ему по-русски:

– Иди, иди сюда, друг, не бойся.

Незнакомец бросился к ним со всех ног.

– Вы русские? Какое счастье! – крикнул он по-английски.

Гарри схватил его на руки, подбросил как младенца, поймал, прижал к груди.

– Гип! Гип! Ура! Профессор Паульсен!

Лев вспомнил: Паульсен – это норвежец из Подземного города, который одно время был вместе с Гарри.

Паульсена отвели в теплую кабину "Светолета", освободили от лохмотьев, сделали спиртовое обтирание, одели во все чистое. Надя принялась его кормить.

Лев с нетерпением ждал, когда можно будет приступить к расспросам: если профессор каким-то образом покинул Подземный город, значит, выход оттуда на поверхность острова существует!

Лев поднял "Светолет" за облака и на самой незначительной скорости заставил его кружиться над островом. Паульсен сел за стол.

Надя убрала посуду и устроилась сбоку, готовясь записывать рассказ норвежца.

Паульсен поведал о подготовке восстания, о своей встрече с русским, которого называли Раш, о том, как он снабдил Раша планом Подземного города, как по просьбе русского был погашен свет... Рассказал о начале восстания, о первых его успехах и о том, как Конноли взорвал подводный выход...

Фашисты, видно, о чем-то догадывались, а может быть, хотели сохранить нужного им ученого – во всяком случае, когда началось восстание, Паульсена взяли на административный горизонт и заключили не то в тюрьму, не то в какой-то тайник.

Сколько он пробыл в заключении – неизвестно. Он считал себя навеки погребенным в каменной толще острова. И вдруг он почувствовал дуновение холодного ветра. Стены тюрьмы оказались вовсе не такими уж непроницаемыми.

Профессор нащупал щель, из которой дуло. Пробовал расшатать камни. Он нечаянно нажал какой-то бугорок; каменный блок повернулся вокруг своей оси и отодвинулся. Паульсен очутился в низком тесном коридоре. Шел, бежал... Потом ступеньки вверх, опять коридор. И, наконец, обширная пещера. Солнечный свет указал выход на волю.

Ослепленный, замерзший, полураздетый, профессор очутился на льду, покрывавшем остров. Казалось, гибель была неминуема. Но Паульсен решил бороться! Прежде всего необходимо связаться с повстанцами, помочь им. Ведь он знает выход. Но как проникнуть на нижние горизонты?

Профессор Паульсен стал замерзать. Голод тоже давал себя чувствовать. Тогда он спустился к морю. Он чувствовал себя таким маленьким, таким одиноким перед лицом жестокой, неприступной полярной природы, что ничего не мог предпринять. Он бесцельно, наполовину бессознательно поплелся на запад, брел, еле переставляя ноги. И вдруг увидел поселок. Профессор побежал, но в поселке было пусто. Он нашел в большом шалаше лук и стрелы. Оружие хорошо сохранилось. Оно придало Паульсену силы и смелости. Он спрятался среди льдин и вскоре убил оленя. Тогда в нем проснулась воля к жизни, к борьбе. Он выбрал из хлама лучшие шкуры, сделал из щепок подобие пуговиц и вот – нарядился... Никогда раньше ему не приходилось свежевать животного. Он занялся этим делом, но вдруг увидел необычайную машину. Как мог он предположить, что это русские друзья? Он спрятался. Теперь он счастлив. Он готов вести своих новых, друзей в Подземный город. Нет, он не ошибется! Хоть он и был почти невменяем, но запомнил все: выход из подземелья был в высокой остроконечной скале над фиордом. Другой такой скалы вблизи нет, ошибиться нельзя. И это совсем недалеко. Он не знает, сколько шел. Но не мог же он уйти далеко!

Лев откупорил бутылку цинандали. Наполнили бокалы.

– За счастливую встречу! – сказал Лев, чокаясь с профессором.

– За успех! – ответил тот, отпивая из бокала.

Лев ушел в рубку управления, и через полминуты на экране показался одинокий "чертов палец", поднимавшийся высоко над фиордом.

Последнее средство действует

Конноли сжал зубы, нагнулся и схватил гранату. Он хотел так же быстро выпрямиться, но – проклятый радикулит! – пришлось швырнуть гранату не разгибаясь, и она на самую малость не достигла края щита. Одну ничтожную долю секунды казалось, что граната все же перелетит через щит. Но она свалилась обратно и, еще не коснувшись земли, взорвалась...

Люди успели прижаться к стенам. Их было слишком много: лишь некоторые отделались испугом, остальные были ранены, а пулеметчики – убиты.

Конноли лежал на трупах и, сдерживая стоны, повторял:

– Спокойно... спокойно...

Пулемет был опрокинут, шахтерская лампа исчезла. И если бы нападавшие вздумали штурмовать пост, никто не помешал бы им захватить штольню. Но – странно – граната взорвалась, и на этом все кончилось. Тишина и мрак...

Раненые пришли в себя, почувствовали боль и застонали.

Конноли все еще бормотал:

– Спокойно... спокойно...

Долговязый Штумпф, личный доверенный коменданта, исполнитель его кровавых приговоров не по принуждению, а по призванию, сообразил, что надо навести порядок. Он вытащил из кармана электрический фонарик, осветил обезумевшую толпу и воскликнул:

– Дорогой патрон! Вы ранены?

– Боюсь, что смертельно! – отозвался Конноли. – У меня холодеют ноги. Ниже колен я их не чувствую...

– О, мы вас вылечим, дорогой шеф! Вылечим...

Штумпф отобрал полдесятка людей для защиты позиции, другим приказал убрать убитых, а легкораненых заставил нести коменданта. Он поддерживал носилки, всячески стараясь избавить патрона от толчков и тряски.

Мрачная процессия, присвечивая карманными фонарями, приблизилась к освещенной зоне. Здесь она задержалась, так как штольня была перегорожена щитом, и старший по посту долго не соглашался его отодвинуть.

– Не могу, не имею права... – разводил он руками, а его маленькие зеленые глазки явно издевались. – Что с того, что вы несете коменданта? Да будь он хоть сам фюрер! Приказано стрелять по всем, кто идет "оттуда"! Скажите спасибо, что не стреляли...

Шульц, бывший боксер, был ранен в правую руку. Когда терпение его истощилось, он прицелился в скулу ефрейтора левой рукой и, собрав последние силы, двинул кулаком. Ефрейтор упал на спину. Шульц повалился на него. Солдаты поспешили отодвинуть щит в сторону, и процессия двинулась дальше.

То ли шум, то ли боль и тряска вернули сознание коменданту. Он с трудом приподнялся на локте, оглянулся. Штумпф понял, что дела коменданта совсем плохи. Прозрачные ноздри сжимались в такт учащенному дыханию, глаза казались фарфоровыми, как у замороженного окуня.

