КОСМИЧЕСКИЙ КЛЮЧ. Часть 1

Голосов пока нет

 

Часть первая
Бич божий

Глава 1
Приказано: "по тревоге!"

Профессор Боровик отложил перо и покосился на телефон с недоумением и досадой. Тихие предутренние часы считались у него самыми дорогими – все знали об этом и никогда, ни при каких обстоятельствах не беспокоили ученого.

Однако телефон продолжал звонить настойчиво и требовательно, и Владимир Степанович, сердито насупившись, нехотя поднял трубку.

Широкие и неожиданно черные под седою копной волос брови профессора оставались сурово сдвинутыми, но что-то дрогнуло, потеплело в его лице. Выражение досады в живых темных глазах уступило место тревоге. Недалеко от названного телефонисткой городка работала сейчас дочурка – Галина, Галка, Галочка...

С первых же произнесенных с характерным акцентом слов Боровик узнал голос Аспера Наримановича. Нет, Галка была здесь ни при чем. Совершенно ни при чем, и тем не менее тревога, загоревшаяся в глазах, уже не сходила с его лица. Он молча, с напряженным вниманием выслушал взволнованную, несколько сбивчивую речь старого друга, лишь изредка делая коротенькие пометки в пододвинутом блокноте.

– Хорошо, – кратко ответил он. – Немедленно вылетаю. Первым же самолетом.

Опустив трубку, Владимир Степанович на минуту задумался, затем, решительным движением пододвинув телефон поближе, вызвал секретаря.

– Доброе утро, – улыбнулся он, услышав недоумевающий сонный голос Шурочки Синицы. – Проснулись окончательно? Тогда внимательно слушайте. К семи часам соберите в лаборатории всех старших научных сотрудников. И Красикова тоже. Телефон у него имеется? Ага, отлично. К этому же сроку подготовьте расписание самолетов по маршруту... Записывайте... – Боровик продиктовал из блокнота перечень аэропортов. – Готово? Повторяю, к семи часам... Вот именно, по тревоге, – подтвердил он и вновь улыбнулся далекому-далекому.

Дальнейшие переговоры он уже вел без улыбки. Как и надо было ожидать, непосредственное начальство без всякого восторга отнеслось к проявленной им поспешности.

– А вы уверены, что этот... э-э... Кулиев...

– Действительный член Академии наук Аспер Нариманович Кулиев, – Владимир Степанович равно презирал и чинопочитание и высокопарность, но на сей раз сознательно заговорил "высоким штилем". – В прошлом комиссар партизанской бригады, в которой я имел честь сражаться. В его мужестве, принципиальности и научной объективности сомнений быть не может.

– Да, да, конечно... – нерешительно пробормотало начальство и Боровик отчетливо представил себе располневшую не по годам фигуру в халате и мягких туфлях, тоскливо переминающуюся у телефона. – Но что, если нам с вами... э-э... обождать. Вот именно – обождать. Всего несколько часов. Я не могу, просто не имею права решать без Виктора Викентьевича.

– Вот и отлично, – подхватил Боровик, нетерпеливо глядя на часы. – С вашего разрешения я сам свяжусь с ним.

– Сейчас?!! – ужаснулось начальство.

– Именно сейчас. Время не ждет. Спокойной ночи, – профессор в сердцах бросил трубку на рычаг и тут же, сняв ее, набрал новый номер.

– Виктор Викентьевич? Извините, что разбудил, но... Ага, не спали? И вам уже известно все? Да, не исключено, что это как-то связано с нашими работами. Есть у меня кой-какие подозрения, хотелось бы посмотреть на месте. Спасибо, крайне вам признателен. Побеседую с товарищами – и на самолет. Да, да, вылетаю безотлагательно.

Едва положил он трубку, позвонила Шурочка Синица. Первый самолет отправляется в восемь тридцать.

– Закажите, пожалуйста, два места, – сказал он.

Неожиданное сообщение Кулиева застало его врасплох. Известный саранчевед Владимир Степанович Боровик вот уже несколько лет как оторвался от "узаконенной" своей специальности и увлекся исследованиями, весьма далекими от энтомологии. Сейчас, однако, ему предстояло заняться ею вплотную. И это в самый разгар работ над "Космическим ключом"!..

Вздохнув, Владимир Степанович извлек из стенного шкафа большую, скатанную в рулон, карту Южной Азии, расстелил ее на полу. Карта заняла добрую половину кабинета. Она вся была испещрена разнокалиберными изогнутыми стрелками, широкими в основании и суживающимися к концу. Стрелки очень походили на те, что украшают военно-штабные карты, но были не красные и синие, а однообразного светло-коричневого оттенка; сквозь них отчетливо просвечивала географическая основа. Несколько стрелок своими остриями пересекали южную границу Советского Союза между Каспийским морем и Памиром.

В северо-западном углу карты крупным шрифтом было отпечатано загадочное слово – "ШИСТОЦЕРКА". Ниже помельче значилось:

пути разлета стай
из ее постоянных очагов

В свое время схема эта, увенчавшая многолетний труд профессора Боровика по изучению пустынной саранчи-шистоцерки, обошла научные издания всего мира.

Несколько минут Владимир Степанович сосредоточенно рассматривал карту, затем, присев на корточки, красным карандашом поставил крестик там, где одна из стрел пересекала нашу границу. Прикинув на глаз расстояние, отделявшее от основания стрелки, задумчиво покачал головой. Две тысячи, добрые две тысячи километров! Не могла же стая пройти их незамеченной...

Владимир Степанович принимается за сборы. Они непродолжительны. Каких-нибудь полчаса – и вот он уже уложен – старенький чемоданчик, исколесивший со своим хозяином многие страны Азии и Африки. Щелкают застежки. Владимир Степанович присаживается к столу. Перед ним две фотографии в одинаковых скромных ореховых рамках. На одной, слегка потускневшей от времени, радостно улыбается девушка в тюбетейке. У нее две маленькие косички и очень большие, серьезные, требовательные глаза. Другое фото совсем новенькое. Но девичье лицо на нем, освещенное такою же милой, радостной улыбкой, удивительно похоже на первое. Или это только кажется?

"Какое сходство! – каждый раз, впервые попав сюда, удивляются знакомые. – Ну вылитая мать". Владимир Степанович никому не возражает. Пусть так и думают. Догадывается только один случайный и малоприятный посетитель. "Позвольте, насколько мне известно, ваша многоуважаемая супруга погибла... э-э... в году двадцать четвертом? Ну да, во время экспедиции в Туркестане. Ее, кажется, застрелил басмач? Откуда же тогда... Ах, приемная дочь! Очень, очень благородно".

– Глаза, – тихо говорит себе Владимир Степанович. – Это они придают такое неожиданное сходство. Марсианские глаза.

Из раскрытого окна доносится шелест шин подъехавшей машины. Пора. Он прощается взглядом с девушкой в тюбетейке, подхватывает чемодан и легкими шагами пересекает пустую просторную квартиру.

В подъезде профессор сталкивается с фельдъегерем.

– Товарищ Боровик, это вам. Весьма срочно.

Расписавшись в книге, Владимир Степанович бегло просмотрел содержание пакета и заторопился в институт.

Ближайшие сотрудники профессора уже собрались в лаборатории. Поднятые телефонным звонком с постелей, они примчались в институт недоумевающие и встревоженные, и сейчас осаждали секретаря, волнуясь и требуя объяснений.

– Приказано: "По тревоге", – отшучивалась Шурочка Синица, хрупкая, быстроглазая девушка, ласково прозванная Синичкой. – Нет, в самом деле, товарищи, я ничегошеньки, ну ничегошеньки не знаю.

При этом она с таким уморительным видом разводила руками, что даже самые озабоченные невольно начинали улыбаться вслед за ней.

Больше всех удивлялся Эдик Красиков, щеголеватый молоденький лаборант с модной гривкой.

– Не знаешь, что это накатило на старика? – улучив минуту, тихонько осведомился он у Шурочки. – Чему я обязан приглашением в столь избранное общество?

– Не смей так говорить о Владимире Степановиче, – строго взглянула на него девушка. – Сиди и жди.

– Но я действительно места себе не нахожу, – взмолился Красиков. – Среди таких научных светил кажешься самой ничтожнейшей пылинкой в мироздании.

– Эдька, ты неисправим, – не смогла удержаться от улыбки Шурочка. – Ладно, уж так и быть...

Она вынула из папки лист бумаги.

– Смотри. Быть может, хоть это настроит тебя на серьезный лад.

Красиков даже присвистнул тихонько от удивления.

– Для кого же разработан сей маршрут?

– Уж этого я не знаю.

В это время в дверях показался профессор Боровик. Здороваясь на ходу с сотрудниками, он быстро прошел к своему столу, передал Шурочке распечатанный пакет.

– Билеты уже заказаны? Отлично, ознакомьте с маршрутом Красикова. Где он? Ага, здравствуйте, молодой человек. Вы летите со мной. Не возражаете? Вот и прекрасно. Полтора часа вам на сборы. Можете идти... Стоп, – а маршрут? Познакомьтесь же с ним. А то соберетесь на северный полюс.

Шурочка, густо покраснев, вторично протянула Красикову листок с маршрутом. Тот сделал вид, что внимательно читает. Но Боровик уже не смотрел на них.

– Друзья мои, – обратился он к собравшимся. – Сегодня на рассвете произошло нечто чудовищное. Полчаса назад с нашей южной границы мне позвонил мой старый друг, а по дороге сюда я получил более подробное сообщение, переданное по ВЧ. Сейчас мы вместе его прослушаем.

Владимир Степанович подал знак Шурочке.

– А вы, молодой человек, приступайте к сборам, – напомнил он Красикову, заметив, как загорелись любопытством глаза юноши. – Не задерживайтесь, узнаете все в пути.

Шурочка достала из конверта сложенный вчетверо плотный лист бумаги, тщательно расправила его.

– Джанабад, три часа двадцать пять минут... – прочитала она в напряженной тишине.

Присев за стол, Владимир Степанович погрузился в размышления. События, происходящие сейчас на южной границе, за тысячи километров отсюда, самым непосредственным образом касались их лаборатории. И не потому только, что формально она именовалась "Экспериментальной энтомологической", а на складах ее сохранялось до поры новейшее противосаранчовое вооружение. Под угрозой – опытные поля опорной станции Джанабада, а следовательно, и решающие опыты с "Космическим ключом". Вот главное!

Владимир Степанович испытующим взглядом окидывает товарищей по работе. Прав ли он, раскрывая перед ними сейчас всю глубину опасности? Быть может достаточно было бы кратко проинформировать да распорядиться об отправке излучателей? Ладно, послушать им все равно не вредно. Такая встряска дает хорошую зарядку, это он знает по себе...

Впрочем, кое-кого действительно ничем не прошибешь. "А вы... э-э... уверены... Вам не кажется..." И притом – ни капельки волнения, тревоги. Вот оно – пресловутое "академическое спокойствие". Любопытно, кто пустил в оборот это словосочетание? Наверное, вот такой же – полнолицый, самодовольный, преуспевающий... Недурная находочка! Хм, академическое спокойствие... Этим можно маскировать все-некомпетентность, безразличие, даже злорадство... "Вам не кажется, коллега, что за кордоном могли воспользоваться... э... вашими публикациями, которые..." Кажется, очень даже кажется! Потому-то так и торопимся в Джанабад. Именно поэтому, уважаемый коллега Шурочка закончила чтение, и едва смолк ее взволнованный голос, лаборатория гневно загудела.

– "Космический ключ"! Они воспользовались нашим "Космическим ключом"...

– Определенно!

– Но это пока только догадка, предположение...

– Без "ключа" они бы не добились такой грандиозной вспышки!

– Да, да, да! Только "ключ"...

– Подождем, не будем торопиться с выводами, – вполголоса заметил Боровик.

Казалось, его слова неизбежно потонут в шумном потоке отрывистых гневных фраз. Но нет, едва заговорил он, – в зале наступила тишина.

– Еще слишком мало данных, – продолжал Владимир Степанович. – Слишком мало для исчерпывающей оценки происшедшего. Если только наши предположения верны, задумано действительно нечто невыразимо гнусное.

Он нахмурился, с минуту помолчал и вдруг широко улыбнулся, энергично встряхнул своей снежной шевелюрой.

– Однако, как говорят, бог не выдаст – свинья не съест. Что наши ультразвуковые заградители, Игорь Александрович?

– В полной боевой, – отрапортовал пожилой мужчина с военной выправкой. – Но вы сами знаете...

– Да, да, конечно. Мы готовились к большой вспышке только через два года. Что делать, на первое время придется обойтись опытными агрегатами.

– В наличии всего двенадцать.

– Ага, двенадцать? А как обстоит дело с операторами?

– Это хуже. Можем обеспечить только две установки.

– Вот и отправьте их сегодня же в Джанабад. Организуйте самолетом. Остальные срочно укомплектуйте. По поводу штатов свяжитесь лично с Виктором Викентьевичем.

– Ясно.

– В Джанабаде уточняю обстановку и телеграфирую, куда направить остальные десять. Кстати, обязательно предупредите конструктора агрегата инженера Ветрова. Пусть полюбуется на свое детище в работе.

Игорь Александрович с сомнением покачал головой:

– Инженера Ветрова не отпустят. Он был прикомандирован к нам на время.

– Но это ж первое большое испытание, – возмутился профессор. – Съездите к директору института, объясните.

Он помолчал, повертел в руках пакет.

– Сейчас я вылетаю в Джанабад, а вас, друзья, прошу продолжать работу. Исследования не должны прерываться ни на минуту.

– Владимир Степанович, – обратилась к нему Шурочка, когда Боровик, кратко обсудив с товарищами предстоящие работы, собрался было уже прощаться. – Вы позволите задать вам вопрос?

Профессор удивленно взглянул на девушку, но, заметив ее волнение, ни слова не говоря, отошел с ней в сторону.

– Простите, Владимир Степанович, – Шурочка была явно не в себе. – Это, конечно, не мое дело, но... Вы сами позволили мне спросить...

– Ну, разумеется, – отозвался Боровик, улыбкой стараясь ободрить девушку. – Спрашивайте, Шурочка.

– Вы не любите Красикова, – выпалила она. – Почему же вы его с собой берете?

– Не люблю? Но с чего вы это взяли?

– Не любите, – упрямо повторила Шурочка. – И все же берете. Почему?

Лицо профессора стало строгим.

– У меня сейчас очень мало времени. И если это простое любопытство... – Владимир Степанович выразительно покосился на часы.

– Это не любопытство, – горячо возразила девушка – Мы с Красиковым друзья и... и...

– О, дружба – дело серьезное, – смягчился профессор.

Он с сочувствием посмотрел на взволнованную Синичку.

– Что же, если говорить начистоту, признаюсь, кое-что в нашем юном друге мне не по душе. Прежде всего, манера подыскивать себе работу.

– Но в этом он не виноват. Он не сам...

– Виноват, – отрезал Боровик. – В науку у нас ведут тысячи прямых дорог. Выбирающий обходную тропинку не достоин уважения.

Шурочка опустила голову, и Владимиру Степановичу стало жаль ее.

– Разве вы не знаете, что вакансия предназначалась мной одному очень способному пареньку из подшефной школы? Красиков устроился к нам в мое отсутствие, использовав родственные связи. Плохое начало.

– Плохое, – согласилась Шурочка. – Но если бы вы знали, как он увлечен нашей работой! Иначе Эдик никогда не воспользовался бы дядиной протекцией. Он страшно порядочный. Это правда, Владимир Степанович...

– Я и сам хочу в этом убедиться, Шурочка, – мягко заметил Боровик. – Для того и беру его с собой. Поездка будет ему экзаменом. Но, глядите, об этом ни гу-гу. Секрет. Договорились?

Глава 2
Предстоит борьба

В комнате царил какой-то странный, колеблющийся полумрак. Темнота то сгущалась, то редела, и одновременно с нею переливами нарастал и опадал доносившийся снаружи необычный шелестящий гул. Вместе с перемежающимся дробным стуком по железной кровле домика шум этот напоминал ливень, вернее сильный град, и только нестерпимый зной, струящийся в распахнутые окна, исключал подобную догадку.

Двое, разделенные широким письменным столом, уже несколько минут прислушивались к доносившимся снаружи звукам. Короткий телефонный звонок прервал молчание.

– Полковник Карабанов слушает, – снимая трубку, отозвался один из них. – Аспер Нариманович? Здравствуйте. Да, да, по этому вопросу мне поручено связаться с вами... Так... Отлично... Да, уж восемь минут продолжается... Да, да, как будто уже редеет... Ну что же, милости просим, буду рад... Хорошо, жду.

Полковник опустил трубку на рычаг, неторопливо встал, подошел к окну. За время телефонного разговора темнота снаружи несколько уменьшилась, и шум заметно стих.

– Как будто светает, – шутливо заметил он, доставая портсигар. – Закурите, доктор?

– Благодарю. С вашего разрешения – предпочитаю трубку, – угрюмо, с сильным иностранным акцентом отозвался собеседник из глубины комнаты. – А что до "рассвета" – не обнадеживайтесь. Должен предупредить вас, посидеть в темноте еще придется.

– Сейчас заработает движок, – весело отозвался полковник. – Так что с этой стороны все в порядке. Освещение обеспечено.

– И это все меры, что вы приняли? – в голосе собеседника звучала откровенная ирония. – Впрочем, не в моем положении задавать вопросы...

– Почему же, – возразил Карабанов. – Пожалуйста.

– Вопросов не будет, – отрезал доктор. – Готов повторить еще раз: со мной вы вправе поступить как угодно, но помощь мою отвергать не смеете. Каждая минута промедления несет неисчислимые бедствия. Каждая минута! Очевидно, вы, как неспециалист, недостаточно отчетливо себе это представляете. Ваше веселое настроение могу объяснить только этим.

Темнота спала внезапно, словно кто-то одним рывком сдернул плотный занавес, отделявший комнату от яркого солнечного раздолья. Полковник Карабанов невольно зажмурился и отвернулся от окна.

– А вот и движок заработал, – с удовольствием кивнул он на незаметно засветившуюся лампу. – Ну, что же, последую вашему совету – выключать не буду.

Заняв свое место за столом, Карабанов достал из ящика небольшой журнал в пестрой глянцевой обложке, неторопливо перелистал его.

– Не волнуйтесь, доктор, – мягко проговорил он. – Ваше сообщение передано академику Кулиеву. Все необходимые меры уже приняты, а сам он будет здесь примерно через час. Я только что говорил с ним. Кстати, сегодня из Минска должен прибыть профессор Боровик. Вы ведь старые знакомые? Я слышал – вместе воевали с саранчой в Иране?

– В сорок третьем году, – подтвердил доктор. – Вот прекрасный образец международного сотрудничества. Мы работали тогда плечом к плечу – английские и русские энтомологи. Советские распылители устанавливались на английских самолетах, в свою очередь и мы помогали своим соратникам чем могли. Это был год неслыханного "урожая" шистоцерки. И все же мы управились с ней, управились сообща. Тогда я и сдружился с Боровиком. Расставшись, некоторое время переписывались. Потом переписка оборвалась. Хотел возобновить ее, когда услышал о работах над "Космическим ключом", но... В моем контракте с фондом имени Теодора Финчля был такой пункт: во время исследований воздерживаться от разглашения хода работ...

– Учитывая сугубо мирный характер изысканий, условия были достаточно жестки, – заметил полковник. – Но странно, как же могла появиться тогда вот эта ваша статья?

Он протянул журнал в пестрой обложке:

– Последний номер "Атлантик Пост".

– Вы шутник, господин полковник, – устало улыбнувшись, сказал доктор. – Этот американский журнал – известное псевдонаучное бульварное издание. Я и раньше никогда не выступал в нем. Ни разу даже не разворачивал...

– На этот раз советую развернуть.

Доктор нехотя взял журнал, небрежно перелистал его и вдруг, внезапно побледнев, впился взглядом в крикливый жирно отпечатанный заголовок.

– Что это... Что это все значит? – растерянно пробормотал он, жадно глотая строки. – Я ничего не понимаю... Моя статья...

– Значит, это все же ваша статья? – в свою очередь удивился полковник. – Признаться, я считал ее подложной.

– Это и есть подлог! – воскликнул доктор, гневно потрясая журналом. – Чистейшей воды подлог! Статья действительно моя, кроме заголовка, конечно. Около двадцати лет назад я послал ее в один солидный лондонский журнал. Она не появилась тогда в печати. Познакомившись с новыми работами советских энтомологов, я пересмотрел многие свои выводы и отказался от выступления... И вот сейчас публикуют, неведомо какими путями добытую, мою устаревшую, ошибочную статью. С какой целью? Кому понадобилось меня компрометировать?

Карабанов покачал головой.

– Дело не в вас, доктор. Все значительно серьезнее. Это диверсия.

– Диверсия? – нервно рассмеялся ученый. – Да мою статью теперь никто не примет всерьез. Единственным пострадавшим здесь будет автор. Его поднимут на смех. Все научные журналы...

– По нашим сведениям, научные журналы Запада пока молчат, – заметил Карабанов. – Зато великий шум подняли газеты. Вот заголовки: "Провал советской энтомологии!", "Крупнейший саранчевед Запада разоблачает материалистические домыслы красных...", "Тайна пустынной саранчи шистоцерки", "Бич божий" – непознаваем" и так далее и тому подобное...

– Нелепость! – махнул рукой доктор.

– Ну, нет, наоборот, – начал было Карабанов и замер.

Гул, подобный приближавшемуся ливню, снова возник вдали, нарастая быстро и неотвратимо.

– Новая стая, – прошептал доктор.

