ПО ТУ СТОРОНУ БАРЬЕРА (часть 1)

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (3 голосов)

Меня разбудило солнце. Оно светило прямо в лицо. Не понимаю, как это случилось, ведь шторы с вечера были задернуты.
     С трудом раскрыв глаза, я тут же их закрыла.
     Переждав немного, решилась опять открыть, надеясь, что увиденное рассечется, как фантомы дурного сна.

     Пришлось повторить операцию несколько раз, ибо призрачные фантомы не желали рассеиваться. Не помог и испытанный способ, как я ни щипала свою руку. Даже вскрикнула от боли, но сон не исчезал.
     Значит, это не сон! Тогда что же?
     Голова пошла кругом. Я же прекрасно помнила, как вчера вечером легла спать в лучшей комнате постоялого двора, в приличную кровать с балдахином и занавесями, все как положено. Мой багаж — сундуки, картонки и шкатулы — еще с вечера внесли в комнату...
     Вспомнив о вещах, я в тревоге приподнялась и глянула в угол, куда накануне их поставили. Кажется, все в порядке, вон два сундука — стоят, как поставили, а два меньших открыты, из укладок горничная девка вынимала нужные мне вещи, они частично распакованы. Вещи в целости, но вот все остальное...
     Я даже было подумала — может, ночью, когда я спала, меня зачем-то перенесли в другое помещение? Но ведь сон у меня легкий, я бы почувствовала, а выпитая за ужином стопка вина никак не могла одурманить до такой степени, чтобы я ничего не почувствовала. Тогда что же все это значит?
     Я проснулась совсем в другом месте. Уж не знаю, как и назвать его — покои или изба. Комнатушка небольшая, скудно обставленная, но очень чистая, просто поразительно чистая! Сама комнатка маленькая, зато окна огромные, а на них — тюлевые занавески и тяжелые шторы, небрежно задернутые. Вот через щель в шторе солнце и светило прямо мне в лицо.
     Ничего не понимая, я вся сжалась и неподвижно лежала. И пролежала бы так Господь знает сколько времени, если бы не... если бы не настоятельная необходимость воспользоваться ночником. Я села на постели и спустила ноги на пол. Оказалось, весь пол покрыт ковром, светлым, без узоров, наверняка дешевым, однако на ощупь оказавшимся мягким и пушистым.
     Уже чувствуя неладное, я заглянула под кровать.
     Так и знала! Никакого ночника под нею не обнаружилось. Да он бы и не поместился там, ибо эта ни на что не похожая кровать стояла на таких коротких ножках, что под нею вряд бы поместились даже ночные туфли. А туфли стояли рядом, на полу. Сунув в них ноги, я осмотрелась в поисках звонка, чтобы вызвать прислугу.
     Езус-Мария, не было звонка! Да и вообще не было самых необходимых вещей — умывальника с кувшином воды и тазом, полотенец и прочего, не говоря уже о ночнике. Накинув на себя пеньюар — к счастью, он оказался на спинке — стула, кресла, уж и не знаю, как назвать этот предмет меблировки — я решилась выглянуть в коридор, чтобы за неимением звонка позвать криком или горничную девушку, или хоть служителя этого заезжего двора.
     В комнате было две двери. Открыв одну из них, я так и остолбенела. Это оказался не выход в коридор, а вход в совсем темное помещение, заставленное какими-то светлыми предметами. Преодолев страх, я шагнула в темноту и, чудом удержавшись на скользком полу, чтобы не упасть, оперлась о стену рукой, попав на какую-то неровность в стене. Под рукою фукнуло, и все помещение залил яркий свет. Я замерла. Разумеется, мне не раз случалось видеть фейерверки, произведенные с помощью взрываемого пороха, когда от пылающих в небе узоров становилось светло как днем. Здесь, однако, ничто не взорвалось, да и в доме я находилась, а не под открытым небом. Сердце в груди страшно заколотилось, ноги обмякли, и я стала было сползать по стенке, но чрезвычайным усилием воли взяла себя в руки, понимая, что приводить меня в чувство некому.
     Несколько подкрепленная таким соображением, я собралась с силами и оглядела светлое помещение. И снова поразила меня царящая в нем чистота, тем более что ковер на полу отсутствовал, а пол, потолок и вся мебель были выкрашены светлой краской. Организм настоятельно напомнил о себе, но сколько я ни оглядывалась, ничего похожего на ночной сосуд не заметила. Да и кувшина с водой не было. Почему-то вспомнились батюшкины рассказы о древних римлянах, об их термах и акведуках, по которым они доставляли воду в свои дворцы и дома. Тогда достаточно было повернуть кран — и вода лилась безостановочно. Да и в более поздние времена монархи пользовались сооружениями, напоминающими трон с отверстием, под которым находился сосуд...
     Больше терпеть я не могла. Терзаемая неуверенностью и муками совести, что испачкаю столь чистое помещение, я решила воспользоваться предметом, отдаленно напоминающим — ну, не трон, а все же сиденье, тоже закрытое и немного похожее на кресло. Дно в белом кресле и в самом деле оказалось крышкой, которую мне с некоторым усилием удалось поднять, разорвав при этом заклеивающую его бумагу с надписью по-французски «Продезинфицировано». Непонятно.
     Облегчившись и немного воспрянув духом, я, памятуя рассказы батюшки, принялась искать кран с водой, дабы смыть нечистоты. Обо всем остальном подумаю потом, сейчас это самое насущное. Вот этот предмет напоминает умывальник, логично предположить, что в него должна литься вода. Однако ничего похожего на кран поблизости обнаружить не удалось. Правда, торчит нечто, смахивающее на ручку разливательной ложки, но при ней ничего, хоть отдаленно напоминающее кран, как его описывал батюшка. За неимением лучшего я занялась этим укороченным половником, уже в полном отчаянии нажимая на него со всех сторон и пытаясь открутить от стены. Он вроде как поддавался, крутился во все стороны, но мне так и не удалось выжать из него хоть каплю воды. Дергая, нажимая и поворачивая эту несуразную ложку во все стороны, я ненароком приподняла ее вверх, и тут вдруг брызнула струя горячей воды, такая сильная и такая горячая, что я с криком отскочила.
     Ладно, какой-никакой источник воды обнаружился, теперь надо ее вылить в испачканное мною королевское седалище. Не понимаю, как можно обходиться без кувшина! Ага, на полочке над умывальником стоят два стакана, обернутые зачем-то прозрачным пузырем. Пришлось воспользоваться одним из них и, многократно наполняя стакан и выливая его в нужное место, мне наконец удалось смыть свою компрометацию. С непривычки я очень устала, от эмоций и физических усилий покрылась потом, ноги меня не держали, и, выливая последний стакан, от слабости оперлась рукой о спинку необычного ночника. Хлынувший из этой спинки с оглушительным шумом сущий водопад лишил меня остатков соображения.
     Отскочив на середину этого кошмарного помещения и стараясь ни к чему не прикасаться и ни на что не опираться, я с колотящимся сердцем простояла довольно продолжительное время, пока не обрела вновь способность соображать и двигаться.
     Езус-Мария, куда же это меня занесло? Каким образом? И что теперь делать?
     Для начала, пожалуй, как следует прополоскать седалище, коль скоро при нем имеется столь мощный источник воды.
     Довольно занятно было наблюдать, как по мановению моей руки каскад обрушился вновь, восстановив первозданную белизну сосуда. Не выдержав, я снова вызвала к жизни гремящий водопад. С трудом удержавшись от повторения удачного опыта, я обратилась к умывальнику, куда все еще лилась горячая вода. Осмелев, я принялась забавляться с разливательной ложкой и скоро поняла, что, опустив ее, прекращаю доступ воды, которая почему-то сделалась уже намного холоднее.
     Как всякая родовитая шляхтянка, я получила в семье неплохое образование, много читала и теперь вспомнила, что в последнее время много писалось и говорилось о грандиозных работах по очистке и приведению в порядок парижских каналов. Вероятно, хитроумные французы с помощью труб провели воду прямо в свои дома или хотя бы в лучшие постоялые дворы, называемые ими гостиными дворами. Чем они, французы, хуже каких-то древних римлян? Недаром ведь в древности Летиция, теперешний Париж, была центром римской Галлии.
     Ну ладно, можно объяснить появление воды из труб, а остальное? Это остальное оказалось восхитительным! Тщательно обследовав фантастическую ванную комнату, я обнаружила в ней множество потрясающе удобных изобретений и даже научилась ими пользоваться. С наслаждением вымывшись под душем — не пришлось наполнять ванну! — и при этом не замочив голову, так как предварительно обнаружила на редкость прочный и водонепроницаемый чепец красивого розового цвета, сшитый из совершенно не известной мне материи, я опять же с наслаждением вытерлась белоснежными, а следовательно, чистыми полотенцами и на этом закончила утренние гигиенические процедуры. Больше в ванной мне нечего было делать, а уж как тут было хорошо и приятно! И как боязно было выходить наружу. Однако больше нельзя было медлить.
     Вернувшись в спальню, я задумалась над тем, как же вызвать горничную девушку. Колокольчика нигде не нашлось, а выглянуть в коридор я опасалась. Тут вдруг в дверь постучали, и в ответ на мое «Entrez!» вошла горничная.
     Наверняка это была горничная, ибо в руках она держала подносик с едой и была в белом батистовом фартучке, но, бог мой, что за одежда на ней! Уж не в дом ли терпимости меня занесла жестокая судьба?
     Платья на девушке не было, лишь коротенькая юбочка, не прикрывающая колен, ноги все на виду и совершенно голые!.. При виде такого бесстыдства я потеряла голос, девушка же с улыбкой вежливо, хотя и не поклонившись, поздоровалась со мной и сообщила, что завтрак принесла мне в номер, как я вчера и заказывала. Я заказывала?! Не дождавшись от меня ни слова, служанка поставила подносик с завтраком на маленький столик и вышла.
     Выходит, вчера я заказала этот завтрак. Как ни старалась, ничего не могла припомнить. Возможно, завтрак для меня заказала моя горничная. Но где она? Не могла же я отправиться в Париж без своей горничной!