Сзади послышалась стрельба автомата. Конноли окончательно пришел в себя. Глаза его вдруг засверкали. Собрав остатки сил, он приподнялся и зашипел:

– В машинный зал!

Штумпф взмахнул автоматическим пистолетом, и носильщики свернули к машинному залу.

Инженер-полковник Шмерцкопф, чуя неладное, пытался не пустить коменданта. Загородив дверь, он убеждал Штумпфа:

– Его надо в лазарет, а не сюда. Он истекает кровью...

– Молчать! – неожиданно гаркнул Конноли. – Несите!

Штумпф бесцеремонно оттолкнул Шмерцкопфа и охранники внесли коменданта в машинный зал.

– Сюда! – властно показал Конноли на пульт управления. – Положите меня на стол... И можете идти.

– Доктора пришлите! – скомандовал Шмерцкопф.

– Не надо доктора, – резко произнес раненый. – Ты, мой друг, – обратился он к Штумпфу, – подвинь сюда микрофон, чтобы я мог говорить... Вот так, отлично... Сделай мне перевязку, иначе я истеку кровью раньше, чем выполню свой долг. Теперь все хорошо... Последнее средство... Слушай, Карл, ничего не бойся! В последний момент я открою тебе тайну выхода, только тебе.

Конноли протянул руку к красному рубильнику. Рука повиновалась ему... Значит, все в порядке.

Штумпф разрезал окровавленные брюки. Ноги были усеяны черными пятнами – сгустками запекшейся вокруг ран крови.

– Ничего, ничего, – говорил Штумпф. – Скоро вы будете бегать, как молодой жеребенок...

Странное чувство связывало сердца этих двух мерзавцев. Конноли, тогда еще герр Оскар Крайц, владелец пивоваренного завода и офицер СС, патрулируя одну из центральных улиц Берлина, как-то наткнулся на молодого громилу, только что зарезавшего целую семью. Его поймали в тот момент, когда он, выбросив из окна два узла с награбленным, стал спускаться сам.

Оскар Крайц обязан был расстрелять его на месте. Но у Крайца проснулись родительские чувства: у него был сын, примерно таких же лет; этого сына еще гнилое социал-демократическое правительство за точно такие же развлечения отправило в концентрационный лагерь. Когда фашисты пришли к власти, Оскар Крайц объездил все места, где мог бы быть его сын, но так и не обнаружил его.

Зачем же убивать молодого человека? Нет! Оскар Крайц решил внести свои коррективы в судьбу Карла Штумпфа...

Короче говоря, начальник эсэсовского патруля инсценировал расстрел, а на самом деле отпустил бандита, взяв с него предварительно слово, что он явится к своему спасителю в ту же ночь. И Карл Штумпф не обманул своего благодетеля. С тех пор они не разлучались. Оскар Крайц приобрел верного телохранителя, бесплатного палача, а Карл Штумпф – эрзац-отца.

И вот при каких обстоятельствах им суждено расстаться... Конноли слышит, как сморкается за пультом Карл Штумпф. Раненому доставляют удовольствие эти звуки: хоть одно существо оплакивает его смерть...

За стенами зала поднялся шум. Это повстанцы ворвались на административный горизонт... Они окружают машинный зал. Отлично!

Первое движение: поворот выключателя – и стальная дверь замкнута токами намертво.

Второе движение: микрофон. Конноли стал говорить, и с каждым словом голос его крепнул:

– Внимание! Говорит комендант Подземного города! Моя рука на красном рубильнике. Это значит, что от малейшего моего усилия все взлетит к чертям вместе с вами! Мне жизнь недорога, мне жить осталось не больше часа. Но вы составите мне веселую компанию на тот свет. Итак, пятнадцать минут! Пятнадцать минут срока! Если в течение этого времени вы не выдадите зачинщиков и не сложите оружия – смерть! И еще предупреждаю: первая попытка воспрепятствовать мне ускорит конец! Моя рука на красном рубильнике!

Стальной цилиндр машинного зала загудел от тяжелых ударов.

– Предупреждаю – смерть! – повторил Конноли.

Стало тихо. Лишь сталь продолжала дрожать, и от этого в ушах Конноли звенело. Полумертвый, обескровленный, он снова испытывал величайшее наслаждение, доступное хищнику: он по-прежнему владеет многими тысячами жизней.

Конноли окликнул Штумпфа. Тот не замедлил склониться над ним.

– Я здесь, я слушаю вас, дорогой патрон!

– Карл, тайный выход ведет из главной галереи, налево от центрального ствола, в пещеру в "чертовом пальце". Дверь в галерее скульптурная. Придавишь левый сосок фигуры римлянина, наступишь на левую стопу – и она отодвинется. Не теряя времени, спеши к морю. Там должен быть самолет господина Блекпига.

Конноли закрыл на секунду глаза. Ноздри его были прозрачны и перестали сжиматься. Штумпф глядел на него и шептал:

– Умер, умер...

Но комендант вдруг вздохнул и снова заговорил:

– Хорошо бы отправиться в последний путь вместе с дорогим компаньоном... Это, впрочем, все шутки. Я думаю, мой друг, что тебе лучше всего сейчас немедленно покинуть Подземный город... Воспользуйся выходом из машинного зала, расположенным под компрессором номер семь. Разорви на себе одежду, вымажься мазутом, чтобы бунтовщики приняли тебя за своего. Ну, прощай, Карл!

Он пожал руку своему питомцу.

Исход из подземного города

Ценою колоссального напряжения воли, с помощью всех помощников Рашу удалось добиться тишины. Он понимал, что предупреждение коменданта не пустая угроза. Через пятнадцать минут Подземный город взлетит в воздух или провалится в преисподнюю. За эти четверть часа надо что-то придумать. Попытка овладеть машинным залом лишь ускорит развязку. К тому же, как сообщали захваченные в плен охранники, комендант тяжело ранен. Он может включить проклятый рубильник, когда ему покажется, что силы его на исходе...

Конноли почувствовал себя лучше. Повязка, наложенная Штумпфом, остановила кровь.

Но кто это так назойливо скулит под столом? А, это старый Шмерцкопф'

– Ну что, старина? Конец? По крайней мере, много шума... Я думаю, что сам фюрер не имел такой отходной... Что с вами, Шмерцкопф? Вы стоите на коленях, почтенный инженер-полковник? Где Карл?

Шмерцкопф забормотал:

– Карл Штумпф ушел. Он воспользовался подземным ходом и теперь, вероятно, в безопасности. Я бежал за ним, но отстал... Там толпа... Они окружили машинный зал... Они ищут провода...

Конноли засмеялся, и смех его напоминал визг напильника.

– Дурачье! Кто же будет устраивать такое приспособление на проводах?! Вот вы, герр Шмерцкопф – инженер, но ведь и вы не знаете, что здесь беспроволочное зажигание. Ха-ха... – Конноли поднес руку с часами к глазам. – Ну-с, осталось девять с половиной минут.