Комната погружалась в темноту; почти неразличимый до этого сноп электрического света от настольной лампы все ярче обозначал круг на широком письменном столе.

– Наоборот, – повторил полковник. – В этой "нелепости" все осмысленно, продумано, взвешено до конца. И вы сейчас в этом убедитесь.

Он отодвинул в сторону пачку зарубежных газет, положил перед собой несколько мелко исписанных листков.

– Сообщение заокеанского информационного агентства, – пояснил полковник, – оно-то и легло в основу всей газетной шумихи. Слушайте, доктор:

Выступление крупнейшего специалиста по саранчовым известного английского ученого доктора Эверетта на страницах "Атлантик Пост" озадачило многих его коллег. Общеизвестно, что последние два десятилетия почтенный доктор целиком разделял взгляды советских ученых по вопросам экологии, миграции стай и так называемых "закономерностей" массовых размножений пустынной саранчи, или шистоцерки. Суть этих взглядов, базирующихся на принципах пресловутого диалектического материализма, заключается в том, что постоянный ареал пустынной саранчи якобы ограничен небольшими очагами в Индии, Аравии и Африке; а катастрофические, происходящие время от времени вспышки ее массового размножения – ритмичны, закономерны и связаны с... солнечными пятнами!

Известно также, что вот уже год, как доктор Эверетт лично руководит широко поставленными экспериментами в районе Альджауба. Целью этих щедро финансируемых работ является глубокое изучение подлинных причин периодических вспышек размножения шистоцерки и, главное, поиски эффективных средств и методов борьбы с нею.

В упомянутой нами статье Эверетт ни словом не обмолвливается о своих последних исследованиях в Альджаубе. Надо думать, доктор не решается опубликовывать результаты незавершенных еще опытов. Однако, несмотря на это, статья в "Атлантик Пост" со всей очевидностью свидетельствует о том, что доктор Эверетт раз и навсегда отбрасывает марксистские заблуждения, владевшие им много лет. Он даже не полемизирует с советскими учеными, попросту игнорируя все их домыслы.

Статья доктора Эверетта свидетельствует о том, что ученый возвращается на позиции, занимавшиеся им еще двадцать лет назад.

Вспышки массового размножения шистоцерки, выливающиеся в подлинные катастрофы для целых государств, носят чисто случайный характер, они не могут быть предугаданы. Надо полагать, что грозные эти явления вообще лежат за порогом познаваемого.

Нельзя не отметить также и общий пессимистический тон статьи, оставляющий в то же время впечатление какой-то странной недоговоренности. Общественность с нетерпением ожидает нового выступления доктора Эверетта, в котором наш знаменитый энтомолог, развивая уже высказанные им соображения, поделится результатами своих опытов и поставит все точки над "i".

Полковник дочитал и, аккуратно сложив листки, вопросительно взглянул на ученого. Тот упрямо покачал головой:

– И все же остаюсь при своем мнении. Нелепость! Чудовищная нелепость. Работы советских специалистов по пустынной саранче давно уже получили общее признание. Безошибочные прогнозы ваших ученых, за много лет вперед определяющих даты вспышек массового размножения шистоцерки, пользуются в мире науки непререкаемым авторитетом. Все это – и подложная статья, и сообщение, и газетная шумиха – стрельба вхолостую.

– Так ли? – возразил Карабанов. – Не забывайте, что круг лиц, разбирающихся в данном вопросе, крайне узок. Он ограничен фактически биологами и некоторыми другими группами ученых, так или иначе с биологией связанными. Ну, а остальные, непосвященные? Встанем-ка на их место. Многие, очень многие из них слышали имя известного прогрессивного ученого доктора Эверетта. И вот, в один прекрасный день, газеты приносят весть: доктор выступил с обстоятельной статьей, "начисто рассеивающей материалистические домыслы советских ученых" в вопросах размножения пустынной саранчи. Затем проходит еще немного времени, и вот... – полковник сделал красноречивый жест в сторону окна. – Можете не сомневаться, кое-где уже набираются заголовки для вечерних выпусков: "Катастрофические налеты саранчи", "Провал советских прогнозов"...

– Странно, очень странно, – пробормотал доктор. – Не могли же они не понимать, что как только я узнаю о проделке с моей статьей, то сразу разоблачу их.

– Пока что им удавалось скрывать от вас и статью, и широкие отклики на нее.

Эверетт кивнул.

– Я очень редко просматриваю газеты, – убрать с моих глаз нужные экземпляры было, очевидно, не так уж трудно. Но долго держать в неведении меня, конечно, не удалось бы.

– Не удалось бы, – согласился полковник. – Вот почему я убежден – в Альджаубе вам грозила смертельная опасность. Эти люди не останавливаются ни перед чем.

– Да, да, – воскликнул доктор в страшном возбуждении. – Как я упустил это! Да, именно так. Теперь все ясно, все встает на свои места... Какой дьявольский план! Использовать статью для прикрытия чудовищной диверсии, затем уничтожить автора и, в случае чего, свалить все на него же!..

Зазвонил телефон.

– Радио Дели передает о появлении гигантских саранчовых волн над Индостаном, такие же известия поступили из Багдада и Карачи, – сказал Карабанов, выслушав сообщение. – Минут через двадцать мы вместе нанесем на карту первые данные. Разумеется, если вы не утомлены, доктор. Комната для вас приготовлена. Вы могли бы отдохнуть.

– Благодарю, господин полковник. Мне не до отдыха, – последовал решительный ответ. – Могу я сейчас быть вам еще чем-нибудь полезен?

Полковник внимательно посмотрел на собеседника, придвинул к себе блокнот.

– Коль скоро вы решительно отказываетесь от отдыха... Что ж, давайте, если не возражаете, попробуем скрупулезно восстановить ход предшествующих диверсии событий. Нам предстоит борьба с противником жестоким, изворотливым и беспринципным. Чтобы припереть его к стене, потребуются факты, неопровержимые факты, имена, даты. Вы готовы пойти на это, профессор?

– Да, – без колебания ответил англичанин. – Готов.

Глава 3
Положение безнадежно

О дяде Красиков вспомнил в последнюю минуту, когда пора уже было спешить на аэродром.

– Я сейчас, мама, – бросил он хлопотавшей возле раскрытого чемодана матери и выскочил в коридор.

Торопливо набрав хорошо знакомый номер, Эдик услышал низкие продолжительные гудки.

"Дрыхнет, старая перечница, – беззлобно подумал он. – Хоть бы Альбинка подошла. Было б роскошно! "Привет, детка, лечу в пески, на границу, в самое пекло!.. Да так, пустяки, неудобно по телефону. Вот что, позови отца, тут у меня кое-что к нему".

– Алло, алло... – прогудело в трубке.

– Это я, дядя, – поспешно отозвался Эдик. – Не сердитесь, что рано так. Дело в том, что сейчас вылетаю. Наш партизан поднял всех среди ночи. Не знаю, что за муха укусила...

– Да, да, я в курсе, – проворчала трубка. – Тебе можно было и не звонить. У меня и так всю ночь не смолкает телефон.

– Но вы же сами велели, дядя, – смутился Эдик. – Говорили, чтоб я всегда ставил вас в известность...

– Ладно, ладно. Когда вернешься из этого... э-э... турне, подробно проинформируешь. Вот так. Спокойной ночи... э... я хочу сказать счастливого пути.

– Спасибо, дядя, до сви... – Эдик не успел договорить. В трубке сухо щелкнуло. Юноша вздохнул и направился в свою комнатку, которую занимал с матерью, скромной машинисткой небольшого учреждения.

– Ты с дядей говорил? – робко осведомилась мать. – Он был с тобой приветлив?

– Разумеется, – нетерпеливо отозвался Эдик. – Пожелал мне счастливого пути, приглашал заходить, когда вернусь.

Он взял со столика изящный, сплетенный светло-желтыми ремешками белоснежный термос, попытался пристроить на боку. Ничего не получилось. У пояса уже болтались полевая сумка, планшетка, бинокль, фотоаппарат... Повертев термос в руках, Эдик, не глядя, протянул его матери.

– Придется в чемодан... И что это ты так возишься, мама? Я уже опаздываю!

Последний раз крутнувшись перед зеркалом, Эдик довольно хмыкнул, принял из рук матери чемодан, торопливо поцеловал ее в щеку и бросился к двери.

Время отправления самолета приближалось, и Владимир Степанович, заняв свое место, все чаще кидал взгляд на распахнутую дверцу. Судя по тому, как грозно сошлись на переносице черные его брови, нерадивого лаборанта ожидала основательная взбучка. Однако, когда запыхавшийся Эдик в последнюю минуту показался в дверном пролете, Боровик не сумел сдержать улыбки.

– Ну и ну... – произнес он про себя.

Красиков и впрямь выглядел довольно живописно. Невесть откуда добытый белый пробковый шлем, огромнейшие дымчатые очки, сверхмодная рубаха немыслимой расцветки...

– Так сказать, в полной боевой, – разглядывая своего лаборанта, добродушно заметил Боровик и строго добавил: – Однако договоримся – опоздание первое и последнее.

"Ол райт, сэр!" – усмехнулся Красиков, а вслух скромно произнес:

– Хорошо, Владимир Степанович.

Самоуверенный юноша в присутствии Боровика неизменно испытывал какую-то непонятную ему самому робость. Это было тем более странно, что он давно уже усвоил неприязненно-насмешливое отношение к профессору, господствующее в дядином окружении. О "партизане" говорили там много и охотно. "Можете себе представить, у этого... э-э... человека нет ни единой диссертации. Уж я-то знаю. Ни единой! И кандидатскую и докторскую степень он получал "гонорис кауза". Это ли не окольный путь в науку!" Сам дядя "окольных путей" не признавал. Каждый его рывок к очередной степени был надежно подкреплен массивным, красиво переплетенным "трудом", хранящимся в научной библиотеке. "Да, дорогие товарищи, могу гордиться, каждый мой шаг оплачен. Сполна оплачен. И если я когда-либо буду... э-э... удостоен"... Впрочем, "удостаивать" его почему-то не торопились. Хотя дядя давно уже сшил тайком академическую шапочку (Эдик узнал об этом от Альбинки), заветное звание пока оставалось лишь мечтой. Даже значительные успехи на административном поприще не могли его утешить. Став директором большого научно-исследовательского центра, он автоматически возглавил ряд лабораторий, руководимых крупными учеными. Скромная докторская степень казалась уже ему явно несоответствующей столь высокому посту.

Нет, Эдик был совсем не глуп. Он понимал, что питало в дядином кружке такую устойчивую неприязнь к профессору Боровику. "Мы просто завидуем ему, – внутренне усмехался Эдик, не сводя в то же время преданного взгляда с разглагольствующего дядюшки. – Да, да, завидуем и потом он... э-э... так не похож на нас".

Увы, профессор действительно мало соответствовал ходячим представлениям о подлинном "жреце науки". Невысокий, подвижный, страшно "земной", он одним только обликом своим шокировал расфранченного юношу. Вот и сейчас, – старомодная соломенная шляпа, полотняный пиджачок, старенькие брезентовые сапожки, – вылитый агроном из какого-нибудь захолустного колхоза. "Да он просто скуп, этот старый гриб!" – вздохнул Красиков.

– Вы что-то сказали? – оторвался от оконца Владимир Степанович.

Эдик смутился. Он мог бы поклясться, что ни единого слова не сорвалось с его губ, и тем не менее... Ведь о непостижимой проницательности "патрона" рассказывали целые легенды.

– Я хотел сказать... – поспешно отозвался Красиков. – Хотел попросить вас, Владимир Степанович...

– Да, да, обещал, помню, – кивнул Боровик и снова приник к окну.

Глубоко внизу расползлись бесформенные, ржавые пятна болот, кое-где рассеченные серовато-синими жилками речушек и ручьев. Время от времени под крылом самолета проплывают небольшие, черные прямоугольнички распаханных полей. Но их еще немного, совсем немного. Наступление на болота требует пока огромных сил и средств. Все изменится, когда завершится, наконец, работа над "Космическим ключом". Обширные болота Белоруссии, Прибалтики и Карелии, огромнейшие заболоченные пространства Сибири и Дальнего Востока, пески Казахстана и Средней Азии превратятся в плодороднейшие земли. Обретут новую жизнь мертвые пустыни Сахары и Гоби, Виктории и Колорадо. Бездонными кладовыми распахнутся перед человечеством новые житницы. Все это будет, он знает твердо. Но впереди еще немало работы. Десятки людей бок о бок с ним бьются над разгадкой последних тайн "ключа". Десятки, и в том числе этот птенец в оперении смешном и жалком.

– Итак, молодой человек, вас интересует цель нашей поездки? Что ж, любопытство вполне законное. Дело, видите ли, в том, что сегодня на рассвете сообщили о крупных залетах саранчи из-за рубежа.

– Саранча... – разочарованно протянул Эдик. – Значит, речь идет всего-навсего о насекомых...

– Всего-навсего о насекомых, – в тон ему отозвался профессор. – О таких, знаете ли, букашках-таракашках. Кстати, не напомните ли вы мне кое-что о них?

– С огромным удовольствием, Владимир Степанович, – оживился Эдик.

Он задумался на минуту, собираясь с мыслями.

– Насекомые являются одним из классов типа членистоногих, – уверенно начал Красиков. – Классом совершенно особенным, по месту, занимаемому в природе. На сегодняшний день описано более шестисот тысяч видов насекомых, а общее их число, по мнению ряда ученых, достигает 10 миллионов. Видовое богатство их далеко превосходит все прочие группы животных.

– Ага, – проговорил Владимир Степанович, с одобрением глядя на лаборанта. – Ну-с, а чем мы все же объясним его – это самое превосходство?

– Самим строением их организма, – по-прежнему уверенно ответил Красиков. – Например, трахеи, при помощи которых они дышат, достигают у насекомых совершенства...

– Все это так. Но не кажется ли вам, что полет... – подсказал Боровик.

– Да, да, Владимир Степанович, – подхватил Эдик. – Это, разумеется, главный фактор. Полет возникал в истории животного мира по меньшей мере четыре раза: у птерозавров, птиц, летучих мышей и насекомых. Птерозавры вымерли, летучие мыши не получили большого развития, тогда как птицы и насекомые дали наиболее совершенные известные нам типы полета и интенсивное видообразование. Высказывается также соображение о биологической выгодности малого размера тела насекомых, дающего им возможность использовать крохотные укрытия, недоступные крупным позвоночным. Имеет, конечно, значение и способность к массовому размножению, которая у ряда насекомых очень велика. Все вместе взятое, очевидно, и обеспечивает преобладание насекомых над прочими сухопутными беспозвоночными.

– Чуточку книжно, но безусловно правильно, – одобрил профессор. – Признаться, для меня это большой сюрприз. Не рассчитывал на такую обстоятельную подготовленность.

– Я с раннего детства увлекаюсь энтомологией, – скромно опустил глаза Эдик.

– Ага, с детства... Ну что ж, прекрасно, тем легче будет вам войти в курс дела. Нам предстоит война.

– Война?!

– Разумеется, не в полном смысле, без всяких внешних атрибутов. Но в отношении ожесточенности... Достаточно сказать, что во время последней вспышки 1952 года масса саранчи весила значительно больше, чем все людское население земного шара. Ее полеты вызвали опустошения и голод, унесший в странах Азии миллионы человеческих жизней.

– Миллионы жизней? – Красиков был не на шутку поражен. Устроившись в лаборатории профессора Боровика, он по дядюшкиному совету ("Учти, племянничек, наука о разных там... хе-хе... букашках – любимый его конек"), принялся было штудировать энтомологию. Однако дальше первой главы дело не пошло. Вызубрив лишь первые страницы, капризный юноша забросил учебники. "Для того чтобы при случае блеснуть перед "патроном", – рассудил он, – хватит и этого..."

– Неужели миллионы человеческих жизней?

– Именно, – подтвердил Владимир Степанович. – И это на счету одной лишь шистоцерки. А теперь представим, что произойдет, если к массовому размножению будут искусственно пробуждены и другие букашки-таракашки. Можете не сомневаться – среди десяти миллионов видов найдется еще немало потенциальных агрессоров.

– Вы говорите – искусственно пробуждены? Но как же это понять, Владимир Степанович?

– Сегодня в нашей лаборатории были высказаны некоторые догадки. Нам еще предстоит кое-что проверить, но... боюсь, они не лишены основания. Дело в том, что...

Владимир Степанович вдруг замялся. Красиков навострил уши.

– Да, вам следует знать это. Год назад меня посетил некий джентльмен...

– Товарищ Боровик, – перебила профессора девушка в лётной форме. – Извините. Вам срочная телеграмма. Принята по радио.

Владимир Степанович развернул телеграфный бланк, пробежал глазами короткий текст и как-то растерянно посмотрел на своего спутника.

– Что с вами? – встревожился удивленный Эдик.

Рука с телеграммой бессильно опустилась, голубоватый бланк выскользнул из пальцев.

– Положение безнадежно, – тихо, почти шепотом произнес профессор. – Понимаете – безнадежно...

Глава 4
Условия маленького бизнеса

Факты, имена, даты... Если б звал, что потребуется, вел бы, конечно, запись. Впрочем, пожалуй, это не так уж и трудно, – восстановить цепь событий. Имена? Их не очень много. Билли Бенч – курчавобородый Апостол. Патрик О'Лири, физик. Ну и конечно Блер, Бенджамен Блер, с него-то и надо начинать...

Много раз потом вспоминал доктор Эверетт злополучный день первого знакомства. Как и обычно в начальных числах мая, они готовили отправку большой партии посылок с шистоцеркой. Лаборанты таскали по лестницам целые вороха алюминиевых коробок, предназначенных для транспортировки пустынной саранчи, а старшие научные сотрудники строчили послания чуть ли не на всех языках земного шара. Сам он только что закончил сопроводительное письмо в Карачи (слава богу, на Индостан корреспонденция шла на английском языке), когда директор ввел этого американца.

– Мистер Блер – доктор Эверетт, – представил их друг другу директор.

Пожимая руку, Эверетт хмуро посмотрел на гостя. Тот ответил ему доброжелательным, безмятежным взглядом.

Нет, американец не производил дурного впечатления. Даже наоборот. Стройный, подтянутый, одет скромно, но элегантно...

– Доктор, как видите, занят делом, совершенно ему не подходящим. Можно было бы посадить сюда рядового служащего, но увы... Сейчас мы так стеснены в средствах...

Это уж было вовсе ни к чему! Удивительно, до чего шеф любит прибедняться. Разумеется, правительственные ассигнования явно недостаточны, бедняге все время приходится изворачиваться. Но заискивать перед каждым иностранцем в надежде на пожертвования...

К счастью, гость оказался человеком деликатным. Отозвавшись каким-то сочувственно-шутливым замечанием, он с приветливой, даже несколько застенчивой улыбкой, попросил разрешения на осмотр лаборатории.

– Мистер Блер – распорядитель фонда имени Теодора Финчля, – счел нужным пояснить директор. – Быть может, он несколько преувеличенного мнения о более чем скромных достижениях института и о том вкладе, который...

– Извините, сэр, – рассердился Эверетт. – Пусть достижения наши не так уж и велики, но что касается вклада... Наш институт является по существу противосаранчовым центром всего Британского Содружества, а поле деятельности его распространяется на многие континенты и острова жаркого и умеренных поясов планеты. И если правительство по слепоте своей скупится на поддержку, то это еще не значит, что мы...

– Без политики, умоляю, без политики, Эверетт, – с шутливым ужасом замахал руками директор. – Уверяю вас, нашему гостю это совсем не интересно.

– Все это чрезвычайно любопытно, джентльмены, – с мягкой улыбкой заметил американец. – А вы еще говорите: преувеличенное мнение. Да я и не подозревал, что ваше поле деятельности столь обширно.

– О да, – заторопился директор. – В этом отношении мой друг доктор Эверетт совершенно прав. Наш географический отдел, например, прослеживает передвижение крупных стай во всем мире. Специальная лаборатория занята искусственным размножением саранчи...

– Вот как! – удивился Блер. – У вас занимаются даже этим?

– Миллион яиц в год, сэр. Миллион яиц и до пятидесяти тысяч взрослых особей. Размножение саранчи у нас, так сказать, носит характер массового производства. Признаться, это служит нам дополнительной статьей дохода. Мы рассылаем саранчу десяткам университетов и многочисленным ученым во многие страны.

– Поразительно! И вы не опасаетесь производить в таких масштабах подобный материал здесь, в Англии?

Директор улыбнулся:

– Недавно произошел курьезный случай. Молодой биолог в панике прибежал в полицию с кузнечиком в спичечной коробке. "Это шистоцерка – опаснейший вредитель, я поймал его в центре Лондона, в Гайд-парке!" – волновался он. Полиция было всполошилась, но мы быстро успокоили ее. Действительно, несколько особей удрало у нас из лаборатории, но в этом не было ничего опасного. У пустынной саранчи нет и малейшего шанса выжить на наших островах. К сожалению, во многих других районах мира саранча себя чувствует отлично. Она может буквально процветать на площади около тридцати миллионов квадратных километров. Значительная часть Африки и Азии и сегодня еще страдает от ее опустошительных налетов.

– Тридцать миллионов квадратных километров, – пробормотал американец. – Колоссально!

– О да, сэр. И вся эта огромнейшая территория постоянно находится под угрозой массового нашествия. Природа не знает более прожорливых существ. Ведь средняя стая шистоцерки весит примерно двадцать тысяч тонн и истребляет за один только день массу растений, равную собственному ее весу. В один только день, сэр! И одна только стая! Нами подсчитано, что даже в самый благополучный год саранча уничтожает сельскохозяйственные культуры на сумму, превышающую сто миллионов долларов.

