КОСМИЧЕСКИЙ КЛЮЧ. Часть 2

Голосов пока нет

 

Часть вторая
Сюзен – дерево пустыни

Глава 14
Следы убегают за барханы

Он нашел ее в мертвой, спаленной карателями деревне. Крохотная девчушка безмятежно лепила песчаные коржики у родничка, скрытого от домов разросшимися кустами ежевики. Здесь, как видно, и провела она те страшные часы, пока в деревушке хозяйничали гитлеровцы.

Девочка доверчиво протянула ручонки бородатому, страшному на вид партизану.

– Мам-ма... – произнесла девочка. – Мам-ма...

Боровик растерялся. Он оглянулся на свеженасыпанный холм, под которым они только что погребли останки сожженных в избе-читальне жителей деревушки (холм был виден поверх кустов), затем перевел взгляд на девочку. И вдруг подхватил, молча прижал к пропахшему дымом ватнику ее беззащитное, щупленькое тельце.

– С трофеем? – встретил его на базе комиссар Кулиев. – Ну что ж, как раз сегодня принимаем самолет с Большой земли.

До этого он был одинок. Родители погибли еще в гражданскую войну, жена осталась в песках Туркмении. И вот, одиночество ушло. В далеком Ашхабаде у него объявилась дочка. Да, да, дочка, дочурка! Перед отправкой девочки на Большую землю комиссар Кулиев, присевший написать сопроводительную, вопросительно посмотрел на Боровика.

– Да, а как же мы назовем ее?

Девочка еще не умела говорить. "Мам-ма, мам-ма...", – неизменно отвечала она на любой вопрос.

– Пишите: Галя Боровик, – сказал Владимир Степанович. И обрадовавшись совершенно неожиданно пришедшему и такому удачному решению, уверенно повторил:

– Вот именно: Галина Владимировна Боровик.

– Опередили комиссара, – заметил Кулиев. – А ведь я было тоже решил удочерить. Ладно, быть по сему. Но жить мы ее пока определим ко мне. Напишу в Ашхабад, жене...

Галочку отправили в ту же ночь, а через полгода и сам Боровик, тяжело раненный в схватке с оккупантами, был вывезен в глубокий тыл.

Весной 1942 года, когда юго-западные провинции Ирана подверглись опустошительному налету шистоцерки, советское правительство командировало на борьбу с нею лучших своих саранчеведов. Вылетел туда и Боровик, еще не оправившийся как следует от ран. По пути он навестил свою Галочку в гостеприимном доме Аспера Наримановича Кулиева. А после заграничной командировки так и осел в туркменской столице до конца войны.

В Минск он уже вернулся с Галочкой, подросшей, загоревшей на щедром туркменском солнце. Больше до самого последнего времени они не расставались. Галочка сопровождала его в летних экспедициях, с детства научилась и любить, и понимать природу. С отличием окончив школу, поступила на биофак университета. Ее увлекла ихтиология, и Владимир Степанович не на шутку тогда встревожился: что если потянет дочку на дальние моря? Но этого не произошло. Посвятив дипломную работу новым породам рыб для искусственных водоемов Средней Азии, она выехала на практику в Джанабад. Боровик должен был встретиться там с ней через две недели. И вдруг – эта телеграмма!..

– Что с вами, Владимир Степанович? – с тревогой спрашивает Красиков, поднимая выпавший из рук профессора телеграфный бланк.

– Можете прочесть, – предлагает Боровик.

Эдик нетерпеливо расправляет телеграмму. Какой-то Азизбек извещает Боровика, что дочь его Галина тяжело ранена в авиационной катастрофе. "Положение безнадежно, – читает Эдик. – Ну и скотина! – кто ж пишет так отцу..."

– Он обещает встретить вас в ашхабадском аэропорту, – нерешительно замечает Эдик. – Быть может, к тому времени положение улучшится.

Владимир Степанович отвечает слабой улыбкой. Убрав телеграмму, он оборачивается к оконцу. Эдик с сочувствием поглядывает на него. Не легко, конечно, старику. И надо ж такому сейчас случиться! А может, этот Азизбек преувеличивает? Скорее бы добраться до Ашхабада, там все станет ясным...

В Москве они пересели на ашхабадский самолет. Еще три часа полета, и под ними – утопающая в зелени столица солнечной Туркмении.

Азизбек встретил их у трапа. Высокий худой старик в огромнейшей белой папахе, с морщинистым и черным ястребиным лицом привел Эдика в восторг.

"Мощно, – отметил про себя Красиков. – При случае надо увековечить".

– Вы от Галочки? Ну как, что с ней? – Владимир Степанович впился взглядом в неподвижное лицо старца.

– Плохо, начальник, совсем плохо, – качнул папахой Азизбек. – Торопиться надо. Самолет летит через пять минут.

"Торопиться! – вздрогнул Боровик. – Торопиться к самолету, или?.."

Спросить об этом не решился.

– Идемте, – произнес он. – Расскажете все в пути... Впрочем, постойте. Говорите – самолет? Куда самолет?

– На колодец Ак-Чагыл, куда же еще. Там твоя дочь, начальник.

Боровик остановился.

– Нет, – сказал он. – Не могу. Не имею права. Прежде всего – к Кулиеву. Он ждет меня.

Азизбек сокрушенно покачал головой.

– Совсем, совсем старым стал, памяти нет. Вот – бумажка тебе, начальник. Елдаш Кулиев тоже на Ак-Чагыл пошел. Тебя туда зовет.

В короткой записке Аспер Нариманович извещал, что штаб противосаранчовой экспедиции перебазируется на колодец Ак-Чагыл, в центр пораженного шистоцеркою района.

– Летим, – ответил Боровик.

Небольшой старенький самолет местной линии поднялся с боковой дорожки и, набирая высоту, лег на крутой вираж. Под крылом быстро пробежали белые кубики построек, промелькнул выруливающий на центральную взлетно-посадочную полосу гигантский турбореактивный лайнер.

– Да, как же там, у вас? – спохватился Боровик, на минуту отрываясь от мрачных мыслей. – Ведь вы, очевидно, работник станции.

– Работаю проводником, – подтвердил старик. Он сидел строго выпрямившись, как в седле, не касаясь зачехленной спинки кресла. Гигантская папаха высилась над головами соседей. Падавшие на лоб и щеки длинные пряди белой шерсти слегка шевелились, – струйка воздуха из вентиляторного краника била прямо в каменно неподвижное лицо.

– Давно работаю, много, ой много повидать пришлось. Но такого... Прямо скажу – большая беда стучится к тебе. Будь готов ко всему, начальник. Стяни свое сердце обручами.

Старик помолчал с минуту.

– А на станции, хвала Аллаху, все в порядке, – так же бесстрастно, не поворачивая головы в сторону сидящего рядом профессора, продолжал он. – Тебе передать велели: не тревожься, все будет как надо.

– Ага, будет все как надо... – машинально, не вдаваясь в смысл слов, пробормотал Владимир Степанович. – Все как надо. Ну, а что же... Что с Галочкой?

– Худо, ой худо, начальник. Как случилось? Точно не знаю. Летела на вертолете, одна. Упала. И никто не знал. Спохватились через два дня...

– Через два дня... – Боровик стиснул руками голову. – Два дня в песках, одна, возможно раненая.

– Раненая, начальник, – подтвердил Азизбек. – Я сказал: стяни свое сердце обручами.

– Но помощь – оказана ли нужная помощь? – загорячился Боровик. – Все ли, что можно, сделано? Вот мы летим, а быть может прежде надо было позвонить, связаться с врачами, принять еще меры.

– Все меры приняты, начальник. Товарищи позаботились обо всем. А старого Азизбека послали за тобой.

– Да, да, конечно, – тихо проговорил Владимир Степанович. – Конечно. Иначе не могло и быть. Товарищи позаботились обо всем...

В полдень они приземлились на небольшом, песчаном аэродромчике. Оставив убитого горем профессора на попечении Красикова, Азизбек сбегал в конторку и вернулся оттуда с неутешительными вестями. Ожидавший их вертолет улетел в Джанабад за какими-то, срочно понадобившимися для больной, медикаментами.

– Попутным транспортом, а начальник? – предложил старик. – Сейчас в сторону Ак-Чагыла отправляют почтовый самолет, а там недалеко, можно на верблюдах...

– Хорошо, – безучастно отозвался Боровик. – Вот деньги на билеты.

Через полчаса почтовый четырехместный "як" уже гудел над бескрайними песками. Тихоходный, идущий на небольшой высоте самолет немилосердно болтало, и Красиков, впервые познавший "прелести" морской болезни, все более и более ожесточался против своего "патрона", увлекшего его в эту никчемную поездку. Время от времени самолет садился на крохотных, затерявшихся среди песков такырах, выгружал почту для кочующих здесь овцеводов и снова взмывал в сухой раскаленный воздух.

Наконец, часа через три утомительнейшего полета "як" приземлился в последней бригаде. Отсюда к колодцу Ак-Чагыл предстояло добираться на верблюдах.

Вконец измотанный, чуть живой, со съехавшим на бок пробковым шлемом выбрался Эдик из тесной кабинки. Пошатываясь, как пьяный, он сделал несколько неуверенных шагов и с наслаждением растянулся прямо на песке, в тени под крылом самолета.

– Отдохни и ты, начальник, – предложил Азизбек. – Я договорюсь о верблюдах.

Владимир Степанович кивнул. Трудно было признать сейчас в этом понуром безучастном человеке неугомонного профессора Боровика. Слова старого Азизбека, не оставлявшие места для надежды, парализовали волю ученого. Знай он, что от него еще может зависеть спасение дочери, Владимир Степанович, видимо, нашел бы в себе силы преодолеть расслабляющую тяжесть горя, загореться прежней энергией, стряхнуть оцепенение... Но надежды не было. "Стяни свое сердце обручами"... Он хорошо, слишком хорошо знал язык немногословных людей пустыни.

Вскоре появился Азизбек с тремя оседланными верблюдами. Животные шли гуськом, – продетый в ноздри длинный поводок заднего был подвязан к седлу впереди идущего. С недовольным урчанием, подгибая длинные мохнатые ноги, они неуклюже опустились на песок.

Эдик уже пришел в себя и с любопытством разглядывал верблюдов. До этого он их видел только в зоопарке. Предстоящее путешествие одновременно и пугало его, и приводило в восторг. Осторожно достав из футляра "лейку", он щелкнул несколько раз подряд, "увековечивая" колоритную фигуру старого туркмена.

– А вас-то я чего потянул с собой? – неожиданно обратился к нему Боровик. – Вы бы уж давно были в Джанабаде...

"Спохватился, старый гриб", – не без злорадства подумал Эдик, но заметив смущенную улыбку профессора, и сам почему-то застеснялся.

– Ничего, ничего, Владимир Степанович. Я с удовольствием.

– Но вам нет никакого резона забираться дальше. Можно вернуться с этим же самолетом.

– В самолет шкурку грузить будут, каракуль, – вмешался Азизбек. Он подтягивал притороченный к вьюку небольшой приплюснутый бочонок. – Знаешь, как свежая шкурка летом пахнет? Совсем пропадать можно.

Эдика передернуло. Ему представилась провонявшая шкурками кабина, выматывающая душу качка...

Азизбек бросил на него быстрый взгляд.

– Пусть с нами идет джигит. Полезным будет.

Владимир Степанович с безучастным видом пожал плечами, а польщенный Красиков поспешил к верблюду. Следуя примеру Боровика, он взобрался на охватывающие верблюжий горб набитые шерстью мешки и вытянул полусогнутые ноги перед собой.

– Держись за веревку, – посоветовал Азизбек. – Крепко держись.

Эдик самолюбиво поджал губы, однако, едва отошел старик, впился правой рукой в черную шерстяную бечеву, соединявшую половинки седла. И вовремя! Верблюд его неожиданно забормотал, закрутил головой и вдруг, без всякой команды рывком поднялся на колени передних ног. Если б не спасительная бечева, Эдик кубарем полетел бы назад. Впрочем, следующий рывок толкнул вперед с такою силой, что он уперся лицом в заросшую жесткой шерстью шею животного, а третье движение вернуло его на место.

Поправив шлем, Красиков не без тревоги огляделся. Никто, к счастью, не наблюдал за ним. Азизбек что-то крикнул гортанным голосом, и маленький караван вытянулся в цепочку. "Почище, чем на самолете болтает", – с раздражением подумал Эдик, раскачиваясь в такт тяжелой поступи животного. Азизбек снова закаркал, махнул палкой над головой своего верблюда и вся кавалькада перешла на рысь. Красиков с удивлением отметил, что аллюр этот переносится гораздо легче, – если б не поза, на редкость неудобная, – восседать на плавно рысящем верблюде было б одно удовольствие. Посмотрела бы сейчас на него Синичка!.. Впрочем, ей достаточно будет фото. Щелкать только почаще. Любопытно, как вышел этот старикан? Колоритнейшая фигура! "Вот это мой проводник, Шурочка. Между прочим – бывший басмач. Все время приходилось держаться начеку..."

Позади раздался рокот мотора, и Красиков, оглянувшись, увидел, что самолет их уже отрывается от земли. Качнув на прощанье крыльями, "як" развернулся на восток и вскоре исчез, растворился в бледно-голубом, нависшем над песками мареве.

Верблюды бежали узенькой тропой, выбитой в плотных, закрепившихся песках. Маленькое, удивительно бледное солнце застыло в самом зените. Нигде ни пятнышка тени. И небо, и земля вокруг испускали потоки ослепительного света.

"Стекляшки", – вспомнил Эдик, испуганно хватаясь за карман. К счастью, сорванные им во время приступа тошноты великолепные зеркальные очки оказались в целости. Без промедления водрузив их на нос, Красиков удовлетворенно хмыкнул. Окружающий его изнурительно-яркий мир сразу обрел спокойную зеленоватую окраску. Эдику показалось даже, что начинающая уже мучить его жара чуточку спала. Но то было лишь краткое заблуждение. Гнетущая духота пустыни росла с каждой минутой. Волосы под шикарным пробковым шлемом слиплись от пота, струйки сбегали по спине, в горле нестерпимо першило.

Почувствовав жажду, Эдик потянулся было к термосу, но тут же вспомнил, что еще в самолете высосал все до последнего глотка. "Нужно было наполнить из колодца, – подосадовал он, – терпи теперь до самого привала".

Между тем полоска закрепившихся песков осталась позади, тропа исчезла, и верблюды перешли на шаг. Изнурительное раскачивание возобновилось, и вскоре Эдик начал испытывать тупую ноющую боль во всем теле. Еще больше мучила его жажда, она становилась совершенно невыносимой. Сколько же предстоит ему болтаться на горбу этой чертовой животины? Час, два, десять часов?..

Наконец, не выдержав, Эдик окликнул Боровика. Маленький караван остановился, верблюды сгрудились, и профессор передал Красикову свою баклажку.

– Это моя вина, – заметил Владимир Степанович в ответ на смущенное признание Эдика. – Вы впервые в песках. Я должен был предупредить: с водою следует быть очень и очень осторожным.

"Конечно твоя, чья же еще!" – сердито подумал Эдик, бормоча вслух слова благодарности.

Впрочем, злоба его тут же улеглась. Не выпуская из рук зашитую в серое сукно баклажку и то и дело поднося ее к губам, Эдик великодушно рассудил, что "патрон" его в сущности не такой уж скверный парень. Быть может, несколько черствый и невнимательный, но кто из смертных без греха?

Вода принесла лишь временное облегчение. После первых минут подлинного блаженства, жажда вспыхнула с новой силой, и Эдик продолжал прикладываться к фляжке до тех пор, пока не опорожнил ее до дна. Затем наступила слабость, гнетущая, всепобеждающая. Обливаясь потом, Эдик сорвал с себя рубашку, небрежно сунул ее под бечеву седла. За рубашкой последовал и великолепный шлем, ежеминутно сползавший на нос. Заменив его носовым платком с узелками, скрученными в уголках, Красиков тоскливо уставился на свои щеголеватые, но немилосердно жмущие ноги сапоги. Скинуть их сейчас было невозможно, тем более, что путешественники как раз пересекали цепочку островерхих барханов. Неутомимые животные упорно карабкались на вершины по рыхлому, осыпавшемуся песку. Время от времени, если подъем становился уж слишком крут, верблюды подгибали передние ночи и, отталкиваясь задними, на коленях преодолевали последние метры до гребня. Судорожно цеплявшийся за веревки Эдик и вовсе замирал от страха, когда они, вытянув вперед длинные шеи и широко разбрасывая ноги, рысью устремлялись вниз.

Когда суровый их проводник объявил, наконец, привал, Эдик чувствовал себя измученным вконец. Еле преодолевая слабость, он беспомощно сполз с седла и привалился к опустившемуся наземь верблюду.

– Придется ночевать, – заметил Азизбек в ответ на вопросительный взгляд Боровика. – Ночью собьюсь с пути.

Владимир Степанович молча кивнул головой и ни слова не говоря принялся развьючивать своего верблюда. Эдик попытался последовать его примеру, но сразу же запутался в сложном сплетении бечевы.

– Лучше наломайте саксаула для костра, – посоветовал Боровик, указав на большие кусты странных безлистых растений.

С трудом переставляя непослушные одеревеневшие ноги, Эдик направился к кустам. Солнце уже скрылось за вершиною бархана, и в неглубокой котловине, где расположились путешественники, было сумрачно и прохладно. Жажда прошла, и если б не слабость и ломота во всем теле, Эдик чувствовал бы себя сейчас совсем неплохо. "Да, да, это был тяжелый переход, Шурочка. Когда к заходу солнца мы встали на дне глубокой котловины..."

Неожиданное шипенье заставило его замереть на месте. Прямо перед ним, на уровне глаз, свешивалась с куста тоненькая серая змейка. Несколько секунд она, угрожающе шипя, раскачивалась перед лицом похолодевшего от страха Эдика, затем внезапно скользнула в глубину куста и скрылась.

Тихий хрипловатый смешок раздался за его спиной. Азизбек с верблюдами в поводу поднимался из котловины.

– Будь осторожен, джигит. Это ок-илан, змейка-стрела. Она прячется в кустах, поджидая добычу, затем – р-раз! – и пробивает сердце ротозею.

– Пробивает сердце?! – поразился Эдик.

– Не зря туркмены прозвали ее "стрелой". Будь осторожен, урус.

– Но ведь она ушла, удрала. Она испугалась человека.

– Испугалась Азизбека, – с усмешкою поправил старик. – В песках все уступает ему дорогу. А тебе надо остерегаться, урус.

"Да он издевается надо мной!" – догадался Эдик и даже покраснел от возмущения.

– Не боюсь я вашей "стрелы"! – воскликнул он и, решительно схватив большую ветку, с хрустом отломил ее. – Ни капельки не боюсь!

– Ты храбр, джигит, – охотно подтвердил старик. – Твое сердце стучит отвагой. Как сердце молодого барашка под ножом мясника. Прощай, храбрый урус!

И с тем же хрипловатым тихим смехом Азизбек легко тронулся вверх по склону. Верблюды, задевая седлами за кусты, гуськом потянулись вслед.

Короткое возбуждение разом опало. Эдик вновь ощутил знакомый холодок в груди. Где-то здесь, в кустарнике, еще прячется ок-илан, змейка-стрела... Что если старик все же не врет? В самом деле – с какой стати станет он лгать? Нет, нет, лучше не рисковать...

Боязливо поглядывая на кусты, Эдик с большой веткой саксаула осторожно спустился вниз. Владимир Степанович неподвижно сидел на каком-то тюке, Эдика поразили его беспомощно опущенные руки.

Бросив на землю ношу, Красиков нетерпеливо огляделся. Что делать дальше? И куда это направился старый Азизбек?

Эдик почувствовал, что начинает злиться. Какого черта! Как будто намаялся он меньше других-прочих... Старик окончательно раскис, это ясно. Но есть же тут проводник! Пусть позаботится хотя бы насчет костра...

– Куда это он запропастился?

Владимир Степанович устало поднял голову.