Он жестом приказал Шмерцкопфу отойти и снова включил микрофон.

– Эй, презренные рабы! Осталось девять с половиной минут! Чтобы каждый чувствовал приближение смерти, я буду отсчитывать минуты!.. Итак... Девять минут!

Он ждал воплей, но за стенами машинного зала было необычайно тихо.

– Восемь минут! – сказал Конноли. – Моя рука на рубильнике.

Кто-то негромко постучал в дверь. Голос, полный достоинства, произнес:

– Здесь командующий восставшими – русский, которого вы обозначали номером четыре тысячи триста шестьдесят девять. Я предлагаю вам сдаться.

– Сдаться? – засмеялся Конноли. – Вы у меня сейчас запляшете... Семь минут...

Он ожидал негодующего ответа, новой попытки пробить стену машинного зала, но снаружи была тишина.

– Я умоляю вас, – воскликнул трясущийся Шмерцкопф, – начните переговоры.

Казалось, Конноли не слышит его. Рука коменданта неподвижно лежала на рубильнике, его взгляд не отрывался от микрофона.

– Шесть минут...

– Но ведь это безумие! – Шмерцкопф топтался на месте, не решаясь броситься на коменданта. – Безумие! Я не хочу умирать! Я хочу жить! Жить!

– Умрешь, умрешь, – злорадно бросил ему Конноли. – Умрешь – и ничего не останется, и имени никто не вспомнит... Пять минут!

За стеною по-прежнему была тишина. Конноли объявил четыре минуты, три, две, одну...

Он нажал красный рубильник.

Подземный город перестал существовать.

...Повстанцы успели отбежать подальше от "чертова пальца". Когда до них из-под земли донесся глухой гул взрыва, они приветствовали его буйными криками.

kalniz07.jpg (61861 bytes)

Эвакуация из подземелья началась как только Конноли произнес "девять минут". Можно было только удивляться организованности, с какой эти люди покинули свою подземную тюрьму. Годами у них вытравливали чувство человеческого достоинства, заставляли забыть свое имя. И вот в минуту решающего испытания заключенные показали себя настоящими людьми: они уступали друг другу очередь, как чести, просили разрешения нести раненых... Не забыли вывести из обреченного Подземного города даже охранников.

Недавние каторжники знали, что своим освобождением они обязаны советскому офицеру. Это он не дал угаснуть в них огоньку разума. В последний момент, когда, казалось, ни для кого не было спасения, Раш одним выстрелом решил судьбу узников: Штумпф свалился к ногам бетонного римлянина, не успев воспользоваться открытой дверью. Тысячи людей прошли мимо него к свободе, солнцу и жизни.

Провалился в бездонную пропасть, образовавшуюся на месте ледяного купола, и "чертов палец". Подземный город – последний осколок "третьей империи" – исчез в пучине.

Солнце! Люди смеялись и плакали, протягивая к нему руки. А оно чуть грело, босые ноги обжигал лед.

Они еще не сознавали всей опасности и трудности своего положения.

Раш шел молча. Он понимал, что если они не получат помощи, всем грозит гибель в ледяной пустыне.

Вдруг Раш увидел – или это ему почудилось? – что от солнца отделилась какая-то частица и понеслась к земле, к ним. Частица эта росла, приближалась – и вот уже стали видны очертания чудесной машины. Над ней пылал красный флаг.

Ледовые просторы, никогда раньше не видавшие такого количества людей, огласились могучими криками, вырвавшимися из тысячи грудей на десятках языков:

– Да здравствует СССР!

– Да здравствуют Советы!

Повстанцы подхватили на руки своего командира и подняли его навстречу машине.

Это был летательный аппарат неизвестной конструкции. Солнце обливало его золотым сиянием.

Машина опустилась на лед. Ее окружили заросшие, оборванные люди. Они были бы страшны, если бы в их глазах не светилась радость.

Первым из машины вышел Гарри. Увидев Раша, он бросился к нему, прижал к груди.

Вслед за Гарри из "Светолета" вышел человек небольшого роста, бледный, одетый в меховый комбинезон. Эта был Паульсен. Он долго смотрел в ту сторону, где раньше высилась одинокая скала, а теперь зияла воронка. Потом покачал головой:

– Конец Подземному городу... Конец...

Паульсен увидел Раша и подошел к нему с таким видом, будто они расстались только час назад.

– Здравствуйте, товарищ!

– Здравствуйте, профессор! Я очень рад видеть вас живым... Я думал – вас убили.

– Меня спасли ваши соотечественники. Вы очень счастливый человек. У вас такая родина, такие люди! У меня... Не знаю, что ждет меня дома, не знаю...

Но Раш уже его не слышал. Он взглянул на тех, кто подошел к нему вслед за Паульсеном, и схватился рукой за грудь. Все поплыло перед глазами. Он пошатнулся. Чьи-то сильные руки подхватили его.

– Лев... Устин... – еле слышно прошептали его побелевшие губы. – Откуда вы?..

И ему показалось, что прошло очень много времени, прежде чем донесся до него взволнованный, радостный крик:

– Отец!

"Западная цивилизация"

Генерал Гробз, командующий арктическими базами вооруженных сил Монии, только забылся первым сном, а его уже разбудил адъютант. Генерала вызывали на радиостанцию. Накинув поверх пижамы доху, генерал проследовал к нетерпеливо ожидавшему его радисту-оператору. Генерал был не в духе. У него после обильного вечернего возлияния немилосердно трещала голова.

– В чем дело? – хмуро бросил он.

– Господин генерал, вас вызывает начальник советской экспедиции...

– Какой советской экспедиции? – не понял Гробз. – Что за начальник?

– По-видимому, тот самый, что сообщил о девятнадцати наших гражданах – кандидат Солнцев.

– Солнцев? Гм... – генерал потер лоб, но ничего не вспомнил. – Передайте: генерал Гробз у аппарата.

– Есть, господин генерал... Совершенно верно, Солнцев. Вот его ответ: "У аппарата начальник советской экспедиции, кандидат технических наук Солнцев".

– Гм, – пробормотал генерал, разглядывая пепел на сигаре. – Что ему нужно?

– Солнцев сообщает: "Час тому назад из Подземного города освободились 8316 военнопленных. Среди них 714 солдат и 62 офицера вашей армии... Подземный город взорван комендантом... Раздетые и босые люди на льду. Помощь из СССР прибудет утром. Прошу выслать самолеты за вашими соотечественниками, остальным помочь теплой одеждой, медикаментами, провизией".

– Что-о? – закричал генерал. – Подземный город взорван? Комендантом?! Да как он смел, немецкая свинья... Нет, нет, – опомнился он, – этого не передавайте. Сообщите этому Солнцеву: "Командование монийскими вооруженными силами в Арктике ничего не знает о Подземном городе. Командование просит сообщить: кем, когда, за каким номером и за чьей подписью выдано вам разрешение на полет и посадку в этом секторе Арктики, и выражает искреннее сожаление, что советская экспедиция до сих пор не нанесла визита. Просим также точно указать, о каких именно военнопленных идет речь". Передали?