     А есть очень хотелось. Оказывается, я чрезвычайно проголодалась! Настолько, что даже странные и необъяснимые обстоятельства не лишили меня аппетита. С некоторой тревогой я оглядела завтрак, подозревая и в нем сюрпризы. Благодарение Господу, продукты оказались привычными: свежие булочки, рогалики. Молоко в маленьком кувшинчике. Варенье — или повидло? — в крохотной, совершенно кукольной мисочке. Горячий напиток в чашке. Я понюхала — запах знакомый, кофе, что ж, его мне доводилось пить. А вот это что? Какие-то мелкие предметы в блестящих бумажках. Развернула — кусочек масла, сыра, сахара. И ко всему этому ножичек, тоже странный, словно игрушечный.
     Я съела все! И все оказалось очень вкусно, особенно сырок и абрикосовое варенье. Правда, несколько отравлял утреннюю трапезу какой-то непонятный шум. Теперь, поев, я могла и ему уделить внимание. Шум доносился из-за окна. Я совсем раздвинула шторы и выглянула в окно.
     В который уже раз за это утро я находилась на грани обморока и удерживала себя от него лишь с превеликим трудом, понимая, что приводить меня в сознание некому.
     Не знаю, сколько времени я простояла у окна, тупо глядя на улицу вниз и не веря глазам своим. Теперь-то уж я точно сплю и вижу кошмарный сон!
     Нет, нельзя сказать, что я была совсем не подготовлена к страшному зрелищу. Что значит вырасти в просвещенной семье, много читать и бывать за границей! Доводилось слышать о самодвижущихся экипажах, я даже видела в одном из заграничных журналов рисунок такого экипажа будущего, а однажды, находясь у нас с визитом, пан Петруцкий целый вечер рассказывал о повозках, что мчатся без впряженных лошадей. Многие его тогда маньяком и фантазером называли, а он лишь снисходительно посмеивался и пытался разъяснить способ устройства двигателей этих, как он выразился, «аутомобилей». Значит, то, что в данный момент мчалось мимо моего окна по улице, могло оказаться... не знаю, как поточнее выразиться... это могли оказаться потомки тех самых «аутомобилей». А потомки эти, ни на что не похожие, так и шныряли по улице, туда-сюда, один за другим. Некоторые останавливались, из них вылезали люди! И все рычали и ревели. Не люди, а экипажи эти самодвижущиеся. Не очень громко, потише, чем локомобили, но поскольку их было множество — шум они производили изрядный.
     И еще что-то происходило внизу, но остальную часть улицы от моих взоров закрывали огромные кроны деревьев, из чего я заключила, что перед моим постоялым двором тянется не просто улица, а один из парижских бульваров.
     Уж и не знаю, сколько я так неподвижно стояла в окне, не зная, что и думать, да, к счастью, вдруг увидела внизу моего собственного кучера. Не сразу его узнала, странная какая-то на нем была одежда, но, приглядевшись хорошенько, узнала. Это же он, Роман! Роман крутился вокруг одного из таких аутомобилей и вроде бы протирал его стеклянные части. Подумалось — наверняка это окна механического экипажа, ведь и в моей карете были стеклянные окошечки...
     Господи, а что сталось с моей каретой?! Куда подевались лошади?
     Не долго думая, я решила спросить об этом слугу, ответственного за них. Уже зная, что в комнате не найдется колокольчика и вообще нет возможности обычным способом вызвать прислугу, я распахнула окно, которое и без того было приоткрыто, и громко позвала Романа. Он как-то сразу расслышал в городском шуме мой голос.
     Подняв голову и узрев меня в окне, Роман вежливо поклонился. Я жестом велела ему подняться ко мне.
     Минуты через две Роман уже был в моей комнате.
     — Что все это означает? — спросила я, стараясь, чтобы голос прозвучал, как обычно, сдержанно-сурово, но, боюсь, на сей раз мне это не удалось. Сама почувствовала — получилось как-то жалостливо.
     Кучер был удивлен. И кажется, попытался снять с себя вину.
     — Так я же сменил колесо, — вроде бы оправдывался он. — Теперь мы можем ехать, как только ясновельможная пани того пожелает, ведь колесо отлетело...
     — Где мы находимся? — резко перебила я непонятные разглагольствования слуги.
     Роман с тревогой в голосе ответил:
     — Ну как же, пани соизволила забыть, вчера ведь колесо отскочило, требовалось починить...
     — Где мы находимся?! — потеряв терпение, громким голосом вскричала я.
     — В Шарантоне, проше пани. В отеле «Меркурий». Ведь пани же сама велела вчерась там остановиться, как у нас колесо отлетело. А сразу сменить не было возможности, у них в мастерской не нашлось нужного колеса, только сегодня с утра привезли, я сразу и заменил.
     Что-то знакомое прозвучало в названии... как Роман сказал? Отеля?
     — Ты хотел сказать — постоялый двор «Веселый Меркурий»?
     — Вот именно! — неизвестно чему обрадовался кучер. — Так шановная пани обратила внимание? Они сохранили старую вывеску, ведь и в самом деле когда-то, лет сто пятьдесят назад, на этом месте находился постоялый двор, потом гостиница. Теперешний отель не из самых лучших, всего три звездочки, но удобный и номер свободный был, ведь сейчас не сезон. А название сохранили. Впрочем, теперь они вошли в состав крупной гостиничной корпорации «Меркурий». Внутри, конечно же, все перестроили.
     — И откуда все это Роман узнал? — спросила я, пытаясь унять хаос и смятение в душе, а главное, скрыть их от слуги.
     — Так я же, пока колесом занимался, переговорил с парнями в гараже, — простодушно ответил Роман, явно не замечая моего смятения. — Отсюда до отеля «Ритц» всего полчаса езды, ну разве что в пробку угодим. Ну да я рассчитываю, в эту пору Периферик, окружной бульвар, свободен...
     Больше я не слушала. Голова пошла кругом, чтобы не упасть, пришлось сесть в кресло — ноги не держали. Постепенно исчезала надежда получить разъяснение случившегося от слуги, тем более что, желая скрыть от Романа смятение, я боялась задавать ему прямые вопросы. О чем безопасно спрашивать? Вспомнила о горничной.
     — А где же Зузя?
     — Какая Зузя?
     Я разгневалась.
     — Как это какая? Не станет же Роман уверять, что не знает Зузи, моей горничной девушки?
     И опять кучер Роман удивился и вроде бы встревожился. Теперь я не сомневалась — его встревожило мое состояние.
     — Ну как же! — почтительно напомнил он мне. — Зузя ведь в Секерках осталась. В последний момент пани графиня решила ее оставить, она уже собралась ехать. Впрочем, я не удивляюсь, что пани графиня запамятовала об этом, уезжали в такой спешке, немудрено и забыть. А уж дорога — не приведи Господь! Особливо по германским княжествам, с ихними дорожными работами. Вот и колесо отвалилось. И то удивления достойно, что госпожа графиня вынесла такую дорогу, не расхворалась.
     Роман прав, уезжали мы и в самом деле в большой спешке. Весть о кончине двоюродного прадеда застала нас врасплох. В письме его парижского поверенного сообщалось, что если я немедленно не явлюсь самолично в Париж, меня лишат наследства. Месье Дэсплен был опытным нотариусом, и его советом не следовало пренебрегать. Он так и написал — если что и останется, так одна недвижимость, остальное имущество вмиг растащат, первой же расхитительницей станет... эта... гм... прадедушкина... как бы поизящнее выразиться, утешительница.
     Письмо месье Дэсплена буквально оглушило меня, ведь я еще не успела опомниться после кончины мужа, царствие ему небесное, хотя уже больше года прошло, однако покойник, да будет ему земля пухом, умудрился так запутать свои дела, что за год их толком и не распутали. А теперь вот приходится все бросать и мчаться за тридевять земель, уж больно не хотелось и парижского наследства лишиться. Поручить же дела некому, вот и пришлось, невзирая на свое вдовье положение, взять лучшую четверку лошадей и сломя голову лететь во Францию, хоть такая спешка и не пристала вдове. Разумеется, можно было бы поспешить в Париж и по железной дороге, недавно построили Варшавско-Венскую железную дорогу, но такого мои высокопоставленные родственницы и вовсе бы не простили.
     Сменяя лошадей, не останавливаясь на отдых, я за сутки добралась до Дрездена. Потом, и это я отлично помню, передохнула в Нюрнберге, затем, уже не чуя на себе живого места и от тряски вся изломанная, распорядилась сделать остановку в Метце, иначе до Парижа меня бы живой не довезли. И были бы мы на четвертый день в Париже, не отвались колесо моей кареты в Шарантоне, под Парижем, где и пришлось заночевать в тамошнем заезжем дворе. Да не одна я тут осталась — и карета моя с кучером, и кони мои, ведь подставы по всему пути были из моих лошадей, это уж покойный муж постарался, у него были такие фанаберии — только на собственных лошадях ездить, иначе и в Париж не выбирался, а уж новомодных железных дорог и вовсе не признавал. Из-за него и я, доживши до двадцати пяти лет, ни разу в жизни в поездах не ездила.
     С другой стороны, что бы я делала в Париже без кареты? Да и добираться из столицы до поместья двоюродного деда куда способнее в своей карете.
     Прекрасно осознавая все это, я никак не могла понять, что же со мной приключилось. Или вообще свет перевернулся? К тому же я не сомневалась — Зузю взяла с собой. Иначе кто же меня раздел вчера и в постель уложил? И укладки мои распаковал?
     — Так какая же горничная мне вчера прислуживала? — как можно спокойнее поинтересовалась я, всеми силами стараясь скрыть от слуги свое состояние. И с этой же целью добавила: — Вчера до того умучилась — ничего не помню.
     Кучер вежливо пояснил:
     — Так здешняя горничная и обслужила пани графиню. Та, что дежурство имела. А пани еще сразу же распорядилась и чаевые ей выдать, потому как с утра другая на дежурство заступала.
     — Сколько?
     — Сто франков. Очень довольна была.
     Я думаю! Еще бы ей не быть довольной! Где это слыхано — сто франков чаевыми для горничной девушки! Небось, за год столько не зарабатывает. Однако упрекать кучера не стала, возможно потому, что от возмущения голос потеряла.