– Повел верблюдов на выпас. В соседней котловинке он высмотрел для них илак. Отличный подножный корм. А здесь саксаул, топливо для костра, – Боровик вздохнул, тяжело поднялся на ноги. – Что ж, пора и за дело браться. Скоро совсем стемнеет.

Сумерки и впрямь быстро сгущались. Кусты на противоположном склоне слились в одну темную массу. Эдик зябко повел плечами. Ему припомнились рассказы бывалых путешественников о всевозможной нечисти пустынь, выползающей из пор после захода солнца.

– Там, в кустах, я наткнулся на змею. Ок-илан – змейка-стрела. Азизбек сказал, что она пробивает сердце.

Владимир Степанович скупо усмехнулся.

– Пустые бредни. "Стрела" никогда не нападает на людей. Да и укус ее совсем не страшен, не болезненней пчелиного.

– Но Азизбек...

– Видно, он решил подшутить над вами, – возразил Владимир Степанович, умело складывая костер. – Наполните-ка чайник – вода в челеке.

Подшутил? Ну нет, старик не походил на шутника. Особенно в тот момент. "Остерегайся, урус"... Нет, нет, не дружеское предупреждение, – откровенная угроза звучала в низком, хрипловатом голосе...

Чиркнула спичка. Узенький, светлый язычок огня, пробившись сквозь черное сплетение ветвей, взвился вверх.

– Чайник за тюком, – подсказывает Боровик.

Эдик спохватывается. Вот он чайник, закоптевший, видавший виды... А где вода? В челеке? Ну да, так называются, наверно, эти плоские, чудные бочата. Их тут целых четыре. Ничего не окажешь, запасливый старикан! Начнем хотя бы с крайнего, он, как видно, неполон: уж больно легок. Ого, да его можно даже приподнять!.. Стоп, что же это...

– Владимир Степанович! Он... он пуст!

– Не может быть, – Боровик с недоумением смотрит на юношу. Затем быстро простукивает остальные бочата, внимательно осматривает пробки.

– Не может быть, – машинально повторяет он, растерянно оглядываясь по сторонам.

– Верблюды были оседланы, – вспоминает Эдик. – Он увел их оседланными.

Внезапно, ни слова не говоря, Владимир Степанович устремляется вперед. Красиков едва поспевает за ним. Под самым гребнем бархана профессор останавливается перевести дух.

– Это еще ничего не значит, – тяжело дыша, говорит он. – Ничего не значит. Караванщики иногда пускают верблюдов оседланными.

Они медленно преодолевают последние метры до гребня. Перед ними открывается широкая котловина, заросшая реденькой, невзрачной, но ярко-зеленой травкой.

– Это и есть илак – песчаная осока, – тихо говорит Владимир Степанович.

Но оба они уже не смотрят на песчаную осоку. По ту сторону котловины видна огромная пирамидальная гора сыпучего песка. Треугольная вершина ее четко рисуется на багровом фоне окрашенного закатом неба. А чуть пониже, наискось пересекая склон, тянутся верблюжьи следы. Узенькой ровной строчкой они бегут из котловины и скрываются, исчезают за гребнем дальнего невысокого бархана.

Глава 15
Одну только каплю!

– Быть может, он отвел верблюдов туда, за бархан, – неуверенно произнес Красиков. – Я сбегаю, посмотрю.

Владимир Степанович отрицательно покачал головой. Сорвав длинную травинку, увенчанную маленьким зеленым цветком, он задумчиво распрямлял узенькие листочки.

– Я сбегаю туда, – в голосе Эдика звучало отчаяние. – Они, наверное, там.

Боровик удержал его за локоть:

– Надо беречь свои силы. Присядем. Там их нет.

Оба уселись на мягкий, источающий еще тепло песок.

– Посмотрите на это маленькое ботаническое чудо, – неожиданно заметил Боровик, протягивая Эдику травинку. – Она так приспособилась к суровому климату пустыни, что ей не страшны ни жара, ни холод. Летом, когда иссякнет почвенная влага, верхушка травинки отмирает, сокращая площадь испарения. Но вот выпали первые осенние дожди, и растение оживает вновь. Травинка наполняется соком, зеленеет. Приходит зима, холод убивает листья, но даже мертвые они не опадают. Узел кущения их защищен песком. И чудесная маленькая травка долгие месяцы доставляет корм скоту, зазимовавшему в пустыне. Не зря туркмены зовут илак "сеном на корню".

Эдик невольно улыбнулся. Ну кто еще, кроме его "патрона", способен на такое! Оставшись без воды и проводника в пустыне, спокойненько разглагольствовать о каком-то "сене на корню"...

– Да, это настоящее "сено на корню", – медленно протянул Владимир Степанович, и Эдик вдруг понял, что его руководитель думает совершенно о другом.

Красиков не ошибся. Рассказывая о замечательных свойствах песчаной осоки, Владимир Степанович в то же время напряженно размышлял. Таинственное исчезновение проводника вывело из оцепенения, вернуло прежнюю энергию. Сейчас он вспоминал, взвешивал, сопоставлял. Цепкая, натренированная память ученого-исследователя без труда воссоздавала перед ним всю цепь событий.

– Шкурки... Что он там говорил о погрузке шкурок?

– Это когда вы предложили мне вернуться, – напомнил Эдик. – Сказал, что в самолет погрузят шкурки каракуля, будет духота, вонь...

– А самолет взлетел сразу, как мы тронулись.

– Точно, – оживился Эдик. – Шкурки не грузились, он солгал.

– Он лгал с самого начала! Понимаете, лгал! Значит, история с аварией вертолета – тоже выдумка. Ему зачем-то надо было заманить нас в пески, и вот он...

Боровик взглянул на Эдика и тут же спохватился.

– Простите меня, – тихо проговорил он. – Я так обрадовался, что позабыл обо всем на свете. Она ведь у меня единственная...

Он помолчал с минуту, задумчиво следя за гаснущим на горизонте заревом.

– Скажите, – неожиданно спросил он. – Эдик – это действительно ваше имя?

Красиков замялся:

– Так зовут меня дома. Ну и вообще... знакомые девушки, приятели... А что, разве плохое имя?

– Отличное, – без улыбки ответил Боровик. – У меня был друг, большой ученый. Его звали Эдвард. Джордж Эдвард Эверетт. Но сейчас мне хотелось бы называть тебя твоим настоящим именем, – внезапно переходя на ты, заключил профессор.

– Настоящее мое имя – Вася, – не без смущения признался Красиков. – Василий.

– Ну вот мы и познакомились, – Владимир Степанович положил руку на колено юноши. – А теперь поговорим как мужчина с мужчиной.

Красиков насторожился. За шутливым тоном чувствовалось что-то пугающее. Знакомый холодок вновь стеснил грудь.

– Так вот, – продолжал Владимир Степанович, не отнимая руки. – Должен прямо сказать: положение наше не из завидных. Выбраться отсюда будет нелегко. Надо возвращаться на колодец к чабанам.

– На колодец? – ахнул Красиков. – Пешком?

– Или мы за двое суток доберемся до колодца, или...

– Или?.. – похолодел Василий.

– Или нас спасет только чудо, – спокойно ответил Боровик. – Пошли.

– Как? Прямо сейчас? Но я... я не могу. После этой поездки я с трудом переставляю ноги. Они не слушаются.

– Надо заставить слушаться. Надо. Понимаешь? – Владимир Степанович легко поднялся, отряхнул песок. – Пошли, Вася.

Уже стемнело. Звезды, непривычно крупные и яркие, повисли над песками. Заметно похолодало, и Красиков зябко поеживался в своей тонкой шелковой маечке.

Костер прогорел, только пара головешек скупо освещала стоянку. Натянув рубашку, Василий принялся было собирать свое имущество.

– Придется все оставить, – заметил Боровик.

– Но это же "Киев", – возмутился Красиков, прижимая к себе новенький фотоаппарат. – Я отдал за него...

– Придется оставить, Вася, – мягко, но решительно повторил профессор. – Заверни все в брезент, мы заберем потом. А сейчас – ничего лишнего. Только фляжку. Давай-ка ее сюда.

– Она... Она пуста, – густо покраснел Красиков.

– Ничего, – спокойно отозвался Владимир Степанович, пристегивая к поясу баклажку. – Она еще может пригодиться.

Они тронулись в обратный путь при свете звезд. Верблюжьи следы отчетливо читались на рыхлом песке. Владимир Степанович уверенно шел вперед. Красиков, проклиная все на свете и чертыхаясь вполголоса, ковылял за ним на непослушных полусогнутых ногах.

К полуночи следы исчезли. Владимир Степанович поднес к глазам циферблат ручных часов.

– Через сорок минут взойдет луна, – сказал он. – Пока можно передохнуть.

Красиков, ни слова не говоря, повалился на песок. Сон пришел мгновенно. Проснулся он скоро с недоумением и досадой, – Боровик осторожно потряхивал его за плечо.

– Как? Уже!..

– Надо идти, Вася. Пора.

Луна, большая, приплюснутая, цвета красной меди, повисла над горизонтом.

– Вот он, след. Смотри.

На освещенной луною поверхности плотных песков можно было различить скупо отпечатавшиеся следы.

– Пошли, Вася.

Красиков попытался встать, но тут же со стоном откинулся назад. Глухая, ноющая боль гнездилась в каждом суставе, в каждой мышце.

– Нельзя разве обождать утра?

– В жару мы недалеко уйдем. К тому же, если подует ветер...

Василий вздрогнул: "Если подует ветер..." Ему живо представились струйки песка, обегающие с барханов, заметающие след. Как слаба, однако, как ненадежна единственная ниточка, связывающая их с миром, с жизнью...

– Да, да, пошли, конечно, пошли!

Он поднимается с помощью Боровика, ноги его подкашиваются.

– Как деревянные, – жалуется он.

– Это пройдет, – успокаивает Владимир Степанович. – Пройдет.

И снова идут она за бесконечным, петляющим среди барханов следом. Широко расставляя тяжелые, будто свинцом налитые ноги, потеряв всякое представление о времени, Красиков тщетно борется со сном. Веки его смыкаются сами собой, он спотыкается, падает, поднимается вновь... Но вот, случайно оглянувшись, Василий замечает странные зеленые огоньки позади себя.

– Волки! – пугается он. – Владимир Степанович, волки!..

Боровик вглядывается в темноту. Парные зеленые огоньки замирают.

– Шакалы, – успокаивает он юношу и вдруг, резко взмахнув руками, громко кричит:

– Эге-ге-ей!

Зеленые огоньки исчезают.

– Пошли.

Сонливости как не бывало. Да и силенок будто прибыло. Опасливо оглядываясь, Василий спешит за Боровиком, едва не наступая ему на пятки. Всевозможные рассказы о различных "ужасах пустыни" возникают в памяти. В каждой тени чудится сейчас затаившаяся опасность, в каждом шорохе слышится угроза.

Так бредут они до рассвета.

Когда звезды поблекли и растаяли в забелевшем небе, а на северо-востоке четко обозначилась яркая малиновая полоска, Боровик скомандовал короткий привал.

– Только пятнадцать минут, – предупреждает он.

Василий и не пытается возражать. Странная безучастность овладевает им. Ночные страхи испарились, но ему уже не хочется спать. Опрокинувшись навзничь, он смотрит в высокое, медленно наливающееся голубизною небо. Если б можно было лежать так долго-долго! Он готов даже примириться с чувством голода и жажды, которая опять дает о себе знать. Все это, в сущности, не так уж и страшно. Немного сосет под ложечкой, да побаливают растрескавшиеся губы, когда прикасаешься к ним распухшим, шершавым языком. Пустяки. Главное – покой! Если б можно было лежать так...

– Пошли, Вася.

Красиков без ропота поднимается. "Пошли"... Сколько раз уже слышал он это слово! Тысячу? Миллион?

Кругом пески, только пески, без конца и края. Песчаные волны убегают к горизонту. А там выплывает уже над краем пустыни слепяще лучистый диск.

Боровик идет как заведенный. Странно, откуда столько силы у старика? Впрочем, ничего особенного – привычка. Будь у него, Эдика, время потренироваться, сто очков вперед дал бы своему "патрону". Он, Эдик... Хотя, теперь он Василий, Вася. И обращаются к нему на ты... Не слишком ли много позволяет себе старый гриб? Впрочем, "патрон" – молодчина, нельзя отрицать этого. С таким не пропадешь. Они выберутся, обязательно выберутся, просто смешно было бы остаться здесь, в песках. До колодца, наверно, совсем уже недалеко, ведь они шли всю ночь... А старик, между прочим, прав – идти становится все тяжелее. Еще недавно воздух был прохладен, а сейчас... Какая жарища! И жажда! Кто это сказал – пустяк? Как колет в горле! И язык... Он распух, отяжелел. Что за муки... Сейчас бы – каплю воды. Одну только каплю! Неужели не осталось во фляжке? Не может быть, если потрясти как следует...

Владимир Степанович обернулся. Красиков, сидя на песке, смотрел на него безумными глазами.

– Каплю! Одну только каплю!..

Заметив невдалеке куст саксаула, Боровик, ни слова не говоря, направился гуда.

– Нету?.. Не верю! Не может быть!

Боровик вздохнул. Да, если б было хотя полфляжки. Тогда бы он поручился за исход. А сейчас... Продержатся ли они до вечера? И хватит ли сил потом продолжить путь? Он и сам еле на ногах стоит. А сколько еще осталось до колодца? Вчера он был как во сне... Меткий удар, что и говорить! Сразу видна опытная рука.

С хрустом ломаются ветки саксаула. Скорее, скорее, бедняга совсем раскис. Выдержит ли до вечера? Во всяком случае, если завтра к утру не выйдут они к колодцу, все будет кончено. Это определенно...

Наконец, сооруженный на скорую руку шалаш готов. Вернее, это даже не шалаш – так, небольшое укрытие от солнца. Владимир Степанович накидывает сверху свой серенький пиджачок. Узорчатая тень на песке густеет. Отлично, здесь можно отлежаться, пока не спадет жара.

– Пошли, Вася.

Опять "пошли"? Когда ж прекратится эта пытка! И неужели действительно нет ни глотка воды!..

Опираясь на Боровика, Василий бредет к укрытию. Песчаные волны приплясывают вокруг. В глазах темнеет, он чувствует легкий приступ тошноты.

– Вот так. Ложись и спи. Понял? Сейчас надо спать.

Владимир Степанович и сам устраивается рядом. Спать, только спать. Сберегать силы. Предстоящая ночь будет решающей. Они должны выйти, они выйдут к колодцу. Если только не поднимется ветер, не занесет следы.

В полдень Владимир Степанович проснулся, с тревогою выглянул из шалаша. Солнце стояло в зените, пески плавились и блестели, источая невыносимый зной. Но кругом было тихо. Тихо-тихо, только Красиков стонал и бормотал в тяжелом забытьи. Передвинув пиджак, чтобы тень снова легла на голову Васи, Боровик вернулся под навес. Но заснуть он был уже не в состоянии. Мучила жажда. Верный своей привычке не злоупотреблять водой в пустыне, Владимир Степанович сделал всего несколько глотков накануне утром. С тех пор прошло более тридцати часов!

– Тону!.. Спасите!.. – внезапно забормотал Красиков.

Боровик с сочувствием покосился на юношу. Водяная галлюцинация, дело обычное. Сейчас бедняге мерещатся водопады и дворники со шлангами, тележки сатураторшиц и тропические ливни... Эх, Вася, Вася! Если б ты оставил вчера полфляжки! Глоток утром, другой – вечером, после захода солнца. Так можно продержаться долго. Даже странно, что предатель-проводник не учел этого. Очень, очень странно.

Когда жара начала спадать, Василий понемногу пришел в себя. Он выполз из укрытия и прихрамывая подошел к Боровику, присевшему на песчаный холмик.

– Жмут, спасу нет, – пожаловался он, кивая на свои щегольские сапожки.

– Сними, – посоветовал Владимир Степанович.

– Как? Босиком! – ужаснулся Красиков.

– Сегодняшний переход будет много тяжелее, – предупредил Боровик. – Нельзя задерживаться ни минуты. А ведь ты сейчас не способен и шага сделать.

Солнце клонилось к горизонту. Тени, длинные и четкие, ложились на песок. Они рождались повсюду: от холмов и холмиков, от кустов, даже от тоненьких, высохших былинок... Василий вспомнил зеленые огоньки, загоравшиеся во мраке.

Да, выхода не было. Кривясь и морщась от боли, Красиков стащил сапоги, остался в одних носках.

– Куда же их? – растерянно глядя на сапоги, спросил он.

Владимир Степанович еле заметно усмехнулся. Мальчик еще не понимает, насколько их положение серьезно.

– Время, Вася.

Красиков аккуратно ставит сапожки возле укрытия, трогает свисающий с веток серенький пиджак.

– А его... Вы тоже?.. – чугунный язык еле ворочается во рту.

– Сегодня каждая тряпка будет тянуть к земле, – отвечает Боровик и идет вперед.

Рядом шагают тени. Огромные, уродливые, они прыгают по буграм, вытягиваются в котловинах на десятки метров. Василий старается не глядеть на них. Он следит, как тяжело погружаются в песок стоптанные сапоги профессора. Да, теперь-то он знает цену разношенной обуви. В следующий раз... Впрочем, что сейчас об этом думать. "А фляжка-то ведь была полна! – внезапно вспоминает он. – Старик ничего не пил со вчерашнего утра!"

Тени растут и растут. Потом они сливаются и пропадают. Короткие сумерки наплывают на пустыню. Затем наступает темнота.

Первые минуты, освободившись от тесной обуви, Красиков испытывает облегчение, но вскоре усталость берет свое. С трудом уже дается каждый шаг. Время от времени оба они тяжело опускаются на песок, подолгу лежат, набираясь сил для нового рывка.

Так проходит ночь. Первые солнечные лучи освещают две неподвижные фигуры, распластавшиеся у подножия бархана. Владимир Степанович первым поднимает голову.

– Пошли, Вася.

Ему кажется, что говорит он в полный голос, но это только шепот.

Вытянув руку, Владимир Степанович трогает за плечо лежащего рядом Красикова.

– А!.. Что?.. – вскидывается тот.

Профессор пытается встать, но ноги больше его не держат. Тогда, приподнявшись на руках, упорно ползет вперед. Красиков, скорее по привычке, чем сознательно, следует его примеру. Проходит целая вечность, прежде чем достигают они вершины. Тяжело дыша, совершенно обессиленные падают в тени одинокого деревца. Серебристые листья его трепещут, тоненькие ветви гнутся.

– Ветер, – шепчет Боровик. – Поднимается ветер. Следы заносит. Это конец...

Он оглаживает блестящую, темно-оранжевую кору, затем, уцепившись за ствол, с трудом поднимается, заглядывает через край бархана. Ага, что это? Неужели галлюцинация!.. Нет, тысячу раз нет!

– Вася! Здесь такыр, колодец... Мы спасены!

– Что... что там? – бормочет Красиков.

Но профессор не отвечает. В молчаливом отчаянии он смотрит вниз. На бурой, растрескавшейся, истоптанной тысячами копыт поверхности – ни души. Такыр пуст.

Глава 16
Сюзен – дерево пустыни

Да, такыр был пуст, и даже бетонное кольцо в центре его уже не сулило спасения. Профессор хорошо знал, что на этом участке Каракумов колодцы роются не меньше, чем на полторы сотни метров. Достать с такой глубины воду без веревки нечего и думать.

Собрав остаток сил, Владимир Степанович спустился, вернее, сполз с бархана. Последняя надежда была только на лоток, длинный деревянный лоток, служивший для водопоя овец. В нем могла остаться вода. Конечно, если ее еще не выпило солнце!

Увы, лоток был сух. Только в самом конце его, в нижней части, сохранилось чуточку воды. Профессор рванулся было к ней, но вовремя опомнился. Опустившись на колени, он осторожно коснулся губами шершавого и влажного дна лотка. Затем, выждав минуту, сделал один-единственный маленький глоток.