– Сто миллионов? – улыбнулся Блер. – Как раз такая же сумма, по традиции, ежегодно ассигнуется у нас Конгрессом по закону о взаимной безопасности.

– Простите, сэр?.. – переспросил директор.

– Нет, нет, – пустое совпадение... Прошу вас, продолжайте. Вы говорили с таким подъемом.

– Я думаю, сейчас мы предоставим слово моему другу Эверетту. Доктор ведет весьма интересные исследования, и если мистер Блер не возражает...

– О, я был бы весьма признателен.

– В таком случае, оставляю вам нашего гостя, Эверетт, – нежно пропел директор и поклонился американцу:

– После осмотра жду вас в кабинете, сэр.

Эверетту стало не по себе.

– Ну что ж, пойдемте, – буркнул он и, не глядя на Блера, направился в лабораторию. Миновав длинный полутемный коридор, он распахнул плотно прикрытую, одетую теплоизоляционным материалом дверь и, пропустив гостя вперед, шагнул в просторное, ярко освещенное помещение.

– Однако, – воскликнул американец, вытирая выступившие на лбу бусинки пота. – Пышет, как возле мартена.

– Точнее сказать – как в Сахаре, – поправил Эверетт. – Здесь круглый год царит атмосфера раскаленной пустыни.

Они прошли мимо шеренги высоких, освещенных изнутри, стеклянных ящиков, – в них по изгрызенным ветвям безостановочно двигались крупные желто-зеленые кузнечики, и остановились перед большим – десять футов в длину – инсектарием. Дно его дюймов на шесть покрывал темный влажный песок, по которому кое-где была разбросана свежескошенная трава.

– Здесь мы их и разводим, – сказал Эверетт. Открыв сбоку маленькую дверцу, он просунул руку внутрь и вытащил из песка темную палочку дюйма в четыре длиной. – Это так называемая кубышка, в ней содержится до сотни яиц, каждое размером с пшеничное зернышко.

– Разрешите? – протянул руку Блер. – Интересно, чрезвычайно интересно, – проговорил он, внимательно разглядывая кубышку. – Прочная штуковина.

– Как видите, они неплохо защищают свое потомство. Любопытно, что эта надежнейшая броня, образованная из пенистой жидкости, быстро застывающей на воздухе, в свою очередь отлично пропускает влагу. Ведь если в течение инкубационного периода яйцо не получает нужного количества воды, оно погибает. Вот почему саранча откладывает яйца только во влажном песке. Между прочим, это обстоятельство вызывает сейчас известную тревогу в связи с широким орошением полузасушливых районов. Может случиться, что, затратив огромные средства, ирригаторы невольно создадут новые очаги массового размножения саранчи.

– Смотрите-ка, – оживился Блер. – А ведь опасность эта вполне реальна. Многие молодые государства Азии и Африки с помощью России затеяли крупнейшие работы по орошению пустынь. Надо думать, и советские энтомологи озабочены этой же проблемой?

– Еще бы, – усмехнулся Эверетт. – И не только озабочены. Они уже близки к полному ее решению. Правда, у них вопросы финансирования...

Эверетт запнулся.

– Кажется, я начинаю походить на шефа, – невесело рассмеялся он. – Извините, мистер Блер, это очень грустно и мало интересно. Продолжим лучше осмотр.

Возле центрального инсектария хлопотала Мэй, удивительно грациозная в своем накрахмаленном белоснежном халатике.

– Вот и Повелительница шистоцерки – наша маленькая Мэй, – голос Эверетта потеплел. – Это наш гость, мисс Сногсби, мистер Блер из Штатов.

– Добро пожаловать, мистер Блер из Штатов, – приветливо улыбнулась Мэй. – Вы тоже энтомолог?

– О нет, мисс, всего только бизнесмен, – добродушно заметил Блер. – Самый вульгарный, неуклюжий бизнесмен, мало что смыслящий в науке, но глубоко уважающий ее жрецов.

– Однако с вами надо держать ухо востро, мистер Скромник, – рассмеялась Мэй. – Признайтесь, что вы просто хотите усыпить нашу бдительность.

Как и всегда, она сразу внесла атмосферу милой непринужденности. Эверетт окончательно оттаял. Обмениваясь шутливыми фразами, они втроем продолжали обход лаборатории.

– Оказывается, вы заботитесь и о развлечениях для своих питомцев, – воскликнул американец, задерживаясь у забавного, похожего на игрушку, сооружения. К легкому, свободно вращающемуся вокруг металлического стержня пластмассовому обручу, на равных расстояниях были подвязаны все те же кузнечики. Сейчас обруч был неподвижен, и насекомые беспорядочно прыгали, стремясь освободиться от удерживающих ниточек. – Настоящая карусель!

– Прибор так и называется, – Мэй легонечко толкнула обруч, придав ему вращательное движение, и саранча, послушно застрекотав крыльями, устремилась в круговой полет.

– Да вы подлинная волшебница, мисс Сногсби, – поразился Блер. – Никогда в жизни не слыхал о дрессировке саранчи. Не зря зовут вас Повелительницей шистоцерки.

– Это не дрессировка, – возразила Мэй. – И шистоцерка, к сожалению, не признает моей власти. Она повинуется только своим инстинктам.

– А с помощью этого приборчика, – останавливая "карусель", добавил Эверетт, – мы определяем скорость и продолжительность ее полета.

– Повинуется только своим инстинктам, – задумчиво повторил американец. – Удивительное дело – безобидная зеленая кобылка, в ничтожных количествах обитающая кое-где в Аравии и на Индостане, вдруг будто по чьей-то таинственной команде сбивается в стаи, постепенно меняет окраску и форму тела, начинает усиленно размножаться, а затем опустошительными волнами обрушивается на оторопевшее человечество. Как хотите, но в этом есть что-то сверхъестественное, мистическое и...

– И недаром еще с незапамятных времен саранчу именуют "бичом божьим", – быстро подсказала Мэй.

– Смейтесь, смейтесь, – возразил Блер. – Насколько я слышал, это действительно одно из самых загадочных явлений природы.

– Вы правы, – заметил Эверетт. – Тут много неясного, даже непонятного, и все же...

Он подошел к установленному на столе стеклянному цилиндру, нажал на панели пусковую кнопку. Внутри цилиндра замелькали, забились легкие, закрепленные на вращающемся колесе, волокна.

– Механический раздражитель, – пояснил Эверетт. – У молодой шистоцерки одиночной формы после обработки в нем из кубышек выводятся личинки переходной, а затем и стадной формы. Вращающиеся волокна, воздействуя на осязательные органы саранчи, пробуждают в ней стадные инстинкты. В том-то весь секрет. Аналогичное положение создается, когда шистоцерка начинает скучиваться.

– Но что побуждает ее к этому? – не унимался Блер. – Что? Почему она вдруг начинает сбиваться в стаю?

Эверетт молча развел руками.

– Недавно опубликовано любопытное сообщение советского ученого Боровика, – заметила Мэй. – Высказывается догадка о влиянии особых космических излучений на центральную нервную систему шистоцерки. В минской лаборатории Боровика поставлены интереснейшие опыты.

– Да, да, я слышал, – живо отозвался Блер. – Это облетело всю мировую печать. С "Космическим ключом" Боровика связываются большие надежды в самых различных областях биологии. Вы не пытались повторить его опыты над шистоцеркой?

Эверетт хмуро покачал головой.

– Нужны сложнейшая аппаратура, расщепляющиеся материалы.

– И если вы это все получите...

– Соглашайтесь скорее! – воскликнула Мэй. – Соглашайтесь, пока мистер Блер из Штатов не спохватился и не раздумал. Ведь это, должно быть, стоит кучу денег.

Эверетт с досадой взглянул на девушку.

– Если это предложение серьезно, – нерешительно начал он, но американец перебил его:

– Совершенно серьезно, доктор. Все, что требуется сейчас, что потребуется в дальнейшем... фонд имени Теодора Финчля предоставляет вам открытый текущий счет. Единственное условие – территориальное. Опыты должны производиться в настоящей пустыне. Как говорят наши русские соперники: "Ближе к жизни, ближе к производству". Но это, конечно, не смутит таких верных жрецов науки, не правда ли?

И Блер, широко улыбаясь, протянул растерявшимся ученым руки. Левая, затянутая в желтую перчатку, отличалась странной неподвижностью. "Ранение – очевидно, ветеран", – с внезапной симпатией подумал Эверетт.

Неожиданное предложение американца удивило и директора.

– Насколько я вас понял, сэр, профессору Эверетту и мисс Сногсби придется в этом случае оставить наш институт?

– На время, только на время, – поспешно заверил Блер. – В конце концов, даже можете считать нашу опытную станцию своим филиалом. Вся научная информация в первую очередь будет направляться к вам.

– Но почему же в таком случае вы настаиваете...

– Форма, одна только форма, господин директор! Будьте снисходительны к смешному нашему тщеславию. Пусть первый эксперимент по уничтожению этих коварных тварей будет поставлен в стране, пользующейся благами американской помощи.

Блер подошел к большой, испещренной условными значками, карте.

– Пусть это будет хотя бы здесь, – затянутая в перчатку левая рука его небрежно коснулась нарты. – Судя по значку, именно отсюда чаще всего начинаются массовые разлеты шистоцерки.

– Собственно говоря, – нерешительно заметил директор. – Если б мы при нашем бюджете пытались все делать сами, то не добились бы ничего. Наш институт никогда не чурался помощи...

– Вот и прекрасно, – весело подхватил американец. – Осталось только уточнить условия нашего маленького бизнеса.

Глава 5
Добро пожаловать в Альджауб!

К удивлению Эверетта, они стали друзьями. Как произошло это? Как случилось, что он, суховатый и недоверчивый британец-ученый, всю жизнь чуравшийся дельцов и политиканов, сблизился с этим явным авантюристом? Трудно сказать. Но факт остается фактом, – уже к тому времени, как на горизонте замаячила мрачная башня Альджауба, он испытывал к веселому американцу самую искреннюю привязанность. Даже то обстоятельство, что с первого же дня Блер встал между ним и Мэй, не помешало развитию их дружбы.

– Вы сухарь, сэр, – в присутствии девушки не раз выговаривал ему американец. – Да, да, самый черствый сухарь во всем Соединенном Королевстве. Запереть такое очаровательное создание в обществе этих мерзких насекомых! Б-р-р...

– Но я не имею на Мэй ровно никаких прав, – с улыбкой оправдывался Эверетт. – Мисс Сногсби по собственной инициативе стала Повелительницей шистоцерки. Высокий титул, видимо, подогревает ее тщеславие.

– Ах, Джордж, Джордж, – не унимался Блер. – Еще издеваетесь над своей жертвой. Это чудовищно!

Что там ни говори, этот янки был приятным собеседником. И совсем не выглядел обычным бизнесменом. К тому же, когда речь заходила об энтомологии, он буквально загорался.

– Я одержим ею, – однажды признался Блер. – А знаете, с чего это началось?

И он с самым серьезным видом поведал историю, обошедшую учебники энтомологии всего земного шара. Поучительную историю профессора Трувело из Мэдфорда, выписавшего в Америку десяток кладок яиц зловредных гусениц.

8 мая 1869 года, подготавливая опыт по скрещиванию непарного шелкопряда с шелкопрядом тутовым, незадачливый ученый потерял несколько гусениц. Их вынесло ветром в открытое окно. И вот двадцать лет спустя страшное бедствие обрушилось на Мэдфорд. Крупные мохнатые гусеницы с красными и синими бородавками на теле заполонили окрестности. Лесистые холмы, окружавшие город, обнажались, как при осеннем листопаде. Потоки гусениц растекались по садам, они проникали даже в дома. Их давили, жгли, поливали кипятком, но ничто не могло остановить нашествие. На следующий год оно распространилось на соседние районы. И так пошло! Плодовые сады постепенно погибали, леса на протяжении десятков километров превращались в сухостой. Тысячи садоводов были разорены дотла. Незначительная оплошность профессора Трувело обошлась Штатам в сотни миллионов долларов!

Эверетт и Мэй украдкой обменялись улыбками.

– Он увлекается, как дитя, – шепнула девушка. – Это ребенок.

– Большой ребенок, – согласно кивнул головою Эверетт.

Если б он знал тогда, какие мысли владеют этим "большим ребенком"! Если б только предполагал...

Но в то время даже самых смутных подозрений у него не возникало. Блер выглядел этаким добродушным янки, рубахой-парнем. А быть может, он и в самом деле в какой-то степени был таким?

Во всяком случае, организатором являлся он блестящим. Через какую-нибудь неделю после первого их знакомства все трое были уже на месте, в самом центре гаммады – жаркой каменистой пустыни, на территории одной из ближневосточных стран.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда черный "бьюик" Блера остановился перед высокими стальными воротами. Вправо и влево уходили ряды колючей проволоки, подвешенной на массивных железобетонных опорах.

– Как в концлагере, – невесело пошутил Эверетт. Неосознанная тревога закрадывалась в сердце.

– Элементарные меры предосторожности, – пояснил американец. – Наша электростанция работает на ядерном горючем.

Мэй округлила глаза:

– Да вы просто чародей, мистер Блер из Штатов. Атомная электростанция в пустыне! Признайтесь: за этой оградой вы прячете чудеса в духе сказок Шахеразады.

– Все может быть, мисс, – улыбнулся Блер.

– Хелло, Бен! – появляясь из проходной будки, приветствовал его лысый толстяк с седою курчавой бородой.

– Хелло, Билли! – весело отозвался Блер и обернулся к спутникам. – Прошу любить, и жаловать – местный апостол Петр.

– Хелло, леди и джентльмены! – зычно провозгласил Апостол, сверкая загорелой лысиной. – Добро пожаловать в Альджауб.

Ворота бесшумно распахнулись.

– Грандиозно! – радостно рассмеялась Мэй. – У вас даже свой апостол Петр в шортах и безрукавке.

– И с защитными очками, – в тон ей отозвался Блер. – Надо учесть, что у нас не столь мягкий климат, как в раю.

– Альджауб – Селение мертвых, – перевел Эверетт. – Оригинальное название.

– Присмотритесь-ка к этой башне, – Блер указал на замеченное ими еще издали странное цилиндрическое сооружение. – Узнаете?

– Башня безмолвия! – воскликнул пораженный Эверетт. – Кладбище древних парсов...

– Вот именно. Ей мы и обязаны миленьким названием нашего городка. Впрочем, если мисс Мэй сочтет это слишком мрачным...

– Нет, нет, – возразила девушка. – Я кажется вхожу во вкус. Все это так романтично...

"Так романтично", – вздохнул Эверетт. Ему вдруг стало грустно.

Древняя башня, сложенная из крупных грубоотесанных каменных плит, осталась позади.

– Я заметила ее давно, – задумчиво произнесла девушка. – Заметила давно и все гадала: что бы могло это быть?

Блер промолчал.

Через несколько минут "бьюик" затормозил возле небольшого уютного коттеджа, под ослепительно белой крышей. Смуглая пожилая женщина выбежала к автомобилю.

– Как нравится вам эта хижина, мисс Мэй? – спросил Блер, небрежным кивком ответив на приветствие служанки. – Со временем вы займете дворец, достойный Повелительницы шистоцерки.

– Чудеснейший домик. И не надо мне никаких дворцов, мистер Чародей. А то я и впрямь воображу себя Шахразадой...

Шофер, рослый темноглазый туземец, по знаку Блера вынес чемоданы девушки.

– Может, пройдем пока пешком, – предложил Эверетту американец. – Ваша обитель рядом, через два дома.

Они вышли – на узенький, окаймленный пальмами тротуар. Рядом, в бетонированной канавке, журчала вода. По обе стороны дороги виднелись стандартные коттеджи под разноцветными крышами.

– Мы их только так и узнаем, по цвету крыш, – заметил Блер. – Вон ваша – темно-синяя. Спокойствие и солидность. Угадал я ваш вкус, Джордж?

Но Эверетт думал о другом:

– Нигде ни души. За исключением Апостола. Это действительно мертвое селение.

Блер пожал плечами:

– Просто оно населено увлеченными работою людьми. Занятыми и не очень любопытными.

– Но дети...

– Здесь нет семейных.

Они поднялись на крохотную терраску, через незапертую дверь прошли в домик. Три небольшие комнаты – столовая, спальня, кабинет, – были обставлены просто, но удобно.

Блер положил руку на изящную, вмонтированную в письменный стол клавиатуру.

– Смотрите.

Он нажал белую клавишу, и над головой негромко загудел укрытый в потолке вентилятор. Зеленая клавиша распахнула окна, оранжевая – опустила жалюзи.

– Здесь нет семейных, – повторил Блер. – И нет слуг. С ними всегда столько канители... Впрочем, для вас и для мисс Сногсби сделано исключение.

На улице раздался тихий рокот автомашины, шофер-туземец внес чемоданы Эверетта.

– Это Фарук, – сказал Блер. – Сейчас он приготовит ванну и займется ужином. Ну а завтра покажет, как управлять нехитрой механизацией быта. В каждой комнате есть такая же клавиатура. В спальной – у кровати, в столовой – на обеденном столе. Он подробно все расскажет и вообще... останется помогать вам, Джордж. Я уже говорил – для вас сделано исключение.

Шофер, неподвижно стоявший у двери, молча поклонился и с чемоданами прошел в спальню.

– А его, пожалуй, болтуном не назовешь, – усмехнулся Эверетт.

– Что может быть ужаснее слуги-говоруна! – нажав клавиши, Блер выключил вентилятор и поднял жалюзи. – Если вы не очень утомлены дорогой, Джордж... Мне надо поговорить с вами. Завтра на рассвете я должен ехать.

Они опустились в кресла. Блер снова поколдовал над клавиатурой, и к ним бесшумно подкатил низенький столик с фруктами и набором для коктейля.

– Странное у меня чувство, Бен, – признался Эверетт. – Такое ощущение, будто попал в какую-то отчаянную авантюру. Я даже не знаю, кто сидит передо мною...

– Друг, – Блер положил затянутую в перчатку руку на его плечо. – Преданный друг ваш, готовый ответить на любой вопрос.

– Что вы затеяли? – пристально глядя в глаза американца, спросил Эверетт. – Неужели все это сооружено только ради проникновения в тайну пустынной саранчи?

– И да и нет, Джордж. И да и нет. Здесь, в Альджаубе, мы действительно занимаемся шистоцеркой. Но на других пунктах...

– Как! Альджауб не единственный!

– Поражает масштаб исследований? О, уверяю вас, игра стоит свеч. Вы угадали, Джордж, тут дело не в одной только пустынной саранче. Предстоит решать проблемы неизмеримо более значительные. Но на самом первом этапе, на самом первом, от шистоцерки зависит многое. Почти все.

Он так и сказал: "От шистоцерки зависит многое". Но в тот момент Эверетт пропустил эти слова мимо ушей. Противоречивые чувства боролись в нем: недоверие, настороженность и... необъяснимая симпатия к этому загадочному американцу.

Блер разлил по бокалам приготовленную смесь.

– Выпьем, Джордж, – предложил он. – За нашу дружбу! Не возражаете? Ведь мы с вами достаточно разные люди, чтобы стать друзьями, не так ли?

Они медленно осушили бокалы. Блер встал, подошел к открытому окну. Невдалеке над вершинами цветущих олеандров вырисовывался темный силуэт башня безмолвия.

– Вы знаете, Джордж, ведь я родом из Мэдфорда. Да, да, из того самого Мэдфорда, где сотню лет назад профессор Трувело поставил свой злосчастный опыт с непарным шелкопрядом. Там до сих пор пугают ребятишек рассказами о нашествии мохнатых гусениц. История эта с детских лет волнует мое воображение. Подумать только: несколько жалких комочков слизи, случайно завезенных в Штаты, обратились грозным стихийным бедствием, поразившим величайшую державу мира!

– История знает немало таких примеров, – заметил Эверетт.

– Вот именно! – подхватил Блер. – Тут было над чем задуматься. Мысли, одна фантастичнее другой, рождались в моем мозгу. Я решил посвятить себя энтомологии. Окончив колледж, поступил в Калифорнийский университет...

– Так вы энтомолог? – удивился Эверетт.

Блер покачал головой.

– Вряд ли могу называться им. Мне не удалось окончить курса. Ведь я из небогатой семьи, отец мой был всего лишь мелким рекламным агентом... К тому ж я вскоре понял, что диплом мне ровным счетом ничего не даст. Для реализации моих идей нужны были не столько знания, сколько деньги, деньги и еще раз деньги! Словом, я без особых сожалений распростился с университетом. Видимо, как и большинство американцев, по натуре я игрок. Мне повезло. Вскоре у меня завелись доллары, много долларов. И тут я решил пойти ва-банк. Все, что было у меня, все до последнего цента вложил в новое дело. Альджауб – одно из моих предприятий. Не самое крупное.

– Значит, фонд имени Теодора Финчля.

– Вы угадали, Джордж, – спокойно подсказал Блер. – Вывеска. Всего только вывеска.

– Но это... – обычно невозмутимый, не привыкший выходить из равновесия ученый кипел от негодования. – Это...

– Это игра, дорогой Джордж. И смею утверждать, достаточно честная игра. Не горячитесь, не торопитесь с выводом. Выслушайте, потом судите.

Блер наполнил бокалы, они выпили. Эверетт старался не смотреть на американца. На душе его было тягостно.

– Итак, фонд имени Теодора Финчля, – неторопливо очищая банан, начал Блер. – Нет, нет, это не выдумка, он существует, этот фонд, он открыл мне доступ во все биологические институты Западного мира. Но я хочу быть откровенным с другом. Мы, конечно, не благотворители. Мы служим иному богу.