     Впрочем, я скоро отошла. В конце концов, не обеднею из-за ста франков, благодарение Господу, состояние у меня приличное, а силы душевные мне понадобятся для того, чтобы вынести неведомо как свалившуюся на меня напасть. Ладно, бог с ними, ста франками. О карете и лошадях тоже расспрошу Романа немного опосля, сейчас займусь главным.
     И я стала отдавать распоряжения Роману: вызвать для меня горничную, чтобы помогла мне собраться в дорогу. Это первое, а затем позаботиться о том, чтобы поскорее добраться до «Ритца», — там меня ждут неотложные дела. Попутно распорядиться о вещах, пусть снесут вниз, ну и соответственно вознаградить прислугу.
     Уж не знаю почему, но я поняла — сама по себе прислуга в этой гостинице ни о чем не позаботится, а общаться с нею я как-то инстинктивно воздерживалась, вот и взвалила все на Романа, своего человека. Он поклонился и вышел.
     И тут, должна признаться, меня одолело любопытство, ведь я еще далеко не все рассмотрела в своей комнате, а уже догадывалась, что в этом «отеле», как его назвал Роман, меня ждет много неожиданностей.
     Мебель, как я уже заметила, была совсем простая, словно в мужицкой хате, правда очень удобная и чистая. И постель, хотя и без привычных занавесей и балдахина, но весьма мягкая и покойная. По обе стороны ложа стояли низенькие светлые шкафчики, а на них... ну что может стоять на прикроватных шкафчиках? Должны быть лампы, хотя я помнила, что с вечера вслед за мной в номер внесли свечи. Ладно, пусть лампы, но в них же нет резервуара, куда наливается керосин. Я заглянула под абажур одной из них — абажур совсем простой, даже примитивный — и никакого сосуда для керосина не обнаружила. Зато увидела какой-то непонятный стеклянный пузырь, продолговатый и не прозрачный, а молочно-белый. Возможно, теперь во Франции лампы наполняют вот такой неизвестной мне жидкостью. А что это лампа — я не сомневалась. Что же другое могло стоять на прикроватном шкафчике?
Зато совсем сломала голову, разгадывая предназначение другого непонятного предмета рядом с лампой. Ничего не решив, заметила наконец, что стоит он на бумаге, на которой что-то написано. По-французски.
     Три раза прочла я текст на бумажке и ни слова не поняла. То есть слова-то как раз были понятны, французский я знала отлично, с детства овладела им, раньше, чем родным польским. Но вот смысл слов... телеком, связь внутренняя, выход в город, нумерация... Вот, скажем, что означает фраза «набрать номер»? Как можно номер «набрать»? Отыскать комнату с нужным номером? Так ведь каждому дураку понятно, зачем писать об этом? И выход в город. Через входную дверь, наверное? Зачем при этом какие-то цифры?
     Далее следовали более-менее понятные сведения: кафе, ресторан, обслуживание. И цифры при них. Будь здесь колокольчик, я бы еще поняла, значит, в обслуживание звонить девять раз... Что? Аж девять? Нет, такое невозможно, никто в здравом уме не сможет считать все эти звонки, не говоря уже о том, что никаких колокольчиков-звоночков нигде не было. Господи, значит, я попала-таки в сумасшедший дом.
     С бумажкой в руке я села на постели и с трепетом душевным принялась изучать следующие записи. Как баран на новые ворота уставилась я на коротенькую фразу: «Как связаться с Европой». И глагол «связаться», и слово «Европа» были мне знакомы, а вот их сочетание... Ну как можно связаться с Европой, сидя на постели в Шарантоне?! Может, это следует понимать в переносном и даже политическом смысле? Далее перечислялись европейские страны: Германия, Дания, Италия, Польша... Что?! Польша?
     Я глазам своим не верила, снова и снова перечитывая коротенькое название собственной родины. Ведь со времен разделов между Пруссией, Австрией и Россией Польши, как самостоятельного государства, не существовало. Та часть, где находились мои поместья, вместе с Варшавой давно принадлежала России. Неужели французы не признают разделов и назло этим державам считают Польшу самостоятельным государством? Да нет, французы всегда держались вместе с Россией. А что там дальше? Австрия, Венгрия, Чехия, Словакия... И Габсбурги это позволили?.. Болгария, Албания... А где же Турция? Ага, Турция тоже нашлась, но уже без этих стран, сама по себе.
     Эх, напрасно я углубилась в политику, не бабьего ума это дело, да и времени в обрез. Об этом подумаю потом. А пока...
     И я затуманенным взором обвела комнату. Что еще осталось не обследованным?
     У стены стоял небольшой белый шкафчик, в замочной скважине которого торчал ключик. Повернув его, я потянула к себе, догадавшись, что это дверца шкафа. Так и оказалось. Дверца открылась, и я увидела небольшой аккуратный чуланчик, на полках которого и даже в самой дверце стояли небольшие бутылочки с хорошо известными мне напитками. Надписи на них были знакомыми, свойскими: вино, коньяк, пиво, виски... ага, это английская водка, мне приходилось слышать о ней, а вот и просто водка. В самом низу лежала на стеклянной полке большая бутылка шампанского и пакетики с какими-то орешками и печеньем. Я сразу прониклась уважением к хозяину постоялого двора, такая забота о путешествующих! А поскольку мой собственный организм явно нуждался в подкреплении, без колебаний вынула я из кладовки малюсенький флакончик с коньяком — не больше лекарственной дозы — и закрыла дверцу чуланчика. Памятуя батюшкины наставления, двумя пальцами я ухватилась за верхнюю металлическую часть коньячной бутылочки и с силой повернула ее. А что было делать, если нет прислуги? И пожалуйста, отлично справилась сама! Негромко фукнув, пробочка уже совсем легко прокрутилась и отвалилась. Вылив содержимое в стакан, я выпила все без остатка и сразу почувствовала себя лучше. В голове прояснилось, вернулись присущая мне энергия и даже мужество. Теперь я чувствовала себя в силах заняться одеждой.
     Скоро ехать, а я все еще в пеньюаре. Бросилась к распакованной укладке и первое, что увидела, был мой корсет. Боже, как же я справлюсь без горничной, ведь он зашнуровывается сзади! И зачем я только оставила Зузю, без нее как без рук.
     Не успела я опять пасть духом, как увидела второй корсет, с застежками спереди. Ах, какая же умница Зузя! Знала, как мне тяжело придется без нее, и положила запасной корсет. Ну, с этим я как-нибудь справлюсь.
     Тут мне опять пришло в голову выглянуть в окно, чтобы посмотреть, как одеты парижские дамы. Наверняка я в своем захолустье отстала от европейской моды, а уж от парижской и подавно. Да и некогда мне было последние два года следить за модой: сначала долгая болезнь мужа, потом его смерть, траур и эти кошмарные хлопоты по приведению в порядок имущественных дел. А что, если мода изменилась и я в своих платьях трехлетней давности буду выглядеть как белая ворона?
     И я, собравшись с силами, опять подошла к окну.
Долго стояла я, стараясь не смотреть на ужасные самодвижущиеся экипажи, все внимание посвящая пешеходам. К сожалению, как назло, не увидела ни одной женщины, сплошные мужчины. Среди них много юношей, изящных и пригожих, насколько можно было разглядеть сквозь окно третьего этажа, но уж больно странно одетых, как-то слишком пестро. Сразу припомнилась итальянская опера, хор селян, пастушки и пастушки.
     Время подгоняло, и, потеряв терпение, я уже собралась отойти от окна, как увидела наконец особу женского пола. По всей видимости, она вышла из моего «отеля» и шла по улице, так что я видела ее со спины. Но и этого было достаточно, чтобы опять прийти в ужас.
     Юбка кошмарно узкая, прямо обтягивающая бедра, и короткая — до земли не доходила, так что половина ноги была на виду. Поскольку юбка развевалась при ходьбе, спереди наверняка должен был быть большой разрез, иначе женщина не смогла бы так широко шагать. На ногах у нее... Боже, что же такое было у нее на ногах? Ботинки? Черные, невероятно огромные и широкие, на толстой подошве. Ага, должно быть, те самые сабо, о которых приходилось слышать, но ведь их носят лишь крестьянские бабы, что ходят за скотиной. Как же это? С трепетом переведя глаза на верхнюю часть странной женской фигуры, я узрела на ее плечах нечто вроде болеро, обшитого кисточками, тоже развевающимися при быстрой ходьбе и подскакивании на неудобных сабо. Кстати, они тоже деревянные или просто черным покрашены? И что самое ужасное — женщина была без шляпы! Да, да, шла по улице без головного убора! И без перчаток. Нет, это не дама, должно быть, какая-нибудь судомойка выскочила из гостиницы и поспешила по поручению хозяина. И все равно непонятно, служанка без чепца и шагу не ступит, если же это баба из деревни — платком покроется. Наверняка что-то случилось и женщина в спешке выскочила в чем была.
     Обескураженная, не зная что и подумать, стояла я у окна. И тут увидела вторую женщину. Эта была одета по-другому: юбка тоже короткая, зато широкая, в складку, обувь на ногах тоже странная. Не сабо, а какие-то вроде бы утренние светлые тапочки. На женщине была пестрая размахайка, и вся она сильно смахивала на круглую бесформенную копну сена, ничто в ней не подчеркивало женской фигуры. На руке у нее на тонком ремешке висело нечто вроде плетеной корзинки. И она тоже была без шляпки!
     Что ж, возможно, мне на глаза попадалась только прислуга моего же «отеля». Я не успела до конца додумать эту мысль, как в дверь постучали и опять вошла горничная...
     Вот когда я лишилась не только способности соображать, но и вообще всех способностей. Стояла наподобие той самой копны сена и еще небось и рот раскрыла!
     Вошедшая горничная была негритянкой. Неужто меня какой-то сверхъестественной силой забросило в черную Африку? Или Франция за это время перешла на рабство? Минутку, рабство было в Америке и вроде бы они там с ним покончили. О, моя бедная голова!
     — Мадам сегодня покидает нас? — мелодичным голосом поинтересовалась негритянка.
     Я не верила своим ушам. Вопрос был задан на отличном французском, а не на каком-то наречии племени тумба-юмба. Что ж, надо покориться судьбе. И если вот сейчас в зеркале я и себя увижу в облике африканской негритянки — не удивлюсь уже ничему. Значит, так надо. Искать помощи мне не у кого, могу рассчитывать лишь на себя, на свой здравый рассудок и силу воли. Все, решено — отныне ничему не стану удивляться и никаких вопросов задавать не буду. И да поможет мне Бог!