Теперь надо было ее как-то сохранить от солнца. Сохранить во что бы то ни стало!.. Открыв перочинный нож, он затаил дыхание и, переждав нервную дрожь в пальцах, легонечко ковырнул глиняную обмазку в углу лотка. Тоненькая струйка воды ударила в подставленную фляжку.

Туго завинтив пробку, Боровик заспешил назад. Красиков бредил, разметавшись на песке. С трудом приподняв его голову, профессор поднес фляжку к губам.

– Еще! – взмолился сразу оживший Красиков, цепляясь за руку Боровика. – Владимир Степанович, еще глоток!

– Погоди, – возразил профессор. – Спустимся вниз. Можешь идти?

Они спустились к колодцу, и здесь Боровик снова протянул Василию фляжку.

– Только глоток, – предупредил он. – Один небольшой глоток.

– Но почему? – округлил глаза Василий. – Разве... разве это не тот колодец?

– Тот, Вася. Колодец тот, но... – профессор тяжело опустился на песок. – Посмотри сам.

Красиков подбежал к бетонному кольцу, нагнулся и вдруг резко выпрямился. Две сероватые птицы выпорхнули из колодца и, едва не задев лица, взмыли вверх.

– Голуби, – успокоил его Боровик. – Дикие голуби. Пролетая над песками, они обычно укрываются от жары в колодцах.

Но Красиков уже не слушал. В полном смятении смотрел он вниз, в черную пустоту. Всего минуту назад считал он себя спасенным и...

– Сколько же метров? – хрипло спросил он. – Надо смерить, сколько здесь метров, и потом...

– Смерить легко, – заметил Боровик и указал на прямую, как нить тропу, глубоко врезавшуюся в такыр. – Смотри, ее выбили верблюды, поколения верблюдов, вытягивавших из колодца наполненную водой бадью. Протяженность тропы точно соответствует длине веревки.

– Но здесь двести метров, никак не меньше!

– Метров сто пятьдесят, – поправил Владимир Степанович. – Впрочем, от этого нам не легче. Вода недоступна для нас.

– Надо что-то делать тогда! – заметался Красиков. – Что-то делать! Не можем же мы так, сложа руки...

– Вот именно, – спокойно перебил его Боровик. – Именно – сложа руки. Надо ждать, Вася, беречь силы и ждать. Ничего умнее не придумаем. Вероятно, нас уже ищут.

– Может, пастухи еще недалеко! – не сдавался Василий. – Может, они только что, ну только перед нами ушли отсюда...

– И ты думаешь их нагнать? – слабо улыбнулся Боровик. – Не будем тешить себя этим. К тому же ушли они давно. Вспомни про голубей.

Красиков сразу сник. Краткое возбуждение оставило его. Устроившись рядом с Боровиком в тени колодца, он привалился спиной к шершавому бетону. Владимир Степанович подал ему фляжку.

– Только не увлекайся. Нам надо растянуть воду хотя бы на пару дней.

Василий сделал осторожный глоток...

– Спасибо, Владимир Степанович. Вы знаете... Я никогда не думал, что вы такой... такой...

– Какой же? – слабо улыбнулся Боровик.

– Такой мужественный. Ну и вообще... Упорный.

– Ага, упорный? А без упорства, Вася, тут нельзя. Никак нельзя. Смотри! – профессор указал на одинокое стройное деревце, выглядывающее из-за гребня бархана. – Это песчаная акация – сюзен – единственное лиственное дерево пустыни. В Каракумах больше никто не позволяет себе такую роскошь. Да оно и понятно: листва способствует усиленной отдаче влаги. Ни эфедра, ни кандым, ни саксаул не имеют листьев, им легче переносить жару, но... Но зато трудно, ох и трудно тягаться с сюзеном. Ведь именно в листе происходит фотосинтез, именно лист, по образному выражению Тимирязева, "запасает впрок солнечные лучи"! Зеленые побеги, заменившие листву у саксаула, видимо, не могут обеспечить растению той жизненной силы, какую обретает оно с помощью листа. А жизненная сила сюзена поразительна. Он вырастает там, где не удержится ни одно другое крупное растение.

– Что же помогает ему выжить в песках? – спросил Красиков. Нельзя было не задать вопроса. Хотя бы из вежливости! Старик, конечно, старается отвлечь его от черных мыслей. Это благородно со стороны "патрона", право же, страшно благородно. – Как же достает он воду?

– Вода не главная для него проблема, – видимо не замечая васиного равнодушия, с увлечением продолжает объяснять профессор. – В глубине барханов всегда есть влага. Сюзен добирается до нее, да и не только он. Например, белый саксаул ничуть не хуже высасывает оттуда воду.

– Но чем же тогда сюзен так велик и славен?

– Упорством, дьявольским упорством! Погляди, как красуется он на вершине. Можно подумать – его любимое местечко. А ведь это совсем не так.

– Не так? – рассказ Боровика, незаметно для него самого, начал заинтересовывать Красикова.

– Сюзен хитер, он селится всегда на склоне, в затишке. Но стоит ему приподняться, стоит его корням добраться до глубинной влаги – самый свирепый ураган ему не страшен. Ствол занесло песком? Ну и что ж! От ствола, из-под самой макушки выбегают придаточные корни, надежно укрепляют дерево в нанесенном слое. Сюзен поднимается, растет, и вот уже он наверху холма... Изменилось направление ветров, бархан сдвинулся, корни нашего сюзена обнажились, а ему хоть бы что! От этих самых оголившихся корней новая поросль немедленно убегает вглубь, пронизывает песок. Дерево живет.

– Дерево живет, – пробормотал Красиков. – Оно будет жить и тогда...

Но Боровик его не слушает. Да, да, дерево живет. Живет вопреки всему: сыпучим пескам, безводью, иссушающей жаре. Случайные путники любуются и бездумно радуются серебристой его листве. Впрочем, некоторые даже заинтересовываются им. Серебряные листья? Любопытно! Натуралисты аккуратно распрямляют листок на жестком ватмане. Ага, вот в чем дело: сероватая шерстка, покрывая лист, уменьшает испарение? Она отражает чересчур яркий свет? Все ясно! В очередном научном труде описывается новый вид. Описывается, как и положено: добросовестно и подробно. Листва, корневая система, семена, приспособленные к полету... Да, теперь все ясно, натуралисты равнодушно проходят мимо стройного дерева с гладкой темно-оранжевой корой. По-своему они правы: ведь в мире еще тысячи и тысячи неоткрытых, неописанных, неназванных растений и животных... Но вот один из них все же задерживается у дерева. Он не похож на солидного ученого: золотистая тюбетейка, две косички, большие зеленые "марсианские" глаза. Разве бывают солидные ученые с "марсианскими" глазами?.. Что же привлекло этого странного натуралиста? Быть может, грозди прекрасных, только-только распустившихся фиолетовых цветов? Вначале – да, но потом... Не зря обладательница золотистой тюбетейки была волжанкой. Она хорошо помнила чудовищный голод, поразивший в двадцать первом году Поволжье. И любуясь чудесным деревцем, думала о своем. "Как странно, – сказала она однажды, – странно, что люди ушли отсюда. Здесь можно вырастить столько хлеба!.." Ее муж, молодой, увлеченный своим делом энтомолог, лишь снисходительно улыбнулся. "Вода, – кратко ответил он. – Будет вода – будет хлеб. Когда-нибудь это придет". "Когда-нибудь! – сердито воскликнула она. – Зачем же ждать? Разве в песках нет своей воды?" "Есть, – ответил муж. – Пески хорошо поглощают влагу и с трудом отдают ее. С большим трудом. Легче провести канал". Но упрямица не сдавалась: "Неправда, – возразила она. – Совсем не легче. Существует путь более близкий. И более верный. Надо только помочь им!" "Кому? – удивился энтомолог. Он был не очень-то догадлив, этот охотник за прямокрылыми. – Кому помочь?" "Помочь этим маленьким храбрецам, – и она ласково коснулась серебристой ветки. – Помочь, подтолкнуть, пришпорить..."

Профессор внезапно смолк.

– Что же сказала она еще? – нетерпеливо спросил Василий.

Владимир Степанович ответил не сразу.

– Ничего. Это были последние ее слова.

Смысл фразы не сразу дошел до Красикова. Последние? Почему последние?

– Она погибла? – вдруг догадался он. – Как же случилось это? Жажда?

– Пуля, – тихо ответил Боровик. – Подлая басмаческая пуля.

Они долго молчали. Красиков больше не задавал вопросов, он уже знал, кем являлась для Владимира Степановича женщина с "марсианскими" глазами.

Наконец профессор прервал молчание.

– "Помочь маленьким храбрецам", – медленно повторил он. – Много лет потом звучали во мне эти слова. Я не задумывался над их смыслом. Они для меня были... ну, как шелест серебристой листвы сюзена. Понимаешь, Вася? Тихий, приятный шелест, под который так хорошо и не грустить, и помечтать. Годы и годы прошли, прежде чем сумел оценить значение этой догадки.

– Но мне не совсем понятно, – признался Красиков. – Не подводя воды, оживить пустыню...

Владимир Степанович поудобнее расположился в тени бетонного кольца.

– Ага, не все понятно? – он помолчал. – Представим себе сооружение большого канала, одну из наших грандиозных строек. Тысячи могучих механизмов и тысячи, многие тысячи людей день и ночь трудятся на ней. Несколько лет напряженнейшей работы, многомиллионные затраты и вот – строительство завершено. Подводятся итоги – десятки, сотни тысяч гектаров вновь орошенных земель. Хлопковые поля, виноградники, обводненные пастбища... Площади, вроде, немалые. Но давай-ка переведем их в километры. Сто тысяч га, это будет?..

– Тысяча квадратных километров, – подсчитал Красиков.

– Правильно, тысяча, всего только тысяча. Иначе говоря – полоска в сто на десять километров! Нет, нет, мы не говорим сейчас об экономическом эффекте. Известно – более выгодных вложений труда и средств сегодня не существует. Здесь каждый орошенный гектар окупит себя сторицей, это бесспорно. Но попробуем сопоставить: несколько тысяч квадратных километров, освоенных ценою титанического труда, и огромные пустынные пространства. Капля в море! Когда-то наберемся мы силенок перечеркнуть все пустыни лентами каналов? К тому же, оросить их будет еще полдела. На сыпучий песок не высеешь хлопок. Сейчас проектировщики намечают трассы каналов по наиболее плодородным землям. И то далеко не все массивы в зоне орошения удается использовать под посевы. Так называемые обводненные пастбища – не что иное, как участки, непригодные для земледелия. Процент их и сегодня сравнительно велик. Что же будет, когда водные магистрали устремятся в самую глубину пустынь? Десятилетия минуют, прежде чем образуется там настоящий пахотный слой.

Красиков согласно кивает головой.

– А теперь посмотрим, что может дать нам "ключ". Давай-ка помечтаем, – предлагает Боровик. – Помечтаем, как она будет выглядеть в недалеком будущем – эта наша пустыня. Представь себе – мы летим над ней на самолете. Середина лета, но внизу под нами сплошной зеленый ковер. Всевозможные оттенки, от изумрудного до ультрамарина, представлены на нем. Тут и чудесная песчаная осока-илак, и мощные питательные кусты эрек-селина, детище среднеазиатских пустынь кандым. Нигде не заметишь зловещих желтых шлейфов развеваемых песков. Пришпоренные "Космическим ключом" растения совершили героический рывок. Корни их, устремившись в глубь барханов, достигли живительной влаги. Они уже не зависят более от милостей природы и зеленеют с весны и до глубокой осени... Однако вернемся к общей картине. Присмотримся, – наш ковер на всем протяжении прошит серебряной и красноватой нитью. Любопытно, спустимся пониже. Ага, да это кулисы, древесные кулисы из сюзена и саксаула. Бесчисленными рядами из конца в конец пересекают они пустыню. Для их создания не потребовалось больших трудов: посев обработанных "ключом" семян производили с самолета. А чтоб семена не разлетались, их предварительно "замуровали" в специальный питательный состав. Тебя интересует – назначение кулис? Поднимемся-ка снова вверх. Вот так, теперь вооружись биноклем. Понял, наконец? Повсюду отары и отары. Деревья образуют своеобразные загоны, животные не могут проникнуть сквозь чащу саксаула, они движутся, как по конвейеру. С востока на запад, с запада на восток. Тебе понятно? Тогда повернем на юг, где кипит работа по сооружению нового канала. Вот мы уже над трассой. Всего года два назад здесь были сыпучие пески. "Космический ключ" преобразовал и эти земли. А еще через год, когда строительство закончат, вода придет на плодороднейшие пашни...

– Но это ж замечательно, Владимир Степанович, – загорелся Красиков. – И так просто! Значит уже сегодня можно приступать к сплошному преобразованию пустынь!

– Просто? – усмехнулся Боровик. – Ну нет, этого не скажешь. Сделано еще далеко не все. Мы, например, пока не научились воздействовать "ключом" на невысеянные семена. Приходится устанавливать облучатели на местности. Но в одном ты прав, Вася, – откладывать нечего. Нами уже освоены десятки миллионов гектаров целины. Пора приниматься и за пустыни. Это нам по плечу.

– Значит, в Джанабаде вы сейчас готовите...

– А ты и не знал об этом? – с укоризной покачал головой профессор. – Эх, Вася, Вася!

Красиков порывисто обернулся:

– Владимир Степанович, даю вам слово: если мы выберемся отсюда, если только выберемся... В общем, я буду теперь... постараюсь быть настоящим помощником.

– Я верю, – ответил Боровик и смолк.

Красиков тоже замолчал. Вновь выросли и сгустились тени. Надвигалась ночь, третья ночь в песках. Что-то принесет им день завтрашний? Не думать, лучше об этом сейчас не думать.

– Владимир Степанович, – пытаясь оторваться от мрачных мыслей, спрашивает он. – А как же тогда каналы? Можно обойтись без них? Значит, орошение не нужно?

– Нужно, Вася, нужно и орошение. Разве можно человеку без воды? Мы еще увидим, как заплещутся морские волны в огромной Саракамышской впадине, как пройдут первые суда по древнему Узбою. Но... время требуется для этого, время! И в наших с тобою силах его приблизить.

– Вы шутите, Владимир Степанович.

– Ага, шучу? Впрочем, ведь ты ничего не знаешь о нашей станции в Джанабаде. "Ключ" вызвал там подлинный взрыв жизнедеятельности растений. В песках идет интенсивное образование гумусного слоя. Мы с тобой еще побываем там, и тогда ты увидишь все собственными глазами.

– Не надо, Владимир Степанович, – попросил Красиков.

– Ну, ну, духом у меня не падать! – шутливо прикрикнул Боровик. – Думаешь, утешаю? Нисколечко. Колодцы в песках – довольно людный перекресток. Нет-нет, кто-нибудь да и заглянет. К тому же нас уже, наверное, ищут. Главное – держаться. Держаться и не падать духом.

Да, держаться, держаться, держаться. Они выберутся, как может быть иначе! Теперь, когда он понял, когда так много понял... Нет, нет, это невозможно, немыслимо! Конечно же, их найдут. Владимир Степанович знает, что говорит.

– А не время ли нам подумать и о ночлеге? – предлагает Боровик. – На жестком такыре не очень-то разнежишься. Это тебе, брат, не песок... Ага, да тут и подстилка имеется. Вот славно!

Это были протертые до дыр куски старой кошмы, видно, брошенные чабанами. С помощью Красикова профессор застелил ими сухой лоток.

– Что твоя люлька! – шутит он. – Правда, малость тесновато, да зато от ветра защита... Ну, все, отбой!

Глава 17
Солнце идет к зениту

Проснулся Красиков от холода. Где-то неподалеку надрывно плакал ребенок. Радостная догадка обожгла сознание. Люди! Чабаны перекочевали на колодец! Порывисто приподнявшись, он окинул быстрым взглядом освещенный полной луною такыр. Никого!.. Но что за наваждение: жалобные всхлипывания не прекращаются, они несутся откуда-то сверху, с холмов. Да ведь это шакалы! Вон, вон мелькают они, знакомые зеленые огоньки... Василий роняет голову, рыдания подступают к горлу. Никогда, никогда не выбраться им отсюда, не увидеть родного неба. Они погибнут здесь, погибнут оба, и мерзкие хищники растащат их кости по пескам...

Ночной холод дает знать себя. Красиков кутается в обрывки кошмы, снова устраивается в своей "люльке". Но спать он уже не в силах.

На рассвете просыпается Владимир Степанович, с трудом выбирается из лотка, пошатываясь, делает несколько шагов, разминает ноги. Только сейчас замечает Красиков, до какой степени ослаб профессор.

Однако, как и всегда, Боровик бодр и весел. Поеживаясь от холода, он шутит над несовершенством человеческого организма.

– Вот завершим опыты с растениями, примемся вплотную за животных. И за человека тоже – да, да. Облучим "Космическим ключом", ни жара, ни холод брать не будут!

Вася невольно улыбается.

Перед восходом солнца они выпивают по глотку. Красиков замечает, что фляжка стала совсем легкой, воды в ней остается от силы полстакана. Владимир Степанович, слегка встряхнув се, осторожно кладет на землю, подсаживается к Красикову.

– А ты не думал, Вася, почему этот Азизбек завел нас в пески? С какой целью?

Красиков растерялся.

– И верно – почему? Быть может – басмач, фанатик? Вы знаете, Владимир Степанович, когда я только увидел его, сразу почему-то подумал...

– Ну что ты, какие басмачи сейчас! Нет, тут другое, – профессор помолчал. – Помнишь, я говорил об одном джентльмене. Тогда, в самолете.

– Вы так ничего и не сказали. В этот момент вам подали телеграмму и потом...

– Да, да и телеграмма тоже. А записка Кулиева? Ведь это его почерк, я знаю. В общем – чья-то подлая игра. И, надо признать, довольно хитрая. Так вот, об этом джентльмене. Его фамилия Блер. Запомни. Бенджамен Блер.

– Бенджамен Блер, – послушно повторил Красиков и с недоумением посмотрел на Владимира Степановича. – Но зачем мне...

Боровик остановил его движением руки.

– Слушай внимательно, это очень важно. Блер посетил меня на квартире в конце марта прошлого года. Он пришел с приветом от моего старого друга Эверетта, вот что открыло ему двери. Мы разговорились о "Космическом ключе". Блер назвался энтомологом и живо интересовался им. "Почему вы засекретили схему излучателя? – мимоходом осведомился Блер. – Разве это военная тайна?" "Нет, – ответил я. – Просто опасная игрушка. Какой-нибудь невежда или авантюрист может наделать бед". "Пожалуй, верно, – согласился Блер. – Можно вызвать нашествие, пострашней чингизова..." Сказал он это с такой безмятежной улыбочкой, понимаешь – слишком уж безмятежной. Я оборвал тогда беседу. А в прошлое воскресенье, когда впервые услышал о преждевременной вспышке шистоцерки, сразу подумал об этом иностранце.

– Но почему, Владимир Степанович? Вы ж ему не открыли ничего.

– Да, речь шла исключительно о работах опубликованных. Но у меня в кабинете находились в тот момент секретные материалы. Мне нездоровилось, и я занимался на дому с нашим конструктором инженером Ветровым. Разумеется, материалы были в сейфе, но я выходил сказать Галочке насчет чая, и кто знает... Понимаешь теперь, почему я так спешил сюда?

– Вы хотели убедиться, что это действительно искусственная вспышка?

– Тогда можно было бы взяться за этого джентльмена, – пояснил Боровик. И, не глядя на Красикова, добавил:

– Ну и... назвать одного растяпу-профессора.

– Почему вы решили так? – возмутился Красиков. – Почему думаете, что именно у вас он...

– Теперь-то уж, к сожалению, сомнений нет, – сказал Боровик. – Ты все это должен очень хорошо запомнить, Вася. Обещаешь? Если со мной что-либо случится...

– Владимир Степанович... – запротестовал было Красиков.

Но Боровик снова перебил его:

– Что бы ни случилось, ты должен держаться. Нас уже ищут. Аспер Нариманович знает, что мы должны были вылететь к нему в воскресенье утром. Записка конечно была поддельной. Ты не должен покидать колодца.