– Богу наживы? – усмехнулся Эверетт.

– Богу честолюбия, Джордж. И здесь вы не посмеете осудить меня. Назовите-ка мне ученого, не склонявшегося перед этим божеством.

– Их тысячи. Вам ничего не говорит, например, имя Жана Ламарка?

– Злосчастный предшественник Дарвина? Гений, непризнанный современниками, ослепший и умерший в нищете?.. Разве вся его долгая жизнь, отданная безуспешным попыткам утвердить свою теорию эволюции, не брошена на алтарь того же бога честолюбия?

– Не кощунствуйте, мистер Блер. Жан Батист Ламарк был одним из подлинных рыцарей науки, бесконечно далеких от каких-либо низменных расчетов.

– Итак, честолюбие – низменное чувство? Ладно, ладно, – замахал руками американец. – Не будем спорить. Суть даже не в этом. Хотите знать, что скрывается под нашей вывеской? Извольте...

Он извлек из кармана своей светлой спортивной куртки вчетверо сложенную газету, ногтем отчеркнул жирный заголовок. Эверетт с интересом пробежал небольшую статейку.

КТО СЛЕДУЮЩИЙ?

Вчера в Парижской Академии наук обсуждался очередной проект уничтожения опаснейшего виноградного вредителя – филлоксеры. Как известно, эта коварная американская тля была завезена в Европу сто лет назад и распространилась затем по всему свету.

До сегодняшнего дня наука не нашла по-настоящему надежных способов борьбы с этим чудовищным вредителем. Бесчисленные попытки найти на него управу неизменно оканчивались провалом. Неудача постигла и последнего претендента на Большую премию Парижской Академии, известного химика Шарля Совиньи. Крохотная, еле различимая в лупу тля пока еще сильнее человека! Ежегодно на многих тысячах гектаров – собирает она свою дань.

Итак, огромная премия, исчисляемая десятками миллионов франков, осталась не присужденной. Кто следующий?

– Желаете попытать счастья? – вернув газету, насмешливо осведомился Эверетт.

– Эта премия будет нашей, – заверил Блер. – И она, и десятки, сотни прочих. Я привел лишь один незначительный пример. Их можно множить до бесконечности.

– Значит, все-таки – бог наживы?

– Нет, тысячу раз нет, Джордж! Деньги не самоцель. Я создам собственную академию, привлеку в нее самые могучие и смелые умы. Наш век станет свидетелем величайшего торжества биологической науки. Будут решены самые актуальные вопросы современности, включая проблему создания социально здравого и процветающего общества.

– Вы безумец, Блер, – не удержался Эверетт. – Подлинный безумец. С помощью биологии решать социальные проблемы?..

– Да, Джордж, социальные проблемы, – твердо ответил Блер. – Мы неизбежно к этому придем. Однако не будем сейчас забегать вперед. Если не возражаете, поговорим о шистоцерке – с нее ведь мы будем начинать.

Эверетт кивнул. Раздражение его понемногу улеглось. Дерзкие замыслы американца, вопреки рассудку, всколыхнули его воображение.

– Кстати, – заметил Блер. – Я слышал, вы недурно владеете русским?

– С сорок третьего – я участвовал тогда в совместной англо-советской противосаранчовой экспедиции в Иране. – Эверетт с любопытством посмотрел на Блера. – А что, это важно?

– Весьма.

Из вделанного в стену сейфа американец вытащил большую фиолетовую папку, протянул Эверетту.

– Часть материалов здесь на русском языке, – пояснил он. – Я ведь тоже владею им.

На лицевой стороне папки значилось:

Профессор Боровик
ВЗГЛЯДЫ И ОПЫТЫ

Глава 6
Космический ключ

"...Да, это было одним из наиболее загадочных явлений природы. Катастрофические, ничем казалось бы необъяснимые вспышки массового размножения прожорливых насекомых периодически обрушивались на страны Ближнего Востока и Индостана. В конце сороковых годов нам удалось установить зависимость этих вспышек от цикличности солнечной радиации. К тому времени многочисленные исследования доказали, что и живая и мертвая природа в течение сотен миллионов лет отражала извечные ритмы солнечной активности. Было выяснено, что по всей тропической зоне нашей планеты одиннадцатилетняя цикличность вызывает усиление и ослабление муссонных осадков в различные годы цикла. Эти-то ритмические изменения условий среды обитания и выработали в процессе эволюции у шистоцерки способность к грандиозным массовым размножениям в периоды, наиболее для нее благоприятные.

Итак, причина таинственных вспышек найдена, но то лишь первый шаг. Многое оставалось еще неясным, и главное – поразительная синхронность явления. Вспышка массового размножения щистоцерки на огромных территориях от западных берегов Африки и до Восточной Индии начиналась, как по сигналу. И вот тут-то впервые возникла мысль о "Космическом ключе..."

– "Космический ключ?" – задумчиво повторяет Эверетт. – Любопытная догадка...

– Читайте, читайте дальше, – откликается Блер. – Сейчас будет ясно.

"Термин этот родился позднее, а тогда... Тогда мы только подивились, что догадка не пришла к нам раньше. Во время исследований она напрашивалась не раз. Откуда, например, как не из космоса, мог подаваться сигнал, поднявший в конце двадцатых годов чудовищную волну паранской шистоцерки в Аргентине, одновременно с волнами пустынной саранчи в Восточном полушарии? Начались поиски, многолетние и почти безрезультатные. Сказать по правде, то были горькие годы. Хотя мы и накопили обильный материал, подтверждающий гипотезу "ключа", но все попытки поймать его, зафиксировать, были тщетны. Мы даже не решались публично, вне стен лаборатории употреблять само выражение "Космический ключ". Это был как бы наш пароль. А в печати, в дискуссиях мы могли говорить лишь о "неизвестной составной части солнечного излучения, обнаруживаемой по ее биологическому действию". И только недавно последние опыты, поставленные с учетом добытых астрофизиками данных, увенчались, наконец, успехом. "Космический ключ" был получен искусственно в нашей маленькой лаборатории под Минском".

Эверетт переворачивает страницу.

– Дальше другое. Вырезка из какого-то журнала.

– Это вы почитаете на досуге, Джордж. Дайте-ка мне ее на минутку... – затянутая в перчатку рука ловко подхватывает раскрытую на середине папку. – Вот, смотрите, здесь он опять говорит о своем "ключе".

"...Нет, это не было сенсацией. Работы наши опубликовывались, но не привлекли тогда внимания. Оно и понятно – характер применения "ключа" был слишком специфичен. В лабораторных условиях преобразовывали одиночную разновидность шистоцерки в стадную. Затем опыт был повторен с успехом у вас, в Туркмении, и тут... Тут мы оказались на распутье. В самом деле, чем заниматься саранчеведам, когда разгаданы все тайны? Один из наших молодых товарищей настойчиво выдвигал предложение об искусственном массовом размножении саранчи на удобрения. При всей кажущейся фантастичности идея безусловно содержала рациональное зерно. Но впереди уже открылись новые, неизмеримо более широкие перспективы. Мы решили испытать "Космический ключ" на других формах жизни. Признаться, к этому времени мы все чувствовали себя скорее биофизиками, чем энтомологами. Кое-кто уже открыто упрекал нас за "измену", а представленный проект вызвал настоящий переполох в отделе Министерства сельского хозяйства, которому подчинялась тогда лаборатория. Но совесть наша была чиста. Многолетняя работа по саранчовым полностью завершилась, позади не оставалось недоделок.

Да, мы воссоздали их – "лучи жизни". Воссоздали, но пока еще не полностью овладели ими. Что, собственно, представляют они собой? Это целая гамма элементарных частиц, лишенных электрического заряда и обладающих колоссальной проникающей способностью. Решающую роль играют здесь нейтрино, истинная природа которых совсем недавно раскрыта нашими физиками.

Есть основания полагать, что в далеком геологическом прошлом они изливались на матушку-Землю в значительно больших количествах. Однако и сейчас, в годы усиления солнечной активности, в экваториальной области "лучи жизни" продолжают еще оказывать свое воздействие. Оно очень слабо, еле уловимо, но некоторые виды прямокрылых, как мы убедились, все же воспринимают сигналы космоса. Такой же примерно фон создавали и наши излучатели при опытах с шистоцеркой. Мы рассчитывали, что при увеличении мощности начнут отзываться и другие организмы. Трудность заключалась в том, что никак не удавалось избавиться от сопутствующих жестких излучений, которые при повышении мощности прогрессивно возрастали. Опять наступила пора поисков и разочарований. Опыты над животными разных видов провалились. Ничто не могло уберечь их от губительного действия всепроникающих гамма-излучений. Несколько иначе обстояло дело с представителями растительного мира. Здесь нам приходилось строить не на пустом месте. Многочисленные работы по стимулированию роста и развития растений малыми дозами ионизирующих излучений давали обнадеживающие результаты. Неясным оставался лишь механизм воздействия, и тут мы имеем сейчас возможность многое прояснить. Днями я направляю Вам подробный отчет о последних опытах..."

Эверетт прерывает чтение, поднимает на собеседника недоумевающий взгляд:

– Откуда эти отрывки?

– Первый – из стенограммы выступления перед молодежью. Второй – из письма фронтовому другу, некоему Асперу Кулиеву. Отчет, на который он ссылается, тоже здесь. Вы найдете позднее – вырезка из Вестника Академии наук.

– Вырезка – понятно. Но стенограмма, письмо...

– Копия письма.

– Все равно. Откуда это к вам попало?

– Черт возьми, я и позабыл, что в каждом британце сидит Шерлок Холмс! Да не смотрите на меня такими глазами, Джордж. Я встречался с Боровиком, даже подружился с ним. У него не было от меня секретов.

– Вы... подружились?

– Что же здесь странного? Я верный последователь профессора Боровика, если хотите – его тень, только и всего.

– Тень? Я опять не понимаю вас, – признается Эверетт.

Блер улыбается одними глазами. Сейчас он очень серьезен, хотя взгляд его светло-карих глаз безмятежен по-прежнему.

– Что же непонятного. Все люди отбрасывают тени. Чем значительнее индивидуум, тем они плотнее, пуще. В некоторых случаях, ну, например, когда солнце подсвечивает сзади, тень даже обгоняет человека. Так и здесь. Боровик – личность незаурядная, его догадки, опыты сулят интереснейшие открытия. У себя на родине он, увы, не пользуется ни признанием, ни поддержкой. А я увлекся его идеями и считаю долгом своим обеспечить их развитие и торжество.

– Вы говорите, он не пользуется поддержкой? Но эти вырезки...

– Они ни о чем не говорят, Джордж. Боровик продвигается вперед куриным шагом. Мне достоверно известно, что он поставлен сейчас под начало человека ограниченного, бездарного, наложившего вето на все его опыты. Профессор слишком скромен, он не сумеет постоять за себя.

– Да, это так, – подумав, подтверждает Эверетт. – Ведь я немного знаком с ним. Встречался тогда в Иране.

– Вот видите, – подхватывает Блер. – Итак, для начала мы продублируем уже известные нам работы Боровика. Здесь, в Альджаубе, найдутся все необходимые материалы и оборудование. Хочу только предупредить вас, Джордж: вы совершенно свободны в выборе тем. Если, к примеру, вам захочется продолжить свои старые опыты над "хлыстом"...

– Над "хлыстом"?! – положительно, это был день сюрпризов. – Вы слышали о моем "хлысте"?

– Интересная мысль – воздействие звуком, – не отвечая на вопрос, замечает Блер. – Как она пришла вам?

– Сама по себе мысль не так уж и нова, – с трудом преодолевает волнение Эверетт. – И если это действительно интересует вас...

– Разумеется, дорогой Джордж. Иначе я не стал бы напоминать вам.

– Мысль не нова, – повторил Эверетт. – До сих пор еще на Востоке шум – единственное оружие крестьянина в борьбе с саранчой. Правда, им удается, да и то не всегда, защитить поля только от пролетающей стаи. Но один раз в Джапуре, небольшом селении на Инде, я был свидетелем поразительного зрелища. Стая шистоцерки только что осела на маисовом поле, казалось, никакая сила не сдвинет ее оттуда раньше, чем всходы будут уничтожены подчистую... Но вот в поле высыпало все население деревни. Они не били, как обычно, кто во что горазд. Нет, подчиняясь "дирижеру" – полуголому, длиннобородому старцу неимоверной худобы, они выбивали частую дробь из сотен медных тарелок, воспроизводя звук непрерывно дребезжащего звонка большой силы. Ни на секунду не прерывая его, они двигались к пораженному саранчой полю. Я следил за ними, более удивленный, чем заинтересованный. Но вот они вплотную приблизились к посевам и... чудо свершилось! Шистоцерку сдувало звуком! Да, да, именно сдувало. Волнами она поднималась из-под ног людей и покидала поле.

– Поразительно! – прошептал американец.

– Это был страшный двадцать девятый год, когда чудовищные тучи шистоцерки обрушились на Индостан. Мне, молодому сотруднику индийской противосаранчовой экспедиции, было тогда не до самостоятельных исследований. Практическая работа отнимала все время. Но через несколько лет, когда вспышка окончилась, я вернулся в селение на Инде со звукозаписывающей аппаратурой. Увы, оно оказалось вымершим...

– Шистоцерка не пощадила их?

– Нет, другое. Засуха, голод, спекулянты взвинтили цены... в общем, обычная колониальная история. Но для меня это было тяжким ударом. Я мечтал, используя опыт Джапура, создать сильный звуковой "хлыст" для саранчи. Теперь планы мои рушились. Искать экспериментальным путем нечего было и думать. Откуда мог я взять необходимые для этого огромные средства?

– Теперь они у вас есть, Джордж.

Эверетт порывисто встал, с чувством пожал руку американцу.

– Извините меня, Бен, – тепло проговорил он. – Я вел себя, как мальчишка. Вы затеяли большое благородное дело. И что бы вами ни двигало, обещаю быть верным помощником.

– А я – верным другом, – Блер решительно отодвинул кресло. – Извините, Джордж, мне пора. Да и вас уже ванна ждет. Отдыхайте с дороги и помните: здесь вы сам себе хозяин.

Они вышли на терраску. Лохматые тени пальм легли поперек дороги. Зарево заката струилось над верхушками деревьев. Эверетт бросил взгляд на цветные крыши.

– Любопытно, – улыбнулся он. – Какая же ваша?

– А вы и не догадались? – Блер указал домик напротив. – Багровая. Честолюбие и неукротимость. Прощайте, дорогой друг. И не судите меня слишком строго.

Эверетт проводил его долгим взглядом. Американец миновал домик под багровой крышей и свернул на одну из боковых дорожек. Он шел к башне безмолвия.

Глава 7
Саранча путешествует без виз

Полковник Карабанов слушает внимательно, время от времени делает лаконичные записи в своем блокноте. Да, конечно, все это очень занимательно, ново и... совсем не то, что его сейчас в первую очередь интересует.

– Я, кажется, чересчур увлекся воспоминаниями, – спохватывается англичанин. – Ведь вам нужны только имена и даты.

Полковник кивает головой:

– В первую очередь. Но все равно, очень вам признателен. Мне и в голову не приходило, что с происхождением этих кузнечиков связано столько загадок. Однако скажите, доктор: неужели заметок из фиолетовой папки оказалось вам достаточно? Насколько я понял вас, там содержалась высказывания общего порядка. Ничего конкретного.

– У Блера было все.

– Вот как?

– Вплоть до конструкции излучателя профессора Боровика.

– Любопытно, – протянул полковник. – Очень любопытно. Не могли бы вы – в двух словах?..

– Вы имеете в виду устройство излучателя?

– Принцип действия.

– Принцип действия, да... – англичанин замялся. – Понимаете, как раз эти материалы находились у Патрика О'Лири, я знаю только с его слов. К тому же в вопросах физики...

– Мне хотелось хотя бы вкратце, – попросил Карабанов.

– Насколько я понял, в основе всего лежат нейтрино – удивительные частицы, со скоростью света пронзающие Вселенную. Они не подвержены сильным взаимодействиям, лишены электрического заряда и поэтому проникают всюду. Излучатели профессора Боровика и являются мощными источниками нейтрино.

– Любопытно... – повторил полковник и потянулся к телефону. – Что-то задерживается академик.

Вызвав Джанабад, он попросил соединить с Кулиевым.

Свет от маленькой настольной лампы падал на сжимавшую трубку темную, жилистую руку. Лица собеседников скрывались в полумраке.

– Идет и идет, – покосившись на окно, пробормотала полковник. – Хотел бы я знать, будет ли ей конец!

– Однажды в Кении полет стаи над городом продолжался более семи часов, – флегматично заметил англичанин. – Когда она опустилась, из леса донесся треск ветвей, ломавшихся под тяжестью насекомых.

В трубке загудело, и Карабанов поспешно поднял руку.

– Да, да, слушаю... Вот как? – в голосе полковника прозвучала тревога. – Так... так... понятно.

Он бросил трубку.

– Выезжаю в Джанабад, доктор. Видимо, придется прервать нашу беседу. Впрочем, если вы желаете присоединиться...

– Разумеется, – согласился Эверетт. – Я был бы очень рад встрече с советскими энтомологами.

Пять минут спустя легковой "газик" с зеленым значком пограничных войск уже мчался по неширокому, обсаженному деревьями шоссе. Туча саранчи по-прежнему застилала солнце, вокруг царил сумеречный полумрак, деревья не отбрасывали тени. Выпадавшие из стаи насекомые барабанили по брезентовому верху автомашины, из-под колес доносился противный треск.

– Вот это сила, – проговорил сидящий рядом с шофером молоденький лейтенант в пограничной форме. – И летит почти с быстротою ветра!

– Совершенно верно, – подтвердил англичанин. Вместе с Карабановым он устроился на заднем сиденье. – Она перелетает с быстротою ветра или несколько меньшей. Собственная скорость полета шистоцерки колеблется в пределах от 16 до 20 километров в час.

– А главное, – невесело пошутил полковник, – это насекомое путешествует без виз. Так-то вот, товарищ пограничник.

– Саранча путешествует без виз... – задумчиво повторил Эверетт. – Излюбленная фраза Блера.

– Он высказывался так открыто?

– О, это был совершенно необычный человек. Он мог говорить что угодно, не выдавая себя. Никогда нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно... Впрочем, все эти детали вряд ли представляют интерес сейчас.

– Нет, нет, профессор, пожалуйста, – возразил полковник. – У нас с вами именно сейчас времени хоть отбавляй. Два с половиной часа пути! Признаться, этот негодяй не на шутку заинтересовал меня.

– Да, он был стопроцентным негодяем, – согласился Эверетт. И, помолчав, добавил:

– И еще он был мне другом...

Глава 8
Башня безмолвия

Первое утро в Альджаубе... Нет, оно не было отмечено никакими чудесами, и все же...

Как и обычно, он проснулся ровно в шесть. В спальне стоял полумрак, сквозь спущенные жалюзи на пол падали лишь узенькие полоски света.

"Оранжевая", – вспомнил Эверетт, разглядывая клавиатуру на ночном столике. Жалюзи легко вспорхнули вверх, и он зажмурился от яркого солнечного света. Прикосновение к другой клавише раскрыло окна, – поток свежего воздуха хлынул в комнату. "Действительно, здесь легко обойтись без слуг", – сбросив одеяло, отметил Эверетт.

– Ванна, сэр? – раздалось из-за двери.

Эверетт не удержался от улыбки. Вот они, сюрпризы мистера Чародея!

Следующая мысль была о Мэй. Бедная девочка, она так восторженно все воспринимает. Кто знает, какие испытания ждут ее в этом Селении мертвых?

Мрачноватый, молчаливый Фарук помог разобраться в системе обслуживания. Нельзя было не отдать должного неведомым строителям, – все оказалось организованным изумительно удобно и рационально. На обеденном столе уже лежало доставленное пневматической почтой меню. Достаточно было набрать на специальном диске нужные номера, и заказанные блюда подавались прямо в буфет, откуда их оставалось только вынуть. Последнее, правда, вызвало некоторые сомнения у Эверетта:

– Надо ли было все так усложнять? Специальные лифты, транспортеры... Не проще ли кормить всех в общественной столовой?

Фарук молча пожал плечами.

Сюрпризы продолжались. Элегантный белый телефон оказался без наборного диска.

– Как же пользоваться им? – удивился Эверетт, машинально снимая трубку.

– Хелло, сэр! – раздался жизнерадостный, странно знакомый голос. – Как чувствуете себя в Альджаубе?

– Отлично, – ничего не понимая, ответил Эверетт.

– Что-нибудь нужно, сэр?

– Нет, нет, ничего...

– Ол райт, сэр, – невидимый собеседник положил трубку.

– Билли Бенч, – сказал Фарук.

– Что еще за Бенч?

– Билли Бенч, привратник. Телефон соединяется только с ним.

– Апостол? – Эверетт вспомнил забавного курчавобородого толстяка. – Странно, чертовски странно... Ну, а кто замещает мистера Блера во время его отлучек?

– Билли Бенч.

– Что ж, – усмехнулся Эверетт. – Больше я ничему здесь не удивляюсь.

Позавтракав, он вновь с решительным видом поднял телефонную трубку.

– Хелло, Бенч! Коль вы подобно господу богу един в трех лицах, распорядитесь-ка, чтоб я мог приступить к работе.

– Ол райт, сэр! – зарокотал Апостол. – Что там прохлаждается эта черная образина, шофер? Дайте-ка его мне сюда...

Эверетт в сердцах бросил трубку.

– Вы проводите меня, Фарук?