     — Да, — как можно спокойнее ответила я. — Комнату освобождаю уже сейчас. Попрошу помочь мне закончить одеваться, а мой слуга заберет багаж.
     При этом я старалась не смотреть на негритянку, хотя она была приличней одета, чем та, утренняя. Голубой шелковый халатик до колен, на ногах черные чулки и опять сабо. Хорошо, на этой хоть чулки надеты. Хотя... Господи, это же ее собственные черные ноги!
     Негритянка же в ответ на мою просьбу в удивлении вскричала:
     — Закончить одеваться? Мадам считает, что она еще недостаточно одета?!
     Ну ясное дело, недостаточно, еще бы! Ведь на мне была лишь рубашка с кружевами да длинная нижняя юбка. И что же, я должна была выйти на улицу в одном нижнем белье? Издевается надо мной эта черномазая, или я действительно угодила в сумасшедший дом?
     Если и так, тем большее спокойствие должна я проявлять, зная, как опасно раздражать ненормальных людей. Поэтому, ни слова не говоря, я взяла в руки свое дорожное платье из мясистого, почитай совсем немнущегося шелка и попросила девушку застегнуть мне его сзади. Какая жалость, что, подобно запасному корсету, у платья застежка не оказалась спереди, тогда я была бы избавлена от риска и не подвергалась бы опасности, прибегая к услугам таких сомнительных личностей.
     Горничная, однако, выполнила мое желание сноровисто и с явным удовольствием, вежливо улыбаясь (я наблюдала за ней в зеркало, опасаясь, не питает ли она по отношению ко мне каких злокозненных намерений. Выходит, не питала). Затем я велела упаковать укладки, что она тоже сделала весьма ловко и быстро. Тут я даже подумала — а не велеть ли ей меня причесать, но зная великую трудность сей процедуры, отказалась от нее, ограничившись тем, что заплетенную на ночь косу я собственноручно оплела вокруг головы и заколола, прикрыв затем голову самой скромной из своих шляп с небольшой вуалькой. Поскольку я так и не поняла, что же со мной приключилось, разумно решила для начала как можно меньше бросаться в глаза, для чего весьма кстати оказались носимые мною после траура неброские цвета — серые, лиловатые, придымленные.
     Так, теперь вроде бы все. И я велела позвать Романа.
     Роман пришел, собрал в кучу чемоданы. Ему помогала горничная. Можно и выходить, а меня вдруг великий страх обуял. Страшно было покидать комнаты, выходить во внешний мир, чужой, непривычный. И что меня там ждет? А с комнатой я уже немного свыклась, могла бы и пожить здесь. И вместе с тем какие-то суетные мысли теснились в голове, вроде чаевых для горничной. Не хотелось, чтобы и этой Роман отвалил целое состояние, что я могла сделать, не зная еще цены денег? Да и не обеднею я из-за одного дня, даже если сто таких чаевых раздам.
     Больше медлить было нельзя, и я, собравшись с силами, шагнула в коридор. Огляделась. Коридор как коридор. Я не торопясь направилась к лестнице. Рядом внезапно материализовался Роман и почтительно поинтересовался:
     — Не соблаговолит ли ясновельможная пани воспользоваться лифтом? — Ну вот, ни на минуту нельзя расслабиться! И подумать только, на сей раз оглоушил меня собственный доверенный слуга! Каким-таким лифтом советуют мне воспользоваться? Памятуя собственное решение ничему не удивляться, я двинулась в направлении, указанном мне Романом. Передо мной раздвинулась какая-то узенькая дверца, ведущая в крохотную комнатушку. Вряд ли я добровольно шагнула бы в эту клетку, меня сбило с толку зеркало, в котором я отразилась во весь рост, от серых ботинок до пера на шляпе. И вроде бы это перо не туда загнулось. Ну конечно, перед выходом я позабыла взглянуть на себя в зеркало.
     Два шага к зеркалу я сделала бессознательно. Роман втиснулся следом за мной, какая наглость! А ведь никогда не позволял себе ни малейшей бестактности по отношению ко мне. Не успела я рта раскрыть, чтобы должным образом отчитать слугу, как вдруг у меня из-под ног поплыл пол, я ощутила, как вместе с комнатой проваливаюсь куда-то. Обладая всегда крепким физическим здоровьем и немалым присутствием духа, я не шлепнулась в обморок, лишь вскрикнула от испуга не своим голосом и изо всей силы вцепилась в Романа.
     — Что с пани? — удивился тот.
     Он еще спрашивает! Эта дьявольская клетка тащит меня вниз со страшной силой, неизвестно, что еще меня ждет, а он... Я стояла, боясь пошевелиться, в ожидании полной катастрофы, и лишь молила своего ангела-хранителя уберечь мою грешную душу. Вдруг проклятая клетка прекратила свое ужасное падение, дверцы опять раздвинулись — а я и не заметила, когда они задвинулись, и я, отпустив Романа, выскочила наружу.
     По всей вероятности, мы оказались в нижнем, приемном помещении «отеля». Само помещение тесное, но за его огромными, под потолок, окнами виднелась улица, где ярко светило солнце и двигались люди. О, сколь прекрасен мир Господень!
     Любопытство взяло свое, и я снова обернулась к узенькой двери хитроумного устройства, в мгновение ока доставившего меня вниз с третьего этажа. Так вот каков он, лифт! И вспомнилось мне, что доводилось и ранее сталкиваться с чем-то подобным. В раннем детстве, года четыре мне было, ведь барона Танского поднимало прямо в кресле наверх в гостиную его дома, поскольку по причине ужасающей толщины пан барон не мог уже подниматься по лестнице. Правда, там холопы крутили какие-то рукоятки, сбоку торчавшие, а здесь я ничего такого не заметила. Вот интересно, а вверх такой лифт меня сможет поднять? Очень хочется. Нет, одна — ни за что, только вместе с Романом, и хотя сплетники непременно начнут говорить о моем панибратстве с прислугой, не стану обращать внимания.
     Роман же тем временем весьма настойчиво предлагал мне выйти из холла гостиницы на улицу, придерживая стеклянную дверь. Пришлось выйти.
     И тут лифт вылетел у меня из головы. Я все-таки втихую надеялась увидеть свою пропавшую карету с лошадьми, а увидела вместо этого множество самодвижущихся экипажей, мчавшихся в обе стороны улицы, причем некоторые из этих экипажей вдвое, втрое превосходили карету и на дома были похожие. И все мчались не только с бешеной быстротой, но и с шумом превеликим. Особо оглушительный шум производила одна громадная молотилка ярко-красного цвета, менее других торопившаяся, зато уж шумела за десятерых. И ни одной лошади!!!
     Люди были. Я увидела девушку... Ну, наверное, это была девушка, ибо волосы распустила по плечам и формы вроде бы женские. И совсем нагая! Никакой юбки, ноги до самого верха голые, потом коротенькие панталончики, потом опять кусок голого тела, а верхняя часть туловища небрежно обмотана черной тряпкой. Я не знала от стыда, куда глаза девать, а другие люди на улице просто не смотрели на нее!
     Уж не знаю, сколько бы я так простояла в остолбенении, если бы не услышала голос Романа. Подавая мне руку, он что-то такое вроде бы открыл передо мною, а тон его голоса очень напомнил те далекие времена, когда он меня, еще девочку, обучал правилам верховой езды и требовал неукоснительного выполнения всех его команд, поскольку от этого зависела не только целостность моих конечностей, но и сама жизнь.
     Вот и сейчас тоном, не допускающим возражений, Роман потребовал:
     — Милостивая пани изволит немедленно занять место!
     Только теперь я увидела, что он держит открытой дверцу плоского и низкого экипажа с моими сундуками на крыше и требует, чтобы я залезла внутрь этого ящика! Интересно как?! Головой вперед или ногами, совершенно непристойно изогнувшись?
     К счастью, в этот момент судьба ниспослала мне спасение в лице такого же экипажа, остановившегося передо мной. И какая-то особа, наверняка мужеска пола, ибо была в брюках, хотя и толщины неимоверной, сама распахнула дверцу экипажа и без проблем внутрь проникла, причем сделала это так: сразу одну ногу и половину своего седалища в плоский ящик впихнув, а затем подтянув и остальное. Оглушенная и поторапливаемая Романом, я попыталась поступить так же, да, к несчастью, насмерть позабыла о шляпе на голове. И одну ногу уже благополучно перенесла с улицы внутрь экипажа, и поворот туловищем произвела, чтобы ввинтить туда же остальное, да головы не пригнула, и меня что-то с такой силой дернуло за косу, что я чуть всех волосьев не лишилась. Хорошо, Роман, как в былые времена, проявил быстрый рефлекс: голову мою вместе со шляпой из каких-то клещей вызволил и, крепко рукою прижав, с силой почти отбросил ее внутрь экипажа с остальными моими членами. Ухватившись обеими руками за очумелую голову и закрыв от страха глаза, я как привалилась в углу на мягком сиденье, так и осталась там неподвижной — жалкая тряпичная кукла, временно отключившаяся от всего внешнего мира.
     Уж не знаю, сколько времени я провалялась безучастной ко всему. Первым прореагировало тело на легкие толчки и встряхивания, из чего я заключила, что карета...тьфу! что эта штука двинулась. Нет, никуда не скроешься от странного мира. И раз уж я решила мужественно вынести выпавшие на мою долю испытания, то надо для начала открыть глаза. Решилась, открыла, будучи готова к самому ужасному, увидела же нечто весьма приятное и знакомое — Романа. Правда, не всего, а лишь отдельные его фрагменты, главным образом, уши, и то со спины, все остальное от меня было чем-то заслонено.