– Хорошо, Владимир Степанович, – тихо отвечает Красиков.

Медленно, страшно медленно тянется время. Когда наступает жара, они вновь устраиваются в тени бетонного кольца. Голод тоже дает знать себя. Голод и жажда. Неужели никак нельзя добраться до воды? Ведь она вот здесь, рядом! Василий предлагает проекты – один фантастичнее другого. Профессор с усталой улыбкой отклоняет их.

– Вода для нас недоступна, Вася, – говорит он. – Нам остается только ждать.

Солнце идет к зениту, и послушная тень медленно движется вокруг колодца. Она все укорачивается, а к полудню и вовсе исчезает. Профессор, видимо, совсем ослаб. Он тяжело дышит, веки его опущены. Василий впадает в короткое забытье. Очнувшись, замечает, что солнце уже ушло на запад. Рядом, за кольцом, легла узенькая полоска тени. Он переползает туда, оборачивается, чтобы позвать Владимира Степановича, и тут взгляд его падает на лежащую между ними фляжку. Нерешительно протягивает он к ней руку, но тут же отдергивает, как обжегшись.

– Владимир Степанович! – в отчаянии зовет он. – Владимир Степанович...

Профессор открывает глаза. И тут негромкое жужжание возникает в небе.

– Самолет! Владимир Степанович, – самолет!

Звук быстро нарастает. Цепляясь за шероховатый бетон, они поднимаются, облокотившись на кольцо, напряженно всматриваются вдаль.

– Вот он! – ликует Красиков, указывая на юг, где линия окаймляющих такыр холмов снижается, открывая далекий горизонт. – Видите?!

– Это вертолет, – говорит профессор. – Он идет прямо на нас.

Да, вертолет держит курс прямо на колодец. С каждой секундой он все ближе и ближе, вот уже видна сверкающая на солнце застекленная кабина, еще минута и...

– Ой, что это? – восклицает Красиков.

Вертолет вдруг замирает в воздухе и, круто накренившись, уходит вправо.

– Что же это, Владимир Степанович?!

С вертолетом происходит что-то непонятное. Он кружит на месте, петляет и все более уклоняется с начального курса.

– Уйдет! Он уйдет... – закусив губы, шепчет Красиков. – Неужели он нас не видит?

– Мы не видны из-за колодца, – высказывает предположение Боровик, и они отходят в сторонку. Василий, сорвав рубашку, машет ею над головой. Но вертолет явно не замечает их. Описав широкую дугу, он уходит на запад, и рокот мотора постепенно замирает за грядой барханов.

Еле волоча ноги, возвращаются они к колодцу. Владимир Степанович говорит что-то утешительное, но Красиков больше его не слушает. Забившись в тень, сунув под голову скомканную рубашку, он тупо смотрит в пронзительно-синее, без единого облачка, безжалостное небо. Нет сил ни говорить, ни думать.

– Попытайся заснуть, – предлагает Боровик. – Ты мало спал в эту ночь.

Да, верно, он совсем мало спал, было холодно и тревожно. А сейчас тепло, очень тепло и мягко на этой чудной войлочной подстилке. Спать, только спать...

Он закрывает глаза – и пенящийся водоворот тут же подхватывает его. Мутные волны с ревом мчат среди хаоса камней, радужные брызги взлетают к небу. Вот откуда-то издалека доносится нарастающий грохот водопада. Он больше не в силах бороться с волнами, бешеное течение увлекает его навстречу гибели. Водопад уже рядом, гремит так, что сам воздух содрогается над головой. Еще минута – и голова расколется от гула!.. Но вдруг шум смолкает. Песчаная отмель, – откуда взялась она? Теперь он лежит у самой воды и набегающая волна ласково лижет щеку. Море вздыхает рядом, от него пышет жаром... Нет, нет, это не море, кто-то большой и страшный склоняется над ним, тяжело дышит в самое лицо, трогает шершавым языком.

Вскрикнув, Василий просыпается. Прямо перед собой он видит волчью морду. Зверь тихо ворчит и делает шаг назад.

Глава 18
Зверь в песках

Уродливый полосатый зверь петлял среди песков. Поджав куцый облезлый хвост, обнажив клыки, в бессильной и лютой злобе метался он по раскаленному песку, не чуя боли в обожженных лапах. Гром, внезапно упавший откуда-то с высот, вспугнул его от только что приконченного козленка.

Этот отбившийся от стада молоденький джейран и выманил его из тесной щели в горах. Они столкнулись ночью у водопоя. Рокот перебиравшего камешки ручья заглушил шаги кравшегося с подветренной стороны хищника, но в последний момент резкий запах предупредил жертву. Козленок прянул в сторону, и жадные челюсти клацнули в пустоте. Не привыкший к преследованию дичи хищник, разочарованно рявкнув, припал было к воде, но тут же насторожился, прислушался к нечеткому цоканью копыт. Что-то шевельнулось в тупом и темном его мозгу, неведомое чувство шепнуло: беги – нагонишь! И хищник, оторвавшись от воды, затрусил вслед уходившему джейрану.

По неровному бегу дичи он вскоре понял, что козленок ранен. Расстояние между ними то сокращалось, то вырастало вновь. Несколько раз хищник в нерешительности замирал на месте. Он не любил открытых пространств, избегал удаляться далеко от логова. Но вместе с запахом уходившей дичи в ноздри его проникал восхитительный, терпкий аромат крови, и хищник не в силах был оставить погоню. Упорство его росло по мере того, как ослабевала жертва.

Наконец козленок встал. Тоненькие ножки мелко-мелко дрожали, впалые бока тяжело ходили. Собрав последние силы, он сделал два-три коротеньких шажка и с жалобным стоном рухнул на песок.

Хищник приближался ленивой трусцой. На минуту большие и влажные, полные смертной тоски глаза встретились с немигающим взглядом хищника, затем массивные челюсти с хрустом сомкнулись на тонкой шейке. И тут неведомый гром упал с небес!

...Зверь задыхался от усталости и страха. Вывалив язык, роняя пену, метался он из стороны в сторону. Инстинкт уже подсказал ему, что только так можно отсрочить гибель. Гром то надвигался почти вплотную, то уходил, и тогда, скосив глаза, он различал огромную тень, проносившуюся рядом. Но вот тень налетела на него и замерла, грохот повис над головой, и чье-то могучее дыхание прижало его к земле. Задние ноги зверя, короткие и слабые, бессильно подогнулись, он присел, ощерился и впервые закинул голову на толстой, неподвижной шее. Солнце больно стегнуло по глазам, привыкшим к мраку. Прошитый струёй горячего металла, зверь раскрытой пастью уткнулся в песок.

– Ну вот и все, – весело сказал черноволосый загорелый парень, глядя вниз сквозь застекленный пол кабины. – Ложимся на прежний курс.

– Ты поспешил, Черкез, – упрекнула девушка в черной с белым узбекской тюбетейке. – Ты вообще стал невозможным торопыгой.

– Пески должны быть чисты, – Черкез нажал педаль, и вертолет послушно пошел на север. – Должны быть совершенно чисты. Так сказал Аспер.

– Ты ничего не понимаешь, – девушка сердито тряхнула длинными черными, туго заплетенными косами. – Гиена – редкость в песках. Она держится обычно в предгорьях Копет-Дагов. Это редкий в науке факт.

– А для меня это просто мерзкий зверь. Убийца с клыками тигра и душой шакала.

– Все равно не следовало спешить. Надо было подняться выше и сверху проследить. Это очень, очень интересно – гиена в песках. Куда она пробиралась? Надо было проследить и записать. А ты все испортил.

– Пески должны быть чисты, Гульнар, – упрямо повторил Черкез. – Это Аспер попросил вмонтировать сюда пистолет-пулемет крупного калибра. Каракумы мы отдадим овцам. Ну, а гиен, волков, шакалов и прочую нечисть, милую сердцу иных ученых, поселим на каком-нибудь островке в Аральском море. Пусть там и изучают.

– Аспер, великий Аспер! – насмешливо продекламировала Гульнар. – Это имя звучит сегодня чаще, чем имя Аллаха в призыве муэдзина.

– Я действительно горжусь братом, – обиженно возразил Черкез, – и вовсе не собираюсь этого скрывать.

Гульнар промолчала. Она достала из планшетки карту и, вооружившись цветным карандашом, с сосредоточенным видом принялась расставлять на ней значки.

Третий пассажир вертолета – огромный кудлатый пес, лежа на прозрачном полу, внимательно следил за проносившимися внизу песками.

– Гляди, Шейтан, гляди, – кивнул ему пилот. – Тебе там хозяйничать. И если повстречаешь какую нечисть, смотри, не давай пощады.

Пес вежливо мотнул обрубком хвоста и, навострив короткие уши, слегка оскалил могучие клыки. Казалось, он понял человека.

– Неужели вы действительно думаете обойтись овчарками? – покачала головой Гульнар.

– А как же! Аспер сказал... – начал было Черкез и спохватился: – Извини. Совсем забыл, что это имя под запретом.

– Смотри, смотри! – вдруг встрепенулась Гульнар, глядя вниз. На дне неглубокой котловины виднелся труп верблюда.

Черкез повернул штурвал, и вертолет, сбавив ход, неподвижно повис над котловиной.

– Странно, – пробормотал он. – Ты видишь – даже седло не снято.

– Надо снизиться, – решительно заявила Гульнар.

На сей раз Черкез не возражал. Посадив вертолет в сотне шагов от павшего животного, молодые люди поспешили к нему. Вырвавшийся на волю Шейтан с радостным лаем носился по котловине.

– Верблюд зарезан, – Гульнар указала на неестественно запрокинутую голову животного. – Что бы это значило?

– Зарезан, – подтвердил Черкез. – И вскрыт желудок. А ну, ваше мнение, товарищ зоотехник?

Гульнар склонилась над животным.

– Все ясно. Из желудка извлечен рубец. Это внутреннее "водохранилище" верблюда, в нем всегда сохраняется какой-то остаток воды...

– Я так и думал, – воскликнул Черкез, – надо спешить, Гульнар, надо очень спешить.

Они бегом бросились к машине. Через минуту вертолет, набирая высоту, уже мчался на юго-запад. Не отрывая взгляда от ясно различимых на песке следов, Черкез разглядел еще один труп верблюда. Он положил было руку на штурвал, но тут же опустил ее. Следы уходили дальше...


Всю ночь Эрсарихан гнал верблюдов на север. Демир газык – полуночная звезда, вокруг которой созвездия кружат, как лошади на арканах, сверкала прямо в лицо. Слабый ветерок тянул навстречу, и старик вдыхал его полной грудью, – то был прекрасный ветер газавата!

Да, его час настал. Долгожданный, трижды благословенный час. Газават – священная война! – годы и годы терпеливо ждал он ее прихода. Ждал затаившись, напялив презренную шкуру жалкого пастуха Азизбека. И вот появился вестник. Три слова, три заветных словца, бережно хранимых где-то в тайниках души, подтвердили подлинность посланца. "И каждый получат по заслугам", – ответил Эрсарихан строкой Корана, служившей отзывом. Вестник был немногословен. Расстелив карту на кошме, он вполголоса перечислял пункты. Эрсарихан кивал, полузакрыв глаза, – все названия были ему хорошо знакомы. "Ачил-кудук, – произнес посланец. – Я был на нем – вода свежа и сладка, как шербет. Там вы сможете утолить жажду". "Ачил-кудук", – повторил Эрсарихан и рассмеялся тихо и радостно. "Приятные воспоминания? – посланец метнул на него быстрый взгляд. – Я слышал, вы сражались в тех местах". "Было, все было, – вздохнул Эрсарихан. – Прошу вас, продолжайте". Гость снова уткнулся в карту. "Встреча в Кала-и-хумбе. Там ждут джигиты, поднявшиеся за веру. Они все встанут под ваше стремя, почтеннейший сердар".

"Сердар", – шептал старик, привычно раскачиваясь в такт верблюжьему шагу. Горделивая улыбка кривила его коричневые высохшие губы. "Сердар"... Так титулуют только военачальника, командующего. Что ж, те, кто решали, не ошиблись в выборе. Он будет достойным мечом Ислама, грозным и беспощадным. Кровь, реки крови должны пролиться, чтобы навечно смыть самую память о долгах годах безверия, горечи и позора. Смерть неверным, смерть и пытки отступникам, колеблющимся тоже смерть!

Подгоняемые безжалостным седоком, бежали усталые, выбившиеся из сил верблюды. Бежали часы. И звездные табуны, кружащие вокруг Демир газык – железного своего прикола, завершали ночной пробег. Семь Небесных Конокрадов, вечно сохраняющих строй огромного ковша, подкрались к самому горизонту. Старик оглянулся. Утренняя звезда, при свете которой караваны поднимаются с ночлега, уже сияла на востоке.

Поспешно остановив верблюдов, старик заставил их опуститься наземь. Легко, совсем по-юношески соскользнул с седла. Порывшись во вьюке, он извлек оттуда протертый молитвенный коврик и, расстелив на песке, опустился на колени. Дело веры – первое дело на газавате!

Старик беседовал с богом. Это была странная молитва. Слова покорности перемежались зловещими клятвами, просьбами, исполненными честолюбивых вожделений. Кому, как не ему – чистокровному игу, – потомку могучих завоевателей – быть владыкой Черных песков, владыкой воды и жизни? Уж он-то сумеет начисто вывести заразу. Начало положено – доброе начало! Там, позади в ночи, двое гяуров с отчаянием в сердцах ждут наступления рассвета. Они обречены. Фляжка воды? Хоп, хоп, – глотки друг другу перегрызут они за эту фляжку. А потом – конец. Солнце Черных песков сожжет пришельцев. Слов нет – приятней, трижды приятней было б устроить им "чормех". Четыре кола – и человек, плашмя распятый под солнцем, может только дышать да ощущать, как сохнет язык во рту и накаляется боль в конечностях. Древняя казнь, мудрая казнь! Хоп, хоп, – все, все это будет еще. Сейчас нет времени. Надо спешить – джигиты в Кала-и-хумбе ждут своего сердара.

На востоке разгорается заря. Небо поблекло, погасли звезды. Угасла и Утренняя звезда, которую гяуры зовут Венерой.

Старик огляделся. Хвала Всевышнему – он уже на месте! Слева виднеются развалины мазара, за тем вон холмом – колодец. Ачил-кудук. Эге, и деревцо даже сохранилось на холме! Старик снова оглядывается и тихо-тихо смеется. Воспоминания увлекают в прошлое. Вот он молодой, отважный, как барс, джигит лежит, распластавшись на песке. В руках новенький одиннадцатизарядный ли-энфильд – подарок друзей-инглизов. Одиннадцатизарядный, но... в магазине лишь один патрон. А тех – двое, вот досада! Правда, они без оружия, но неизвестно, что у них там, внизу, у колодца... Ну что ж, один патрон – одна жизнь – во славу Аллаха! Он старательно прицеливается в невысокого белокурого парня с непокрытой головой, но неожиданная мысль заставляет опустить винтовку. Злорадно ухмыляясь, ловит на мушку хрупкую девичью фигурку. Выстрел гулко отдается в барханах, и девушка в золотистой тюбетейке, обхватив красноватый ствол сюзена, медленно сползает на песок. Хоп, хоп, – а ведь не ошибся он – можно и одним патроном поразить двоих. Пусть-ка теперь собирает своих жучков, гяур! Кинув последний взгляд на обезумевшего от горя юношу, он ящерицей сползает вниз.

...Вздохнув, старик поднялся с колен. Хвала Всемогущему, ему есть что вспомнить. А впереди – новые подвиги, новая слава и новая добыча.

С верблюдами в поводу он спешит к колодцу. Животные еле плетутся, поводок оттягивает руку. Странно, неужели не чуют близости воды?

Подгоняя их хриплыми выкриками, старик взбирается на бугор и замирает в недоумении и тревоге. Нет, он не заблудился, вот и мазар с изображением пяти пальцев – символом еретиков-исмаилитов... Но где ж колодец? На месте его апан – неглубокая, заросшая колючкой яма... Проклятые кулы, ублюдки, лодыри, – они так и не расчистили его с тех пор. С тех самых пор... А этот лживый гонец, сын гиены! "Вода свежа и сладка, как шербет"... Хоп, хоп, – погоди, дотянется и до тебя рука Эрсарихана!

Верблюды глухо ревут, плюются, мотают головами. Проклятые животные, уже учуяли растерянность хозяина. Ничего, ничего, они еще послужат, до конца послужат святому делу... Ударами палки усмирив упрямого старого нара-вожака, Эрсарихан поворачивает верблюдов на юг. В развалинах древней крепости Кала-и-хумб – оружие и джигиты. Но, кроме того, там вода, там жизнь!

Глава 19
"Много слов – ноша для осла"

Он был страшен, этот бедняга. Запавшие темные щеки и провалившиеся глаза под косматыми бровями, жалкий оскал запавшего рта, реденькая, перепачканная слюною и песком бородка...

– Скорее фляжку! – дрогнувшим голосом воскликнула Гульнар.

Черкез приподнял голову старика. Начисто выбритая, она блестела на солнце белым, лишенным загара черепом.

– Пейте, отец.

Старик схватил фляжку трясущимися руками. Вода заструилась по бороде, залила обнажившуюся впалую грудь.

Молодые люди переглянулись.

– Вовремя же мы подоспели, – заметила Гульнар.

Старик бросил на них быстрый взгляд. Да, поспели вовремя. Но они здесь, конечно, ни при чем. Воля Аллаха! Всемогущий не мог оставить своего воина в беде.

– Спасибо, дети мои, – возвращая фляжку, с достоинством поблагодарил он. – Бог воздаст вам за доброе дело.

Огромный кудлатый пес притащил в зубах его белый тельпек, оброненный по дороге.

– Возьмите, отец, – забирая у собаки папаху, проговорил юноша.

Старик надвинул на голову тельпек, запахнул халат, огладил бороду и сразу преобразился в почтенного, преисполненного чувством собственного достоинства аксакала. Вопрос, вертевшийся на языке Черкеза, так и остался незаданным. "Много слов – ноша для осла", – вовремя вспомнилась старая поговорка. Нет, нет, он не унизит себя недостойным любопытством. Старик сам расскажет о себе, когда сочтет это нужным.

Эрсарихан вскарабкался в кабину вертолета, опираясь на руку почтительного юноши. Девушка услужливо опустила перед ним откидное кресло, и старик ответил ей усталым, благодарным взглядом. Хоп, хоп, – пока все идет неплохо. Не следует только показывать юнцам, что силы уже вернулись. Так легче будет выгадать время, избежать расспросов.

– Куда доставить вас, отец? – вежливо осведомился юноша.

"В Кала-и-хумб, дружок", – чуть не сорвалось у него. Нельзя, опасно. Джигиты могут открыть огонь.

– Не знаю, – простонал он, прикрыв глаза. – Не знаю. Мне так плохо, сынок...

– Скорее в город! – заволновалась девушка. – Вам надо к врачу, в больницу.

– Нет, нет, никаких врачей, доченька! Кусок кошмы, тень над головой и чаша доброго кумыса – вот все, что требуется старому Азизбеку. А город далек. Я устал, я так устал...

– Я заброшу вас к своему отцу, – решил Черкез. – Он пасет здесь недалеко, в песках.

Вертолет плавно оторвался от земли. Эрсарихан исподволь оглядел просторную кабину. Взгляд задержался на легкой курточке, перекинутой через спинку кресла: на борту ее алел комсомольский значок. Эрсарихан вздохнул. Отступники, конечно, как может быть иначе! Нелегко будет отделить плевелы от семени доброго. Много, много иступится мечей... Впрочем, этим двоим можно оказать и снисхождение. Они ведь послужили орудием Аллаха! Хоп, хоп, – пусть никто не скажет, что Эрсарихану чуждо чувство благодарности. Да, им будет дана возможность искупить тяжкий свой грех.