– Так точно... Он отвечает: "Ставлю в известность генерала Гробза, что нахожусь на острове, открытом русским мореплавателем, но до сих пор не нанесенном на карты. Полеты производил с разрешения правительства страны, которой принадлежит этот сектор Арктики. Считаю своей приятной обязанностью в ближайшем времени лично засвидетельствовать генералу Гробзу свое глубокое уважение".

– Нахал! Нет, нет, этого не передавайте. Передайте: "Если вы утверждаете, что утром прибудет помощь из СССР, значит, так называемые военнопленные освобождены давно, иначе помощь не могла бы так быстро прибыть. Почему же вы только сегодня ставите меня об этом в известность?" Что он отвечает?

– Он отвечает, что военнопленные не освобождены, а освободились час тому назад сами.

– Кого он морочит! Передайте: "Генерал не верит в чудеса". И еще передайте: "Через три часа к вам прибудет представитель командования".

Генерал отправился домой. Настроение его еще больше ухудшилось. Русские узнали о существовании острова Полярного Робинзона. Подземный город перестал существовать... За такие дела генерала Гробза по головке не погладят...

Дома он понял, что сделал ошибку, и бросился к телефону.

– Радиорубку!.. Дежурный! Мы забыли запросить координаты этой русской экспедиции. А то если... Запомните сами и передайте всем: мы об этом острове ничего не знаем.

Проклятая служба! И дернул же его черт согласиться на этот пост в Арктике! Теперь прощай, карьера...

Наконец радист сообщил, где искать русских. Генерал отдал распоряжение отправить туда реактивный самолет и снова лег в постель.


...Освобожденные, в том числе и граждане "великой страны монийской цивилизации", чтобы как-нибудь согреться в ожидании самолетов, пели и плясали... Они были голодны, многие еле держались на ногах. Но всех пьянила радость свободы, счастье предстоящего возвращения на родину.

Издали донеслось чуть слышное гудение. Вскоре оно усилилось. И вот уже на горизонте засверкала серебряная точка. Две струи молочного тумана чертили след приближавшегося самолета. Через несколько минут он опустился на морской лед и подрулил к берегу. Люди в лохмотьях побежали к самолету. Из машины выскочили солдаты и выстроились в ряд.

– Стойте! – закричал высокий сухопарый офицер.

Освобожденные топтались в недоумении – никто не посмел приблизиться к самолету.

Пять откормленных солдат вместо приветствия направили на толпу оружие. Тысячной толпе ничего не стоило раздавить их. Но ведь это монийские ребята – такие, какими когда-то были и они, освобожденные...

Наконец сухопарый офицер скомандовал:

– Граждане Монии! Отделитесь от прочих. Кто разделяет программу красных, отойдите вправо. Кто не разделяет этой программы, останьтесь на месте...

Подавленные люди не двигались. Они смотрели на своих соотечественников и молчали. Но вот кто-то закричал:

– Мы хотим домой! К семьям! Нам нужен отдых! Нам нужны жилье, одежда, пища. О программах поговорим дома!

– Правильно! – подхватили остальные. – Сначала домой! Мы этого заслужили!

– Понятно, – зло бросил офицер. – Я доложу генералу.

Он сделал знак, солдаты, пятясь и не опуская автоматов, вошли в кабину. Самолет сорвался с места и вскоре исчез за горизонтом...


Генерал все еще ворочался в постели, то и дело зажигал потухавшую сигару и проклинал свою службу. Четыре тягучих удара больших стенных часов напомнили ему, что самолету пора вернуться.

Генерал снял телефонную трубку:

– Майор Ренкин прибыл?

– Только что, господин генерал!

– Передайте ему, что я его жду.

Вскоре майор, похожий на спицу, прошел в кабинет. Генерал показал ему на кресло и предложил сигару. Ароматный дым листьев, выращенных рабами на Кубе, поднялся под потолок уютного монийского коттеджа, завезенного на лед Арктики.

– Рассказывайте, что видели.

– Немного, господин генерал! Русские, как известно, не особенно любят показывать...

– Понятно... А Подземный город?

– Насколько я понимаю, его больше нет.

– Подробности?

– О! И близко не пустили!.. Не успела машина приземлиться, как к нам кинулась толпа оборванцев. Блокировали самолет, не дали и шагу ступить! Пришлось прибегнуть к авторитету оружия, чтобы удержать их на расстоянии...

– Что за народ?

– Называют себя гражданами Монии. Но еще почище тех, что во времена кризиса бродили с семьями по дорогам...

– Беседовали с ними?

– Пробовал... Какая же беседа с толпой?

– Это правильно, – глубокомысленно изрек генерал. – С толпой разговор один...

– По-моему, – продолжал майор, – если они и были когда-то монийцами, то теперь весьма далеки от нашего представления о типе подлинного гражданина. Это одичавшие, неистово орущие оборванцы.

– Что же они кричали? – полюбопытствовал генерал.

– "Домой! К семьям! Пищи! Крова!"

– Вы действовали вполне правильно, майор! Благодарю вас. Идите отдыхать... Впрочем, скажите, этого самого кандидата Солнцева вы видели?

– Нет, не пришлось.

– Отлично. Я вас больше не задерживаю.

Майор ушел спать, но генерал в ту ночь не сомкнул глаз. Он вызвал адъютанта и начал диктовать секретное донесение в Ивертон.


"...В дополнение к донесению №027 о появлении в районе расположения наших баз летательных машин неизвестной национальной принадлежности, обладающих способностью становиться невидимыми, доношу: национальная принадлежность машин установлена. Машины принадлежат СССР. В отношении положения на рудниках доношу, что в результате восстания перемещенных лиц, причины которого я еще не выяснил, работы прекращены, шахты взорваны и затоплены. Рабочие буйствуют. Некто Солнцев, именующий себя начальником научной советской экспедиции, настойчиво предлагает принять около восьмисот перемещенных, являющихся якобы гражданами нашей страны. Утверждение в высшей степени сомнительное, никакими документами не подтвержденное, основанное только на личных заявлениях перемещенных. Поведение вышеуказанных перемещенных свидетельствует о том, что все они распропагандированы русскими большевиками. Считаю допущение подобных элементов в Монию нежелательным и прошу немедленных указаний.

Генерал Гробз".

 

Около пяти часов утра это донесение, тщательно зашифрованное, было передано на радиостанцию.

Генерал не рассчитывал получить ответ ранее двенадцати. Но ответная шифровка прибыла уже через час.


"Обстановка сложная. Граждан Монии необходимо вывезти из Арктики, чтобы не дать козырных карт оппозиционным партиям. Организуйте тайную отправку монийцев проверенными пилотами в Клайд, Кардия. Кардийское правительство сохранит тайну. Рассчитываем на вашу оперативность. Исполнение донести к семнадцати часам".