     Долго с нежностью любовалась я на такие знакомые, свойские уши и незаметно для себя перевела взгляд с них туда, куда смотрел и кучер — на дорогу перед собой. Однако должна признаться, что хоть этой самодвижущейся штуке и далеко до моей кареты, вид из нее был намного шире, чем из кареты. Там я могла смотреть лишь по сторонам, в боковые окошечки, тут же передо мною было огромное переднее окно, в которое я беспрепятственно могла любоваться расстилающейся впереди дорогой, если бы это не было столь страшно. Ведь Роман мчал меня в ряду всех этих безумных экипажей. Я уже поняла, хоть и не знаю каким образом, что эти экипажи — машины, созданные человеком для своего удобства, а не порождение нечистой силы и не бред моего больного воображения. И еще я поняла, что Роман отлично умеет управлять чертовой машиной, не хуже, чем раньше моей каретой. Вон как лавирует среди всех этих монстров, норовящих загнать нас в угол.
     И еще я вскоре поняла — оказывается, мы пока ехали не в полную силу. Но вот выбрались на широкую улицу, по которой машины мчались лишь в одну сторону, и что тут началось! Видимо, Роман сразу прибавил скорость, меня вдавило в сиденье, я уцепилась обеими руками во что-то, напоминавшее спинку другого сиденья, и мы понеслись!
     Быструю езду я любила всегда. Меня не пугали норовистые кони, сколько раз совсем девчонкой скакала я на полуобъезженных жеребцах, смело брала препятствия, сама хорошо управляла экипажем, но здесь... О такой скорости мне даже слышать не приходилось. Соседние машины-коробки со свистом обгоняли нас, случалось, что потом мы их перегоняли, и я понять не могла, как мы не сталкиваемся. Ведь, не дай бог, на такой скорости выбоина поглубже или бугор какой... Кстати, дорога была не мощеной, но и не грунтовой, наверняка твердой. Хорошо, что всем надо ехать в одну и ту же сторону, а ну как сюда сунется сдуру кучер, которому приспичило ехать аккурат обратно?
     — Так я и думал, милостивая пани, — услышала я вдруг довольный голос Романа, — бульвар Периферик в эту пору совсем пустой, ни одной пробки, минут двадцать — и будем на месте.
     Ничего не поняла я из слов кучера, вот разве что «на месте будем». С грустью подумала я — как бы и мне хотелось оказаться на месте, и душевно, и физически, ведь пока я так и не знаю, где же я нахожусь. Если все это мне не снится в страшном сне.
     Я решила больше глаз не закрывать, как бы страшно мне ни было. Париж я знала прекрасно, неоднократно здесь бывала, главным образом в детстве и ранней юности, только вот последние восемь лет, выйдя замуж, провела безвыездно в своей деревне, ибо супруг мой путешествовать не любил. Так что прошло много времени после моего последнего пребывания в Париже, и здесь произошли просто грандиозные изменения. Что ж, значит, надо их увидеть, и нечего так пугаться. Сидя в своей провинции, я совсем отстала от жизни большого мира, самое время наверстывать. Интересно, как выглядят теперь Большие Бульвары? До меня доходили слухи о каких-то грандиозных работах там.
     Роман немного снизил скорость, тоже ничего особенного. Если бы ехали мы в карете, вот так приостановил бы, сдержал бы лошадей и постепенно перевел их на правую сторону дороги, как он это сделал сейчас. И тут я увидела Сену. От сердца отлегло, такой родной и близкой показалась мне парижская река. И я догадалась, по какой дороге Роман собирается добраться до «Ритца».
     Теперь я уже знала здесь каждую улицу, каждый дом. Впрочем, мне дела не было до домов, меня интересовали люди, вернее мода. Наверняка в роскошном «Ритце» я ознакомлюсь с самыми последними новинками парижской моды, но ведь интересно увидеть и то, в чем ходят по улицам Парижа, не только в его предместьях, в Шарантоне.
     И вновь меня поразило полное отсутствие женщин на улицах Парижа. Одни мужчины, преимущественно молодые, странно, по-опереточному одетые и без шляп. Тут вдруг Роман, затормозив, и вовсе остановил то, в чем я теперь ехала вместо кареты. Мы стояли, а мимо нас сплошной стеной текла толпа. Люди шли, можно сказать, у меня под самым носом, сплошная толпа мужчин.
     И только теперь, приглядевшись к этим людям с такого близкого расстояния, я вдруг поняла — это не только мужчины! Как минимум, половина из них была женщинами. В брюках!
     Даже перестав мигать от ужаса, уставилась я на какую-то взрослую девушку, торопившуюся по своим делам. Без шляпы, разумеется, светлые волосы рассыпались по плечам, а внизу... брюки! Какие-то грязно-голубые, будто выцветшие, узкие, длинные, явно мужские. Брюки! Вот опять панна в брюках. И еще. И еще! Нет, это, пожалуй, молодой человек, излишне коротко острижен, словно только что выпущен из тюрьмы. А рядом с ним шла девушка, они даже держались за руки. И оба в одинаковых брюках! Ужасающий вид!
     Теперь я перестала обращать внимание на верхнюю часть одежды людей, смотрела лишь на нижнюю. И отдохнула душою на длинной широкой юбке белого цвета, явно женской. Даже расширяющейся книзу, а из-под нее выглядывали явно женские туфельки на небольшом каблучке. Но вот женщина сделала шаг — и, о ужас! Широкая юбка оказалась очень широкими же брюками.
     Но вот толпа прошла, мы получили возможность двигаться дальше и вскоре оказались у «Ритца». Наконец-то! Знакомый отель подействовал успокоительно. Выбежал знакомый швейцар, за ним гостиничный бой. Кто-то открыл дверцу и помог мне выйти из экипажа, что было непросто, учитывая шляпу. Я была так всем ошеломлена, что не отдавала себе отчета в том, куда меня ведут. К счастью, Роман оказался рядом и очень кстати напомнил о лифте. Конечно, я с удовольствием попробую подняться на лифте.
     И опять дверцы сами раздвинулись передо мною, лифтовая комнатка оказалась попросторнее, чем на постоялом дворе в Шарантоне, в зеркале я узрела себя — бледную и растерянную, и опять вынуждена была собраться с силами, чтобы выдержать очередное испытание. Пол лифта легонько подтолкнул мои стопы, я почувствовала, что поднимаюсь, ну точь-в-точь барон Таньский, только не скрежетали рукоятки, не скрипели цепи, и комнатку лифта совсем не качало, а я ведь помню, как пан барон раскачивался в своем кресле.
     Уж не знаю каким образом я оказалась в своем апартаменте и, отослав всех, какое-то время сидела в полном одиночестве, закрыв глаза. Мне просто необходимо было отдохнуть и прийти в себя.
     Итак, за последние восемь лет в мире произошли какие-то огромные перемены. Прогресс... Да, именно так покойный батюшка называл одним словом все эти достижения цивилизации — кареты без лошадиной тяги, лифты, все эти удобства в ванной комнате. Ну хорошо, а что общего с достижениями цивилизации имеет эта непристойная обнаженность женщин и их ни на что не похожая мода?
     Осмотревшись, я пришла к выводу, что и в этом отеле царят новые порядки. Постель в спальной без балдахина, хотя и очень удобная на вид. Множество самозагорающихся лампочек под абажурами, я их уже различала, диваны и кресла удобные и чистые. И опять какая-то непонятная штука, заслоненная черным стеклом, но не зеркалом, немного выпуклым. Что бы это могло быть? Стол заставлен напитками. Вот красное вино, бордо, охотно бы подкрепилась, но как извлечь пробку?  Ни разу в жизни мне не доводилось самой откупоривать бутылку. Ага, вот и коньяк в крошечной бутылочке. Я отлично помнила его благое воздействие. Хорошо, что я уже не молодая девушка, могу себе позволить.
     Закручивающаяся пробочка на коньячной бутылке открутилась столь же легко, как и в прошлый раз. И я обрела новую энергию. Осмотрела ванную комнату, теперь мне в ней многое было понятным. Какое все-таки удобство иметь в стене горячую и холодную воду. Вот какой-то толстый мягонький рулон, кажется, это... интимные салфетки?
     Коньяк продолжал действовать, и я совсем расхрабрилась. На стене у дверного косяка я заметила ряд торчащих кнопок — так и хотелось нажать. А колокольчика для вызывания прислуги опять не обнаружилось. Может, его заменяют как раз эти кнопки? Я прочла надписи при них: горничная, парикмахер, кафе, ресторан, бой. Читая надпись за надписью, я водила по ним пальцем, а другой рукой оперлась о стену. И это вызвало неожиданный эффект — все лампы в комнате вдруг вспыхнули столь ярким светом, что он виден был в солнечный день. Загорелось сразу все: большая люстра под потолком, все лампочки на столах и столиках, маленькие лампочки на прикроватных тумбочках. Я внимательно глянула на стену — из-под моих пальцев торчала какая-то белая пимпочка. Убрала с нее пальцы — свет потух. Нажала — опять все зажглось. И опять почувствовала я благодарную нежность к покойному батюшке: ведь если бы не он, такой внезапно вспыхнувший свет я бы, чего доброго, приняла за черную магию. Это он с малолетства позаботился о том, чтобы никакие достижения человеческой цивилизации были мне не чужды. Ага, вон и в ванной комнате было светло как днем, хотя там не было ни одного, даже самого маленького, окошка.
     Что ж, хватит сидеть без дела. Погасив свет в ванной, я подошла к косяку входной двери и решительно нажала кнопку с надписью «горничная». Ничего не произошло, никакого звука я не услышала. А потом в дверь постучали и в самом деле появилась горничная!
     Делая вид, что меня ничто не удивляет, я потребовала от нее распаковать вещи, вызвать моего слугу, чуть было не назвав Романа «кучером», ибо какой же кучер без лошадей? И принести мне новейший модный журнал. После чего наконец я сняла шляпу. Горничная уже сделала полуповорот к двери, но так и замерла на этом полуповороте.
     — Ах! — вскричала она в полном восторге. — Что за волосы!
     Признаюсь, меня не разгневала такая бесцеремонность. Я и сама осознавала, что нельзя не восхищаться моими волосами. И уже привыкла к этому. Да и как было не восхищаться: распущенная коса падала ниже колен, пушистые светлые волосы слегка придымленного оттенка отличались редкостной красотой. Зато уж сколько труда стоил мне уход за ними — и сказать невозможно.
     — Парикмахер тоже мне потребуется, — вздохнула я.
     — Еще бы! — горячо подхватила горничная и принялась выполнять мои поручения.