Шофер молча распахнул дверь на террасу. "Бьюик" по-прежнему находился у калитки. Садясь в машину, Эверетт невольно взглянул на домик под багровой крышей. Жалюзи там были спущены.

– Мистер Блер уехал, – сказал Фарук.

Буквально через, две-три минуты езды они оказались перед воротами, прикрывавшими вход в башню безмолвия. Верный принятому решению – ничему более не удивляться, – Эверетт заметил только, что нет смысла использовать машину на такое расстояние.

Фарук кивнул:

– Машину оставим в башне.

Ворота сами распахнулись перед ними, и Фарук осторожно провел машину через узенький тоннелеобразный проход.

В центре башни оказалась хорошо известная Эверетту по описаниям небольшая круглая площадка. Узенькие ячейки, когда-то служившие могилами огнепоклонникам-парсам, амфитеатром поднимались отсюда вверх.

Подчиняясь молчаливому приглашению шофера, Эверетт вышел из машины. Через массивную стальную дверь они проникли в пустынный коридор, освещенный лампами дневного света, затем оказались в огромном, заполненном аппаратурой зале.

Румяный рыжеволосый джентльмен выскочил из-за большого трансформатора.

– Приветствую, приветствую вас, дорогой коллега! – энергично потрясая великолепной шевелюрой, с энтузиазмом воскликнул он. – Позвольте представиться: Патрик О'Лири, физик.

Назвав себя, Эверетт обменялся с физиком крепким рукопожатием.

– Признаться, я уже потерял надежду встретить кого-либо в этом мертвом царстве, – шутливо заметил он.

– Не зря ж сие милое местечко так и зовется: Селение мертвых, – рассмеялся физик.

Фарук незаметно исчез, и Эверетт остался наедине с шумливым коллегою.

– Однако к делу, – провозгласил тот. – Наш шеф очень спешит, и я, признаться, разделяю его нетерпение.

– Вы тоже работаете над социальными проблемами? – пряча улыбку, поинтересовался Эверетт.

О'Лири как-то сразу притих. Его румяное, усеянное веснушками, добродушное лицо потускнело.

– Да, да, да, это и меня смущает. Шеф наш великий человек, но его "социально-биологические" или "биолого-социальные" проекты... Ведь это бредни, дикие бредни! Скажите, а вам не кажется, что он несколько того?.. – физик выразительно постучал пальцем по лбу.

– Не знаю, – смутился Эверетт. – Он не излагал мне своих проектов. Только намекнул.

– Ладно, ладно, – вновь оживился физик. – Вам, разумеется, не терпится поскорее войти в курс дела! Пойдемте.

Они снова вышли в коридор.

– Читайте надписи, – предложил 0'Лири.

На многочисленных, выходящих в коридор дверях виднелись узенькие таблички.

– "Мароккская саранча", – прочел Эверетт. – "Шистоцерка", "Азиатская саранча", "Прусс богарный"...

Он быстро прошел вдоль коридора. Тут были перечислены все виды саранчи, дающие массовые вспышки.

– Веселенький набор, – рассмеялся О'Лири. – Ассортимент, как видите, достаточно широк. Вам отдана львиная доля площади. Но я не завидую, нет, нет.

Продолжая тихо посмеиваться, он толкнул первую попавшуюся дверь. За ней оказалась лаборатория, прекрасная энтомологическая лаборатория, оборудованная всем необходимым для исследований и размножения насекомых, но...

– Позвольте, – воскликнул Эверетт. – В такой температуре...

– В такой температуре отлично работается, не так ли? – подмигнув, перебил его физик. – А что до букашек, они тоже чувствуют себя здесь совсем неплохо. Смотрите.

Он указал на большой с двойными стеклянными стенками ящик, в котором копошилось десятка два зеленоватых кузнечиков итальянской саранчи. Укрепленный изнутри термометр показывал пятьдесят пять градусов!

– Шеф рассказывал мне, какая духота царит в вашей лондонской лаборатории. У нас иначе. Можете заказать любой климат для "подопечных", а сами наслаждаться всеми благами цивилизации. Вплоть до кондиционированного воздуха! – заключил О'Лири, почему-то сопровождая свои слова веселым смехом.

"Да он весельчак, – отметил Эверетт и вспомнил Апостола. – Однако в этом Селении мертвых обитают на редкость жизнерадостные люди!"

– А вот и один из ваших ассистентов, – физик указал на приближавшегося к ним смуглого молодого человека. – Их у нас на каждую лабораторию по одному. Это Итальянец.

– Абу-Сир-аз-Джиллиад, – представился ассистент.

– Слышали? – снова рассмеялся физик. – И у всех такие же! Я их именую по лабораториям, чтоб не сбиться. Мистер Итальянец, мистер Прусс, мистер Шистоцерка...

Эверетт нахмурился. Бесцеремонность добродушного коллеги начинала раздражать.

– Ну, я пойду, пойду, – внезапно заторопился физик. – Прервал на середине интереснейшее исследование... Вы заглядывайте, всегда рад видеть вас.

– Постойте, – удержал его Эверетт. – Ваша работа тоже связана...

– Да, да, да, – затараторил физик. – Вы разве не знаете? Мы повторяем опыты профессора Боровика. Вернее, пытаемся повторить их. Пока ничего не получается. Нам не хватало опытного энтомолога. Но сейчас, с вашей помощью, дело, разумеется, пойдет.

И он вышел так же стремительно, как и появился.

Эверетт был несколько озадачен. Опыты профессора Боровика... Да, конечно, он давно мечтал повторить их, проверить. Но какой интерес могут представлять они для физика? Почему О'Лири специально занимался ими? Непонятно...

– Абу-Сир?.. Вы позволите так называть вас?

– О да, сэр, – улыбнулся лаборант. – И если вам удобнее пользоваться системою мистера О'Лири... Кстати, и мистер Бенч зовет нас также, по табличкам наших лабораторий. Мне кажется, это ему очень нравится.

– А мне – не очень, – отрезал Эверетт. – Итак, к делу, Абу-Сир, к делу.

До обеда он детально ознакомился с лабораториями. В них имелось все, чего только можно было пожелать, к каждой примыкал небольшой инсектарии, в котором хранились кубышки саранчи. Были здесь и комнатки для отдыха. Кроме того, в конце коридора примыкала к владениям О'Лири специальная лаборатория для облучение насекомых.

Лаборанты, исполнительные туземцы, производили самое лучшее впечатление. Правда, подготовка их была более чем скромной, но недостаток теоретических познании искупался сообразительностью и сноровкой.

После осмотра Эверетт собрал их в одной из лабораторий.

– Кто же руководил здесь работами до меня? – поинтересовался он.

– Мистер Блер, сэр, – последовал ответ.

– Ну, а в его отсутствие?

Лаборанты переглянулись.

– Работали самостоятельно, сэр, – нерешительно ответил один из них. – По заданной программе... И под наблюдением мистера Бенча.

Опять этот вездесущий Бенч! Однако Апостол тут не сидит без дела... Эверетт задумался. Только сейчас по-настоящему осознал он всю неопределенность своего положения. Кто он – научный руководитель или консультант? В чем его обязанности и права? Подписанный им в Лондон договор говорил только о работе "на опорной станции фонда имени Теодора Финчля в течение трех лет". И никаких подробностей. Тогда он как-то не придал этому значения...

– Будем продолжать начатые вами опыты, – решил Эверетт. – Я имею в виду изучение механизма воздействие ионизирующими излучениями. А попутно посмотрим, чего можно достичь при помощи волн звуковых...

Обедал он здесь же, в башне. Предусмотрительности Блера поистине не было предела. В каждой комнате отдыха имелся специальный шкаф с уже знакомым ему наборным диском. Обеды, завтраки и ужины доставлялись сюда из таинственной столовой. Как видно, связь оставалась единственным пробелом в блестящем сервисе Альджауба. Правда, телефоны имелись в каждой комнате, но...

– Хелло, сэр! – загремело в трубке, едва Эверетт снял ее с рычажка. – Как дышится в нашей берлоге?

– Откуда, черт возьми, вам известно, что это я? – обозлился Эверетт.

– Ха-ха-ха! – невесть чему рассмеялся жизнерадостный Апостол. – Хо-хо-хо! Да вы шутник, сэр. Разве не слышали, что я вездесущ и всеведущ?

– Я хотел бы... – Эверетт вовсе не был расположен к шуткам. – Мне надо связаться со своей ассистенткой, мисс Сногсби. Если это, конечно, не противоречит здешним правилам.

– Нисколечко, сэр. Полагаю, мисс Сногсби рада будет услышать вас. Бедняжка что-то грустит.

– Прошу соединить, – осведомленность этого типа приводила его в ярость. – Я жду.

– Ол райт, сэр! – в трубке щелкнуло, и в ту же минуту раздался милый голосок Мэй.

– Это я, Мэй, – поспешно проговорил Эверетт. – Как вы себя чувствуете?

– Что-то нездоровится, – пожаловалась она. – Вы позволите мне не выходить до завтра?

– Ну разумеется. Отдыхайте, набирайтесь сил. Вечером я загляну к вам и расскажу...

– Милый мистер Эверетт, – вздохнула девушка. – На меня напала такая хандра... Лучше я побуду одна сегодня. А завтра... Завтра с утра явлюсь на работу. Можно?

– Да, да, конечно, – смутился Эверетт. – У меня здесь дюжина помощников, и мы отлично справимся. Пусть вас ничто не тревожит, Мэй.

– А что там поделывает... наш хозяин? – с запинкой спросила девушка. – Вы его видели сегодня?

– Он уехал, – Эверетт почувствовал, что у него пересохло в горле. – Во всяком случае, собирался ехать.

– Вот как! И даже не счел нужным попрощаться...

– Просил извиниться и передать вам привет, – вероятно, впервые в жизни солгал он.

Мэй промолчала. Эверетт медленно, очень медленно опустил трубку. Меж ними преграда, старая как мир преграда. И Блер, пожалуй, здесь вовсе ни при чем. Возраст – вот главное. Они люди разных поколений, этим сказано все...

Вечерам, собираясь домой, Эверетт заглянул к О'Лири. Физика он застал снимающим показания большого светящегося потенциометра.

– Завтра с утра можно будет приступить к опытам, – сообщил он О'Лири. – Я подготовил партию зрелой шистоцерки.

– О, великолепно, – оживился физик, отодвигая записи. – Как это удалось вам так быстро?

– Надо отдать должное Блеру, организовано все блестяще. В лабораториях имеется саранча самых различных возрастов. Размножение и выращивание ее поставлено безупречно.

– Но чем же тогда объясните вы провал наших опытов? Мы в точности следовали рецептам этого русского профессора.

– Мне кажется, тут дело в неточном определении возрастных групп, – подумав, ответил Эверетт. И спохватился:

– Вы сказали: рецепты?

– Ну да. У нас имеются исчерпывающие указания. Даже чертежи аппаратуры, применявшейся профессором Боровиком.

– В материалах этого я не видел.

– Шеф передал прямо мне, в физическую лабораторию... Все уже собрано. Так что можете седлать коня и – марш-марш, галопом!..

Они вышли вместе.

– Я провожу вас, – предложил О'Лири.

– Как тихо, – прислушиваясь к журчанию воды в канаве, заметил Эверетт. – Трудно даже поверить, что этот поселок обитаем.

– Общение здесь не очень-то поощряется, – весело заметил неунывающий физик. – К тому же туземцы неплохо вышколены. Апостол держит их в ежовых рукавицах.

– Ежовые рукавицы и комфорт? – Эверетт указал на уютненькие коттеджи. – Что же все это значит?

– Кнут и пряник, – рассмеялся О'Лири. – Коттеджи – задаток. Когда осуществятся великие замыслы шефа, все сотрудники станут маленькими князьками. А пока – работа и дисциплина. Дисциплина и работа!

На террасе их встретил Фарук.

– Вы не понадобитесь сегодня, – отпустил его Эверетт.

Молча поклонившись, шофер вышел.

– Ну как, неплохая школа? – физик с наслаждением растянулся в плетеном кресле. – Мне нравится.

– А мне – не очень. – Эверетт нахмурился, вспомнив, что вторично произносит эту фразу. – Будете пить?

– Если не возражаете, что-нибудь покрепче. У нас тут водится неплохой ром.

Действительно, на нижней полке буфета, среди солидного запаса горячительных напитков, Эверетт обнаружил несколько бутылок ямайского рома. Откупорив одну из них и "вызвав" фрукты, он вынес угощенье на террасу.

– Чудесно! – воскликнул физик, приподняв бокал. – Посмотрите, как играет луч в золотистой жидкости. Янтарь, чистый янтарь! А когда пьешь, кажется, что глотаешь частицу солнца.

Эверетт не удержался от иронической улыбки. Видно, увлечения его коллеги несколько шире, чем можно было думать...

– Да, да, да, – мелкими глотками осушая бокал, продолжал О'Лири. – Частицы солнца... Выпьем за Великое Светило, Эверетт. Пейте и передайте мне бутылку. Чего, чего, а рома хватает в Альджаубе...

Рассеянно слушая быстро пьянеющего физика. Эверетт думал о своем. Разговор с Мэй не выходил из головы. Блер вскружил голову бедной девочке, это ясно. Он остался один, совсем один. Единственный близкий человек потерян!

– Э, да вы совсем не пьете, – спохватился физик. – Давайте-ка свою чашу, Выпьем, коллега, выпьем за ваше посвящение в жрецы Неугасимого Пламени!

– Вы пьяны, О'Лири, – послушно подставляя бокал, с улыбкой заметил Эверетт. – Вам не следует больше пить.

– Да, да, – восторженно подхватил физик. – Да, да, да! Я пьян, я совершенно пьян, но не от рома, нет. Неугасимое Пламя струится в моих жилах. Это блаженство, Эверетт, это подлинное блаженство. Когда-нибудь и вы испытаете его. Только нам, адептам великого Заратуштры, доступны эти неземные чувства...

Эверетт оторопело смотрел на своего коллегу: О'Лири преобразился. Огненная его шевелюра вздыбилась над побелевшим лицом, глаза пылали.

– Да, да, да, – все более распаляясь, продолжал ирландец. – Мы преемники мудрых мидийских магов! Наше божество – великий Агура Мазда! Вы не читали древние книги Авесты, Эверетт? Агура – это свет, правда, доброта, знание. Ему противостоит злой дух Ангра Майнью – весь тьма, лживость, злоба и невежество. Это он примешивает яд к растениям, дым к огню, грех к человеку, смерть к жизни...

– Прекрасная легенда, – примирительно заметил Эверетт. – Все это очень...

Но физик положительно закусил удила:

– Это откровение! Да, да, да, откровение, а не легенда! О, вы еще придете к нам. Придете! Или же разделите участь того – молодого, самоуверенного...

– О ком это вы? – насторожился Эверетт.

– Нет, нет, не спрашивайте. Сейчас мне некогда. Я тороплюсь, я должен спешить. Прощайте, Эверетт!

И неугомонный физик, сорвавшись с места, устремился на улицу. Эверетт только пожал плечами. Трудно, очень трудно было ничему не удивляться в Альджаубе.

Пить больше не хотелось. Не зная чем заняться, Эверетт прошел по комнатам, вернулся в кабинет, впервые присел за письменный стол. Знакомая фиолетовая папка привлекла его внимание. "Профессор Боровик – взгляды и опыты"... Мысли унеслись в прошлое. Сорок третий год, совместная англо-советская экспедиция. Волны пеших саранчуков едва не покрывают баллоны автомашин. Тучи взрослых насекомых препятствуют старту самолетов. Как давно это было, как бесконечно давно!

Эверетт раскрывает папку, медленно перелистывает вшитые страницы. Надо отдать должное Блеру, – материал обширнейший. Стенографические записи выступлений, выдержки из невесть каким путем добытых писем, вырезки из журналов. Судя по всему, его советский коллега отнюдь не чурается массовых научно-популярных изданий. Именно в них он излагает свои смелые, граничащие с фантастикой прогнозы. Митогенетические излучения... "Теория камертона"... "Органы настройки" у животных.

Любопытно, чертовски любопытно... А это что?

Он остановился на вырезке из советского молодежного журнала.

Опираясь на ряд опытов, поставленных с применением метода парамагнитного резонанса, Боровик высказывал догадку о самом широком взаимодействии жизненных процессов с полным спектром электромагнитных колебаний. Эверетт дважды перечитал статью, оставляя на полях многочисленные пометки.

Начинались сумерки. Эверетт захлопнул папку, с наслаждением потянулся. Да, это был веселенький денечек. Впечатлений – с избытком, кажется, он сыт ими по горло. Теперь – отдыхать. И прежде всего отгородиться от Альджауба. Где она – славная оранжевая кнопка?

Нащупав клавиатуру, Эверетт бросил взгляд в окно. На вершине мрачной, оплавленной закатом башни виднелась человеческая фигура. Сразу забыв про кнопку, он потянулся за биноклем. Ну да, так и есть, это был неистовый ирландец. Скрестив руки на груди, оборотясь лицом к заходящему светилу, О'Лири неподвижно стоял на самом краю уступа. Огненная шевелюра его пылала.

Глава 9
"Так сказал Заратуштра"

Мэй, как и обещала, с утра вышла на работу. Нетрудно было заметить, что девушка чем-то сильно взволнована. Внимательно наблюдавший за нею Эверетт несколько раз пытался выяснить причину, но Мэй явно уклонялась от разговора. В конце концов, махнув на все рукою, он с головой ушел в работу. Мэй помогала с обычным старанием и знанием дела.

Первый же опыт принес успех. Облученные особи одиночной шистоцерки стали сбиваться в кучу. О'Лири, проявлявший удивительную заинтересованность в опыте, пришел в восторг.

– Можно повторить в более широком масштабе, – предложил он. – У нас есть специальная площадка на несколько гектаров.

– Что ж, – подумав, ответил Эверетт. – Это было б интересно. Надо только принять меры предосторожности.

– Все меры приняты. К тому же – вокруг пустыня, – махнул рукой беззаботный физик.

– Шистоцерка умеет преодолевать пустыни, высочайшие горные хребты и даже океаны, – возразил Эверетт. – Отдельные насекомые добирались и до вашей родины, О'Лири, но, к счастью, не смогли прижиться там.

Поручив Мэй заняться подготовкой к новому опыту, он послал одного из лаборантов за фиолетовой папкой. Мысли, возникшие при чтении статьи Боровика, не давали ему покоя. Да, конечно, биотоки – одно из самых удивительных свойств живого организма. Взаимодействие их с внешними волновыми колебаниями, – вот ключ к решению многих биологических проблем. И не в этом ли заключена разгадка звукового "хлыста" Джапура?..

Изучая работы Боровика, Эверетт внезапно обнаружил на полях следы сделанных до него пометок. Они, видимо, были тщательно стерты в свое время, но кое-где на бумаге сохранились еле заметные оттиски жесткого карандаша. К сожалению, слов разобрать было невозможно.

Эверетту припомнились вчерашние бессвязные речи захмелевшего физика.

– Абу-Сир, – обратился он к лаборанту. – Вы утверждаете, что до меня работами здесь руководил лично мистер Блер?

– Да, сэр, – ответил лаборант, как показалось Эверетту, не совсем уверенно. – Мистер Блер, затем мистер Бенч.

– И у меня не было других предшественников?

На сей раз вопрос, поставленный в упор, явно смутил лаборанта. Абу-Сир бросил тревожный взгляд на телефон, будто ожидая, что из аппарата вот-вот выпорхнет дух вездесущего Апостола.

– Не было, сэр, – с заминкой ответил он.

Эверетт с сомнением покачал головой.

К работе над "хлыстом" он решил привлечь того же Абу-Сира, самого толкового из лаборантов. Вопрос об оборудовании решился просто. Билли Бенч понял все с полуслова.

– Ол райт, сэр, – прогудел невидимый Апостол. – Помещение будет к обеду. А через десять минут к вам явится механик.

И он явился, невесть откуда взявшийся, исполнительный и немногословный, как Фарук, туземец. Внимательно выслушав Эверетта, собрав наспех набросанные эскизы, он поклонился и молча вышел.

– Я начинаю входить во вкус, – заметил Эверетт своему помощнику. – Что, что, а работать тут можно.

– О да, сэр, – вежливо согласился Абу-Сир.

К обеду новое помещение было подготовлено. Механик даже успел сконструировать специальную сирену переменной частоты и поместить ее в большом, пока еще пустом стеклянном ящике. Там же установили звукозаписывающую аппаратуру.

Эверетт пригласил О'Лири.

– Во время опытов мне надо точно регистрировать изменения частоты и тональности звука. Для этого нужны специальные приборы...

– Да, да, да, – с готовностью отозвался физик. – С удовольствием помогу вам. Речь идет о звуковом "хлысте" для шистоцерки, не так ли? Блер говорил о нем.

При новой лаборатории оказалась и комната отдыха с неизменным буфетом-автоматом. Здесь они и пообедали втроем, пригласив Мэй разделить компанию. На сей раз, к немалому удовольствию Эверетта, О'Лири был умерен в питье, остроумен и оживлен.

Тут же они и договорились обо всем. Опыт с облучением на открытой площадке назначили на завтра. Мэй приняла на себя всю подготовку, а физик обещал проследить за переброской излучателей. Эверетт был доволен, очень доволен – ему не терпелось заняться своим "хлыстом".

Остаток дня он провел с Абу-Сиром и механиком в звуковой лаборатории. Физик сдержал слово и установил все необходимые приборы.

– С утра можно и начинать, – с удовлетворением заметил Эверетт. – Мы заберем у Мэй часть облученных сегодня насекомых и посмотрим, как они будут реагировать на звуковые волны.