 

Генерал чувствовал себя так, словно провалился в ледяную воду. Он долго пожимал плечами. Потом замешал двойную порцию любимой винной смеси, проглотил и пошел на радиостанцию.

Когда Солнцева вызвали к аппарату, генерал приказал передать, что готов принять лиц, претендующих на монийское подданство, и что первые самолеты прибудут за ними через два часа. Солнцев ответил, что его это мало касается, что он – лицо постороннее, случайно оказавшее помощь освободившимся, передал о положении их на базу, но теперь, как ему кажется, есть основание опасаться, как бы освободившиеся не отказались от услуг военной администрации Монии: первая встреча их очень оскорбила... Во всяком случае, они уже обратились по радио к мировой общественности и ждут ее помощи...

Берет на голове генерала поднялся конусом. Скандал на весь мир! Бесславный конец блестящей карьеры! Теперь его непременно выбросят на свалку – и поделом! Никто не станет держать кота, если он не ловит мышей.

Но по дороге домой генерал вдруг сообразил, что еще не все потеряно: в этом деле у него, оказывается, имеется сильный союзник – "Общество дальних исследований". Оно больше чем кто-либо заинтересовано в недопущении огласки и скандала... А "Дальние исследования" – это сила!

Вот почему в то суматошное утро так рано, еще в постели потревожили мудрого марабу Чарлея Гастингса. Он долго отмахивался своим пуховым колпаком, но в конце концов секретарю удалось разбудить патрона. Тот рывком сел на кровати и закричал:

– Какого черта! Где горит?

– Ничего не горит! Важные новости из Арктики, – ответил секретарь.

– Неужели Джонни нашелся?!

– Хуже!

– Что – хуже? Кто вам сказал, что я не желаю возвращения Джонни?

Секретарь молча протянул радиограмму генерала.

– Опять эти красные дьяволы! – в бешенстве воскликнул Чарлей. – Самолет!

Однако он быстро овладел собой и сказал секретарю:

– Звоните репортерам! Пусть парни заработают.

Через пятнадцать минут в кабинете Гастингса состоялась широкая пресс-конференция, через двадцать девять минут на столы заведующих отделами информации всех крупных монийских редакций поступили статьи о происках в Арктике русских.

Со всех сторон летят самолеты

Некоторое время отец и сын молча глядели друг на друга. Лев держал в своей руке огрубевшую руку отца, а в памяти возникало ощущение ее теплоты и нежности, не изгладившееся со времени детства. Не нужно было – и не хотелось – говорить. Они были беспредельно счастливы без слов. Да и какими словами выразить их чувства! Отец нашел Родину, сына, свободу. Сын вновь обрел любящего и любимого отца, самого родного, самого близкого человека, самого честного и преданного друга.

Их оставили одних в кабине "Светолета". Они сидели, держась за руки, глядя друг другу в глаза. Наконец, отец встал.

– Как воевал?

Леонид Иванович знал, что его сын не мог воевать плохо, но хотел, чтобы тот сам сказал об этом.

Лев молча расстегнул на груди комбинезон. Под ним блеснули ордена.

Леонид Иванович одобрительно кивнул головой и гордо улыбнулся.

– Что делаешь?

Лев обвел взглядом кабину "Светолета".

– Вижу, – сказал Леонид Иванович, – машина эта какая-то особенная...

– Да, таких еще не было.

Лев стал объяснять отцу, что представляет собой "Светолет".

Выслушав сына, Леонид Иванович пожал ему руку:

– Спасибо.

– Тебе спасибо, отец, – с чувством произнес Лев. – Всеми моими успехами я обязан партии и тебе.

Они опять замолчали.

Лев спохватился.

– Здесь, на льду, должны произойти события, можно сказать, мирового масштаба, а ты в таком виде! Садись-ка сюда, поближе к окну. Сейчас займемся твоим туалетом.

Лев достал бритву.

...Надя вошла в кабину без стука и смутилась: там оказался какой-то незнакомец. Высокий худощавый человек с мужественным, усталым лицом протянул к ней руки. И Надя тотчас сообразила: ведь это Леонид Иванович! Только побритый и переодетый.

– Здравствуйте, Леонид Иванович! Еще раз... – Надя пожала протянутую руку и вдруг крепко обняла своего свекра.

Снаружи нарастал шум. Надя вспомнила, что пришла по делу.

– Лева, мы переводим народ на отмель. Там по крайней мере мох – не так будут обмораживать ноги... Нашли плавник, сейчас разожгут костры...

– Ну, как там новый комендант? – спросил Лев.

– О, Гарри молодец! Знаешь, до чего он додумался? Одобришь ли ты? Приказал снять обувь с охранников и отдать ее обмороженным...

– Мера по сути своей справедливая, – сказал Лев, – но... Я, право, и сам не знаю, что в данных условиях хорошо, что плохо... Скажи Гарри, Надя, чтобы он заставил охранников вырыть несколько землянок и пусть на кострах греют докрасна камни... Этими камнями можно обогревать землянки. А в землянках надо разместить самых слабых. Кстати, как проявляет себя начальник санитарной части?

– Профессор Паульсен весь отдался своему делу. Он организовал санитарную дружину, делает все, что может... Но нет медикаментов, теплой одежды, пищи...

– Пусть не падают духом, – сказал Лев, – скоро все будет.

Солнцев поднял машину в воздух, чтобы перелететь поближе к новому лагерю.

Не успел "Светолет II" приземлиться, как из облаков вынырнул "Светолет III" и сел рядом. Лев и инженер Федоров вышли из кабин одновременно и бросились друг к другу. Потом Федоров приложил руку к шлему и отрапортовал:

– Товарищ начальник экспедиции! Доставил, сколько мог, медикаментов, теплой одежды, пищевых концентратов и табаку. Со мной прибыли врач и пять медицинских сестер.

Началась предварительная регистрация освобожденных. Было выявлено несколько человек, захваченных командой "Мафусаила" с потопленного ею австралийского парохода "Стивен Пайк". Эти люди показали, что в их камере находилось свыше ста таких жертв пиратов. Но почти все они отказались работать. Их куда-то увели, и дальнейшая их судьба неизвестна.

Леонид Солнцев повел людей на заготовку плавника. Всем вдруг захотелось работать. Недавние пленники тяжело трудились все эти годы на подземной каторге, но на себя, на своих друзей давно не работали. Теперь каждый спорил из-за топора, кирки. Огромные обледенелые бревна, принесенные морскими течениями и пролежавшие здесь, может быть, сотни лет, в несколько минут превратились в щепы. На берегу запылали яркие костры...

Через несколько часов грозный рев заполнил небо. Над толпой, звеньями по четыре, кружились десятки самолетов с красными звездами на крыльях. Освобожденные поднимали к ним руки, плясали. Все выкрикивали:

– Сла-ва Со-ве-там! Сла-ва Со-ве-там! Слава Рос-сии!