     Я не отрываясь, с любопытством смотрела на нее. Подойдя к угловому столику, она взяла в руки какую-то штуку и приложила ее к уху, а сама постучала пальцами по той части штуки, которая осталась лежать на столе.
     — Пришлите слугу графини Лишницки, — сказала горничная.
     Ничего удивительного, написание моей фамилии по-польски — Lichnicka — могло быть прочитано француженкой только так.
     Затем горничная нажала кнопку, вызвав боя. Он появился молниеносно.
     — Мадам графиня желает почитать «Элль», «Ля мод нувелль» и «Мари Клэр», — распорядилась она, после чего занялась моим багажом.
     И тут появился Роман. Я и сама позабыла, что распорядилась его вызвать. Интересно, что я собиралась ему приказать?
    — Роман тоже остановился в этом отеле? — задала я первый пришедший в голову вопрос, чтобы выиграть время.
     А главное, я не решила, как обращаться к собственному слуге в эти странные времена. На «вы»? Или, как и раньше, на «ты»? Решила остановиться на нейтральном третьем лице.
     Роман не колебался в выборе формы обращения к своей госпоже.
     — Разумеется, ясновельможная пани, — ответил он. — Номер 615.
     — Обедать я буду в ресторане отеля. Видимо, придется заранее заказать столик. Пусть Роман позаботится об этом.
     — Слушаюсь, милостивая пани. Во сколько?
     Я вспомнила о парикмахере.
     — Полагаю, часа в два... А потом придется ехать к месье Дэсплену. Я его извещу, Роман отвезет письмо.
     И я оглянулась в поисках письменных принадлежностей. Их, ясное дело, нигде не было. Я вдруг сообразила, что Роман, хоть и простой слуга, как-то лучше меня разбирается в этом новом странном мире, уж не знаю почему. Пришлось прибегнуть к невинной хитрости.
     И я небрежно приказала:
     — Прошу приготовить все, что потребуется для написания письма.
     Ни слова не говоря, Роман подошел к столику, вынул из среднего ящика пачку почтовой бумаги, изящно оправленную в кожаный переплет с эмблемой отеля, достал оттуда же несколько длинных предметов, похожих на карандаши, положил все на стол и поклонился. Выходит, приготовил. А где же перо? Где чернила?
     Что ж, хитрить, так хитрить.
     — Прошу написать адрес на конверте. Месье Дэсплен проживает...
     — Знаю, — перебил меня Роман, — на авеню Марсо. Ведь мне доводилось туда возить пани графиню.
     И опять я почувствовала, как в моей бедной голове все перемешалось и пошло кругом. Я же прекрасно помнила, что месье Дэсплен, наш с покойным мужем поверенный, проживал на авеню Жозефины, этой несчастной императрицы, такое название ни с каким другим не спутаешь. Господи, что же происходит? Вот сейчас сойду с ума!
     Роман смотрел на меня почтительно, но тут в его глазах словно бы жалость промелькнула и он проговорил:
     — У пани в самых старых документах фигурирует прежнее название — авеню Жозефины. Лет сто так называлась улица, если не больше. Покойный граф, ваш батюшка, до конца жизни жалел, что улицу переименовали. Сам лично соизволил мне сообщить, что предпочитает прекрасную женщину какому-то генералу, и часто из упрямства писал прежний адрес. Милостивая пани может этого и не помнить, но батюшка ваш говорил — ему просто интересно знать, многие ли парижане еще помнят историю своего родного города.
     Нет, я этого не помнила, хотя батюшка перед кончиной неоднократно упоминал о том, что напрасно, дескать, французы столь настырно устраняют всякие упоминания о своем императоре. Республика республикой, а историю следует уважать.
     Итак, императрицу Жозефину на какого-то генерала заменили...
     Пришлось соврать:
     — Да, припоминаю. Хорошо, Роман напомнил. Итак, прошу написать адрес.
     Роман воспитывался в нашем доме с детства. Умный мальчик не только овладел грамотой, он не хуже меня знал французский и немецкий языки, а также итальянский. Великолепный кучер, он всегда ездил с нами во все заграничные путешествия и вообще стал незаменимым слугой. Я его помнила со своего рождения. Старше меня лет на пятнадцать, это Роман обучал меня всем премудростям обхождения с лошадьми. А когда меня выдали замуж, я упросила батюшку не разлучать меня с Романом. И знала, что на него могу во всем положиться. Вот и в это странное путешествие я без него ни за что бы не отправилась.
     Сев за стол, Роман принялся надписывать на конверте адрес месье Дэсплена, а я украдкой подглядывала — как у него получится без чернил и без пера. Чуть было не вырвала у него из рук карандаш, ведь карандашом не пристало писать официальных писем. Но тут, к моему изумлению, то, что я приняла за карандаш, писало черными чернилами.
     В дверь постучал бой и принес заказанные журналы. Роман принял их и сам дал мальчику на чай. А я поспешила схватить отложенный Романом странный карандаш и принялась писать письмо. Ах, как же прекрасно им писалось! Оно не скрипело и не прыскало чернилами во все стороны, как стальное перо, и его не надо было макать в чернильницу. Я даже написала лишнюю фразу в письме месье Дэсплену, уж больно приятно писалось.
     Итак, назначив свой приезд к месье Дэсплену на три часа, я запечатала письмо и отдала его Роману, а сама схватила журналы. От них меня оторвал явившийся парикмахер. Ошарашенная журналами, я покорно разрешала делать со мной все, что ему заблагорассудится. И не успела опомниться, как уже сидела в ванной, обставленная со всех сторон какими-то машинами, которые цирюльник привез с собой. И еще он прихватил помощницу. Хорошо, что я решила ничему не удивляться, ибо... ибо... это была уже не негритянка, а китаянка! И она принялась мыть мне голову! Я и пикнуть не успела. А ведь, зная свои волосы, должна была бы воспротивиться. Процедура мытья головы для меня — многочасовой церемониал, занимающий обычно целый день. А тут я сама назначила визит к поверенному, и как теперь быть? Ничего, в крайнем случае, если запутаются с расчесыванием, велю просто отстричь косу — и дело с концом.
     Привычно выслушав восторги по поводу своих волос, я откинулась в кресле и отдала себя в руки мастеров.
     Китаянка мыла мне голову и делала она это каким-то необыкновенным образом, слегка касаясь волос пальцами, осторожно массируя кожу, от чего я как-то сразу успокоилась, куда-то девались страх и раздражение, блаженное спокойное состояние овладело всем моим существом. Успокоившись, я стала замечать, что со мной происходит. Оказывается, вся волна волос была покрыта густой пеной, которую китаянка то и дело смывала и снова взбивала ее водой из душа.
     — Рекомендую бальзам «Виши», — щебетал меж тем маэстро. — Мадам сама убедится, какое это замечательное средство. Прическа, полагаю, простая и скромная? Или сразу вечерняя? Нет, еще слишком рано. Часть волос оставим в неподобранном виде, жаль портить такой эффект. А может, сейчас проходит какой-то конкурс, я и не слышал? Мадам наверняка займет первое место, с такими-то волосами! Мне и не доводилось видеть подобной красоты! Ведь такие волосы — это целое состояние!
     — Простая и скромная, — удалось мне вставить, внутренне подготовившись к тому, что половину волос придется отрезать. Не расчесать им такую массу волос в оставшееся время.
     Ну и я была мило удивлена, ибо не успела и глазом моргнуть, как уж мои волосы были так легко и мягко расчесаны, что ни разу не пришлось вскрикнуть от боли. Ничего не понимаю! При таком водовороте пены, что я видела в зеркало, колтун на голове был неизбежен.
     А парикмахер все расхваливал бесценные свойства бальзама для волос «Виши». Может, именно благодаря ему удалось так безболезненно расчесать волосы? А теперь француз брал в руки пряди мокрых волос и из какого-то аппаратика обдавал их горячим воздухом, благодаря чему они быстро сохли и сами собой укладывались в кольца. С другой стороны волосы подхватывала китаянка, но окончательную укладку оставляла маэстро.
     Не прошло и часа, как на моей голове уже возвышался гигантский кок, уложенный из блистающих золотых локонов. Часть этих локонов спускалась изящной волной до половины спины.
     Странную они изобразили прическу, но мне даже понравилось. Вот только как может вдова выйти на люди с такими неприбранными волосами?
     Пришлось сказать мастерам об этом.
     — Я ведь вдова, — обратилась я к мастеру.
     Тот не понял.
     — Простите?!
     — Я вдова! — повышенным голосом повторила я.
     — Не может быть! — удивился француз. — В столь молодом возрасте?
     Комплименты мне правит, все они, французы, такие. Допустим, я и в самом деле неплохо сохранилась для своих двадцати пяти лет, но не такой уж это юный возраст, случаются и более молодые вдовы.
     — И тем не менее. Так что оставить распущенные волосы никак нельзя. Прошу поднять их так, чтобы поместились под шляпу.
     Парикмахер был как громом поражен.
     — Как вы сказали? Шляпа?!
     И такой ужас прозвучал в его голосе, что я растерялась. Правда, я и сама обратила внимание на то, что теперь женщины не носят шляп. Но что мне делать, если я еще ни разу в жизни не выходила из дому без шляпы? И не может быть, чтобы их вдовы ходили с открытыми головами. Просто мне до сих пор ни одна вдова не встретилась, вот и все.
     — Но я же не могу в таком виде выйти на улицу! — жалобно проговорила я.
     — Ах, как я сожалею, что мадам не соизволила нас предупредить о том, что собирается сделать прическу под шляпу! — отчаивался француз. — И мадам собирается под шляпой скрыть такое чудо?
     Ужас в голосе француза заставил меня засомневаться. Я ведь и сама не видела на улице ни одной шляпки. А парикмахер нагнетал:
     — С гордостью должен заметить, что вашей прической, мадам, я мог бы прославить свое имя на конкурсе парикмахерского искусства. А вы собираетесь скрыть этот шедевр от глаз людских!
     Чувствовалось, я ранила в нем душу художника. А мне вовсе не хотелось обижать мастера, ведь придется и впредь пользоваться его услугами. В дверь постучали, вошел Роман. Я постаралась объяснить маэстро безвыходность своего положения.