Девушка взглянула на часы и включила радио. Передавали последние известия. Сменяя один другого, дикторы говорили о весенних полевых работах, о новом спектакле МХАТа, о месторождении вольфрама, открытом геологами на Камчатке, о только что задутой домне и о подвиге советских моряков в Баренцевом море. Эрсарихан, настороживший уши при первых звуках радио, все более и более мрачнел. Злорадное ожидание постепенно уступало место тревоге.

– А что, доченька, – не выдержал он, когда передача известий окончилась, – не сообщали ни о чем, таком... недобром?

– О недобром? – удивилась девушка.

– Недобрые слухи, – замялся Эрсарихан. – Говорят, кое-где зашевелились басмачи.

– Басмачи?!

– Басмачи, – Эрсарихан сделал скорбное лицо. – Басмачи, будь они трижды прокляты.

Громкий смех был ему ответом. Да, да, она весело смеялась, эта наглая девчонка!

– Басмачи! Ну какие же сейчас могут быть басмачи, отец?

На минуту он растерялся. Вспомнился гонец: толстомясое, рыхлое лицо, бегающие глазки менялы, мятая парусиновая фуражечка – так ли должен выглядеть вестник газавата? Но пароль произнесен был верно, ему оставалось только подчиниться. Ачил-кудук? Что ж, здесь гонец солгал, но это ни о чем еще не говорит. Не для того же оберегали его столько лет... Нет, нет, это только начало. В Кала-и-хумбе его, конечно, ждут. Ждут для больших, для великих дел!

Девчонка все еще продолжает улыбаться. Будто он сказал что-то очень уж забавное. Хоп, хоп, – посмотрим, как посмеешься ты, когда начнется это!

Огромный пес, лежащий у ног девчонки, вдруг поднимает голову, косит на него свирепым глазом, грозно рычит.

– Шейтан!

В голосе девчонки удивление и укор. Пес послушно опускает голову, Эрсарихан с облегчением вздыхает. Но обидный смех все еще звучит в ушах. В голове теснятся мстительные, злые мысли. Исподлобья он разглядывает спутницу. Судя по выговору, по внешности – узбечка. Что ж, и на ее родине когда-то оставил свой след Эрсарихан. Веселенькое то было время, ничего не скажешь. Вот хотя бы история в Шахризябсе, когда восемнадцать узбечек первыми в округе сбросили паранджу. Сбросить-то сбросили, а на другое утро на базарной площади были обнаружены неизвестно откуда взявшиеся отрубленные головы. Ровно восемнадцать отрубленных голов. Славное дело, святое дело!

Эрсарихан невольно бросает взгляд на тоненькую девичью шейку, и собака снова обнажает желтые клыки. Или он читает мысли, этот пес с богомерзкой кличкой? Вот уж подлинно – шейтан.

– Басмачи... – вступает в разговор молчавший до этого парень. – А ведь мы встречали сегодня басмача. Или ты забыла, Гульнар?

Эрсарихан замирает. Девчонка минуту смотрит с недоумением, затем разражается своим дурацким смехом.

– Он шутит, отец, – объясняет она. – Мы встретили в песках гиену.

– И прикончили ее, – заключает парень.

– Хоп, хоп, – кивает головой Эрсарихан. Он понял шутку, он даже улыбается, коричневые губы его кривятся. Но внутри все кипит. Проклятые, трижды проклятые отступники! Вы еще поплатитесь за это. Поплатитесь. Видит бог, он – хотел быть милосердным. Но мера терпения его иссякла. Сердце обратилось к мести. Трепещите, отступники! И не ждите никакого снисхождения. Пощады не будет никому.

– Люди! – внезапно воскликнула Гульнар, указывая вниз. – Люди у колодца.

Черкез и сам заметил две неподвижные человеческие фигуры, круто повел от себя штурвал. Вертолет опустился, взметая облака пыли.


– Шейтан, назад!

Человеческий голос! Это было совершенно неожиданно. Но дальнейшее поистине казалось чудом. Волк отступил, обернулся и... замахал хвостом. Да ведь это ж не волк – овчарка!

Спасены! Радость захлестывает Василия, кружит голову, туманит взгляд. Он с трудом приподнимается на руках. Посреди такыра – вертолет. Два человека спешат к колодцу, третий ковыляет позади. Василий вновь переводит взгляд на вертолет и вспоминает шум водопада в забытье. Вот, оказывается, что это был за грохот...

– Нет, нет, – говорит он смуглой девушке, протянувшей ему фляжку. – Владимиру Степановичу раньше. Он совсем ослаб.

Но фляжек у них хватает. Загорелый черноволосый и белозубый парень с улыбкой протягивает ему другую. Не в силах более сдерживаться, Василий приникает к ней и вдруг замечает сгорбившуюся фигуру в огромной белой папахе.

– Вот он... Вот... – задыхаясь, шепчет Красиков. Его спасители в недоумении переглядываются, и только Шейтан, давно уже учуявший в незнакомце зверя, глухо рычит и пружинит короткий хвост.

– Помоги, Черкез, – просит девушка. Она пытается привести в чувство профессора. Василий в страхе смотрит на своего руководителя: тот почти не проявляет признаков жизни.

– В тень, скорее в тень, – совершенно неожиданно подает голос предатель-проводник. – Несите его, несите в кабину.

Молодые люди послушно поднимают Владимира Степановича. Василий смотрят во все глаза. Он ровным счетом ничего не понимает.

Старик не дает ему опомниться.

– Ай-яй-яй, – с укоризной говорит он. – Зачем ушли? Старый Азизбек ходил за водой, вернулся – никого нет. Чайник есть, челек есть, вьюк есть, а людей нет. Нигде нет. Куда ушли, зачем? Старый Азизбек совсем голову потерял.

– Но в челеках не было воды, – в полной растерянности бормочет Красиков. – Мы подумали...

– Ай-яй-яй! Зачем о старом человеке плохое думать? Азизбек брал завьюченных верблюдов, думал в челеках вода есть. Потом смотрел – воды нет. Пошел воду для вас искать. А ты что подумал? Нехорошо, джигит, ай как нехорошо.

Нехорошо... Что нехорошо? Мысли Василия путаются, в голове гудит. Ах да, нехорошо думали о старике. А тот их спас, вызвал вертолет, нашел.

– Нельзя, нельзя, джигит, – проводник отбирает у него воду. – Сразу много пьешь – урпак ашай. Потерпи. Пойдем в машину, – старик помогает ему встать, затем поднимает забытую Гульнар у колодца вторую фляжку. Оглянувшись, проворно достает из халата шакше – маленькую тыквенную бутылочку, стряхивает в обе фляжки по щепотке белого порошка: "Хоп, хоп, – так оно вернее будет"...

В просторной кабине они размещаются легко. Даже Шейтану находится место в уголке.

Старик возвращает фляжку Василию.

– Вот сейчас можно еще два-три глотка.

Вторую он отдает Гульнар:

– Смочи ему голову и грудь... А потом – несколько капель в рот.

Девушка в отчаянии, она никак не может привести профессора в чувство. Красиков неумело помогает ей.

Старик, прикинувшись вновь ослабшим, устраивается в сторонке. Если старый гяур откроет глаза раньше, чем порошок сделает свое дело, будет худо. Его не проведешь с той легкостью, как этого желторотого, глупого птенца... Ну да, так и есть, гяур приходит в себя! Вот он шевельнул рукой, поднимает голову...

– Где Вася? – голос его еле слышен.

Слава Аллаху, тревога была напрасной. Старый урус совсем, совсем плох.

– Я здесь, Владимир Степанович, – отзывается юнец.

Глупая девчонка уже сует фляжку. Хоп, хоп, – пей урус, пей! Испробуй угощение старого Азизбека. Юнец, кажется, уже угомонился, – откинулся в кресле, неподвижен. Скоро и твой черед, начальник.

Пески плывут под застекленным полом кабины. По пескам, обгоняя вертолет, скользит большая тень. Вот она набегает на отару – овцы шарахаются, всадник в ярком халате машет рукой вдогонку.

– Прилетели, это стоянка моего отца, – оборачивается Черкез. – Как они чувствуют себя, Гульнар?

– Спят.

"Хоп, хоп, – кривит губы старый басмач. – Долго, долго им спать придется..."

Глава 20
Шакал, сын шакала

Удивительные вещи рассказывает этот сорванец. Послушать его, так они впрямь надеются оживить Черные пески!..

Внимательно слушает внучонка Бава-Кули. Изредка, как бы невзначай, поглядывает на гостя. Тот степенно прихлебывает гок-чай, но за внешней его невозмутимостью Бава-Кули угадывает и настороженность, и тревогу.

– Ну, а вода? – спрашивает он внука. – Чем вы напоите свои бесчисленные отары?

– Отроем колодцы. Сотни, тысячи колодцев.

И видя ироническую улыбку деда, Черкез начинает горячиться:

– Отроем, бава! Что сдерживает сейчас строительство колодцев? Экономика. Скудость кормовой базы в песках.

– Так, так. Много же вам понадобится чабанов!

– Чабаны будут не нужны, бава. То есть, я хочу сказать, их надо совсем немного. Представьте себе большой дом в песках...

– Дом в песках?

– Ну... Это уже будут не настоящие пески, бава. Растительность покрывает их круглый год. Дом не занесет.

– Так, так. И кто же поселится в большом доме?

– Главный чабан, бава.

– Главный чабан?..

– Бывает же главный инженер, главный геолог, главный агроном. Почему не может быть главного чабана, бава?

– Понимаю. Значит, чабан сидит в большом доме. Сидит, пьет чай, слушает радио...

– И смотрит на экран телевизора, бава.

– И смотрит на экран, – согласился Бава-Кули. – Ну, а овцы? Они тоже слушают радио?

– Нет, бава. Овцы пасутся.

– Без чабана? – Бава-Кули притворно нахмурил брови. – Ты смеешься над своим старым, выжившим из ума дедом?

– Ну что вы, бава. Разве я посмею? За овцами наблюдают верные помощники чабана. Такие, как Шейтан.

Лежащий у входа в юрту пес поднял голову, вильнул хвостом. Бава-Кули неодобрительно покосился на него. Не могли выбрать кличку поприличней! Надо бы отчитать сорванца Черкеза. Если б только не гость, не этот молчаливый старик в белом тельпеке.

– Так, так, значит, овчарки будут пасти овец, качать воду...

– Нет, бава. Воду качать будут автоматы. Главный чабан проверяет их работу при помощи телесвязи. Представьте себе, бава: он сидит за пультом управления, перед ним светятся экраны. Десять, двадцать, тридцать экранов! Пока они немы, но вот главный чабан поочередно включает звук. Он слушает голоса отар, окликает своих верных помощников-овчарок, и собаки привычно оглядываются на серебристые трубы репродукторов... Это в часы водопоя. А днем он садится в вертолет и облетает свои стада. С ним – механик, специалист по радиосвязи и регулировке автоматов. Впрочем, надо полагать, главный чабан решит сам освоить всю технику. Как хороший агроном сейчас изучает трактора. Это мнение Аспера.

– Аспер? О... – уважительно протянул Бава-Кули. – Если так сказал Аспер, все будет: и экраны, и автоматы.

Он обернулся к гостю:

– Это мой старший внук – Аспер Кулиев. Сын старшего сына. Большой ученый. Академик.

– Поздравляю вас, – учтиво ответил гость.

– Отец его погиб от рук кровавой собаки Эрсарихана, – пояснил Бава-Кули.

– Вот как? – белый тельпек участливо качнулся. – И этот наш славный юноша тоже сын погибшего героя?

– Отец Черкеза пасет здесь овец, – хмуро ответил Бава-Кули. – Когда кровожадные шакалы рыскали в наших песках, его еще не было на свете.

В юрту вошла Гульнар. На лице ее была тревога.

– Я думаю, нужен доктор. Они очень слабы.

– Быть может, перенесем их сюда? – предложил Бава-Кули.

– Они спят, не следует их тревожить, – возразила Гульнар. – В кабине им хорошо, бава.

– Эта машина оборудована специально для песков, – пояснил Черкез. – Для главного чабана, бава. Просторная кабина с затемнением, с отличной вентиляцией. Воздушный домик, в нем можно жить неделями...

– Ты много говоришь, – остановил его Бава-Кули.

Черкез покраснел, порывисто встал.

– Летим, – сказал он Гульнар. – Я доставлю их в Джанабад.

– Правильно, – одобрил Бава-Кули и, осторожно покосившись на молчаливого гостя, добавил:

– Пойдем, я провожу тебя.

Старый басмач тихо рассмеялся вслед. Спешите в свой Джанабад, глупцы. Торопитесь. Везите первый привет от грозного Эрсарихана. Белый порошок уже сделал свое дело. Чудесный белый порошок – последняя память о верных друзьях-инглизах...

Вернулся хозяин, ни слова не говоря, опустился на кошму. Некоторое время они сидели так – молча, друг против друга. Темные ввалившиеся щеки, высохшие губы, седенькие куцые бородки, – старость придала им поразительную схожесть. Они выглядели сейчас как братья. Братья-близнецы в черной и белой шапке.

Но вот Эрсарихан уронил взгляд вниз и сходство ушло, – презрительная улыбка скривила губы. Старик не видит, что пиала гостя пуста. Хорош хозяин! Впрочем, можно ли ожидать от босяка иного?

Вздохнув, он вынимает из-за пазухи шакша и тут же поспешно сует ее назад.

– Пустая, – бормочет он в ответ на вопросительный взгляд хозяина. – Другая есть в запасе.

И верно, в руках появляется новая шакша, Эрсарихан отправляет в рот щепотку наса, вежливо протягивает бутылочку хозяину. Тот отрицательно качает головой. Поистине, легче верблюда обучить письму, чем бедняка учтивости!

И словно специально в подтверждение этой мысли хозяин бесцеремонно осведомляется, что привело его в Черные пески.

Не ожидавший прямого, противоречащего вековым традициям вопроса, Эрсарихан с трудом преодолевает замешательство. Что привело его сюда? Разумеется, работа. Он сопровождал маленькую экспедицию в пески. Вот этих двух, что увезли на вертолете. Мальчишка и старик, – самонадеянности у них хватало, а вот опыта, опыта не было и на грош. Однажды, не предупредив его, они ушли собирать свои колючки. Ушли и не вернулись на стоянку. Он бросился на поиски, заблудился сам, чуть не погиб... Что сказать еще? Пословица говорит: "Много слов – ноша для осла".

– Старый шакал, – ответил Бава-Кули.

Эрсарихан вытаращил на хозяина глаза. Уж не ослышался ли он?

– Шакал, сын шакала, – внятно приговорил Бава-Кули. – Я сразу узнал тебя, хан племени Эрсари. Твой тельпек бел, но душа черна. Ты не произнес сейчас ни единого слова правды.

Вначале его охватил страх, темный, панический. Потом, когда сознание прояснилось и он понял, что опасность пока не угрожает, страх уступил место гневу. Босяк, червь, помет взбесившегося верблюда! Говорить так с ним, с сердаром, с воителем газавата? Хоп, хоп, – старик, тебе это не простится, не думай. Весь род твой ответит за оскорбление, весь род, до последнего младенца!..

Сладчайшая мысль о мести успокоила его. Не время, пока не время! Нельзя выдавать себя. В чем может обвинить этот босяк? Да, он бывший хан, что ж из того? Власти не преследуют сейчас за это.

– Да, я бывший хан племени Эрсари, – скромно говорит он вслух. – Когда-то сражался под зеленым знаменем пророка. Это было давно. Сейчас я скромный труженик. Советская власть простила мне мои старые ошибки.

– Ошибки? – гневно щурится Бава-Кули. – Сотни замученных, тысячи покалеченных тобой людей! Поджоги, пытки, разбой!.. Легкое же словечко ты выбрал, ничего не скажешь.

– Я говорю: это было давно, так давно. Темные суеверия делали меня фанатиком, слепцом. Теперь я прозрел.

– Пометишь Шахризябс? – прерывает его Бава-Кули.

– Шахризябс?

Эрсарихан пытается изобразить недоумение, но Бава-Кули не обращает внимания на его уловку.

– Восемнадцать узбечек, сбросивших паранджу. Восемнадцать голов на базарной площади... Потом стало известно, это сделали бандиты Эрсарихана. Фанатизм? Лжешь, старый шакал, трусливо лжешь! В племени Эрсари не знали чачвана, туркменские женщины не закрывали лиц. Сброшенная паранджа ничего не говорит сердцу самого набожного суннита-туркмена. А ведь ты был туркменом, Эрсарихан?

Белый тельпек склоняется все ниже. Эрсарихан старается спрятать трусливо бегающие глазки. Он пытается оправдываться: с губ сами собой срываются жалкие слова, униженные просьбы. Увы, многие из злодеев прикрывались тогда именем Эрсарихана. А сам он – Аллах свидетель – всегда стремился избегать кровопролитий.

– Ты просто мерзок, – заключает Бава-Кули. – Не знаю, чего в тебе больше: трусости или злобы. Раскаянию твоему не верю, скорее змея перестанет жалить. Наверно, и несчастье с русскими товарищами тоже твоя работа. Мы это еще проверим. Убирайся.

Эрсарихан съежился. Как поступить, что делать? Гонят прочь, как бездомную собаку... Что ж, ему это на руку. Он хорошо знает местность. Кала-и-хумб здесь совсем неподалеку. Но если прямо так направиться в пески, босяки спохватятся, могут задержать. Как быть?

– Я сказал: убирайся! – повысил голос Бава-Кули. – Подождешь там, снаружи. За тобой приедут.

Эрсарихан послушно вышел. Внутри у него все кипело. Гнусный раб! Погоди, погоди, ты еще заплатишь, за все заплатишь.

Солнце уже клонилось к западу. Через весь такыр, вытягивая из колодца бесконечную бечеву, важно шествовал огромный старый нар, – пастухи готовились к вечернему водопою. У соседней юрты играла крохотная девчушка, на затылке ее прыгал целый пучок тоненьких смешных косичек.

Эрсарихан опустил веки, и послушное воображение развернуло перед ним столь дорогую душе его картину. С воинами Ислама врывается он сюда. Босяки пускаются было врассыпную, но верные джигиты с улюлюканьем сбивают их в кучу, как стадо перепуганных овец. Плач детей, отчаянные вопли женщин... Возбужденный шумом, его великолепный светло-серый ахалтекинец приплясывает, прядая ушами. "Вот этот!" – громовым голосом восклицает он, и джигиты выхватывают из толпы обезумевшего от страха старика. "Презренный раб, – говорит он, и притихшая толпа с ужасом внимает речи грозного сердара. – Презренный раб. Ты вообразил себя хозяином жизни? Хозяином воды и скота? Глупец, тебе это все приснилось. Все, все – и сытая жизнь, и колхозные стада, и внуки-ученые. Приснилось, понял? Но я разбужу тебя!" По его знаку воины газавата срывают со старого безбожника одежду, скручивают за спиною руки, тащат к колодцу. Отвязав бадью, стягивают бечевой тощие ноги старика. "Слишком легок, надо добавить груза", – решает он и тут замечает девчушку, забытую у порога юрты. Небрежный кивок, и послушный джигит уже волочит ее прямо за смешные косички на затылке. На глазах старика выступают слезы. "Любимая внучка? Угадал! Хоп, хоп, – а помнишь, как выставил ты из юрты воителя Ислама? Теперь вы покачаетесь с нею вместе: вниз и вверх, вниз и вверх"... Проворные джигиты уже перекинули веревку через блок, другой конец ее закреплен в упряже верблюда-водоноса. Строптивый раб качается вниз головой над черным отверстием колодца, осталось только приладить "груз". Здесь заминка – никак не удается собрать косички в один пучок. Наконец узел готов, тонкая шерстяная бечевка удлинила косу обомлевшей от страха девчонки. "Осторожнее, – предупреждает он. – Подвесьте внученьку так, чтобы дедушка не задохнулся. Пропустите веревку ему под мышки. Хоп, хоп, – продлим жизнь несчастному, будем милосердны"... Джигиты громко смеются его остроумной шутке...