Казалось, и вековой лед, и суровые скалы повторяют этот тысячеголосый торжествующий клич.

Лев Солнцев и Федоров, переговорив по радио с командиром флотилии, начали расчищать с помощью "Светолетов" аэродром. Пилоты самолетов, которые кружились над лагерем в ожидании сигнала с земли на посадку, видели, как две колбы на лыжах носились по морскому льду во всех направлениях. Толпы лохматых людей дружно убирали льдины, только что подрезанные аппаратами "Светолетов".

Через пятнадцать минут, к радостному удивлению полковника, командовавшего воздушной флотилией, аэродром был готов, и сорок транспортных самолетов приземлились невдалеке от берега

Освобожденные бросились к машинам. Летчиков начали качать, и качали бы долго, но тут новое событие привлекло общее внимание: сорок первым из облаков выполз двухмоторный аэроплан. На крыльях были опознавательные знаки монийской авиации. Толпа окружила его раньше, чем он остановился на льду.

Из машины вышли два человека, очень тепло и солидно одетые. Они постояли, ожидая, очевидно, приветствий и расспросов. Но освобожденные бросали на них угрюмые взгляды.

В это время подоспел Гарри.

– Алло, парень, – обратился к нему один из прибывших. – Вы, кажется, из Монии? Как поживаете среди льдов?

– Ничего, господа, я чувствую себя прекрасно, – в тон ответил Гарри. – Что скажете?

– Мы – представители широкой монийской общественности. Нам стало известно о ваших злоключениях – и вот мы здесь. Как видите, наша демократическая общественность не заставляет себя долго ждать. Я хочу побеседовать с монийцами. Я – председатель "Общества мирного устройства ветеранов войны".

– Пожалуйста, – сказал Гарри. – Вас давно ждут.

– Друзья и братья! – патетически обратился к толпе Чарлей Гастингс. – Среди вас имеются наши соотечественники. К ним я обращаюсь в первую очередь с приветом от имени нашей демократии. Позвольте мне также приветствовать и вас, дорогие друзья из других стран, и поздравить с освобождением из плена. Великая восточная держава и на этот раз опередила нас, оказав вам первую помощь. Нам никому и в голову не могло придти, что здесь, среди вечных льдов Арктики, томятся наши соотечественники и друзья. Только люди Советского Союза, способные, как говорят, видеть сквозь землю, сумели открыть место вашей каторги. Невольно возникает вопрос: почему они сделали это открытие столь поздно – через много лет после войны? Кому это было выгодно?.. Впрочем, не будем сегодня задавать лишних вопросов. Сегодня мы скажем русским наше монийское спасибо...

С этими словами Гастингс снял шапку и помахал ею в сторону "Светолетов".

– Что-то больно хитро, – решил Рыбников. – Уж не провокация ли?

Вдвоем с Ирининым он протиснулся поближе к оратору, а тот, заметив их, воскликнул:

– Вот они, великодушные русские люди' Спасибо вам, благородным витязям, от имени западной цивилизации!..

– Благодарю за приветствие, – ответил ему Рыбников. – Я не уполномочен говорить от имени начальника экспедиции, а тем более от имени советского правительства. Я только скажу, что советские люди всегда выполняют свой долг... Мы находимся в Арктике с научной целью – испытываем новую машину. И вдруг встретили тут тысячи людей. Они только что вышли из-под земли, раздетые, босые. И непременно замерзли бы на этом льду. Как же не помочь?

Свою тираду Рыбников пытался произнести на английском языке, но это была настолько неудобоваримая речь, что Иринину пришлось повторить ее.

Чарлей Гастингс приложил руку к сердцу.

– Великое спасибо и земной поклон по русскому обычаю.

– Да что там, – буркнул Рыбников. – Мы выполнили свой долг, о чем же разговаривать!

Тем временем монийцы окружили "общественников" плотной стеной. Вперед вышел великан, точно вырубленный из камня. Он глядел некоторое время, прищурясь, на Гастингса, потом сказал:

– А ведь мы с вами встречались.

Чарлей обрадовался.

– Возможно, возможно, старина. Настоящие монийцы – народ подвижной... По сравнению со вселенной земной шар не так-то уж велик, а Мония, к сожалению, занимает еще совсем небольшую часть этого шарика. Свободно могли где-нибудь встретиться.

– Нет, нет, не где-нибудь, – продолжал гигант, – а в Иаертоне. Вы ведь Чарлей Гастингс.

– Совершенно верно, без единой опечатки.

– Ну, вот, – продолжал великан, – много лет тому назад вы были у нас на верфях уполномоченным профессионального союза...

– Был, как же! В далекой молодости... – мечтательно закатив глаза, произнес Чарлей. – Как приятно вспомнить!

– Плохая ваша молодость! Грязная! – отрубил великан. – Ведь это вы в двадцать девятом помогли хозяевам разделаться с двумя тысячами наших товарищей, а когда мы забастовали, вы продали забастовку... Попадись вы тогда нам, не представляли бы теперь монийскую общественность.

– Друг моей юности! – с широчайшей улыбкой воскликнул Чарлей Гастингс. – Как приятно вспомнить давно ушедшие кипучие годы, с их ошибками и наивной верой. Возможно, что мои действия были не совсем правильны. Я стараюсь быть объективным. Я не оправдываюсь... Может быть, я поступил неправильно, уладив конфликт. Но тогда по молодости и неопытности мне казалось страшным допустить столкновение... Я боялся крови, рабочей крови!

Симпатии освобожденных склонялись как будто на сторону Гастингса. Поэтому великан не унимался:

– Врет он все, как пес!

– Не надо! – крикнуло несколько голосов из толпы. – Не сейчас! Мы хотим домой!

– Как хотите, – развел гигант руками. – Но если дома вот такие командуют... Нет, с этим негодяем мне не по пути...

Раздосадованный, он отошел в сторону, а освобожденные окружили Гастингса. Марабу разговаривал со всеми одинаково, не столько отвечая на вопросы, сколько стараясь удачными шутками вызвать симпатию к себе. Демагог он был опытный.

Гарри распорядился, чтобы люди шли ставить палатки, получать одежду, пищу, табак. Все кинулись туда, где уже вытягивались змейки очередей, и площадка вокруг монийского самолета опустела.

Чарлей Гастингс вошел в кабину своей машины, приказал запереть дверцу и продиктовал радисту:


"Генералу Гробзу. Вопрос улажен. Высылайте двадцать машин. Жду".

 

Затем он пошел "представляться" руководителям советской экспедиции. Он наговорил Льву кучу любезностей и попросил разрешения осмотреть "Светолет". Залез в кабину, все щупал, обо всем расспрашивал – и ничего не понял. На все его вопросы Лев отвечал лишь вежливой улыбкой и сложными математическими формулами, в которых Гастингс разбирался столь же успешно, сколь и в наречии тимбукту.