     — Я всецело ценю создание ваших рук, месье, но посудите сами — не могу же я себя скомпрометировать. Я давно не была в Париже, возможно, здесь произошли изменения в моде, но у меня свои принципы...
     — Вы шутите, мадам? — вскричал темпераментный француз. — Какие изменения, да шляп уже сто лет не носят, к тому же летом! Невзирая на семейное положение. То есть, я хочу сказать — такие волосы грех прятать!
     Вот уж не подумала, что в первый же день по приезде в Париж стану ссориться со здешним куафером.
     Я тоже рассердилась.
     — Уж и не знаю, какие у вас здесь порядки, но, в конце концов, надо соблюдать приличия. Или у вас теперь и на похороны ходят в красном?
     Парикмахер даже вздрогнул.
     — Так мадам отправляется на похороны?
     Тут безо всякого моего разрешения в разговор вмешался Роман. Вот уж никогда не подумала бы, что он забудется до такой степени.
     — Госпожа графиня овдовела совсем недавно, — обратился он к французу. — И вы должны признать, что в провинции царят свои порядки.
     Парикмахер совсем пал духом.
     — Итак, все-таки похороны? — упавшим голосом произнес он.
     — Да нет же, — успокоил его Роман, — просто официальный визит к поверенному. Поймите, мадам графиня только что сняла траур, надо же считаться с ее чувствами.
     До парикмахера дошло. Он принялся кланяться и извиняться, одновременно умоляя не портить его парикмахерского шедевра, ибо такого ему уж точно никогда в жизни не повторить, а уж как я хороша без шляпы — ни в сказке сказать! Взгляд в зеркало подтвердил его мнение, но не это явилось решающим аргументом. У меня просто достало здравого смысла признать, что в шляпе я буду выглядеть на парижской улице и вовсе белой вороной. Особенно утверждали в этой мысли только что просмотренные модные журналы.
     — Хорошо, — снизошла я, — сделаем так, как желает месье. А впредь будем предварительно оговаривать наличие головного убора. Завтра прошу явиться к десяти утра. И счастье, месье, что ваша невежливость уступает вашим талантам.
     Ставший пурпурным от стыда француз опять принялся виться в поклонах, заверяя, что он не всегда такой невежливый с уважаемыми клиентками, просто в моем случае он создал совершенно потрясающий шедевр, что и заставило его забыться.
     Не желая больше выслушивать его комплименты, я махнула рукой, и он поспешил удалиться со своей китаянкой и хитрыми приборами. Роман доложил, что столик в ресторане заказан и времени до встречи с месье Дэспленом в обрез. А я не одета! В панике бросилась перелистывать журналы и пришла к выводу, что таких одеяний не только не найдется в моем гардеробе, но я ни за что не рискну появиться в них на людях. С равным успехом я могла бы завернуться в оконную занавеску.
     Бросив журналы, я поспешила к шкафу, куда горничная повесила мои платья. Только теперь стал мне понятен ее удивленный взгляд, когда она развешивала мои платья. Ни одно из них не походило на те, что фигурировали в модных журналах. И я приняла революционное решение!
     Вот это платье — самое скромное. Состоит из двух частей. Юбка нужной длины, то есть до земли, даже с небольшим шлейфом сзади. На эту юбку надевалась верхняя, более короткая, всего до щиколотки. И я решила ограничиться лишь верхней частью! В жар меня бросило при виде собственной персоны в зеркале, столь непристойно одетой. Подумать страшно, что бы сказала тетка Евлалия! Все ноги на виду! И толстые серые чулки, и туфельки!
     Отвернувшись от зеркала, я вышла в коридор, где в ожидании меня прохаживался Роман, и неожиданно для самой себя поинтересовалась у слуги:
     — Не слишком ли я вызывающе одета, что Роман скажет?
     — Да ведь теперь такая мода пошла — каждый ходит в чем хочет, — со всей почтительностью отвечал слуга. — А милостивая пани, как всегда, выглядит элегантной дамой. Боюсь лишь, жарко пани будет. Здесь, в отеле, у них ведь работает кондиционер.
     — Спустимся на лифте! — потребовала я. — Что, ты сказал, у них работает?
     Роман тем временем нажал кнопку лифта, которая тут же засветилась рубиновым цветом, и поднял голову. Следуя его примеру, я увидела, как над дверью лифта побежали цифры, попеременно зажигаясь и гаснув. Когда зажглась двойка, дверца раздвинулась, и мы оба вошли в уже знакомую мне клетку.
       — Кондиционер, это такая установка для охлаждения, — пояснил Роман. — Вот, скажем, сейчас, когда стоит жара, установка пускает охлажденный воздух, и сразу дышать легче. И влажность регулирует.
     Наверное, это очень хорошо, когда регулируется влажность, но я все равно ничего не поняла, да и не пыталась понять. Сейчас меня страшил ресторан, куда я в одиночестве направлялась обедать. Ни за что на свете не отправилась бы я туда одна, без сопровождения мужчины, но уж очень хотелось увидеть вблизи современных женщин, не то я приказала бы подать обед в номер. Неужели и в самом деле я увижу и непристойные одеяния, и непристойный макияж, как в журналах?
     Метрдотель усадил меня за маленький столик. Я заказала легкое белое вино, бросив взгляд на меню, выбрала салат из омара и куру с овощами, после чего осмелилась украдкой оглядеться.
     Ну так и есть, я увидела точно то же, что было в журналах. Царствовала нагота, превосходящая всякое понятие. Обнажены не только руки и плечи, но и ноги. Правда, некоторые дамы были в длинных платьях, но с такими разрезами, из-под которых должны были выглядывать драгоценные ткани нижнего платья, здесь же во всем безобразии представали ноги до самого конца. Прямо Содом и Гоморра! Вот за соседний столик села молодая женщина, и я с ужасом констатировала — на ней не только не было корсета, но даже и лифчика. Голый бюст бесстыдно просвечивал сквозь прозрачную ткань!
     В ужасе закрыв глаза, я открыла их, лишь почувствовав рядом с собой Романа. Какой молодец, что оказался тут в тяжелую для меня минуту!
     — Где я? — холодно поинтересовалась я. — В ресторане отеля «Ритц» или в публичном доме?
     — В ресторане отеля «Ритц», проше пани. Мода и обычаи очень изменились. Слева от пани, под пальмой, сидит Бенедикта Датская, в публичном доме она бы не сидела.
     — Кто такая Бенедикта Датская?
     — Сестра королевы Маргериты.
     — Какой королевы Маргериты?
     — Королевы Маргериты Датской. Я ошарашенно молчала — ни о какой Датской Маргерите мне не доводилось слышать. В Англии царствовала королева Виктория, за эти восемь лет я могла и проморгать изменения на европейских тронах. В Дании вполне могла править королева Маргерита, а ее сестра — сидеть со мной в одном зале.
     Нет, я не уставилась, как какая-нибудь неотесанная провинциалка, на августейшую особу, я оглядывала ее украдкой. И должна признать, моя кухонная девка, отправляясь в корчму, выбрала бы себе наряд поприличнее! Как особа королевского рода могла так ужасно вырядиться? Кофтенка и до пупа не доходит, обтрепанная какая-то, а ниже... Езус-Мария! Никакой юбки, коротюсенькие панталончики в полосочку, что же это такое? Новейшая придворная мода? Неужели и мне придется, отправляясь ко двору, точно так же одеваться? Да у меня просто не сыщется столь обшарпанной рубашки.
     Словно этого было мало, Роман вполголоса сообщил:
     — А напротив нее сидит шейх из Саудовской Аравии в обществе герцогини фон Фалькендорф, которая твердо решила выйти за него замуж, — если милостивая пани готова слушать светские сплетни.
     Я невольно взглянула туда, куда кивнул Роман. Что ж, арабские одеяния хотя бы пристойные, человека закрывают целиком, и на том спасибо. А вот герцогиня, красивая белокурая толстушка, вырядилась в одеяние, целиком составленное из кисточек, которые при малейшем движении женщины то тут, то там фривольно обнажали узкие щели, сквозь которые просвечивало розовое тело.
     — Благодарю, Роман, — холодно пресекла я светские сплетни. — Прошу известить меня, когда настанет время ехать к месье Дэсплену.
     Сделав над собой усилие, я попыталась все же пообедать. К тому же, теперь в ходу не только бесстыдная мода, но и не менее бесстыдная раскраска лица. Щеки, глаза, губы — все было раскрашено, у кого ярче, у кого скромнее, но ни одной не раскрашенной женщины я не заметила. Разумеется, мне было известно, что женщины с древности украшали свои лица, опять же во времена маркизы де Помпадур царила мода на яркий макияж и мушки. Выходит, мода вернулась, придется, видно, мне с этим смириться. И ноги обнажить, а мне было что показать! Недаром муж-покойник, узрев меня ненароком в купальне, совсем голову потерял и вмиг на мне женился, как ни отговаривали его завистливые родичи. И завещание составил целиком в мою пользу, так им всем и надо!
     И все-таки сначала дела, из-за них я приехала из своей деревенской глуши аж в Париж. А потом будет время посетить модные магазины и мастерские, чтобы одеться в духе времени.
     В соответствии с распоряжением Роман доложил — пора отправляться к поверенному. Сидя в ресторане, я совсем позабыла о том, что ждет меня на улицах Парижа. Очень неловко чувствовала себя без шляпы. И прав оказался Роман — на улице было очень жарко, невыносимо жарко. Возможно, сказывались еще и эмоции.
     Не помню, как мы доехали до месье Дэсплена. Судорожно во что-то вцепившись, я лишь изредка открывала глаза и опять в страхе зажмуривалась. Мне казалось — вот-вот наш аутомобиль столкнется с другим или мы непременно раздавим кого-нибудь из пешеходов, заполнивших парижские улицы. И этот нескончаемый, невыносимый шум!
     Приехали наконец, и я уже смело вошла в лифт, почти наслаждаясь поднятием на третий этаж. Да, лифт — действительно прогресс и высшее достижение цивилизации! Мне удалось не вздрогнуть при виде молодой обнаженной особы в приемной поверенного. Оказывается, это секретарша. Куда же подевались секретари? Не думаю, чтобы секретарь приветствовал бы меня в юбчонке до половины бедра.
     Появился месье Дэсплен, и мы приступили к обсуждению наших дел.