– На завтра у нас уже кое-что намечено, – напомнил физик.

– Ах да, – спохватился Эверетт. – Разумеется, мы прежде выедем на площадку. Ну а потом... Понимаете, О'Лири, я ждал много лет. Уже отчаялся осуществить свой проект и вот теперь...

– Да, да, да, – заражаясь его волнением, подхватил физик. – Это чертовски интересно. Звуковой "хлыст"! Здорово задумано. Как пришло вам в голову?

– Это, собственно, не моя идея, – смущенно улыбнулся Эверетт. – В одном селении штата Бомбей...

– Да, да, вспомнил, – перебил экспансивный ирландец. – Полуголый старец, медные тарелки... Я о другом. Как объясняете себе вы это явление?

Эверетт задумался.

– Признаться, до последнего времени я не мог в этом разобраться. И только вчера, познакомившись с переводом одной статьи...

– Нас опередили?! – воскликнул физик.

Эверетт невольно улыбнулся его испугу.

– Эта статья затрагивает лишь чисто теоретические вопросы. Но в ней, мне кажется, я нашел ответ и на интересующую нас проблему. Там очень любопытно трактуется роль биотоков... Скажите, О'Лири, вам никогда не случалось наблюдать взлет большой стаи саранчи?

– Ни разу.

– Любопытнейшее зрелище. Мириады особей, как по сигналу, взмывают вверх, застилая солнце. Заметьте – как по сигналу! Но кто же мог подать им этот сигнал?

– Да, да, – прошептал физик. – Кто мог подать?

Обычно румяное лицо его побледнело, глаза горели, и на мгновение Эверетту припомнился вчерашний силуэт на башне.

– Вам дурно, О'Лири?

– Нет, нет, продолжайте, пожалуйста.

– Оставим на время мысль о сигнале, – предложил Эверетт. – Что еще могло бы так дружно поднять стаю в воздух? Вы можете ответить: цель полета – поиски пищи. Это верно. Но почему, скажите, миллионы особей поднимаются вместе? Разве в одно время они кончают "трапезу"? Да ничего подобного! Я наблюдал это много раз. В то время как одни еще пожирают зелень, другие ползают по земле, по обглоданным стволам деревьев. Почему же эти, последние – не улетают? Чего ждут они?

– Может быть – температура? – подсказал О'Лири.

– Важнейший фактор, – согласился Эверетт. – Саранча может взлететь, если только "мускулы" достаточно нагреты. Ее "моторчик" разогревается при температуре около 25 градусов. Но и это еще не обусловливает взлета. Никакая жара не поднимет в воздух только что опустившуюся стаю. Тут что-то другое...

– Но что же?

– Это только предположение, догадка, ее следует проверить, – предупредил Эверетт. – Мне думается: все дело в магнитном поле нерва.

– Магнитное поле нерва?

– Оно обнаружено совсем недавно. Возникает через пять десятитысячных секунды после раздражения... Разумеется, величины этих полей у единичных насекомых микроскопически малы. Но накладываясь друг на друга, умножаясь тысячекратно, они быстро, почти мгновенно возрастают.

– Да, да, – воскликнул О'Лири. – Так, очевидно, оно и есть!

– Теперь представим себе стаю шистоцерки, – продолжал Эверетт. – Она заканчивает очередное пиршество. Часть саранчи еще работает челюстями, поспешно перемалывая корм, другие ползают, собирая остатки пищи. Есть и такие, что уже сейчас стремятся в полет. Тела их излучают электрические импульсы. Пока поле еще слишком слабо. Но вот все больше и больше саранчи включается в этот своеобразный "хор". Наконец, волновые колебания достигают нужной силы и...

– И стая целиком отрывается от земли! Да, да, да...

– Мне очень часто приходилось осматривать поврежденные плантации, – продолжал Эверетт. – Принято считать, что шистоцерка опустошает их подчистую. Но это неверно. Каждый раз я обнаруживал там какие-то остатки корма. Трудно объяснимый факт, если учесть потрясающую жадность саранчи. Однако, если догадка моя верна...

– Да, да, разумеется, сигнал! – подхватил физик. – Он действует, как команда на дисциплинированное войско. Конец привалу, котелки на бок и вперед, только вперед!

– Видно, в свое время и вы потаскали ранец, – улыбнулся Эверетт.

– Был в самом пекле. Только чудо спасло меня от гибели, – уже без всякого воодушевления пробормотал О'Лири. Оживления его как не бывало.

– А не хватит ли на сегодня? – взглянув на стенные часы, угрюмо заметил он. – Пора и по домам.

Привыкший уже к экстравагантности своего коллеги, Эверетт только пожал плечами.

Они проводили Мэй до ее домика под белоснежной крышей и, попрощавшись с дедушкой, в нерешительности остановились на безлюдной аллее.

– Да... – вздохнул Эверетт. – Что там ни говори – тоскливое местечко.

– Зайдем ко мне? – предложил О'Лири.

– Пойдемте, – равнодушно отозвался Эверетт. И усмехнулся: – Взглянем на вашу крышу.

– Да, да, да, – рассмеялся физик. Он уже снова был оживлен и весел, непостижимый этот человек. – Держу пари – не отгадаете!

– Конечно же – изумруд! – в тон ему отозвался Эверетт. – Цвет радости, оптимизма, жизни.

– Нет.

– В таком случае – кармин... Нет? Оранж... Тоже нет? Ультрамарин, лазурь, нежно-голубой...

– Нет, нет и нет! – О'Лири быстро увлек спутника в глубину аллеи. – Смотрите, вот моя обитель.

– Ну и ну!.. – только и смог ответить Эверетт.

Крыша коттеджа горела червонным золотом!

– Наш шеф, как видите, не лишен фантазии.

– Увы, довольно мрачной. Альджауб – Селение мертвых... Ну что б назвать Городом Разноцветных Крыш?

Пригласив гостя в кабинет. О'Лири нажал одну из кнопок. На середину комнаты послушно выкатился десертный столик, точно такой же, как у Эверетта, только с ромом вместо коктейля.

– Должен признаться, я очень редко пью, – заметил Эверетт.

– Здесь привыкнете пить почаще, – заверил его О'Лири, придвигая стулья.

На письменном столе в беспорядке валялись книги. Эверетт машинально поднял одну из них. "Ренан, – прочел он на обложке. – Исторические религиозные этюды". Рядом лежало прекрасное издание "История религий" Мензиса.

– Увлекаетесь религиозными проблемами? – обернулся он к О'Лири.

– Присядем, – ответил тот.

Пряча улыбку, Эверетт подсел к столику. Что происходит с этим чудаком? Только что шутил, смеялся и вот опять набежала тучка...

Они выпили в молчании. "Что это я! – спохватился Эверетт. – И впрямь, можно так втянуться!".

– Верите вы в бога? – внезапно спросил О'Лири.

Эверетт пожал плечами:

– Вот вопрос, над которым не задумывался ни разу.

– А я из богобоязненной католической семьи, – угрюмо сказал О'Лири. – С детства вера была для меня всем: и утешением, и наградой, и надеждой. С малых лет мечтал я о рае, а оказался... в аду. В гитлеровском аду.

– Вы были в плену?

– Угодил к ним в лапы еще в Дюнкерке. Всю войну провел в Заксенгаузене. Если б вы знали, Эверетт, если бы только знали...

– Я многое читал.

– Этого не расскажешь, нет, нет. Надо было самому видеть, пережить, только тогда... Впрочем, – О'Лири с усмешкой посмотрел на гостя. – Кто знает. Для вас, быть может, еще не все потеряно.

Эверетт невольно вздрогнул. И не столько от зловещего смысла этих слов, сколько от тона, каким были произнесены они.

– Странная у вас манера шутить, О'Лири.

– Я только хотел напомнить: "Пути господни неисповедимы". Так утверждают, во всяком случае, эти чудаки-христиане.

– Чудаки-христиане?.. Но вы...

– Да, Эверетт, да, да, да, – О'Лири так стремительно схватил стакан, что густая, золотистая жидкость плеснула на столик. – Я больше не католик, не христианин. Я – парс.

Эверетту показалось, что он сходит с ума.

– Вы – парс?! Но это давным-давно умершая религия!

– Не мало было воздвигнуто человеком храмов, – тем же многозначительным, угрюмым тоном продолжал О'Лири. – Большинство их лежит в развалинах. Вы говорите, учение Заратуштры мертво? Поезжайте в Индию, в Бомбей, там найдете стотысячную общину парсов. Под Тегераном вы встретите целые деревни – они зовут себя гебрами. А сколько приверженцев истинной религии рассеяно по свету? Мы должны объединить их, Эверетт!

– Мы?!

– Мы с вами! О, вы еще придете к нам, это неизбежно, да, да, да. Это неизбежно, как ежедневное возвращение Великого Светила. Что вы так смотрите? Думаете – пьян?

– Вас не так просто понять, О'Лири. Католик и вдруг...

– Не просто, – усмехнулся физик. – Вот если б мы вместе побывали у нацистов... Христианское всепрощение? Нет, нет и нет! Борьба, яростная борьба со злом – вот истинное предназначение человека. Так сказал Заратуштра!

"Да он не в своем уме! – догадался Эверетт. – Конечно же, как не сообразил я раньше!"

Рассеянно слушая О'Лири, с жаром излагавшего содержание Зенд-Авесты, священной книги парсов, Эверетт тщетно пытался собраться с мыслями. Блер с его необузданным честолюбием, всемогущий Апостол-привратник, ирландец-огнепоклонник... Что объединяет их?

Смутные подозрения вновь овладели Эвереттом.

– Скажите, О'Лири... Человек, о котором упомянули вы вчера, – кто он?

– Т-с-с.., – как и накануне, понизил голос ирландец. – Его имя под запретом. Могучий Агура Мазда отвернулся от него, и он исчез, растаял. Так тает утренний туман под лучами Великого Светила.

Глава 10
Хлыст доктора Эверетта

В эту ночь Эверетт долго не мог заснуть. Склонившись к радиоприемнику, бездумно вращал ручку верньера, выхватывая из эфира всплески джазов и разноязычный говор. Одиночество, с которым, казалось, свыкся уже давно, вдруг навалилось тяжким, почти непосильным грузом. "С чего бы это? – недоумевал он. – Уж не схожу ли я с ума в этом чертовом Альджаубе!"

"Работа! – решил он утром. – Я ничего не знаю, кроме работы. Не знаю и не хочу знать".

И он погрузился в исследования, забыв обо всем на свете.

Работать было удивительно легко. Все указания его, даже простые пожелания, выполнялись безоговорочно и молниеносно. Апостол оказался истинным Чудотворцем. За какие-то сутки над всем участком, отведенным под облучение саранчи, на высоте десяти метров был натянут пластмассовый светопроницаемый купол. С той же быстротой, как по мановению волшебного жезла, преобразился и сам участок. Две широкие канавы протянулись вдоль него, увлажняя песок, по берегам их высадили тростник – лучший корм для созревающей шистоцерки.

Убедившись, что облученная саранча приступила к яйцекладке, Эверетт, оставив все на Мэй, занялся "хлыстом". Здесь дела шли далеко не так успешно. Абу-Сир приходил в подлинное отчаяние. И было от чего. Саранча определенно отказывалась реагировать на звук. Не обращая внимания на сирену, она невозмутимо перемалывала пищу.

– Придется подождать, – решил наконец Эверетт. – Подождем, пока на участке мисс Сногсби не созреет новое поколение стадной разновидности.

Абу-Сир вопросительно взглянул на своего руководителя.

– Здесь ее слишком мало, – пояснил ученый. – Я хочу провести наблюдение над целой стаей.

О'Лири он изложил свою мысль подробнее:

– Если из кубышек выйдет полноценная стадная разновидность, то, созрев, она начнет проявлять стремление к полету. Мы и "подслушаем" ее сигналы.

– Да, да, да, – как и всегда, сразу загорелся физик. – Верная мысль. Я подготовлю аппаратуру.

Хотя на участке Мэй появились личинки, об успехе опыта судить было еще нельзя. Первый возраст саранчуков имел чисто зеленую окраску, свойственную как стадной, так и одиночной форме. Но уже у второго возраста отчетливо обозначилась темная пятнистость на груди. Мэй немедленно доложила об этом по телефону.

– Отлично, – обрадовался Эверетт. – Сообщайте мне, пожалуйста, после каждой линьки.

Число и размер пятен постепенно увеличивались. А через несколько линек зеленый цвет полностью исчез, уступив желтовато-коричневому. Саранчуки четвертого возраста имели уже ярко выраженную стадную окраску: желтую с черными пятнами.

– Они начинают скулиживаться, – позвонила однажды Мэй.

– Хорошо, хорошо, – заволновался Эверетт. – Сейчас же еду.

Вспомнив, с каким интересом относился к этим опытам О'Лири, он пригласил его с собой.

– Скулиживание? – не понял физик.

– Кулигой мы именуем стаю саранчи, сгрудившуюся для полета, – пояснил Эверетт. – Скулиживаться – сбиваться в стаю.

Обнесенный плотной сеткой участок буквально кишел взрослыми насекомыми. Большинство их плотно сгрудилось среди начисто объеденных кустов гелиотропа. От тростника тоже осталась лишь древесина. Последние дни пища сюда доставлялась извне.

Эверетт снял с обглоданного куста крупную шистоцерку.

– Удлиненные надкрылья, лимонно-желтая окраска, – заметил он. – Типичнейшая стадная форма.

– Да, да, да! И получена искусственно! Вас можно поздравить, дорогой коллега.

Насекомое, сидя на ладони, грозно шевелило усиками. Эверетт сбросил его легким щелчком.

– Мы только повторили опыт Боровика, – напомнил он. – Опыт, имеющий чисто познавательное значение. Не думаете же вы завести саранчовую ферму?

– А почему бы и нет? – развеселился О'Лири. – Саранчовая ферма! Здорово звучит, а?

– Я с утра прекратила подачу корма, – доложила Мэй. – Ведь вы хотели наблюдать взлет стаи?

– Однако я не вижу никаких признаков, – заметил Эверетт, внимательно наблюдая за насекомыми. – Сколько градусов? Тридцать три? Странно, очень странно. Не может же влиять на них потолок – они его попросту не видят.

Он поднял голову. Тончайшая полиэтиленовая пленка, прикрывавшая участок, действительно была неразличима.

– Черт возьми! – внезапно воскликнул он. – Как мог я упустить... Конечно же они не взлетят. Мы можем ждать до бесконечности!

– Что такое? – встревожился О'Лири.

Мэй с удивлением огляделась.

– Пленка преградила путь воздушным токам, – объяснил Эверетт. – Саранча использует для взлета вертикальные токи воздуха. Так она не взлетит.

– Уберем "крышу", – предложил О'Лири. – К чему она?

– Нет, нет, – возразил Эверетт. – Мы не вправе выпускать отсюда шистоцерку. Надо что-нибудь придумать.

Он ушел расстроенный, но через несколько часов запыхавшийся О'Лири влетел к нему в лабораторию с радостной вестью.

– Готово! – веснушчатое мальчишеское лицо физика сияло. – Вот запись биотоков взлетающей шистоцерки. Да, да, да, ключ в наших руках!

– Чудесно, – Эверетт осторожно принял у него хрупкий пластмассовый цилиндр. – Теперь надо только рассчитать идентичные звуковые колебания и... Позвольте, но... но как же она взлетела?

– Апостол распорядился снять "крышу".

– Это ж преступление! – возмутился Эверетт.

О'Лири ответил ему добродушным взглядом.

– Не понимаю, чего вы горячитесь. Разве мы поступили так не в высших интересах науки? И потом – Билли Бенч по всем организационным вопросам замещает шефа. Ответственность он принял на себя.

Эверетт только вздохнул. Доказывать что-либо сейчас было бесполезно.

– Абу-Сир, – позвал он. – Готовим новый опыт с сиреной.

Да, это был ключ! Сирена, лично отрегулированная О'Лири, "заговорила" с шистоцеркой на понятном ей языке. Повинуясь звуковому сигналу, насекомые начинали прыгать и, трепеща крыльями, устремлялись вверх. Стеклянная крышка сбивала их наземь, но они с тупым упорством вновь и вновь повторяли свои попытки.

Наконец Эверетт распорядился выключить сирену.

– Победа, дорогой коллега, победа! – ликовал О'Лири. – От всей души поздравляю вас!

– Это наш общий успех, – Эверетта смущали бурные излияния О'Лири, но в душе он и сам испытывал глубочайшее удовлетворение. – Вы немало потрудились. И если б не ваши приборы...

– Ни слова больше! – нахмурился физик. – "Хлыст" принадлежит вам, и только вам. С самой идеи и до блестящего воплощения. Ну, а если и дальше понадобится моя помощь, – всегда к вашим услугам.

– Благодарю вас, – с чувством пожал ему руку Эверетт. – Впереди еще много работы, и ваше участие в ней поистине неоценимо.

Работы действительно предстояло много. Надо было испытать сирену в природных условиях на открытом участке, проверить ее действие на другие виды саранчи, определить минимальную силу звука в зависимости от величины и плотности стаи, от погодных условий.

С открытием "хлыста" рабочий день еще более уплотнился. Теперь уже все лаборатории работали с полной нагрузкой. Не управляясь за день, Эверетт часто забирал материалы домой, засиживаясь над ними до глубокой ночи.

Иногда после работы он раскрывал фиолетовую папку. "Космический ключ" волновал воображение, самые неожиданные, заманчивые проекты возникали в уме. Но сейчас об этом можно было только мечтать. Эверетт не мог и не хотел отрываться от своего "хлыста". К будущей весне, к моменту появления первых саранчовых стай, надо было дать людям надежное, безотказное оружие.

Глава 11
"Джин вырвался из бутылки!"

Время шло. Дни слагались в недели, недели – в месяцы. Эверетт все более замыкался в себе. Невидимая преграда, возникшая между ним и Мэй, угнетала его, приводила в отчаяние. Девушка оставалась с ним неизменно приветливой, но прежней сердечности не было и в помине.

Никак не мог сблизиться он и с О'Лири. Странный религиозный фанатизм, обычно охватывавший ирландца в вечерние часы, отпугивал Эверетта.

Дважды в Альджаубе появлялся Блер. Горячие поздравления шефа Эверетт принял довольно равнодушно.

– Боюсь, что я начисто лишен честолюбия, – признался он. – Сознание принесенной пользы-другой награды я не желал бы.

– Знаю, Джордж, – с чувством сказал американец. – Знаю и бесконечно дорожу вашей дружбой.

– Скажите-ка, Бен, – без обиняков осведомился Эверетт. – Кто был здесь моим предшественником?

Он был убежден, что захватил на этот раз врасплох своего неуязвимого друга-шефа, тот и бровью не повел.

– Не хотелось посвящать вас в эту неприятную историйку, – равнодушно ответил Блер. – Мне попался юнец – вздорный и самонадеянный. А когда перед ним открылись подлинные масштабы исследований, растерялся. Пришлось расстаться с ним, и я, наконец, понял, что без настоящего ученого тут не обойтись.

Эверетт был обезоружен.

Они провели вечер за дружеской беседой. Блер не касался больше честолюбивых замыслов, но и не скрывал, что все это время потратил на объезд своих "владений". Последнее слово он произносил с шутливой важностью, а рассказ пересыпал десятками забавных подробностей, придававших разговору легкий, непринужденный характер.

Вторично они встретились уже в начале весны.

– Ни за что не угадаете, где я был, – с места огорошил его Блер. – В Южной Америке. Вот где настоящее царство насекомых! Между прочим, одни исследователь утверждает, что в Бразилии господствует муравей, а не человек. И это отнюдь не парадокс.

– Так, так, – улыбнулся Эверетт. – Хотите и муравья пристегнуть к своей колеснице?

– Не смейтесь, Джордж. Я убежден, что эти маленькие солдатики способны завоевать весь мир. Без ракет и без термоядерного оружия, заметьте. Дайте им только Бонапарта.

Вот тогда-то и прозвучала памятная фраза о "саранче, путешествующей без виз". В тот раз Эверетт не придал ей значения, но не прошло и двух недель, как весь этот шутливый разговор предстал перед ним совершенно в ином свете...

Прозрение пришло внезапно. Однажды вечером странный гость переступил порог его коттеджа. Он был не более пяти футов ростом – этот забавный юркий человечек с маленькими выпуклыми глазками на кукольном загорелом личике.

Судя по одежде – короткие белые штаны, тенниска и панама с серебряным кузнечиком – посетитель принадлежал к числу служащих Альджауба.

– Гарри Гопс, – представился человечек, вежливо сняв панаму. – Младший метеоролог Гарри Гопс.

Заинтересованный Эверетт провел нежданного гостя в кабинет. За все время пребывания в Альджаубе никто, кроме Блера и О'Лири, никогда не навещал его. Молчаливый Фарук, разумеется, в счет не шел.

– Прошу вас, – приветливо указал на кресло Эверетт. Ему показалось, что гость испытывает смущение, но он тут же понял свою ошибку. Это была настороженность, а не робость. Усаживаясь в кресло, Гопс внимательно огляделся.

– Общение здесь не очень-то поощряется, – тихо пояснил он. – Если не возражаете, будем говорить вполголоса.

Эверетт кивнул. Он был не на шутку заинтригован.

– Не удивляйтесь моим вопросам, – продолжал Гопс. – Я газетчик. Проникнуть сюда было не так-то просто. У меня к вам...

– Извините, – решительно прервал его раздосадованный Эверетт. – Я принял было вас за товарища по работе. Но если вы из газеты... У меня нет полномочий давать какую-либо информацию.