Под конец посещения, будто случайно вспомнив, Гастингс воскликнул:

– Да. Чуть не забыл... У вас под стражей должны находиться военные преступники: администрация и охрана Подземного города. Можно поглядеть на этих мерзавцев?

– Пожалуйста, – ответил Лев. – Только они не у меня под стражей, а у бывших заключенных. Но я могу вас проводить.

Они обогнули мыс и вышли к тому месту, где содержались недавние стражи подземелья. Но напрасно Гастингс искал тех, кто был ему нужен: ни Джонни, ни Конноли здесь не оказалось.

– Да, – сказал марабу, – типчики... Их надо судить. Но по положению они должны быть преданы суду того государства, на территории которого совершали свои преступления...

– Так, вероятно, и будет, – сказал Лев. – В вопросах международного права я почти не разбираюсь. И здесь я случайно.

– Надеюсь, вы разрешите мне посмотреть, что осталось от этой преисподней – от Подземного города?

– Я не могу ни разрешать, ни запрещать, – улыбнулся Лев. – Я уже сказал, что здесь я случайно. Но если бы я и не был посторонним, я все равно не мог бы показать вам Подземного города по той простой причине, что от него, кажется, ничего не осталось. Пожалуйста, смотрите... Вон – яма... Но подходить близко опасно: лед все время движется...

Как ни владел собой Гастингс, но все же не мог спокойно вынести этого удара. Лицо его перекосилось.

– Больше не существует? Возможно, он и не существовал, этот пресловутый Подземный город? Может быть, это очередная провокация одной неизвестной державы? Не потрудитесь ли вы дать мне ответ на этот вопрос?

Лев рассердился. Лишь пять минут он знает пронырливого монийца, но этого вполне достаточно, чтобы оценить его по заслугам. Однако Лев понимал, что его провоцируют и потому сдержанно ответил:

– Свыше восьми тысяч освободившихся из Подземного города военнопленных, в том числе около восьмисот ваших соотечественников, могут рассказать вам то же, что они рассказали нам. Комендант Подземного города, некий Конноли, который недавно носил немецкое имя Крайц, раненный в бою с повстанцами, умирая, взорвал Подземный город.

– Мерзавец! – вполне искренне произнес Гастингс.

– В этом я вполне согласен с вами, – ответил Лев. – Но он не одинок. Если угодно, я могу предъявить любой авторитетной комиссии показания девятнадцати монийских граждан весьма сомнительной репутации. В показаниях, ими подписанных, они подробно рассказывают о том, как Подземный город стал собственностью монийского "Общества дальних исследований"...

– Простите, уважаемый господин начальник, – развел руками Гастингс, – вы же сами говорите, что у них сомнительная репутация. Как же можно верить таким людям?

– Но они состоят на службе у этого "Общества дальних исследований", и в Монии им поверили. Вам, конечно, известно, что они наговорили о моих полетах в Арктике кучу глупостей. Если поверить им, то я чуть ли не агрессор...

– В первый раз об этом слышу! – воскликнул Чарлей и поспешил переменить тему. – Между прочим, недавно при научно-исследовательских работах в Арктике мы потеряли трех членов экспедиции, в том числе и начальника ее. Двух наша военная авиация обнаружила на материковом льду мертвыми, но третий – начальник экспедиции Джонатан Блекпиг – пропал бесследно, и труп его не найден по сей день. Может быть, во время ваших полетов над островом вы случайно где-нибудь видели дорогие нашей нации останки...

– Нет, мы не обнаружили останков господина Джонатана Блекпига, хотя кое-что о нем слышали от тех же девятнадцати молодчиков.

Гастингс, сокрушенно вздыхая, покачал головой:

– Молодой человек, молодой человек... Вы не понимаете, как жестоко оскорбляете мое национальное чувство! Я должен был бы обидеться, но...

Сильный шум на берегу помешал Гастингсу продолжать.

– Угодно посмотреть, в чем дело? – холодно предложил Лев.

– С удовольствием составлю вам компанию, – сказал Гастингс.

Они направились к берегу.

Прибрежная отмель почти опустела. Освобожденные карабкались на стену ледникового языка. Солнцев увидел, что впереди них кто-то тщетно старается достичь гребня, лихорадочно цепляется за шероховатости льда, но неминуемо срывается вниз, на выступ, служащий ему опорой. Освобожденные, помогая друг другу, вскоре дотянулись до этого выступа и стянули человека за ноги. Грозный рев толпы, лес поднятых рук...

– Что там такое? Что их так всполошило? – спросил Чарлей Гастингс.

– Сейчас узнаем, – ответил Лев.

Толпа вела своего пленника к ним. Передние, прыгая от холода, перебивая друг друга, рассказали, что пойман один из заправил Подземного города. Кто-то крикнул, что это не только заправила Подземного города, но и бывший начальник гитлеровского концлагеря в Шверине. Он сам привозил в Подземный город военнопленных. Его узнали многие...

– Позвольте спросить, – обратился Лев к Гастингсу, – не узнаете ли вы в этом бандите начальника вашей полярной экспедиции, господина Джонатана Блекпига? Поглядите на него хорошенько.

Но увидеть своего компаньона живым Гастингсу не пришлось. Когда толпа расступилась, он увидел труп, едва прикрытый лохмотьями. Это было все, что осталось от бандита.

– Нет, – собрался наконец с духом Гастингс, – это не начальник нашей полярной экспедиции, это не господин Джонатан Блекпиг...

– Кто же это, по-вашему?

– Не знаю...

– А мне казалось... – начал было Солнцев.

– Молодой человек, зачем вы хотите поссориться со мной? Вы же видите, на что способна разъяренная толпа? – Гастингс шипел на ухо Льву, стараясь, чтобы другие его не слышали. – Я не узнаю в этом убитом господина Джонатана Блекпига, вот и все... А если бы это и был он, то какое отношение я имею к нему, скажите пожалуйста? Я просто узнал о нем из газет. Национальное чувство – вот что вызвало у меня интерес к нему.

Между тем толпа вернулась на отмель, снова окружила костры.

Вдруг откуда-то сверху послышалось:

– Почтенные господа, эй, господа!..

Из трещины наверху выглядывала какая-то нелепая фигура с рогатой головой. Человек знаками звал к себе. Лев протер глаза: "Что за притча?!"

– Я – Симху-Упач, великий шаман племени медведей-воинов... Мы с ним вместе приехали. – Рогатая голова кивнула на лежавший внизу труп. – Мне ничего не будет? Я хочу сойти.

– Сходите, – сказал Лев.

Шаман вылез из щели и соскользнул вниз. Он потянул за ремень; послышался лай, визг, а из трещины показались четыре лохматых пса, запряженных в легкие эскимосские сани. Это были тощие, одичавшие и изнуренные животные.