Пронзительный резкий крик отогнал видение. Старый басмач очнулся. В трех шагах от него, задрав большую голову и напружинив шею, ревел ишак. Раскачивая на коромысле звонкие пустые ведра, мимо прошла красивая молодая женщина в нарядном платье. Она не поклонилась Эрсарихану, даже не посмотрела на него! Видно этот пес Бава-Кули успел кое-что шепнуть, когда выходил из юрты. Ну да, он же проговорился: "За тобой приедут"... Надо уходить, надо осторожно уходить. Исподволь, оглядевшись, Эрсарихан подошел к колодцу. Молча взял ведро из рук женщины, сделал пару судорожных глотков. Женщина отвернулась, и ведро пришлось опустить на землю. Мальчишка, наполнявший лотки водой, направил пустую бадью в колодец, бросил на Эрсарихана безразличный взгляд и, отойдя в сторонку, заговорил с женщиной. "Я не существую для них, – злобно усмехнулся Эрсарихан и покосился на яркий, новенький кайнек. Босячка, пастушеская жена! Истинно сказано: "Зажиреет ишак – начнет хозяина лягать".

Он еще раз осторожно огляделся. Никто, казалось, не следил за ним. Надо уходить, уходить не спеша, чтоб ни о чем не догадались. Вот только... Старый басмач сунул руку за пазуху, с минуту он колебался, стоит ли лишать себя сладости расправы? Хоп, хоп, – все еще будет, все впереди. В песках сотни колодцев, тысячи безбожников-отступников. А святое дело не следует откладывать на завтра. Загородив колодец, он быстрым движением расплющил о камень хрупкую тыквенную бутылочку и метнул ее вниз, в черную глубину. Хоп, хоп, – пейте ее, хозяева воды и скота. Пейте со сладкой приправой Эрсарихана, сердара...

Сделав свое дело, Эрсарихан медленно направился в сторону ближайшего бархана. Он услышал, как женщина в сердцах выплеснула воду из ведра, которого он коснулся. Услышал, и беззубый ввалившийся рот его скривился довольной улыбкой.

Глава 21
Канатоходец смотрит вниз

Сойдя с троллейбуса, Виктор пересек небольшой сквер и с удовольствием перечитал хорошо знакомую надпись на фронтоне массивного здания:

ИНСТИТУТ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ ПРОБЛЕМ

Рабочий день только что окончился, и высокие застекленные двери пришли в движение, пропуская выходящих сотрудников. Виктор невольно ускорил шаги, хотя хорошо знал, что директор всегда задерживается после звонка.

Обмениваясь на ходу приветствиями, Виктор быстро взбежал по широкой лестнице и устремился в приемную.

– Можно? – поздоровавшись с секретаршей, указал он на обитую дерматином дверь.

– Разумеется, – улыбнулась секретарша и доложила в микрофон:

– Товарищ директор, к вам Ветров.

Директор института – полный, моложавый, неизменно приветливый блондин с гладко зачесанными реденькими волосами – принял его, как и всегда, радушно. Крепко пожав руку, он увлек Виктора к окну и усадил за маленький круглый столик. Здесь обсуждались наиболее интересные, перспективные проблемы. Обычно свободный для всех сотрудников доступ в кабинет директора в такие минуты прекращался. "Товарищ директор сейчас за круглым столом", – строго предупреждала секретарша посетителей.

– Вынужден прервать ваш отпуск, – с места в карьер заявил директор. – Необходимо срочно наладить производство ваших противосаранчовых заградителей. Правительственный заказ.

Виктор с недоумением посмотрел на директора. Что случилось?

– Неожиданный залет саранчи в Средней Азии, – объяснил директор. – Массовый залет. Энтомологи что-то там не доглядели. Великолепный экзамен вашим заградителям, лучше и не придумаешь.

Вот оно как – неожиданный массовый залет? Любопытно... Но что это произошло с директором? Словно подменили.

– Я немедленно отправлюсь в лабораторию профессора Боровика, – сказал Виктор. – Материалы по УЗЗ, как мы окрестили наши агрегаты, хранятся там. Только не называйте их моими. Моя роль здесь была достаточно скромна. Конструктивное решение...

Их прервали. В кабинет шумно впорхнула худощавая взъерошенная девица в пестрой ультрамодной накидке. За нею степенно вошел молодой человек лет тридцати с тоненькими усиками над губой и скорбным взглядом.

– Привет, папочка! – девица подскочила к директору, чмокнула его в щеку и бесцеремонно кивнула в сторону Виктора:

– Твое новое увлечение?

Директор смущенно кашлянул и виновато взглянул на собеседника.

– Виктор Петрович Ветров – талантливый инженер, – сердито ответил он. – И я был бы счастлив, походи кое-кто на него хоть чуточку.

Девица рассмеялась.

– Ты хорошо знаешь, папочка, на меня оказывают воздействие лишь отрицательные примеры.

Она засмеялась вновь и картинно протянула инженеру ручку. Виктор сухо с ним поздоровался и ответил на вежливей поклон ее спутника, в котором узнал сотрудника агрохимической лаборатории Аркадия Пинчука.

– Товарищ директор, – раздался голос из селектора. – Вас просит Джанабад. У телефона полковник Карабанов.

– Снова Джанабад? – страдальчески вздохнул директор. – Что ж, давайте.

Прислушиваясь к разговору, Виктор с недоумением поглядывает на директора. Откуда это раздражение? И почему он так аттестует профессора Боровика?

Окончив разговор, директор в волнении заходил по комнате.

– Вот наказанье, – пожаловался он. – С этим партизаном ни ночью, ни днем покоя нет. Вылетел сегодня с первым самолетом и пропал. Как сквозь землю провалился. А мне – отдувайся!

– Я больше вам не нужен? – осведомился Виктор.

– Нет, нет, занимайтесь своими... э-э... заградителями, – было видно, что неожиданный разговор выбил директора из колеи. – Завтра, как побываете в лаборатории, доложите мне – что и как.

В скверике перед институтом Виктор присел, чтобы собраться с мыслями. Как и большинство сотрудников, он искренне уважал директора за доступность, внимательность, простоту в обращении. Правда, кое-кто намекал, что у их руководителя, мягко говоря, маловато личных заслуг перед наукой, но даже самые злые недоброжелатели не отрицали готовности директора всегда поддерживать любую новаторскую идею, от кого бы она ни исходила... Так чем же объяснить тогда это явное предубеждение против профессора Боровика? Ведь "Космический ключ" сулил подлинную революцию в сельском хозяйстве. И потом, почему он так отзывается о профессоре в разговоре по телефону? Выходит, что Владимир Степанович, как мальчишка, в азарте мог позабыть о деле, о долге ученого... Но это ж неправда, явная неправда! Что-то случилось, не иначе. Но что? А вдруг что связано с Галочкой? Она сейчас тоже там, на юге...

Виктор вскочил. Нечего медлить, надо действовать! Не мог же профессор действительно провалиться сквозь землю. Десятки людей должны были видеть его в аэропорту, в самолете, на пересадке...

Выбежав на проспект, Виктор остановил такси.

– В аэропорт, – сказал он шоферу.


Погасив улыбку, директор проводил молодого инженера хмурым взглядом.

– Итак, – обернулся он к агрохимику. – Что там делается у нашего партизана? Как вас приняли?

– Вполне лояльно, – усмехнулся Пинчук. – Для них сейчас каждая голова и пара рук – находка. Штатами они у вас не избалованы.

– Еще бы! Это ж нахлебники для института, сущие нахлебники. Разрабатывают какие-то прожекты и хотят... хотят...

– Не волнуйся, папа, – вмешалась Альбина. – Послушай Аркадия, это интересно.

– Сейчас разрабатывается весьма перспективный проект, – хладнокровно продолжал Пинчук. – С помощью "Космического ключа" они рассчитывают превращать низинные болота в спелые торфяники.

– Знаю, фантастика, – отмахнулся директор. – Значит, до сих пор у них нет ничего такого... э-э... ощутимого.

– Проведены очень многообещающие опыты с люпином.

– Вот как? Да это ж травопольщики! Убежденные травопольщики! Я так и знал.

– Дело в том, – пояснил Пинчук, – что "ключ" пока воздействует на наиболее древние формы растительности...

– Вот, вот. Я и говорю – практически бесперспективно.

– А одним из наиболее древних злаков, – бесстрастно заключил Пинчук, – является кукуруза.

– Как? – встрепенулся директор. – Уж не хотите их вы сказать, что... э-э-э...

– Вот именно. Последние опыты с кукурузой также дали весьма обнадеживающие результаты.

– Но это... это...

– Это большой успех, – подсказал Пинчук.

– Хорошо, хорошо, мне надо подумать... Спасибо, вы можете идти.

Пинчук с сомнением посмотрел на своего руководителя.

– Поговори с ним, нельзя же так, – шепнул он Альбине и вышел.

Они осталась одни – отец и дочь. Несколько минут Альбина с любопытством наблюдала, как "предок" в волнении меряет крупными шагами кабинет. "Неужели я так же располнею к его годам?"

– Не смотри вниз, папа, – сказала она вслух.

Директор замер посреди кабинета.

– Что такое?

– Я говорю – не смотри вниз. Опасно, закружится голова.

– Ты всегда была вздорной девчонкой, – взорвался директор. – Да, да, вздорной любительницей хлестких фраз. И сейчас ты... э-э...

– Это не я, папа. Это Аркадий.

– Пинчук? – насторожился директор, предчувствуй подвох.

– Он сказал, что ты канатоходец... И что тебе нельзя смотреть туда... вниз. Что можно упасть.

Директор побагровел.

– Этот твой Аркадий – негодяй. И если только он на тебе не женится – выгоню. В три шеи выгоню. Прохвост!

– Прохвост, – охотно подтвердила Альбина. – Поэтому я так и тревожусь за тебя, папочка. Упадешь – свадьбы не будет.

Но директор уже думал о другом.

– Прохвост, прохвост. Но работник незаменимый. Талант. В каждом проекте прежде всех недостаток узрит. Крохотного пятнышка не пропустит. И уж если он у этого партизана ничего не вынюхал...

– Аркадий говорит, славы там хватит на всех. Почему бы тебе не поддержать их, па? На этом можно сыграть.

– Поддержать? Мне – травопольщиков? Ты с ума сошла.

Возмущение было столь искренним, что Альбина не удержалась от улыбки. Все диссертации отца как раз и были посвящены прославлению господствующей в те годы системы Вильямса. "Он взошел на травополье, как на дрожжах", – говорил Аркадий.

– Когда-то я училась на агронома, па, – скромно произнесла Альбина. – Люпин, мне кажется, не трава. Это ценное бобовое растение.

– Все равно, все равно. Не хватает, чтобы я сам способствовал успеху наглого выскочки. Доктор "гонорис кауза"!.. В конце концов, он может дотянуться и до этого кресла, – директор выразительно кивнул на обитую кожей спинку, гордо возвышавшуюся над огромным письменным столом. – Нет, нет и нет!.. И потом, есть же у меня ...э-э... принципы, как ты думаешь!

Альбина дипломатично промолчала. Выручил ее голос секретарши:

– Товарищ директор, у телефона вице-президент Академии наук.

С неожиданным для его тучного тела проворством директор подскочил к столу.

– Виктор Викентьевич, здравствуйте. Говорите из лаборатории профессора Боровика? А я как раз собирался к ним ехать. Да, да, разумеется, полностью в курсе. Все время в поле зрения держишь, подталкиваешь. Нельзя без этого, уж очень народец там... э-э... увлекающийся. Неплохо? И я говорю – неплохо. Однако руководство необходимо. Разбрасываются, фантазируют, забывают о нуждах дня сегодняшнего. А подтолкнешь – и недурная отдача. Вот, в частности, сейчас поставлены весьма многообещающие опыты с кукурузой и люпином. Вам уже все известно? Так, так, слушаю...

Альбина с интересом наблюдала, как постепенно, от ушей к носу, румянец заливает полное, белое лицо. Разговор явно приобретал неблагоприятный оборот. Переминаясь с ноги на ногу, изредка поддакивая и "хэкая" отец с трудом довел его до конца и, тяжело вздохнув, опустил трубку.

– Ну что? – нетерпеливо воскликнула Альбина.

Отец недоверчиво покосился на нее.

– Ничего особенного. Он, видите ли, считает, что этому выскочке следует оказывать большую поддержку.

Альбина фыркнула.

– А знаешь, – задумчиво протянул отец, – Аркадий твой был прав. Пожалуй, мы действительно здесь дали маху.

– Разве уже все потеряно?

– Потеряно? Кто сказал это? В конце концов, разве не в моем институте родилось это... э... замечательное открытие?

– Замечательное открытие?

– Ты ничего не понимаешь, дочка, – окончательно уже успокоившись, терпеливо начал объяснять отец. – В науке споры – явление обыденное. Говорят, из них-то она и рождается – эта самая истина. И если ты имеешь в виду мое отношение к профессору Боровику...

– Ведь ты его терпеть не можешь!

– Не отрицаю, нет. Вздорный человечек, самовлюбленный выскочка, мне лично он крайне непонятен. Пусть так... Но мы, ученые, умеем быть выше этого. Я говорю о личной приязни или неприязни. Что бы там ни говорили, я как директор неизменно его поддерживал. Фактически весь институт в той или иной степени работал на лабораторию Боровика. Да, да, весь коллектив. Тот же Ветров может подтвердить. Кстати, надо его срочно вызвать. Пинчука тоже.

– Ты молодец, папка, – одобрила Альбина. – Вот сейчас я узнаю тебя. Снова в форме.

Отец самодовольно улыбнулся:

– Не так-то просто покачнуть нас.

Вызвав секретаршу, он тут же распорядился срочно разыскать обоих сотрудников.

– И подготовьте для меня командировку в Москву и Джанабад, – добавил он. – Срок проставлю сам.

– Ты уезжаешь? – удивилась Альбина.

– Надо действовать. Тем более, что этот партизан куда-то скрылся. Действовать, действовать. В конце концов, есть люди и повыше вице-президента республиканской Академии, не так ли?

– Что же он еще такое сказал тебе?

– Понимаешь, – внимательно изучая ножку письменного стола, произнес отец. – На опорной станции в Джанабаде на днях намечена демонстрация работ лаборатории Боровика. Широкая демонстрация. С приглашением союзной и иностранной прессы. Вице-президент советовал слетать туда. Сказал, что мне это будет полезно.

Альбина захлопала в ладоши.

– Но это ж замечательно! Мы полетим вместе.

– Он так и сказал: "Вам это будет полезно", – повторил отец, все так же упорно глядя вниз. – Интересно все-таки, что он имел в виду?

Глава 22
Бурые облака

– Нагоняем, коллега, – воскликнул Кулиев. – Нагоняем!

Доктор Эверетт нетерпеливо подался вперед. Прозрачный фюзеляж необычного самолета создавал ни с чем несравнимое, обостряющее все чувства, ощущение свободного полета. Глубоко внизу мелькали удивительно похожие на волны, желто-серые гряды песков, а с севера навстречу стремительно неслось огромное плоское облако грязно-бурого цвета.

– А теперь повыше возьмем, – предложил Кулиев, выжимая ногой педаль. – Оттуда нам, как на ладони, будто видна вся стая.

Желтоватые волны с наползающей на них бурой тучей, опрокидываясь, ушли куда-то вниз, и уже через минуту, набрав три тысячи метров, самолет снова лег на прежний курс. Отсюда, с высоты, гигантская саранчовая стая, растянувшаяся на добрые полсотни километров, действительно была видна, как на ладони. По мере приближения бурый отлив ее светлел, постепенно уступая розоватому оттенку.

Не прошло и пяти минут, как самолет, метеором пронесшийся над стаей, оставил ее позади.

– Скорость, скорость... – вздохнул Эверетт. – Подчас развитие техники приносит нам, натуралистам, больше помех, чем пользы. Ну как тут не помянуть добром старый биплан. Насколько удобнее он был для наблюдения стай в полете!

– Не будем сетовать на технику, – улыбнулся академик. – Разве не она выручила одного английского натуралиста – создателя противосаранчовой сирены? А что до нашей машины, право же, она ничуть не хуже доброго старого биплана. Сейчас вы в этом убедитесь.

Развернувшись на крутом вираже, Кулиев повел самолет в обратном направлении.

– А вы настоящий асс, – заметил Эверетт, невольно впиваясь пальцами в подлокотник кресла. Возникшая в теле инерция говорила о резком снижении скорости.

– О нет, – рассмеялся академик. – Тут за меня автопилот работает. На машинах этой серии он доведен до совершенства. Вот и сейчас, я задал остановку, и автопилот сам остановил двигатель, включил гасители скорости, пока я беседую с вами – контролирует их, а в нужный момент подключит вертикальный винт.

– Вы думаете произвести здесь посадку?

– Нет, только остановку.

– Остановку в воздухе?!

– Посмотрите вверх, – с улыбкою предложил Кулиев.

Эверетт поднял голову. Над корпусом самолета разворачивался огромный двухлопастный пропеллер.

– Второй, поменьше, раскрывается сейчас над хвостом, – пояснил Кулиев. – Готово, – указал он на вспыхнувшую лампочку. – Сейчас мой невидимый помощник приведет их в действие.

И верно, в тот же момент негромкий рокот и легкая вибрация корпуса подтвердили его слова.

– Отличные глушители, – с удовлетворением отметил академик. – Можно беседовать, не повышая голоса. Вообще, чудо-машина. Создана специально для нашего брата, бродяги-изыскателя. Комбинация ракетоплана с вертолетом. В нужный момент крылья и горизонтальные рули превращаются в пропеллеры. И тогда можно совершить посадку где угодно: на болоте, в тайге, на горном хребте... Воздушный вездеход! Управлением я уже хвастался: задай нужные координаты – и занимайся своим делом. Автопилот приведет вас точно по назначению, просигналит, выберет место и по всем правилам произведет посадку.

Между тем преобразившаяся уже в вертолет машина неподвижно повисла в воздухе. Глубоко внизу узкой серебряной струной, с востока на запад, вытянулась магистраль большого канала. Высота размывала краски, но, присмотревшись, можно было уловить, как постепенно желтизна песков переходит в зелень культурной зоны.

– Большой Джанабадский канал, – сказал Кулиев.

Эверетт бросил тревожный взгляд на юг, – бесформенная, с рваными краями, туча саранчи приближалась быстро и неотвратимо. Было ясно – не пройдет и получаса, как она густым слоем покроет эти цветущие поля, запрудит воду арыков. Для чего пригласили его сюда? С какой целью? Или этот русский академик хочет продемонстрировать ему – прямому виновнику катастрофы – страшную работу вызванных им к жизни сил?

– Можно теперь спуститься несколько ниже, – словно в ответ на его мысли проговорил Кулиев. – Так будет лучше видно. Вот, смотрите, коллега, смотрите! Случалось ли вам когда-нибудь наблюдать поворот стаи в полете? Любопытнейшее зрелище, не правда ли? Напоминает эволюцию косяка рыбы в море, – один энтузиаст-ихтиолог показывал мне на днях заснятые на пленку кадры.

– Поразительно! – воскликнул Эверетт. – Стая меняет направление полета. Она... она садится прямо на голые пески! Надеюсь, вы спуститесь здесь? Надо всесторонне изучить явление, попытаться выяснить причины...

– После, после, коллега. Ведь это не последняя стая. Сейчас нам надо спешить. Не забывайте, что вечером нас ждут в Джанабаде, а до этого мне хотелось бы преподнести вам небольшой сюрприз.

Через пятнадцать минут "воздушный вездеход" академика Кулиева приземлился на вершине песчаного холма, возле небольшого фанерного домика. Обитатели его – пятеро дочерна загорелых молодых людей студенческого возраста – выскочили им навстречу.

– Знакомьтесь, – сказал Кулиев. – Наши молодые энтомологи, "хозяева шистоцерки", как мы их зовем. А это – профессор Джордж Эверетт, создатель замечательного прибора.

– Мы уж думали: откладывается испытание, – заявил один из "хозяев шистоцерки", самый бойкий и самый черный, в темных очках, с обгорелым шелушащимся, носом.