Он резко встал, исполненный негодования, однако бесцеремонный посетитель и глазом не моргнул.

– Вы отказываетесь говорить со мной? – не меняя позы, осведомился гость.

– Я не уполномочен, – сухо повторил Эверетт. – Мне нечего вам сказать.

– Даже если здесь готовится преступление?

Слова, произнесенные тихим спокойным голосом, прозвучали для Эверетта ударом грома. Он круто обернулся.

– Что это значит?

– Я так и знал, – с удовлетворением кивнул газетчик. – Вы тоже чувствуете, что не все здесь ладно. Чувствуете, тревожитесь, гоните прочь догадки и...

Эверетт вновь прервал его решительным движением руки:

– Что вам известно?

– Почти ничего, – честно признался Гопс. – Кое-какие разрозненные факты. Например, о создании хлебных фондов.

– Хлебные фонды? – искренне удивился Эверетт. – Ничего не понимаю.

– На Востоке самыми неустойчивыми являются цены на хлеб, – все с той же невозмутимостью пояснил газетчик. – Амплитуда колебаний их огромна. Особенно высоко взлетают они во время стихийных бедствий...

– Знаю, – нетерпеливо перебил Эверетт. – Но какое отношение это имеет...

– Самое непосредственное. Агенты Блера скупают зерно где только можно.

Эверетт насторожился.

– Не хотите ли вы сказать... – он не договорил. Уж очень чудовищно было это предположение.

– Ответьте мне прямо, доктор, – попросил Гопс. – Можно ли имеющимися у нас средствами искусственно вызвать вспышку размножения саранчи?

– Вполне, – подтвердил Эверетт. И, подумав, добавил: – Правда, она будет носить ограниченный характер.

– А если таких пунктов много?

– Да, да, – вспомнил Эверетт. – Блер сам говорил об этом. И если везде организовать "производство" шистоцерки стадной разновидности... Но позвольте, – спохватился он. – Что, собственно, дает нам право подозревать его? Скупка зерна?

– Массовая скупка, – поправил Гопс. – И еще. Знаете, чем мы занимаемся сейчас?

Эверетт пожал плечами:

– Непонятно вообще, что делать здесь метеорологам...

– Ежедневно составляем синоптические карты и вручаем их... Как бы вы думали, кому?

– Билли Бенчу?

– Совершенно верно. Не правда ли – колоритная фигура. Да вот и он – легок на помине. Как говорят, помяни черта...

– Хелло, джентльмены! – весело зарокотал лысый Апостол, появляясь в дверях. – Извините, что прерываю вас. Служба.

– Чем обязан? – холодно осведомился Эверетт. Никогда еще этот тип не вызывал в нем такого ожесточения. – Уж не вздумали ли вы за мной шпионить?

Апостол не ответил. Обернувшись к газетчику-метеорологу, он выразительно кивнул на дверь:

– Вас вызывает шеф. Машина уже подана.

Гопс обменялся взглядом с Эвереттом.

– Разве шеф здесь?

– Э нет, – ухмыльнулся Апостол. – Вам предстоит сделать добрую сотню миль. Советую поторопиться.

– Слушайте, Бенч! – вмешался было Эверетт, но Гопс остановил его.

– Ничего не попишешь, доктор, в Альджаубе свои порядки. Очевидно, мы говорили все же слишком громко.

И повернувшись к Апостолу, он добавил:

– Слушаюсь, ваше преосвященство. Заберу только свое барахлишко и...

– Вещи в машине, – последовал краткий ответ.

Газетчик только присвистнул.

– Прощайте, доктор. И не тревожьтесь за меня. Я слишком известен читателю, чтоб раствориться в этой пустыне. Все будет о'кей.

Эверетт вышел проводить его. У палисадника стоял черный "бьюик", молчаливый Фарук сидел за рулем.

– Распоряжение шефа, сэр, – пояснил Бенч. – К утру ваш арапчонок будет здесь.

Машина тронулась почти бесшумно, маленький газетчик обернулся и помахал рукой.

– Странный вызов, – с расстановкой заметил Эверетт. – Вы не находите, мистер Бенч?

– Ничего странного, сэр, – возразил Апостол. – Они, эти ученые ветродуи, недельку назад прибыли. Один-то подлинный, а другой – я сразу учуял – темная лошадка. Так и оказалось – газетчик. Из самых пронырливых. Сенсаций ищет.

– Что ж тут страшного?

– Да я что! – добродушно подмигнул Апостол. – Можно бы и подкинуть сюжетик. В Альджаубе есть кое-что такое... Вон, посмотрите, например...

Он указал куда-то вверх. Там в вечернем, но еще светлом, бирюзовом небе, застыли две черные точки.

– Грифы, – пояснил Апостол. – Патрулируют над башней. Понимаете, здешние язычники в древности выставляли там своих покойников. Вот и привадили пташек, до сих пор слетаются. Я с удовольствием проводил бы туда газетчика.

– Вряд ли ему это интересно, – усмехнулся Эверетт.

– Не скажите, сэр. Среди древних скелетиков там имеется один – совсем свеженький, в цепях. Прикован, знаете, в такой неудобной позе. Намертво. Очень впечатляющее зрелище.

Апостол весело подмигнул и нахлобучил свою форменную панаму.

– Спокойной вам ночи, сэр. Приятных сновидений.

– Постойте, – удержал его Эверетт. – Я хочу немедленно видеть Блера.

– Желаете видеть шефа? – удивился Бенч. – Но вы сами понимаете – это совершенно невозможно.

– И тем не менее я его увижу, – твердо ответил Эверетт. – Как только вернется Фарук, я еду.

Апостол был явно озадачен.

– Попытаюсь связаться с шефом, – пробормотал он и поспешил откланяться.

Утром Эверетт не вышел на работу. Через полчаса в спальне раздался телефонный звонок.

– Хелло, сэр! – зарокотало в трубке. – Доброе утро. Как чувствуете себя, как спалось?

– Великолепно, – ответил Эверетт. – Когда будет машина?

– Все еще настаиваете на свидании с шефом? Безнадежная затея.

– Слушайте, Бенч, – рассвирепел Эверетт. – Вы можете запереть меня в Альджаубе, но учтите, пока не выясню всего, что нужно, я тут у вас и пальцем не шевельну.

– Ол райт, сэр, – пророкотал Апостол.

Теперь оставалось только ждать. Как отнесется Блер к его "забастовке"? "Во всяком случае надо быть готовым ко всему", – решил Эверетт.

Большинство материалов у него хранилось дома, – он аккуратно их рассортировал, собрал личные вещи.

Вечером Апостол позвонил вновь и от имени шефа попросил подождать недельку. Эверетт был непреклонен. В конце концов, Блер мог бы радировать и на его имя, а не передавать ответ через своего подручного.

– Категорически настаиваю на встрече с мистером Блером, – отрезал он. – Вы лишили меня всякой связи с внешним миром. Я решительно протестую.

– Ол райт, сэр, – совершенно неожиданно уступил Апостол. – Вы готовы в дорогу? Машина будет через тридцать минут.

Это было странно, но то, что произошло через полчаса, вообще не укладывалось ни в какие рамки. Фарук, послушнейший, исполнительный Фарук, молча поклонился и без разрешения прошел за письменный стол.

– Что вы делаете? – воскликнул Эверетт.

Ни слова не говоря, слуга-шофер передвинул на середину стола пишущую машинку и снял с нее футляр.

– Что это значит, Фарук? – возмутился Эверетт.

– Прочтите, господин, – ответил тот.

На темной полировке стола белел небольшой листок. Включив настольную лампу, Эверетт пробежал глазами странные обрывистые строки:

"Джин вырвался из бутылки! Кто сумеет взнуздать это чудовище? Мы слишком слабы – что наши знания пред ликом Всевышнего? Наша дерзость не заслуживает прощения. В этом мире мне нечего больше делать. Ухожу, я должен уйти...

Джордж Э.Эверетт".

– Что еще за фокусы, черт вас возьми! – обозлился Эверетт и протянул руку к бумаге.

Еле заметным прикосновением Фарук остановил его.

– Простите, господин. Так надо.

Что-то в его тоне поразило Эверетта до глубины души. Он невольно опустил руку.

– Но что это?

– Предсмертная записка самоубийцы, – спокойно ответил шофер.

Глава 12
Бич божий

Он еще раз пробежал глазами странную записку. Затем с недоумением посмотрел на своего слугу.

– Записка самоубийцы?

Фарук молча кивнул.

"Лишился рассудка", – заключил было Эверетт, но в спокойном взгляде черных блестящих глаз нельзя было уловить и тени безумия. Наоборот, смуглое резко очерченное лицо Фарука выражало не только упорство, сильную волю, но и ясный, дисциплинированный ум. Эверетт невольно покраснел, подумав, что за многомесячное знакомство впервые вот так встретился с ним глазами. Внезапно он понял, как мало знает окружающих его людей. Кто они, что из себя представляют, чем живут? С головой погрузившись в работу, он как бы выключил из своего сознания весь окружающий густо заселенный мир. Ему казалось, что именно таким путем быстрее всего достигнет он успеха. Но верный ли путь был выбран?.. Неожиданные эти мысли настолько поразили его, что на мгновение он забыл и о загадочной записке, и о Фаруке.

Голос шофера вернул его к действительности. Фарук говорил, указывая на листок:

– Я должен был оставить его, задержавшись перед уходом. Незаметно от вас.

Помолчав минуту, он добавил:

– Блер ехал со мной до перевала Даштиани. Там он вас и поджидает.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Эверетт. У него и впрямь голова шла кругом от этого ребуса, который с самым невозмутимым видом разворачивал перед ним Фарук.

– Надо ехать, – сказал тот. – У нас слишком мало времени. Я объясню все по дороге. А сейчас соберитесь так, чтобы не возвращаться больше. Я помогу вам.

И видя, что Эверетт не двигается с места, Фарук повторил тихо, но настойчиво:

– Надо ехать, задерживаясь, мы рискуем жизнью.

"Ловушка! – сообразил наконец Эверетт. – Записка на столе и Блер, поджидающий на пустынном перевале. Я должен "уйти" – кому-то это требуется... Но Фарук, какова его роль в этой дикой истории?.."

И словно угадывая его мысли, Фарук заговорил опять. На этот раз его тихий голос звучал горячо, взволнованно.

– В Альджаубе оставаться нельзя. Лучше столкнуться с главарем, чем со всей его бандой. Тут есть люди, готовые по первому его знаку перегрызть вам горло. Я тоже человек Блера. Моим делом было наблюдать за вами, за каждым вашим шагом. Все это время я носил маску блеровского шпиона. Ради сегодняшней ночи, профессор, ради того, чтобы спасти вас и вашу работу.

Эверетт больше не колебался. "Если кому и верить, то Фаруку, – ведь это он раскрыл мне глаза..."

– Я верю вам, – ответил Эверетт. – Едем.

Вдвоем они быстро упаковали чемоданы. К счастью, вся научная документация оказалась под рукой.

Когда уже все было убрано, Эверетт нерешительно коснулся фиолетовой папки:

– Это собственность Блера...

– Блер – преступник, – сурово поправил Фарук. – А это – вещественное доказательство.

И приняв из рук Эверетта папку, сунул ее в чемодан.

– А как же Мэй? – спохватился Эверетт. – Я имею в виду мисс Сногсби. Неужели мы ее бросим здесь?

Фарук покачал головой.

– Она не присоединится к нам.

– Нет, нет, так нельзя, – заволновался Эверетт. – Я должен переговорить с нею.

– Хорошо, позвоните, – неожиданно согласился Фарук. И видя, что Эверетт нерешительно держится за трубку, поспешил его успокоить:

– Сейчас Билли Бенча нет.

Однако едва Эверетт поднял трубку, в ней зарокотал хорошо знакомый голос.

– Не обращайте внимания – это автомат, – подсказал Фарук.

– Пожалуйста, мисс Сногсби, – попросил Эверетт.

– Мисс Сногсби? – прогудел голос Апостола. – Ол райт, сэр.

Мэй выслушала его не перебивая.

– Вы обязательно должны ехать с нами! – заключил Эверетт свою взволнованную, сбивчивую речь.

– Это невозможно, Джордж, – она впервые назвала его по имени. – Это совершенно невозможно.

– Но почему же, Мэй? – не унимался Эверетт. – Поймите: оставаясь здесь, вы становитесь соучастницей преступления, страшного преступления...

Но она только твердила уставшим, каким-то потухшим голосом:

– Невозможно. Нет, нет, невозможно...

После нее Эверетт позвонил О'Лири. Физик огорошил его с первых слов:

– Я обо всем догадываюсь.

Эверетт замер.

– Ну, и...

– Обо всем догадываюсь и одобряю.

На минуту Эверетт потерял дар речи.

– Неужели вы готовы принять участие в этом... в этом злодеянии?

– Да, да, да! – выпалил О'Лири. – Готов. И никаких злодеяний, Эверетт. Отмщение, вот как сказал бы я. Отмщение. Дух Агура Мазды жаждет мести!

– Что за чепуха! Кому вы собираетесь мстить, О'Лири? Гитлеровцам? Но их здесь нет.

– Это совсем не важно. Агура Мазда должен явить себя пораженным народам. Вот главное.

– Он просто пьян, – сказал Эверетт, положив трубку.

– Он болен, – возразил Фарук.

В угнетенном состоянии Эверетт сел в машину. Через несколько минут они уже были у ворот, отделявших Альджауб от остального мира.

– Зайдемте, доктор, – предложил Фарук, открывая дверцу. – Вам будет любопытно.

Эверетт молча повиновался своему слуге. Они поднялись на невысокое крылечко проходной и остановились перед закрытой железной дверью.

– Это я, Фарук, – сказал шофер, и дверь немедленно распахнулась. Миновав короткий коридорчик, они вошли в незапертую ярко освещенную комнату.

– Вот она – обитель нашего Апостола, – краем губ усмехнулся Фарук.

Эверетт окинул помещение беглым взглядом. Что и говорить, это была оригинальная обитель. Пульт управления, телеэкраны, электронная аппаратура... Он не сразу обратил внимание на громкий храп, доносившийся из соседней комнаты.

– Что это? – покосившись на полуоткрытую дверь, прошептал он.

– Апостол, – махнул рукою Фарук. – Сейчас он безвреден. Бодрствует только Голос. Слушайте.

Он подошел к пульту, присел на вращающийся стул. И тут же заговорил Голос. Голос Апостола.

– Добрый вечер, сэр. Происшествий нет. В двадцать тридцать восемь Эверетт позвонил Сногсби. Разговор семь минут. В двадцать пятьдесят Эверетт позвонил О'Лири. Разговор три минуты. В двадцать один ноль пять Эверетт вышел из дому вместе с Фаруком. Все. Включаю запись первого разговора: Эверетт – Сногсби...

Фарук встал и голос тут же смолк.

– Все это он прослушает утром, когда проспится. Но мы будем уже далеко.

– Как же охрана? – удивился Эверетт. – Сейчас здесь может хозяйничать, кто захочет.

– Не забывайте, что я доверенное лицо, – улыбнулся Фарук. – На ваш голос дверь сюда не распахнется. Наоборот. Смотрите.

Он поманил рукою Эверетта. Приблизившись к комнатке, из которой доносился храп, они увидели там живописную картину. На широком кожаном диване, задрав курчавую бороду к потолку, раскинулся Апостол. Несколько бутылок валялось рядом, на полу. Фарук с усмешкой указал на ведро, приспособленное над головою бдительного стража.

– Как видите, всей этой хитрой автоматики оказалось недостаточно. Апостол ввел деталь собственного изобретения. Ведро с водой дополняет сигнал звуковой тревоги. Если б у ворот прозвучал ваш голос вместо моего, бедняга Бенч не избежал бы холодного душа.

– Ладно, пусть спит, – впервые за вечер улыбнулся Эверетт.

– Пусть спит, – согласился Фарук. – тем более что он сам приказал не тревожить его без нужды и даже показал, как открыть ворота.

Они вернулись в первую комнату, и Фарук нажал одну из кнопок на пульте управления.

– Вот и все, – сказал он. – Можно ехать.

Дорога шла ровной каменистой степью. Ночная тьма гнала навстречу потоки сухого воздуха, редкие песчинки потрескивали на ветровом стекле. Сидя рядом с Фаруком, Эверетт пытался осмыслить происшедшее.

Ясно, что Блер готовит преступление. Его цель – обогащение. Для начала – искусственная вспышка саранчи, – и жирный куш, связанный со скачком цен на продовольствие. Ну, а потом, в годы массовых залетов, он с помощью "хлыста" будет гонять саранчовые полчища по всей Азии, собирая дань с целых государств!

– Вы обещали рассказать мне, – напоминает Эверетт.

– Да, – отвечает Фарук.

Эверетт не мог не обратить внимания на странную метаморфозу, происшедшую с ним. Неразговорчивый и, как казалось, малоразвитый шофер-туземец, отвечавший обычно кивком головы или отрывистой короткой фразой, оказался, судя по языку, человеком явно образованным. Да, Фарук был не только шофером. Молодой ученый, энтомолог, он так же, как и Эверетт, посвятивший себя борьбе с саранчой, несколько лет с увлечением работал на государственном противосаранчовом пункте.

Но случилось, что в Министерстве финансов работой пункта заинтересовался американский советник. "Лишние расходы, – заявил тот, – деньги пригодятся на строительство нового аэродрома. А саранчой и без нас с вами есть кому заняться". И противосаранчовый пункт прекратил существование.

В это-то время Фарук и его друзья заинтересовались строительными работами в Альджаубе. Уж очень подозрительными казались благотворительные намерения янки-бизнесмена. Особенно настораживала строгая секретность, в которой велись работы.

С помощью друзей Фаруку удалось добыть необходимые документы и проникнуть на строительство. Войдя в доверие к Блеру, он шаг за шагом проникал в детали чудовищной операции, разработанной американским авантюристом. Это был поистине дьявольский замысел. Кубышки стадной разновидности шистоцерки, полученные Эвереттом еще в первые дни работы на станции, переправлялись на другие пункты. Там, в специальных инсектариях было организовано ускоренное размножение саранчи. В огромных земляных хранилищах накапливались триллионы яиц шистоцерки. Словом, в то время как ученые разных стран бились в поисках методов уничтожения саранчовых на всей земле, Блер не жалел сил для подготовки новой, искусственной вспышки их массового размножения. "Тотальный голод", – так окрестил он свой "бизнес"... Одновременно Блер вел крупную игру на бирже. Взвинченные цены на зерно должны были принести ему многие миллионы.

– Но что же теперь? – воскликнул Эверетт, едва Фарук закончил свой рассказ. – Ведь мы бессильны предотвратить катастрофу!..

– Кто знает, – возразил тот. – Быть может, еще есть время предупредить народы. А уж если опоздаем – нашим долгом будет разоблачить злодеяние. И сделать это сможете только вы.

– Да, да, я это сделаю, – согласился Эверетт. – И не только это. Скорее бы добраться до людей.

– Впереди еще беседа с Блером, – напомнил Фарук. – Прошу об одном, доктор, – будьте крайне осмотрительны. Правда, я буду рядом, но с этим авантюристом ухо следует держать востро... И вот еще что, – добавил он, протягивая небольшой пистолет. – Возьмите-ка на всякий случай.

Горы выросли как-то вдруг, они вырвались из ночной тьмы и сразу нависли над головами. "Бьюик" нырнул в тесное ущелье.

Быстро преодолев короткий, но крутой подъем, Фарук вывел машину на перевал. Два неподвижных всадника преградили им путь. "Кочевники", – заключил Эверетт, приглядевшись к одежде. Фарук затормозил, один из всадников тут же спешился и склонился перед Эвереттом.

– Сагиб ожидает вас, – по-английски произнес он.

Рука Фарука предостерегающе легла на его колено, но Эверетт не обратил внимания. Неудержимый гнев вдруг овладел им. Он вспомнил Мэй – бедняжку Мэй, оставленную там, в Селении мертвых. Резким движением он распахнул дверцу машины.

– Идемте!

За большим обломком скалы обозначился темный силуэт шатра. Проводник откинул прикрывавшее вход полотнище, и Эверетт, нагнув голосу, переступил порожец.

Большая, спускавшаяся сверху керосиновая лампа ярко освещала богато убранный шатер. Прямо посреди него, на ковре, поджав ноги, непринужденно восседал Блер. Даже в этой позе он ухитрялся сохранять обычную элегантность. Рядом с ним перебирал четки аскетического облика старец в зеленой чалме праведника. Худенький юноша, почти мальчик, примостился на корточках у входа.

– Хелло, Джордж! – приветливо воскликнул Блер. – До смерти рад вас видеть. Что новенького в Альджаубе?

Не отвечая, Эверетт молча поклонился старцу. Тот, слегка склонив чалму, рукою указал место на ковре. Вытянув ноги, Эверетт присел, подскочивший мальчик сунул подушку ему под локоть.

– Извините, что не встретил, Джордж, – как ни в чем не бывало, продолжал американец. – Не хотелось шокировать хозяев. Здесь это выглядело б непристойной суетливостью.

Болтовня Блера, его добродушный тон сбивали с толку. Заранее подготовленные гневные, обличающие фразы куда-то улетучились, Эверетт никак не мог подобрать нужных слов. Наконец, он все же взял себя в руки.

– Слушайте, Блер, вы меня попросту надули. И сейчас – или вы откажетесь от своих гнусных замыслов, или...

– Или? – повторил Блер, не меняя приветливого выражения лица.

Эверетт промолчал. Внезапно он понял, что в этой обстановке его угроза выглядела бы комично.