– Восемь было, – сказал Симху-Упач. – Четырех загнали и съели. Теперь человека нет, а имущество – вот, – показал он на рюкзак, привязанный к саням.

Гастингс протянул было к рюкзаку руку, но Лев взял его первым.

В рюкзаке ничего не было, кроме кожаной папки, туго набитой бумагами.

– В этой папке, вероятно, кроется разгадка личности убитого, – сказал Лев.

Гастингс глядел на него с невозмутимым видом.

– Интересно, – сказал он.

Они вернулись в кабину "Светолета", и Лев открыл папку. Сверху лежал сафьяновый бумажник, на котором было вытиснено: "Совершенно секретно. Подземный город. В случае опасности уничтожить".

На листе пергаментной бумаги был напечатан заголовок: "Договор". В нижнем углу краснела клякса печати.

– "Договор... на совместное владение и эксплуатацию недр одного из островов в Северном Ледовитом океане под названием "Подземный город", – начал читать Лев.

Гастингс побледнел:

– Холодно, черт возьми!

– В машине холодно? Восемнадцать градусов. Это вам кажется.

– Приступ малярии, должно быть, – сказал Гастингс.

– "Мы, нижеподписавшиеся, – продолжал читать Солнцев, – "Общество дальних исследований", именуемое в дальнейшем "Общество", в лице своего правления, представленного господами Ч.Гастингсом и Д.Блекпигом – с одной стороны и командование Подземного города в лице коменданта господина Крайцас другой, заключили между собой договор о нижеследующем:


    1. Действуя на основании полномочий, выданных мне, О.Крайцу, в свое время лично Адольфом Гитлером, и являясь в настоящее время единственным лицом, несущим ответственность за порядок в Подземном городе, я, комендант этого города, передаю в распоряжение "Общества" все имущество Подземного города вместе с рабочей силой и охраной, вместе со всеми материалами и запасами.

    2. Весь мертвый инвентарь оценивается сторонами в сумме сто сорок миллионов долларов, весь живой – в сумме восемь миллионов пятьсот тысяч долларов, по цене восемьсот долларов за рабочего и тысяча за охранника.

    3. Означенная сумма является личным вкладом Крайца, который отныне принимает фамилию Конноли. "Общество" обязуется внести столько же наличными, живым и мертвым инвентарем в целях увеличения добычи и развития горных промыслов Подземного города"...

 

– Довольно! – крикнул Чарлей Гастингс, сжимая кулаки. – Это позорнейший из документов, какой мне приходилось читать!

– В самом деле? – спросил Лев. – Однако здесь упоминается фамилия Гастингс.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего особенного. Я лишь хочу обратить ваше внимание на то, что этот рабовладельческий документ подписан неким господином Чарлеем Гистингсом. Это ваш однофамилец?

Гастингс молчал, кусая губы.

– Кстати, – продолжал Лев, – господин Менкс-старший, подпись которого также украшает этот договор, – не тот ли это некоронованный король вашей страны, которому принадлежит чуть ли не вся угольная и металлургическая промышленность?

– Никакого Менкса-старшего я не знаю!

– И Гастингса не знаете?

– Сколько? – скрипнув зубами, вдруг бросил Гастингс.

– Что "сколько"? – в свою очередь спросил Лев озадаченно.

– Сколько за документы?

– За какие документы?

– Что вы, не понимаете, что ли? Я готов приобрести эти документы – ну, эти, что в папке! Правда, мы нашли их вместе. Но так и быть...

– Ах, документы? – перебил Лев Гастингса. – Они не продаются.

– Все в мире продается.

– В капиталистическом, вы хотели сказать?

– Это абстракция. Практически: миллион долларов, чеком на любой европейский банк.

– Ну, знаете...

– Понимаю! Два миллиона долларов! Сможете жить в любой части земного шара. Вилла на Мадагаскаре! Круглый год аромат весны! Сказочные плоды, сказочные розы! Роскошные женщины! Покорные рабы!

Лев спокойно спрятал сафьяновый бумажник во внутренний карман комбинезона.

– Вы слишком щедры. Впрочем, горбатого могила исправит...

Чарлей Гастингс рванулся к Солнцеву, вцепился клешами пальцев в комбинезон на груди, другой рукой схватил за горло:

– Отдайте! Отдайте! Я возьму силой! – Он сунул руку в задний карман.

Лев был начеку. Удар в скулу – и Гастингс покатился, не успев вытащить пистолет.

– Силой? Попробуйте силой.

Одну минуту казалось, что Гастингс убит. По лицу его разлилась зеленоватая трупная бледность. Потом он провел рукой перед лицом, будто отгоняя мух, чихнул, закряхтел и стал подниматься.

– Простите мою резкость... Мы просто не поняли друг друга... – Он протянул руку. – Итак, десять миллионов долларов чеком на любой европейский банк.

Лев не обратил внимания на протянутую руку.

– Я прошу вас, – сказал он, – не испытывайте больше моего терпения! Поняли? Эти документы принадлежат всему человечеству.

– Понял! Пятнадцать миллионов! Пятнадцать! – на губах Гастингса показалась пена, как у бешеной собаки. – Пятнадцать! Подумайте!

Лев пожал плечами и взялся за ручку двери.

В это время из тучи вышли на посадку три авиаэскадрильи с монийскими опознавательными знаками. Вскоре генерал Гробз собственной персоной явился "засвидетельствовать почтение начальнику русской экспедиции кандидату наук Солнцеву". Лев сдержанно поблагодарил и сказал, что монийские граждане предупреждены и готовы к посадке на самолеты.

На льду развернулась походная канцелярия. Но сколько ни взывали офицеры, никто из освобожденных не хотел воспользоваться самолетами монийской авиации для возвращения на родину: все хотели лететь на советских машинах. Пришлось Льву объяснить, что советские самолеты могут взять только две тысячи человек, остальные будут вывезены с этого острова на ледоколе "Днепр", который прибудет сюда через неделю. Лишь после этого зарегистрировалось десять офицеров и сто девять бывших солдат монийской армии.

Чарлей Гастингс имел в кабинете своего самолета конфиденциальную беседу с генералом Гробзом. Генерал не узнавал веселого циника... Куда девалось мудрое спокойствие марабу? Перед генералом сидел взбешенный, близкий к помешательству человек.

– Теперь никакие фокусы не выйдут. Везите этих пленных прямо в Монию. Я позабочусь о встрече... Не в Кардию, а в Монию!

– Но ведь это зараза! – возмутился генерал.

– Действуйте! Ответственность я беру на себя.

– Проклятые большевики! – это было все, чем генерал мог отвести душу.

В это время заговорил репродуктор:

– Советская экспедиция приглашает всех желающих присутствовать при погребении останков русского моряка капитана Родионова, открывшего этот остров более ста лет тому назад.

– Пойдем послушаем, – сказал генерал.

– Пожалуй! – согласился Гастингс. – Интересно, как это русские открывали здешние края.