– Испытание состоится, – ответил академик. – Состоится, друзья мои. И прошу не мешкать – времени у нас в обрез.

– Есть не мешкать! По места-ам! – весело скомандовал вожак с обгорелым носом.

Его товарищи немедленно скрылись в домике, а сам он проворно скатился вниз с бархана к видневшемуся там металлическому сооружению на высокой треноге.

– Узнаете, коллега? – спросил Кулиев.

– Моя сирена? – присмотревшись, воскликнул Эверетт. – Но как могли вы изготовить и собрать ее в такой срок? Чертежи я вручил вам всего два дня назад!

– Пришлось поторопиться, – улыбнулся академик. – Обстоятельства, обстоятельства, дорогой профессор...

– Но здесь стационарная установка, – взволновался Эверетт. – Так ничего у вас не выйдет. Учтите, что при максимальной громкости радиус действия сирены не превышает десяти метров. Ее необходимо все время передвигать.

– Какой громкостью пользовались вы при своих опытах? – поинтересовался Кулиев.

– Двести децибел. Большего в полевых условиях достичь, к сожалению, невозможно.

– Возможно, дорогой коллега, возможно! А электроника? С ее помощью мы усиливаем звуки в миллионы раз. Вы передвигали сирену, как бы выкуривая шистоцерку. Ну а мы сейчас попробуем одновременно поднять всю стаю.

"Хозяева шистоцерки" между тем принесли большие пластмассовые прозрачные шары, оказавшиеся глухими шлемами с тоненькими усиками антенн на макушках.

– Облачайтесь, доктор, – протягивая Эверетту шлем, предложил Кулиев. – Без него вы оглохнете в первую же минуту.

Эверетт надел шлем, и в тот же миг все звуки для него погасли. Наступила абсолютная тишина.

– Как слышимость, коллега? – внезапно раздался громкий голос академика. – Можете отвечать – шлемы оборудованы радиотелефоном. Нормальная? Вот и отлично. Сейчас начнем. Обратите внимание на широкую впадину, начинающуюся от подножия нашего бархана. Вы, конечно, догадываетесь, что густейшие кусты гелиотропа внизу – искусственного происхождения. Мы специально его высеяли здесь... Но это еще не все. В листве скрывается небольшая стая только что переселенной сюда стадной шистоцерки.

– Стадная форма?

– Мы употребляем термин: "стадная разновидность", – не замечая возбуждения Эверетта, ответил Кулиев.

– И вы... вы тоже разводите саранчу?

– Да, ее вывели на соседней площадке. Сюда она переселена полчаса назад, только-только начала свою "работу" и вряд ли расположена покинуть участок. Вы не возражаете, что ваш "хлыст" будет испытываться в столь неблагоприятных условиях?

– Да, да, отлично. Стадная форма... – довольно невпопад произнес Эверетт.

Все приготовления уже были закончены. "Хозяева шистоцерки", расставив на открытом месте треноги со съемочной аппаратурой, вопросительно смотрели на Кулиева. Академик оглянулся и сильно махнул рукой.

– Включаю сирену! – раздался в наушниках чей-то голос и вновь наступила тишина.

Все пристально смотрели вниз, на шевелящиеся, словно от ветра, ветви кустов. Так продолжалось минуты две. Но вот кусты заколебались сильнее, и густое облако саранчи взвилось из-под листвы.

С минуту, тихо колеблясь, оно висело в воздухе на уровне глаз наблюдателей, стоявших на гребне бархана. Затем, постепенно вытягиваясь в сторону, противоположную от работающей внизу сирены, стая, медленно обтекая небольшую песчаную гряду, стала уплывать на восток.

– Поздравляю, коллега, – горячо заговорил Кулиев, как только смолкла сирена и были сброшены шлемы. – Блестящие результаты. Это действительно настоящий хлыст для шистоцерки. Интересно испытать его действие в условиях, когда низкая температура или повышенная влажность воздуха препятствует взлету саранчи... Но что это с вами? Или опыт не удовлетворил вас?

– Нет, нет, благодарю, удовлетворен вполне, – поспешно ответил Эверетт. – Но вас не тревожит полет стаи?

– Далеко она не улетит: весь район у нас под контролем. Да иначе и быть не может, ведь это не единственная стая, выращенная нами в здешних песках.

– Вот как! – заметил Эверетт.

Академик посмотрел на часы.

– Возвращаемся? – предложил он англичанину.

– Да, да, конечно, – рассеянно ответил тот.

Возвращались молча. Перемена в настроении Эверетта конечно не укрылась от Кулиева, но объяснив это исключительно усталостью, он решил не беспокоить гостя.

В Джанабаде, сославшись на нездоровье, Эверетт поспешил уединиться.

Аспера Наримановича в институте ожидали новости. Целая груда газет покрывала его письменный стол. Карта Средней Азии вся пестрела значками. На противоположной стене было вывешено такое же большое полотнище всего Восточного полушария. Несколько сотрудников станции отмечали на нем передвижение саранчовых стай.

– Сообщения поступают ежеминутно, – заметил один из сотрудников. – Газеты всех стран полны самых фантастичных описаний. Похоже, кое-кто сознательно стремится увеличить панику.

Кулиев подошел к карте.

– Ну, а в действительности?

– Положение пока остается напряженным, – сотрудник протянул оперативную сводку.

Сверяясь с картой, академик внимательно прочитал ее. Да, положение довольно напряженное. Сказывается неожиданность вспышки. Не хватает и самолетов, и даже химикатов. К тому же метеорологическая обстановка крайне неблагоприятна. Сильные ветры с юга...

– Саранча распространяется с поразительной скоростью. Совхозы в зоне Каракумского канала уже несут потери. Если б можно было задержать стаи на пару дней, к тому времени у нас всего здесь будет вдосталь. Хотя б на пару дней. Если б была такая сила...

– Такая сила есть, – сказал Кулиев. – Сегодня, в районе Большого Джанабадского канала, я наблюдал работу одного из двух ультразвуковых заградителей, присланных профессором Боровиком.

– Их нам нужно по крайней мере десятка два.

– Нужны сотни, – поправил академик. – Не забывай, мы должны оказывать помощь и соседям. Срочный заказ на эти аппараты вчера еще передан в производство. На днях прибудет первая партия. Но сегодня на счету каждый... От Галины Владимировны по-прежнему ничего?

– Что называется: ни слуху, ни слуху.

– Возмутительно. Аппарат, который она забрала так некстати, тоже сослужил бы службу. Как только с ней установят связь, пусть возвращается. Да, да, немедленно пусть возвращается, – Аспер Нариманович начал горячиться. – Немедленно и безоговорочно!

– Поведение профессора Боровика тоже более чем странно. Мы ожидали его еще позавчера...

– Нет, нет, Владимира Степановича не троньте. Дочь его поступила крайне легкомысленно, это верно. Но Владимир Степанович... Если задержался, значит, есть тому веская причина. Я с минуты на минуту жду от него звонка.

И как раз в это время на письменном столе настойчиво загудел зуммер. Сотрудники, прислушивавшиеся к разговору, с любопытством посмотрели на селектор.

– Слушаю, – щелкнув рычажком, сказал Кулиев.

Нет, это не был голос Боровика. И тем не менее лицо Аспера Наримановича просияло.

– Десять аппаратов? – не веря своим ушам, переспросил он. – Да это ж замечательно! Каждый из них по эффективности равен сейчас эскадрилье самолетов.

– ...Полностью укомплектованы обслуживающим персоналом, – лился из динамика приятный, бархатистый голос. – Чтобы не тратить время на перегрузку, прошу сейчас же продиктовать пункты назначения.

– Да, да, конечно, – сотрудники расступились, и Кулиев, не оставляя селектора, начал диктовать прямо с карты. Это было вовремя. Чертовски вовремя. Теперь можно воздвигнуть неприступный барьер на пути саранчовых стай. Посадить в бесплодные пески, затем подоспеют самолеты-опылители...

– Все понял, – журчал динамик. – Немедленно отправляю авиатранспортом по назначенным вами адресам. Лично проконтролирую. Ужасно, что только сегодня узнал об этом. Возмутительное, я бы сказал... э... преступное легкомыслие!

– Простите... – не понял Кулиев.

– Говорю о профессоре Боровике. Все наличные ультразвуковые заградители находились в его ведении. Возмутительная нераспорядительность. В подобной обстановке...

– Но мне кажется, – нерешительно заметил академик. – Профессор Боровик...

– Нет, нет, не утешайте. Потеряно два дня – это непоправимо. Разумеется, я как руководитель института... э-э... несу известную ответственность за своего коллегу. Впрочем, мы все это еще обсудим. Завтра лично вылетаю к вам. Проверю ход выполнения заказов промышленностью и вылетаю.

Академик был смущен. Неужели Владимир Степанович действительно допустил такую серьезную оплошность? Почему из двенадцати заградителей он отправил только два? Ведь масштабы бедствия ему были хорошо известны. Куда он делся, в конце концов? Как в воду канул...

Окончив разговор, Аспер Нариманович задумался. Только сейчас он вспомнил о Карабанове, с которым не виделся после первой встречи.

– Найдите полковника, – распорядился он, соединившись с Файзи.

Ответ был неутешителен, Карабанов вчера еще вылетел из Джанабада. Да, перед этим он несколько раз справлялся о товарище директоре. Товарищ директор, к сожалению, в это время был в отлучке.

– Постарайтесь разыскать его, – приказал Кулиев. – Запросите по телефону. Как только установите с ним связь, сразу доложите мне. Сразу – понимаете? Чем бы я в тот момент ни занимался.

Глава 23
Саранчовый бум

Карабанов появился в тот же вечер, озабоченный и усталый.

В просторном кабинете академика было людно. Сотрудники наносили на карты последние данные о перелетах шистоцерки, отмечали флажками места базировки противосаранчовых экспедиций и отрядов, заштриховывали пораженные кубышками участки.

– Как в штабе перед большим наступлением, – заметил Карабанов, обмениваясь рукопожатием с Кулиевым.

Они отошли к окну. Внизу, у подъезда виднелось целое скопище автомашин. Бросались в глаза иностранные флажки на радиаторах.

– Джанабад превращается в международный центр, – усмехнулся Кулиев. – Не знаю, радоваться этому или огорчаться.

– Гордиться, – сказал полковник. – От вас ждут помощи целые народы.

– Они ее получат. Но весь этот ажиотаж, газетная шумиха... Признаться, она меня пугает, вызывает досаду. Вместо научных прогнозов, деловых советов, большинство газет нагнетает страхи. А когда под этими писаниями читаешь: "Джанабад, от собственного корреспондента", – чувствуешь себя чуть ли не соучастником.

– В одной из газет промелькнуло выражение "саранчовый бум". Этим сказано все. Пропорционально страху растут и цены на зерно. Однако оставим это. Признаться, вы меня встревожили.

– Да, да, Боровик, – спохватился Кулиев. – Понимаете, тут происходит что-то совершенно непонятное.

– Вот как? Между прочим, я сам хотел побеседовать с вами о нем. Еще тогда, после разговора с Минском.

– Вы звонили туда?

– Дело в том, что профессор Боровик действительно вылетел к нам.

– Но Файзи... – академик нахмурился, сделал движение к дверям.

Карабанов жестом остановил его:

– Файзи передал вам то, что услышал в Минске. Правда, он выпустил одно слово. Ему сказали: "профессор вероятно не вылетел".

– Ну, это почти одно и то же.

– Почти одно и то же, – согласился Карабанов. – Так вот, после того как я установил, что профессор вместе с лаборантом Красиковым вылетел из Минска, я сам позвонил туда. Директор института высказал уверенность, что Боровик по собственному почину задержался в пути. Он утверждает, что профессор – человек увлекающийся и может подчас забыть обо всем на свете.

– Какая чушь! – возмутился академик.

– Вот как?

– Чушь, – повторил Кулиев. – Конечно, Владимир Степанович – человек увлекающийся, вернее увлеченный, как и всякий истинный ученый. Но чтобы он мог пренебречь делом, забыть... Абсурд. Вот дочка его – это другое дело. Самовольно угнала вертолет, а сегодня порадовала телеграммой – авария!

– Авария?

– К счастью, жива, здорова. Подобрана на Каспии теплоходом. Но вертолет разбит. И главное, погубила важнейший аппарат, позарез сейчас нам нужный.

Полковник помолчал.

– Озадачили вы меня, – признался он. – И ваш отзыв о профессоре Боровике... После разговора с Минском его задержка в пути меня не удивляла. Теперь же все выглядит иначе.

– Что вы этим хотите сказать? – встревожился Кулиев.

– Товарищ директор, – раздалось из динамика. – Вас просит междугородняя.

Включив селектор, академик назвал себя, и тотчас же взволнованный незнакомый голос опросил, что произошло с ихтиологом Галиной Боровик.

– Но с кем я имею честь? – поинтересовался Аспер Нариманович.

– Моя фамилия Ветров. Инженер Института сельскохозяйственных проблем. Очень прошу ответить, что с Галиной Владимировной?

Кулиев переглянулся с Карабановым. Полковник кивнул.

– Ничего страшного, товарищ Ветров, – ответил академик. – Вынужденная посадка вертолета. Галина Владимировна в полной безопасности.

– Ничего страшного? Но телеграмма!.. Там сказано: "Положение безнадежно"...

– Попросите подождать у телефона, – шепнул полковник.

– Одну минуту, товарищ Ветров, – громко сказал Кулиев.

Полковник быстро вышел из кабинета и рывком открыл дверь напротив. Рыхлолицый толстячок даже не успел оторвать напряженного, испуганного взгляда от динамика, точно такого же, как в кабинете академика. Через секунду рука его суетливо метнулась к выключателю.

– Не надо, – тихо, но внушительно произнес Карабанов, и волосатые пальцы-коротышки послушно застыли в воздухе.

Полковник одобрительно улыбнулся и плотно прикрыл за собою дверь.

– Не надо, товарищ Файзи, – так же негромко повторил он. – Я буду продолжать разговор от вас. Если, конечно, не возражаете.

– Ну что вы, что вы, товарищ полковник, – угодливо зашептал толстяк, освобождая место. – Пожалуйста. Я только что случайно включился и...

Карабанов остановил его движением руки.

– Вы слушаете, товарищ Ветров? С вами говорит полковник Карабанов. Расскажите, пожалуйста, все подробно. О какой телеграмме вы упоминаете?

– Телеграмма была вручена профессору Боровику в полете. Содержание ее? Примерно так: "Ваша дочь Галина тяжело ранена при авиационной катастрофе. Находится на колодце...". Названия колодца она не помнит, товарищ полковник.

– Кто – она?

– Стюардесса, вручившая телеграмму профессору. Это все с ее слов.

– Понятно. А дальше?

– "Положение безнадежно. Встречаю Ашхабадском аэропорту". И подпись. Азимбек или Азазбек. Как-то так.

– Хорошо, это уточним. Но как вы узнали обо всем?

– Видите ли, я... дружу с Галиной Владимировной. И вот позавчера, когда вы позвонили из Джанабада, я как раз был у нашего директора.

– Значит, вы присутствовали при моем разговоре с ним? – заинтересовался Карабанов.

– Да, да. И меня очень удивила его аттестация профессора Боровика. Это ж неправда.

– Вы считаете, директор несправедлив к профессору?

– В данном случае да, – твердо ответил Ветров. – Вообще-то наш директор – человек исключительно доброжелательный. Не знаю, что накатило на него.

– И вы почувствовали что-то неладное?

– Да, я тут же бросился на аэродром. К несчастью, никого из команды самолета мне тогда разыскать не удалось. Только сегодня встретил стюардессу, вернувшуюся из рейса... Что с Галиной, товарищ полковник?

Заверив собеседника, что девушка в полной безопасности, Карабанов тепло попрощался с ним.

– Ну, а что скажете вы, Файзи?

– Я?.. Что – я?..

Толстяк примостился на краешке дивана, пухлые ручки лежали на коленях, круглое безбровое личико выражало полнейшее недоумение.

– Я ничего...

– Что вы думаете обо всей этой истории?

Ручки беспомощно вспорхнули. Толстяк молчал.

– Понимаете, – задумчиво, как бы про себя продолжал полковник. – Судя по телеграмме, отправитель знал о случае с вертолетом. Он, вероятно, связан с кем-нибудь из Джанабада. Не так ли, Файзи?

– Возможно, товарищ полковник, все возможно, – забормотал толстяк. Он заметно побледнел.

– И мне почему-то думается, Файзи, – заключил полковник, – что вы, при желании, могли бы внести здесь ясность.

Толстяк молчал, избегая его взгляда.

– Я слушаю вас, Файзи, – напомнил Карабанов.

Ручки снова взлетели вверх.

– Вы меня подозреваете! – воскликнул толстяк, горестно глядя на полковника. – Да, да, я понял: вы меня подозреваете!

Карабанов нахмурился.

– Итак – не хотите? Хорошо, тогда буду говорить я. Расскажу вам небольшую историю про одного менялу с Регистана.

Пальцы-коротышки впились в жирные коленки.

– Это был самый обычный меняла, каких сотнями насчитывалось в священной Бухаре. Не самый богатый и не самый бедный. С утреннего и до вечернего намаза просиживал он в своей крохотной лавчонке близ Регистана, обменивая русские рубли на индийские рупии и персидские туманы на бухарские тенеги. Меняла был молод, совсем молод, но неистовая жажда обогащения одолевала его. Чужие богатства, протекавшие через его закуток, распаляли воображение. Кое-что перепадало и ему от этих богатств, он мог бы и сам скопить состояние, но жадные слуги всесильного миршаба и целая орава эмирских чиновников высасывали все его барыши. Наконец наступил день, когда эмир бежал от народного гнева. Вместе с эмиром исчезли и грозный миршаб и другие царедворцы, так досаждавшие скромному меняле. Но увы, одновременно прекратились сделки. Все, казалось, рухнуло, и вот однажды...

– Однажды... – машинально повторил толстяк, как завороженный глядя на полковника.

– Однажды возле домика менялы на Ляби Хаузи остановилась тяжело нагруженная арба. Оборванный и грязный арбакеш постучал в ворота, и пораженный меняла узнал в нем одного из своих самых уважаемых клиентов. Арба въехала во двор, в ней оказались целые груды одежды: женской, детской, мужской... Так меняла стал скупщиком краденого.

– Правда, все истинная правда, – простонал толстяк. – Но это было давно...

– Давно, – согласился Карабанов. – Но вспомнил я об этом не зря. Слушайте дальше, Файзи. Как-то раз, уже под утро, во дворик на Ляби Хаузи въехала арба. К разочарованию хозяина, она была почти пуста – всего восемнадцать женских узбекских платьев, к тому же перепачканных кровью. Вы не помните этот случай?

– Нет, нет, – замотал круглой головой толстяк.

– Ну как же, – напомнил Карабанов. – Вы еще обратили внимание, что платья лишены необходимой принадлежности – паранджи, и под этим предлогом изрядно сбили цену.

– Я не помню, – чуть слышно пролепетал толстяк.

– А на следующий день, – как ни в чем не бывало, продолжал полковник, – на базаре только и разговоров было, что о восемнадцати отрубленных головах в Шахрисябсе. Нет, вы не могли забыть этот случай, Файзи. Тем более, что именно тогда вы впервые вступили в непосредственный контакт с людьми Джунавадхана.

Толстяк прижал пальчики к груди.

– Но я же во всем признался. Меня простили. Зачем вы напоминаете о тех черных днях, товарищ полковник. Это... это не гуманно.

– Гуманность... – Карабанов улыбнулся, но от улыбки этой Файзи почему-то стало не по себе. Он заерзал на краешке дивана, исподлобья бросая тревожные взгляды на собеседника. А Карабанов молчал.

– Что-нибудь не так сказал, да? – забеспокоился толстяк.