– Или вы разоблачите меня перед всем миром? – подсказал Блер.

– Да, – ответил Эверетт.

– Ну что ж, – флегматично заметил Блер. – Я думал с этим несколько повременить, но коль скоро вы требуете немедленного объяснения...

Он вопросительно посмотрел на собеседника, по Эверетт упорно сохранял молчание, не сводя взгляда с неподвижной, затянутой в желтую перчатку руки американца.

– Прежде всего, напрасно вы торопитесь обвинить меня во лжи. Я говорил вам только правду.

– Правду?! – не выдержал Эверетт. – Ну знаете...

– Не всю правду, разумеется, – уточнил Блер. – Приходилось щадить ваши нервы. К чему, например, вам было знать, что ваш строптивый предшественник отдал богу душу распятым на верхней площадке башни безмолвия?

Эверетт невольно вздрогнул.

– Уж не хотите ли вы сказать...

– Вот именно, – спокойно подтвердил Блер. – Разве я не говорил вам, что вынужден был с ним расстаться? Ему была предоставлена возможность поразмыслить на свежем воздухе. Апостол навещал его ежечасно, но упрямец, к сожалению, так и не одумался... Беспощадность в борьбе, преданность в дружбе – вот мой девиз, Джордж. Впрочем, это я так, к слову.

Рослый кочевник, заглянув в шатер, оказал что-то на незнакомом Эверетту гортанном языке. Проворно вскочивший мальчик передал старцу запечатанный конверт. Затем почтительно вручил очки в золотой оправе.

Пробежав послание, старец молча протянул его Блеру.

– Ну вот, – заметил американец, в свою очередь ознакомившись с письмом. – Жребий брошен.

Он сказал несколько слов старцу на том же незнакомом языке и ловко вскочил с ковра.

– Не возражаете против небольшой прогулки, Джордж? – по-прежнему дружески предложил он.

"Это не человек, – решил Эверетт, нащупывая в кармане пистолет Фарука. – Он не может называться человеком".

Старец в зеленой чалме, так и не произнесший за все это время ни единого слова, полузакрыв глаза, продолжал перебирать темные шарики четок. Губы его беззвучно шевелились. "Не здесь", – сказал себе Эверетт.

– Пошли, – произнес он вслух.

После ярко освещенного шатра тьма была почти осязаемо густа. Двигаясь вслед за уверенно шагавшим Блером, Эверетт осторожно нащупывал вившуюся среди камней тропу.

На небольшой нависшей над пропастью площадке Блер остановился. Глубоко внизу мерцали огоньки костров.

– Стада старого Джунавадхана, нашего гостеприимного хозяина, – пояснил Блер.

Эверетт молчал, прислушиваясь к доносившемуся снизу слабому рокоту невидимого во тьме потока.

– Представьте себе лавину, сокрушающую все на своем пути, – заговорил Блер. – Лавину, несущуюся вниз, прямо на огни костров. Через минуту она похоронит и пастухов, стерегущих стада, и людей, мирно спящих в убогих своих кибитках. Попытаетесь ли вы встать на ее пути?

– Не слишком ли, мистер Блер? – насмешливо опросил Эверетт. – Вы как будто отождествляете себя с силами природы?

– А почему бы и нет? – живо возразил Блер. – Знаете, как древние называли саранчу? Бич божий. И я держу его в своей руке. Это только начало, Джордж. Разве не говорил я вам: начинать будем с шистоцерки.

– Но я... – растерялся Эверетт. – Я понял вас тогда совсем иначе. Мне и в голову не могло прийти, что речь идет о преступлении против человечества!

– Преступление против человечества... – со вздохом повторил Блер. – До чего ж любим мы громкие слова. Поймите, наконец, главная беда вашего милого человечества как раз в том и состоит, что мир чертовски перенаселен. И положение ухудшается с каждым годом.

– Это совсем не ново, Блер, – напомнил Эверетт.

Американец лишь рассмеялся.

– Гитлер тянул веревочку не с того конца. У меня свои методы к достижению той же цели. Обойдусь без факельных шествий, парадов, свастик, вышколенных униформистов и прочих балаганных атрибутов. Я человек дела. Действую скрытно и наверняка. Полчаса назад при вас моему другу Джунавадхану вручили очень для меня важное донесение из-за рубежа. Все готово.

– Но вы не решитесь!

– Дорогой Джордж, я решился. Лавина тронулась, мои крылатые солдатики уже ринулись на штурм.

Признание это, сделанное самым миролюбивым тоном, ошеломило Эверетта. Темная фигура американца была почти неразличима на фоне скал, но Эверетту показалось, что он все же уловил его безмятежную улыбку. Проклятую, лживую, безмятежную улыбку.

– Знаете, что я сейчас подумал, Блер? Вы и вам подобные – вот подлинный бич божий в наши дни!

– Отойдите в сторонку, Джордж, – в голосе Блера зазвучали просительные нотки. – Отойдите. Тех, внизу, вы уже не успеете спасти. Лавина подомнет вас. И мне будет жаль потерять такого друга.

На секунду Эверетт вспомнил предостерегающее движение Фарука, там, в машине. Но только на секунду...

– Я вам не друг, Блер. Вы... вы низкий лжец!

Возмущение его было так велико, что он и не вспомнил о пистолете. Сжав кулаки, шагнул к американцу. Но кто-то опередил его. Все произошло молниеносно. Выстрел, отдавшийся в горах, хриплое проклятие и дикий, захлебнувшийся где-то внизу, крик.

– Вот и все, – услышал Эверетт голос Фарука. – У него был пистолет в руке. Я успел в последнюю минуту.

Эверетт прислушался. Снизу доносился только шорох осыпавшихся камней.

– Быть может, его еще можно спасти...

– У меня другая забота, – с непривычной резкостью ответил Фарук. – Мне предстоит спасать одного чересчур сентиментального ученого, минуту назад едва не напоровшегося на пулю.

И, схватив Эверетта за руку, он увлек его вниз по тропе.

Те двое все еще стояли у машины.

– Нагните голову, – шепнул Эверетту Фарук.

Но уловка не помогла. Угрюмые стражи перекинулись отрывистыми фразами и один из них, приблизившись к Эверетту, заглянул ему в лицо.

– А где сагиб Бен?

– Сагиб остался там, – ответил Фарук и включил ментор.

– Постой, постой! – закричали стражи, но "бьюик", взревев мотором, рванул вперед. Машина устремилась под уклон. Позади громыхнул винтовочный выстрел.

– Плохо дело, – пробормотал Фарук, неистово вращая баранку. Лучи фар метались по искрящейся поверхности голых скал, машину то и дело подбрасывало на камнях.

– Опасаетесь, что они настигнут нас? – спросил Эверетт.

– Смотрите! – Фарук указал вниз.

Там, в глубине ущелья, наперегонки неслись какие-то огненные шары. "Факелы", – догадался Эверетт. – Они скачут напрямик. Пока мы будем петлять по склону, выход на равнину будет перекрыт.

– Что же делать?

– Здесь неподалеку разветвление. Одна из дорог спускается вниз и выходит на шоссе. Там будут поджидать нас бандиты Джунавадхана...

– Одна из дорог? Значит, есть еще...

– Другая идет на север и теряется в песках.

– Следовательно, выхода нет? – заметил Эверетт. Странное спокойствие, почти безразличие овладело им. Видно, то наступала реакция на бурные события минувших суток.

– Выход есть, – Фарук испытующе посмотрел на Эверетта. – Машиной мы можем добраться до глухого оазиса Чиас. А там в пятнадцати милях советская граница...

Глава 13
Ложная тревога?

Газик с зеленым значком пограничных войск мчится по шоссе. Трое в одинаковой летней защитной форме слушают человека в штатском. Слушают по-разному. Старший из трех, полковник с широким, скуластым, иссеченным шрамами лицом, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Сидящий рядом с водителем лейтенант изо всех сил старается изобразить невозмутимость, что ему явно не дается. Лицо его насторожено, губы время от времени непроизвольно шевелятся, – лейтенант повторяет про себя незнакомые слова. И только шофер, молоденький солдат первого срока службы, слушает с откровенным любопытством, полураскрыв рот и направив зеркальце на удивительного иностранца. Впрочем, это не мешает ему безупречно и на большой скорости вести машину. Стрелка спидометра колеблется между цифрами "60" и "70" и только на поворотах дороги сползает к сорока.

Эверетт закончил свой рассказ, но мысли шофера все еще там, в Селении мертвых. Это ж надо, – разводят саранчу, чтобы вызвать голод! Да еще думают на этом обогатиться... Нет, что там ни говори, трудно разобраться в этом солдату первого года службы.

– Джунавадхан, – говорит полковник Карабанов. – Старый знакомец...

Лейтенант быстро оборачивается, вопрос уже готов сорваться с языка, но он вовремя сдерживается. Полковник прячет улыбку, – всему свое время, лейтенант, всему свое время...

– Блер сказал только это? – спрашивает он. – "Донесение из-за рубежа... Все готово..."

– Больше ни слова, – Эверетт задумывается на минуту. – Да, да, ничего больше.

– Но что бы это, по-вашему, могло значить?

– Не могу себе представить.

– Джанабад, товарищ полковник, – докладывает лейтенант.

Газик замедляет ход. Мимо приносятся легкие, почти воздушные постройки из дерева и пластиков, цветники, газоны. На небольшой площади бьет фонтан, в водяной пыли повис крохотный кусочек радуги.

Эверетт оглядывается, – ни глиняных стен-дувалов, ни канав – неизбежных спутников ближневосточных и среднеазиатских городков.

– Таких я еще не видел.

– И не увидите, – отвечает Карабанов. – Это пока единственный. Джанабад. Опорная станция Академии наук. Здесь испытываются методы создания новых почв.

– Новых почв?!

– Именно. Да вот мы уже и на месте. Прошу вас, доктор.

"Газик" остановился у подъезда большого здания.

Эверетт и Карабанов, миновав просторный светлый вестибюль, поднялись по широкой лестнице. У двери с табличкой "Директор станции" полковник постучал.

– Войдите, – раздалось оттуда.

Люди, сгрудившиеся у огромной, во всю стену, карты Средней Азии, обернулись на стук. Из группы вышел пожилой человек в сером дорожном костюме.

– Кулиев, – протянул он руку Карабанову.

Полковник представил ему Эверетта.

– Вы свободны, товарищи, – сказал академик своим сотрудникам.

– Вот, наносим на карту продвижение вражеских полчищ, – пригласив гостей к столу, заметил он. – Совсем как на фронте.

– Как на фронте, – согласился Карабанов, разглядывая карту. – И судя по всему, бой предстоит не шуточный.

– Что ж, – в тон ему отозвался Кулиев. – Воевать, так воевать. У нас найдется, чем ответить на этот вызов.

Эверетт с удивлением посмотрел на советского ученого. Что могут означать эти слова? Не думают же они следовать примеру американского авантюриста!

– Мне кажется, – нерешительно заметал он, – речь может идти скорее об обороне.

– Оборона не самый лучший вид защиты, – неопределенно отозвался Кулиев и обернулся к Карабанову: – Прошу вас, полковник, не спрашивайте сейчас ни о чем. Я внес одно предложение, решение пока еще не известно.

Карабанов молча кивнул. Этот немолодой, но по-юношески непосредственный и живой ученый понравился ему с первого взгляда. На Эверетта академик тоже произвел приятное впечатление. Как случается нередко, сам оставаясь человеком нерешительным и суховатым, он тем не менее всегда тянулся к людям общительным. "Пет, у этого человека не может быть черных мыслей, – заключил он, вглядываясь в покрытое прочным загаром, приветливое лицо Кулиева. – Он просто шутит". Шутит... Однако не слишком ли легко смотрят все они на авантюру Блера? Отдают ли себе отчет в том, как велика опасность?

– Прежде всего, мне хотелось бы передать вам чертежи одного прибора, – говорит он вслух. – Это звуковой "хлыст", с помощью которого можно защищать плантации и посевы.

– Вы правы, правы, – спохватился академик. – Время терять нельзя. Ваша помощь, доктор, для нас поистине неоценима. Сейчас я познакомлю вас с нашими энтомологами. Жаль, что не прилетел еще мой друг Владимир Степанович Боровик.

– Скажите, Аспер Нариманович, – остановил полковник поднявшегося уже академика. – Что случилось с ним? Ведь из-за этого я, собственно, и примчался.

– Простите, простите великодушно, – Кулиев с обезоруживающей улыбкой развел руками. – Ложная тревога. Произошло недоразумение, профессор Боровик, оказывается, не вылетал из Минска.

– Так, ложная тревога, – кивнул головой полковник. – С чего же она возникла?

– Простое недоразумение, – с легким нетерпением повторил Кулиев. – Телеграмма о вылете была ошибочной.

– Ну что ж, тем лучше, – заметил Карабанов. – Но... мне хотелось бы взглянуть на нее, раз уж приехал.

И добавил виновато:

– Грешен – не люблю недоразумений.

Академик добродушно рассмеялся:

– Узнаю, узнаю воинскую пунктуальность. Сам воевал, правда, в партизанах... Хорошо, сейчас все будет сделано.

Вернувшись к письменному столу, он щелкнул рычажком селектора.

– Товарищ Файзи? Из Минска ничего пока? Ладно, зайдите ко мне. И захватите телеграмму.

– Файзи – наш завканц, – пояснил он, выключив селектор. – По моему поручению он связывался с Минском. Так что все сведения получите из первоисточника. Удовлетворены?

– Вполне, – ответил Карабанов.

– Вот и прекрасно. Прошу вас – располагайтесь здесь, как дома.

И, пригласив Эверетта, академик вышел.

Карабанов поглядел в окно. Лейтенант Рустамов курил внизу, облокотившись о крыло "газика". Встретившись с ним взглядом, Карабанов сделал знак рукой. В это время в дверь осторожно постучали.

– Прошу, – сказал полковник и быстро обернулся.

Вошедший, неуклюжий маленький толстячок, с добродушным, круглым как луна лицом, уставился на Карабанова.

– Меня вызывал товарищ директор...

– Проходите, проходите, товарищ Файзи, – весело приветствовал его полковник. Усадив недоумевающего толстячка в просторное кожаное кресло, он устроился напротив.

– Аспер Нариманович пригласил вас по моей просьбе, – неторопливо пояснил Карабанов, приглядываясь к собеседнику. – Вы принесли телеграмму из Минска?

– Вот она, – с готовностью протянул листок Файзи.

В кабинет, постучав, вошел лейтенант Рустамов, молча присел у карты.

Карабанов быстро пробежал текст и вопросительно глянул на Файзи. Тот заговорил, не ожидая вопросов, сразу, заметно волнуясь и глотая слова. Да, телеграмму он показал тут же, без всякой задержки и сам, по поручению товарища директора, ездил на аэродром встречать. Профессора Боровика среди прибывших не оказалось. Товарищ Кулиев страшно взволновался, куда-то звонил, а ему, Файзи, поручил связаться с Минском. Конечно, он тут же позвонил, но там его заверили, что тревожиться нечего, что профессор, вероятно, еще не вылетел и вообще...

Файзи замолк, растерянно моргая маленькими испуганными глазками.

– Вообще – что? – спросил Карабанов. Это был первый его вопрос.

– Да нет, ничего, это я так... Сказали, что профессор, вероятно, еще не вылетел. Я так и передал товарищу директору.

– Так и сказали: "вероятно"?

– Да... То есть нет. Я точно не помню... А это очень важно, товарищ полковник? – виновато осведомился Файзи.

– Нет, нет, – поспешил успокоить его Карабанов. – Понимаете, Аспер Нариманович убежден, что из Минска сообщили вполне определенно: "Боровик не вылетел". Если же сказали "вероятно"...

– Да, да, – перебил Файзи и страшно смутился своей бестактности. – Извините, пожалуйста, товарищ полковник. Очевидно, выпустил словечко. Там сказали: "Вероятно не вылетел", это хорошо помню. А вот как я передал товарищу директору?..

– Нехорошо, товарищ Файзи, – с легкой укоризной заметил Карабанов. – Вам, как завканцу, следует быть более точным. Впрочем, это исправимо. Скажите мне, с кем вы говорили в Минске?

– С товарищем... товарищем... Фамилия у меня записана и телефон тоже, я сейчас... – Файзи попытался встать.

– Ничего, ничего, – остановил его полковник. – Сообщите потом. А сейчас не могли бы вы соединить меня с Минском?

– Конечно, пожалуйста, сию минуту, – засуетился толстяк. Он выскочил из кресла, обежал вокруг стола и защелкал рычажками на портативном коммутаторе.

– Алло, алло, говорит Джанабад, заказ 307. Пожалуйста, Минск, по срочному. Ожидать? Хорошо, только вы не задерживайте, пожалуйста, тут такой важный разговор...

– Спасибо, товарищ Файзи, – прервал, его Карабанов. – Не забудьте сообщить мне фамилию и телефон...

– Любопытный товарищ, – проводив взглядом толстячка, задумчиво проговорил полковник.

– Волнуется, – заметил лейтенант.

– Минск – на проводе, – раздался голос телефонистки. – Джанабад, ответьте Минску.

Карабанов быстро подошел к столу.

– Дайте, пожалуйста, центральный телеграф, – попросил он. – Дежурная? Говорит Джанабад. Нужна справка: где подана телеграмма, полученная сегодня от вас за номером тридцать дробь двенадцать? Хорошо, жду.

В дверь проскользнул Файзи. Шариком подкатился к Карабанову, положил на стол записку и так же бесшумно, на цыпочках выскользнул из кабинета.

В динамике зашумело.

– Джанабад, слушаете? Телеграмма тридцать дробь двенадцать подана в аэропорту, почтовое отделение пятнадцать.

– Спасибо, – ответил Карабанов. – Попросите переключить меня на аэропорт.

– Вот вам и "вероятно", – сказал он Рустамову. – Телеграмма-то подана из аэропорта.

– Он мог раздумать в последнюю минуту. Бывают такие канительные товарищи.

– Бывают, – согласился Карабанов. – Сейчас все станет ясным.

Однако дежурный по аэропорту подтвердил, что Владимир Степанович Боровик действительно вылетел первым рейсом в Москву, имея транзитный билет до Джанабада. Быть может, он задержался при пересадке? Но в телеграмме был назван час прибытия. Сверившись с расписанием, дежурный сообщил, что время транзитного полета пассажиром рассчитано точно, синоптическая обстановка на всей трассе была благополучной, рейсы не отменялись и какие-либо задержки "по причине Аэрофлота" совершенно исключены.

Записав пересадочные пункты по маршруту Боровика, Карабанов придвинул к себе бумажку Файзи и заказал новый номер. Его соединили тут же. Приветливая секретарша, справившись только о фамилии, сразу переключила на руководителя института.

– Слушаю вас, товарищ Карабанов, – прозвучал приятный мужской голос.

Полковник в осторожных выражениях высказал опасения по поводу задержки профессора Боровика.

– Да, да, очень некрасиво получилось. Значит, профессор так и не прибыл? – в динамике послышался легкий вздох. – Ну что ж, меня это не удивляет. Вынужден извиниться за своего коллегу...

– Вы полагали, Боровик не вылетал из Минска? – счел нужным уточнить Карабанов.

– Да, я высказал такое предположение, когда мне позвонили утром.

– Но я только что связывался с аэропортом. Профессор отправился первым самолетом.

– Вот как? Ну, это не меняет ничего. Значит, он где-нибудь в пути изменил маршрут.

– Простите, не понимаю... – удивился Карабанов.

– Да, да, нам с вами это трудно понять, – подхватил невидимый собеседник. – У профессора Боровика... э... несколько своеобразное представление о служебном долге. Он может вдруг зажечься какой-либо идеей и позабыть обо всем на свете. Так, очевидно, и случилось.

– Благодарю вас, – ответил Карабанов. – Больше вопросов нет. – Выключив микрофон, он переглянулся с Рустамовым.

– Что ж, и впрямь – ложная тревога?

– Виноват, товарищ полковник, – нерешительно произнес Рустамов. – Но почему, действительно, вы заинтересовались им, этим профессором?

– Не выношу неясности, – объяснил Карабанов. – Человек вылетел и исчез. Как так? Теперь кое-что проясняется. Кстати, если характеристика минского товарища верна, у профессора Боровика не так-то трудно было выкрасть его изобретение... Сейчас я поговорю с академиком Кулиевым. А вам, лейтенант, – в дорогу. Прикажите водителю залить полный бак.

Полковник раскрыл полевую сумку, вынул свой походный блокнот. Когда лейтенант вернулся, он уже заклеивал конверт.

– В Управление, – Карабанов протянул конверт. – Садитесь и слушайте. Итак, о Джунавадхане. Старый басмач. Курбаши. В тридцатом году, после разгрома его шайки в Хорезме удрал за границу. Там, с помощью друзей из британской разведки стал шейхом кочевого племени. У нас остались корешки. Большая часть его агентуры была нами ликвидирована, но не исключено, что кое-кто мог и уцелеть. Надо тщательно проверить. Помните слова Блера о "сообщении из-за рубежа", о "принятых мерах"?

– Так точно.

– Они были сказаны, конечно, неспроста. В чем же видел этот авантюрист угрозу своим планам? Ответ мы получим только распутав весь клубок: Блер – Джунавадхан – его агентура. Необходима быстрота. Как заявил тот же Блер: "Солдатики уже ринулись на штурм".

– Ясно, товарищ полковник.

– Я написал здесь обо всем. Прошу, чтобы вас подключили к работе. Потом мне доложите, что и как. Теперь отправляйтесь, – полковник выглянул в окно. – Машина ваша уже на месте. Спешите, лейтенант. Аллюр – три креста!