– Я думал о тех восемнадцати, – произнес полковник. – И о тысячах и тысячах других. Если б они знали, что слово "гуманность" со временем так полюбится их палачам... Нет, нет, – остановил он Файзи, пытавшегося вставить слово. – Я знаю, палачом вы не были, только мелким пособником. И все это в прошлом. Но дело в том, что ваш бывший хозяин Джунавадхан неожиданно напомнил о себе.

– Джунавадхан! Разве он жив?

– Вы, оказывается, этого не знали? Ну что ж, Файзи, смотрите сами. Ведь вы только что наглядно убедились, как тайное неизбежно становится явным.

– Но у меня нет больше тайн, товарищ полковник, – взмолился толстяк. – Уверяю вас.

Карабанов пристально посмотрел на него:

– Профессор Боровик исчез. Ваши старые связи с Джунавадханом, обмолвка при передаче разговора с Минском, подслушивание – все это говорит против вас. Признаться самое время. Потом будет поздно.

– Совпадения, ужасные совпадения... Клянусь вам, – Карабанов встал.

– У меня нет больше времени, Файзи. Желаете вы облегчить поиски профессора Боровика?

Толстяк соскользнул с дивана.

– Да я бы со всей душой, товарищ полковник! Но клянусь вам...

– Прошу вас пока не покидать Джанабада, – сказал Карабанов и вышел.

Глава 24
"И каждый получит по заслугам"

Кабинетом академика Кулиева завладели летчики. Они позанимали все стулья, сгрудились на диване, несколько человек, развернув свои планшетки, расположились прямо на корточках у стены. В кресле академика восседал грузный человек в расстегнутом летном комбинезоне. Развернув большую склейку топографических карт и вооружившись толстым цветным карандашом, он диктовал координаты и названия ориентирных пунктов.

– Первая контратака, – сказал Карабанову Кулиев. Стоя возле настенной карты Азии, он старательно вычерчивал красные стрелки, вонзавшиеся в бесформенные коричневые пятна, которыми обозначались пораженные шистоцеркой площади. – Первые противосаранчовые эскадрильи. Они направляются за рубеж, в страны, обратившиеся к нам за помощью.

– А как обстоит дело у нас? – поинтересовался полковник.

– О, тут совсем иной коленкор, – заулыбался Кулиев. – Мы не только уничтожаем у себя шистоцерку, нет, нет. Она еще нам послужит, и довольно оригинально. Вот провожу гостей и покажу, что мы тут задумали.

– Не сейчас, Аспер Нариманович. Меня тревожит судьба Боровика. Чувствую, дело не чисто.

Академик оторвался от карты.

– Файзи?

– Ничего определенного, – с досадой ответил Карабанов. – Настораживает только прошлое этого человека, кое-что в поведении... Впрочем, с минуты на минуту все станет ясным.

– Уже приняли меры?

– К сожалению, с большим опозданием. Поверил этому товарищу из Минска. А верить-то, оказывается, не следовало. Кстати, Аспер Нариманович, почему вы сразу не сказали об исчезновении Галины Боровик?

– Как-то не придал значения, – смутился Кулиев. – Не усмотрел в событиях никакой связи.

– Надо держать наготове вертолет, – подумав, сказал полковник. – Я говорю о вашем "воздушном вездеходе". Он может понадобиться в любую минуту.

– Я немедленно распоряжусь, – решил Кулиев и, оглядевшись, с улыбкой добавил: – Товарищи авиаторы здесь закрепились прочно. Придется нам эвакуироваться.

Он провел Карабанова в небольшую комнатку с диваном. Стол, два стула, книжный шкаф и телефон дополняли обстановку.

– Тут я иногда ночую, – пояснил Кулиев.

Зазвонил телефон. Карабанов, стоявший рядом, поднял трубку.

– Вы здесь, товарищ полковник? – услышал он голос Файзи. – Вас спрашивает Ашхабад.

– Хорошо, соедините, – сказал Карабанов. – И зайдите, пожалуйста, сюда.

– Надо его отослать куда-то, – прикрыв рукою микрофон, добавил он.

– Пошлю на аэродром, – предложил Кулиев.

Полковник одобрительно кивнул и поспешил остановить Рустамова, заговорившего с ним по телефону.

Осторожненько постучав, вошел Файзи. Академик попросил его съездить на аэродром и лично убедиться в готовности вертолета к вылету.

– Можете воспользоваться моей машиной, – протянул ему записку, Карабанов. – Возвращайтесь поскорее, вы очень нужны мне.

Толстяк метнул на полковника тревожный взгляд и проворно вышел.

Когда дверь за Файзи закрылась, полковник взял лежавшую на столе трубку:

– Вот теперь докладывайте, лейтенант.

Прислушиваясь к вопросам и коротким репликам полковника, Кулиев в волнении ходил по комнате. Телефонный разговор затягивался, и тревога Аспера Наримановича возрастала.

Наконец Карабанов положил трубку.

– Обнаружен след Боровика, – сказал он. – Профессора заманили в пески телеграммой о несчастье с дочерью. Поиски начаты, и я хочу к ним присоединиться. Если не возражаете, прихвачу с собой Файзи, допрошу в дороге.

– Значит, все же Файзи?

– Да, сейчас ему уже не выкрутиться.

– А вы не опасаетесь, что он...

– Скроется? – Карабанов недобро усмехнулся. – Я указал в записке – доставить назад быстрее. Шофер поймет.

Аспер Нариманович задумался.

– Одно не могу понять, при чем здесь Владимир Степанович? Кому он мог встать поперек пути?

– Очень много еще неясного, – согласился Карабанов. – И прежде всего, причина покушения. Но как бы то ни было, сам по себе этот факт снимает с профессора Боровика серьезное обвинение.

– Обвинение? – возмутился Кулиев. – Против Владимира Степановича! Ну, знаете...

– Аспер Нариманович, – мягко остановил его полковник. – В вашем друге я уверен. Но то лишь мое личное убеждение. И потом – разве исключено, что по случайному недосмотру...

– Не знаю, что вы имеете в виду, – начал горячиться академик.

– Поступило официальное заявление. Год назад профессора посетил некий подозрительный джентльмен. Установлено, что это был сам Блер, пресловутый владелец Альджауба. В то время никто, кроме Боровика, не имел доступа к излучателям. Они были засекречены с самого своего рождения, когда стала очевидной возможность использования их с преступной целью. И вскоре после этого визита конструкция излучателей стала известной в Альджаубе.

– Но не считаете же вы, что Владимир Степанович сам передал свое детище в руки авантюриста!

– Этого я и не утверждаю. Хотя в заявлении делаются весьма прозрачные намеки на неосмотрительность и даже легкомыслие профессора.

– Какая подлость! Ну теперь, после покушения ясно, что все это клевета.

– А вот и Файзи, – глядя в окно, сказал полковник.

Несколько минут прошло в молчании. Затем раздался тот же осторожный стук, дверь открылась, пропуская запыхавшегося завканца.

– Все в порядке, товарищ директор. Пилот ожидает на аэродроме.

– Садитесь, Файзи, – предложил Карабанов. – Садитесь и переведите дух.

Толстяк осторожно опустился на край дивана.

– Я так спешил... Надеюсь, не задержал вас?

– Все в порядке, Файзи. Вы умеете быть и деловым, и расторопным. Ну что бы вам ограничиться работой, на которой вас и ценят, и уважают. Для чего было впутываться в эту грязную игру?

– Я не понимаю, товарищ полковник...

– Все, Файзи, все. Игра закончена. "И каждый получит по заслугам" – эта фраза вам ничего не говорит? В двух словах: мне только что звонили из управления. Задержан связной, доставивший вам приказ Джунавадхана. Больше того, обнаружен след профессора Боровика и лаборанта Красикова. При пересадке ваш подручный зарегистрировал их вымышленными фамилиями. Это тоже ваша идея, Файзи?

Толстяк не отвечал. Бессильно откинувшись на диванчике, он судорожно глотал воздух широко раскрытым ртом. Сейчас он напоминал неуклюжую рыбину, выброшенную на берег.

– Слушайте, Файзи, – преодолевая отвращение, продолжал полковник. – Речь идет не только о вашей драгоценной шкуре. Надо принимать меры к спасению ваших жертв. Поймите же наконец, это и в ваших интересах.

– Ак-Чагыл... – прохрипел толстяк. – Колодец Ак-Чагыл...

– Знаю, туда уже вылетели. Готовы вы рассказать мне все – от начала и до конца?

– Все-все. Все скажу... Я боялся, я так боялся...

– Хорошо, поговорим в дороге, – поднялся полковник. И, переглянувшись с Кулиевым, добавил:

– А сейчас ответьте нам одно. Что означала полученная вами из-за рубежа команда?

– Мне передали три слова. "Профессору Боровику привет". "Привет" – означает устранение.

– То есть, уничтожение?

– Уничтожение, да. Это по специальному коду. Есть несколько вариантов. "Подарок" – устранение врага. "Награда" – вероотступника.

– А "привет"?

– Уничтожение сообщника.

Глава 25
Альджауб – селение мертвых

– Это Апостол, – сказала Мэй и передвинула телефон на самый край тумбочки.

– Хелло, сэр, – зарокотало в трубке. – Как самочувствие, как здоровье? Тут, у ворот, какой-то тип с бабочкой. Назвался: мистер Смит из Корпуса мира. Но сдается мне, он такой же Смит, как...

– Пропустите, – распорядился Блер. Он лежал на кровати, спеленатый, как мумия. Мэй, натянув до отказа шнур, держала трубку возле самого его лица. – Пропустите и возвращайтесь к телефону. Я чертовски по вас соскучился.

– Ол райт, сэр!

– Начинается, – вздохнул Блер. – И все из-за этой скотины Бенча. Скотина Бенч... Неплохо звучит, а?

– Не забывай, дорогой, тебе сейчас вредно волноваться. Доктор говорит...

– Он остроумный парень, даром что из туземцев. Кто же будет волноваться вместо меня сейчас? Скотина Бенч? Может быть, О'Лири?

– Хелло, сэр. Мистер Смит на территории. Слушаю вас, сэр.

– Включите запись.

– Я еще не доложил вам...

– Включите запись!

– Ол райт, сэр.

– Пока оставь меня, дорогая, – попросил Блер. – Все эти нудные дела не для твоих нежных ушек.

– Но, милый...

Блер нетерпеливо дернул бровью:

– Трубку можно положить на подушку. Вот так, лично. Мне все будет слышно. Я позвоню, когда избавлюсь от этого типа.

– Хорошо, милый, – Мэй послушно вышла, осторожно прикрыв за собою дверь.

– Слушаете, сэр? Включаю запись, – заговорил Апостол, и вслед за тем тот же самый голос педантично начал перечислять события, предшествующие бегству Эверетта.

– Не опасаетесь, что он надувает вас? – внезапно послышалось с порога.

Не глядя на вошедшего, Блер глазами указал на стул, но посетитель предпочел место на краешке его кровати.

– Так лучше слышно, – пояснил он.

Некоторое время оба прислушивались к доносящемуся из трубки громкому голосу автомата. Блер с недоброй усмешкой, гость его – с непроницаемым выражением бледного лица.

– Вы убеждены, что слушаете подлинную запись? – спросил гость. – Быть может, эта ваша курчавобородая бестия просто имитирует?

– Меня не так-то легко надуть, – нахмурился Блер.

– Хм, хм... – ответил гость.

Монотонный голос все еще лился из трубки.

– Хватит! – вдруг заорал Блер. – Слышите, Бенч? Остановите свою проклятую шарманку. Сыт по горло! Вы были мертвецки пьяны, все дело в этом. Выпустить из Альджауба после таких признаний... – он успокоился так же внезапно, как вспылил. – Вот что, сэр. Отныне вы более не Апостол. Будете отзываться на кличку "Скотина Бенч". Запомните хорошенько. "Скотина Бенч".

– Ол райт, сэр, – последовал жизнерадостный ответ.

Гость нагнулся и положил трубку на рычаг.

– И это все? У нас за подобное ротозейство...

– Мои люди не числятся по ведомству ЦРУ, – отрезал Блер. – А я не истеричная дамочка, которая в гневе бьет собственный фарфор. Билли Бенч – мое имущество. Оно еще мне сослужит службу.

– Так же как и очаровательная блондинка, встреченная мною на веранде?

Блер одарил гостя откровенно недружелюбным взглядом.

– К делу, мистер Смит из Корпуса мира, к делу. Мне сейчас не до ваших острот, вы это прекрасно понимаете и сами. Что нужно от меня вашим хозяевам?

– Нашим хозяевам, мистер Блер, нашим. Если вы отказываетесь признать неопровержимый этот факт, дальнейший разговор просто беспредметен.

– Признаю, – сдался Блер. – Готов отчитаться за каждый цент полученной мною ссуды.

– Сделать это будет нелегко. Судя по допущенным здесь совершенно неоправданным излишествам... Чего стоят одни эти нелепые цветные крыши!

– Никакой фантазии, – вздохнул Блер. – Ну ни на грош! Как лавочники рассуждаем о каких-то там затратах. Альджаубу в недалёком будущем предстояло сделаться могучим арсеналом, крупнейшим научным центром... Впрочем, сейчас это не касается никого.

– Вот именно, – подхватил гость. – И мой вам благой совет: быстрее эвакуировать из вашего арсенала все ценности, пока толпы фанатиков не нагрянули сюда.

Блер насторожился. Что-то вроде любопытства впервые мелькнуло в его безмятежном взоре.

– Есть основания для тревоги?

– Вы что ж, еще не знаете, что Эверетт уже там? – осведомился гость, делая упор на последнем слове.

– Вот как? А я, признаться, беспокоился – удалось ли ему благополучно перейти границу. Теперь все в порядке.

– Не валяйте дурака, Блер. Ваше напускное спокойствие никого...

– Возьмите, – перебил его Блер. – Там, на столике.

Гость нехотя взял в руки продолговатый листик.

– "Джин вырвался из бутылки", – прочел он вслух. – "Кто сумеет взнуздать..." Что еще за чепуха?

– Читайте до конца, – сказал Блер. – Обнаружили в машинке Эверетта после его исчезновения.

– Но что же это вам даст? Уж не хотите ли вы сказать, что заранее предугадали...

– Нет, не предугадывал. Листок должен был пойти приложением к трупу самоубийцы. Но он и теперь сослужит службу.

– Не понимаю.

– Я уже сообщил в прессу. В связи с исчезновением своего старшего научного сотрудника.

– Великолепно, нечего сказать! – презрительно усмехнулся гость. – Хорошенький вид вы будете иметь, когда ваш исчезнувший сотрудник выплывет по ту сторону границы.

– Я, между прочим, только этого и жду. Воображаю, как вцепятся репортеры в моего бедного друга Джорджа. А тут еще подоспеет известие о гибели профессора Боровика.

– Это уже что-то новое!

– Видите ли, – пояснил Блер. – Профессор легче кого-либо мог догадаться об искусственном характере вспышки. Но принимая решение об устранении его, я и не подозревал, какую это нам сослужит службу. Смотрите, как все теперь удачно складывается. Доктор Эверетт симулировал самоубийство, бежит на север, к своим хозяевам-коммунистам. Инициатор диверсии Боровик в страхе перед разоблачением кончает с собой. Кстати, все организовано так, что у русских тоже должно возникнуть сомнение в добродетели их профессора.

– Ладно, посмотрим, что там получится на деле. Мы тоже примем кое-какие меры. Но вам надо пока исчезнуть.

– Придется и впрямь начинать все сначала, – вздохнул Блер. – Это будет нелегко.

– Надо полагать, – холодно заверил гость. – На нас во всяком случае можете больше не рассчитывать.

"На нас" – Блер с неприязнью покосился на него. Бледное, невзрачное личико, ровненький пробор, розовые оттопыренные ушки и серенький, изрядно помятый в дороге галстук-бабочка. Фитюлька, а туда же! Впрочем, испокон века так: мужественные пионеры, искатели, бойцы пробивают тропы, щедро поливают их своей и вражьей кровью только для того, чтоб проложить пути для жадной оравы чиновников и торгашей.

– Не рассчитывать? – переспросил Блер, усилием воли возвращая взгляду привычную безмятежность. – Чем же тогда обязан я столь лестному для меня визиту?

Любезность отдавала довольно явственной насмешкой, но "тип с бабочкой" и бровью не повел.

– Итак, вы предупреждены, – с той же смешной значительностью продолжал он. – Вам надо побыстрее сматываться из Альджауба и вообще с Востока. Никто не должен догадаться о ваших связях.

– Об этом не известно никому, – поспешно на сей раз заверил Блер. – Ни единой живой душе.

– Будь иначе, вы бы не нежились сейчас в постели. Кстати, вашего друга Джунавадхана больше нет.

– Увы, старец был в столь преклонном возрасте, что...

– Его застрелил соперник, – бесцеремонно перебил его гость, сопровождая сообщение свое многозначительным взглядом. – Племя избрало нового шейха.

"Одно б только слово! – вздохнул Блер. – Одно словечко по телефону. Скотина Бенч сделал бы все как надо".

Он с удовольствием представил себе эту бледнолицую фитюльку там, наверху, у грифов. Пришлось бы, правда, вогнать кляп в зубы, чтоб вопли не растревожили бедняжку Мэй.

– Мне жаль будет расставаться с вами, – улыбаясь своим мыслям, сказал он вслух.

"Тип с бабочкой" подозрительно покосился на него. Взгляд задержался на затянутой в желтую перчатку руке, покоившейся поверх бинтов.

– Вы живучи, как черепаха, Блер. Как зеленая морская черепаха. Говорят, даже с откушенной головой она способна проделать десятки миль.

– Ну моя-то голова крепко сидит. И сейчас вы в этом убедитесь. Нажмите голубую кнопку. Вот здесь, на столике.

– Никак не можете без этих своих фокусов, – поморщился "тип", однако послушно нажал указанную Блером кнопку.

На стене, противоположной изголовью, с легким шелестом вспорхнули шторы. Под ними оказалась большая карта.

– Последняя сводка с театра военных действий, – пояснил Блер. – Я не смогу вручить ее вам в дорогу, ведь вы должны оставаться в стороне. Поэтому запоминайте. Запоминайте как следует, потом расскажете нашим дорогим хозяевам. Видите пепельно-серые полосы? Это мои крылатые солдатики дружно идут на штурм. Розовым обозначается пехота – колонны пеших саранчуков. Косая штриховка – минные поля – участки, зараженные кубышками. Ну, как размах? Впечатляющее зрелище?

Гость молча подошел к карте, внимательно разглядывая ее.

– Обратите также внимание и на красные стрелки, – продолжал менторским тоном Блер. – Это вражеские контратаки. Нетрудно убедиться, что они пока рассеяны и малоэффективны. Здесь ждут поддержки от великой северной державы. Но мы застали противника врасплох, работы сейчас хватает всем. Правда, через два-три дня он соберется с силами, но это еще не основание для тревоги. Моя гвардия умирает, но не сдается. В наше время добродетель не такая уж распространенная, верно? Вспомните хотя бы Плайя-Хирон на Кубе. Тысячи плененных Фиделем болтливых наемников, на каждом отчетливейшее клеймо: "made in USA". Провал, мировой скандал! А мои солдатики молчаливы и упорны, дьявольски упорны. В любой момент, по одному только знаку готовы и в огонь, и в воду. Между прочим, в буквальном смысле. Идеальные ландскнехты, неправда ли? Какой хозяин от них откажется?

Гость не ответил.

– Пожалуй, я рискну, – сказал он, глядя на карту. – Шефу интересно будет взглянуть. Надеюсь, у вас найдется копия?

– Вы ж должны оставаться чистеньким, – усмехнулся Блер. – Что, если в Корпусе мира обнаружат такой документ? Скандал, почище, чем в Плайя-Хирон!

– Это уж наша забота, мистер Блер.

– Я не изготовлял копий. Когда саранча будет уничтожена, останутся кубышки – "минные поля". Их местонахождение следует хранить в строжайшей тайне.

"Тип с бабочкой" даже посерел от негодования:

– Предъявить вам полномочия?

– Не надо, – с удовольствием глядя на него, ответил Блер. – Копию вы получите. Соедините меня с этой скотиной Бенчем.