     Месье Дэсплен приятно меня удивил. Он вроде бы помолодел и вообще выглядел лучше, чем десять лет назад, когда мы виделись в последний раз.
     Видимо, я тоже произвела на поверенного хорошее впечатление, хотя по натуре своей поверенный не был склонен к комплиментам, скорее суховат. А сейчас он весь так и светился от радости.
     — Очень, очень рад, что вы приехали, дорогая мадам, — не уставал он твердить. — Я обещал вашему прадедушке лично проследить за тем, чтобы его наследство перешло к вам в полном порядке. Вы ведь знаете, с вашим прадедушкой, невзирая на большую разницу в возрасте, мы почти дружили, и, когда он лежал на смертном одре, я поклялся ему сделать все, от меня зависящее, чтобы дела ваши не пострадали. Вам ведь наверняка известно, уважаемая мадам Лишницки, ваш прадедушка ненавидел второго претендента на наследство некоего Армана Гийома по причине его... гм... происхождения. Сомневаюсь, что ему завещано хотя бы су!
     Я никогда в жизни не слышала ни о каком Армане Гийоме, тем более о его сомнительном происхождении, но решила пока не отвлекаться. Не стала я упоминать и о... как бы это деликатнее выразиться? Об утешительнице прадедушки. Успеем еще об этом поговорить.
     — Готова сделать все, что месье мне посоветует, — заверила я поверенного. — Мне придется сразу физически вступить во владение Монтийи? Дворец, надеюсь, заперт? А что с лошадьми?
     — Что касается лошадей и конюшни — то никаких проблем. Ипподром, как мадам известно, находится в ведении компании, в которой мадам принадлежит пятьдесят один процент акций. И в правлении у нас свой человек. В настоящее время лошади не приносят больших доходов, но и убытков тоже не приносят, сами на себя зарабатывают. Доходы приносил конный завод. А вот насчет дворца... Арман Гийом делает все, чтобы там загнездиться, а я делаю все, чтобы ему воспрепятствовать в этом. Он ведь способен просто силой занять дворец, а потом его попробуй высели, когда поставит нас перед свершившимся фактом. Процесс может тянуться годами. Я излагаю кратко, надеюсь, мадам в курсе дела?
     Разумеется, я была в курсе, хотя меня и несколько удивило упоминание о конном заводе. Почему адвокат упомянул о нем в прошедшем времени? Ведь сейчас он должен находиться в самом расцвете, насколько мне известно, а лошадьми я всегда интересовалась. И покойный двоюродный прадед, по делам которого приехала я сейчас в Париж, тоже всегда больше занимался лошадьми, чем, скажем, дворцом. Все средства вкладывал в конный завод, в конюшни, а уж на оставшиеся деньги возвел дворец.
Меж тем поверенный продолжал:
     — И еще следует уделить внимание дому в Трувиле. Он нуждается только в небольшом ремонте, а так — в отличном состоянии. Для вступления в права наследования требуется ваша подпись, мадам, в ипотеке, и это требуется сделать в первую очередь. Сегодня же с нее и начнем. Документы же перешлем факсом.
     Дом в Трувиле явился для меня неожиданностью. Выходит, получаемое наследство оказалось больше, чем я рассчитывала.
     Беседуя со мной, месье Дэсплен одновременно просматривал привезенные мною документы, которые Роман положил на его письменный стол. Разыскав один из них, поверенный даже не удержался от довольного возгласа.
     — О, вот он! Я весьма рассчитывал на него, хотя и сомневался, удастся ли мадам его отыскать. Боялся, документ давно потерян, после всех этих лет, войн, что пронеслись над планетой. Но теперь, считайте, мы получили в руки главное оружие и выдерем вашу собственность из рук этого авантюриста. Примите мои поздравления, мадам!
     И опять я многое не поняла. О каких войнах говорил месье Дэсплен? Война Франции с Пруссией давно закончилась, потом во Франции образовалась Республика, но какое это имело отношение к моим имущественным вопросам?
     Месье Дэсплен дал мне подписать тот самый важный ипотечный документ, после чего вызвал мамзель из приемной, и я окончательно уверилась, что она и в самом деле его секретарша. Ей он выдал совершенно непонятные для меня распоряжения.
     — Жульетта, — распорядился он, — вот этот документ немедленно перешли по факсу, сделай копию для мадам графини, а вот это введи в компьютер, тоже сделай копию и отправь в суд. Соедини меня с судьей Марто. И, пожалуйста, осторожней обращайся с документом, как-никак ему больше ста лет!
     Я сразу же перестала понимать смысл слов поверенного, и не только из-за сложности для меня всей этой процедуры, сколько потому, что вдруг на его столе увидела свежую газету «Ле Фигаро», а под титулом крупными цифрами была проставлена дата: 24 июля 1998 г.
     Я не понимала, что видят мои глаза, я перестала слышать все звуки внешнего мира. 24 июля, все правильно, именно в этот день я и планировала встретиться со своим парижским поверенным, но в 1882 году! А в каком же еще, если я жила именно в 1882 году? Может, в «Фигаро» ошиблись с годом? Ну, я понимаю, ошибочно проставили одну цифру, но не все же три! И никто на это не обратил внимание?!
     Голова пошла кругом, мне стало плохо. Что же такое произошло, Господи помилуй, что все это значило? Все эти неимоверные изменения в области цивилизации и моды, все эти самодвижущиеся автомобили и лифты, какие-то изменившиеся люди и я, ничего не понимающая? Нет, сейчас я имела полное право упасть в глубокий, глубочайший обморок и находиться там сколько пожелаю. И если бы не суровое воспитание покойного батюшки, я бы наконец спокойно полежала бы в обмороке, ох, как же это требовалось моему потрясенному организму! Однако с детства приученная не поддаваться эмоциям, я и на сей раз держалась молодцом. Уж куда хуже пришлось мне в тот далекий вечер, когда посередине салона в родительском доме мне, двенадцатилетней девочке, вдруг сделалось так плохо, что я и шагу ступить боялась, а знала — даже в лице перемениться не имею права, ибо гости были созваны по случаю моих именин и все глаза были обращены на меня. Так что теперь уж и вовсе справлюсь. Только вот кто же допустил такую ошибку в годах?!
     Наверняка воспоминание о той далекой страшной минуте придало мне силы сегодня, и я недрогнувшей рукой даже смогла поставить еще несколько своих подписей на документах, подсунутых мне месье Дэспленом. Не моргнув глазом одобрила я также все сделанные моим поверенным распоряжения и дополнения к завещательному распоряжению, признав их разумность, и кое-что даже от себя посоветовала. О страшной для меня дате на газете решила пока не думать, отодвинув ее из своего сознания в самый дальний угол.
     Очень помогли мне в этом всякие хитрые аппараты, маленькие и побольше, на столах в конторе поверенного. На них зажигались и гасли лампочки, какой-то аппарат беспрестанно светился голубым светом, но надписи на нем я не в состоянии была прочесть. Месье Дэсплен несколько раз говорил сам с собой, прижав к уху какую-то маленькую черную штучку, возможно трубку для глухих. И все равно судьи Марто, к которому он громко обращался, в комнате не было, ни глухого, ни нормального!
     Я еще настолько сохранила присутствие духа, что потребовала для себя копии всех документов, на которых меня заставили расписаться. Да, весь этот год, заполненный оформлением имущественных дел после смерти мужа, не прошел для меня бесследно, многому меня научил.
     — А теперь куда пани желает ехать? — спросил Роман, когда я уже сидела в автомашине. Надо сказать, садиться в машину я могла уже без особого труда. Куда ехать? Времени оставалось чрезвычайно мало. На завтра мы запланировали с месье Дэспленом поездку в Монтийи, а послезавтра неплохо бы съездить в приморский городок Трувиль, чтобы увидеть столь неожиданно унаследованный мною дом. Трувиль я знала и очень любила этот курорт. И в то же время я отдавала себе отчет в том, что в такой одежде не могу появляться на улицах, неизменно буду привлекать внимание. Не мешало бы побывать в модных магазинах, выбрать для начала хоть несколько современных платьев. Хотя... в таком состоянии мне также не помешало бы хорошенько отдохнуть, полежать в тишине и одиночестве, подумать, вытащить из дальнего угла сознания проклятый 1998 год.
     Воспользовавшись моим замешательством, Роман принял решение за меня.
     — Милостивая пани собиралась делать покупки, — решительно заявил он, хотя и не знаю, с чего он так решил — не было у меня привычки делиться со слугой своими планами. — И в то же время пани требуется небольшой отдых, слишком напряженными были переговоры по наследству. Неплохо было бы немного посидеть в тенечке, подкрепиться чашечкой кофе или стаканчиком белого вина. Пани желала бы посидеть с видом на Эйфелеву башню или просто на улице?
     Уж не знаю, какую башню он имел в виду, не башни сейчас меня интересовали. Поскольку Роман не принадлежал к болтливым сплетникам, я могла быть уверена, что о нарушении мною приличий — одной сидеть на улице — никто не узнает. А посидеть на воздухе, может, и лучше, чем полежать в гостиничном номере.
     — Просто на улице, — решилась я.
     Кивнув, Роман двинулся в ему одному известном направлении. Впрочем, вскоре я тоже поняла, куда мы едем. Елисейские поля, знаменитые променады, как же они похорошели за прошедшие годы! Кафе на свежем воздухе, прямо в зелени, столики стоят на тротуарах, над ними раскрытые зонтики от солнца. Роман нашел мне спокойное местечко с краю, откуда открывался вид на все стороны, а сам поместился неподалеку, чтобы в любой момент быть под рукой, пробормотав:
     — С разрешения пани я тут поблизости... поошиваюсь.
     Я лишь молча кивнула. Подошел гарсон. Все еще не способная на принятие самостоятельных решений, я заказала кофе и белое вино.
     И принялась разглядывать толпу. Теперь мое внимание привлекли мужчины.
     И неизвестно почему вспомнился уже давнишний ужасный случай — может, потому, что у меня вдруг тошнота подошла к горлу. А тогда, несколько лет назад, в моей буфетной по недосмотру кухарки за полки завалился уже освежеванный заяц, которого потом обыскались. Грешили на собак, и лишь через месяц, когда тяжелый дух пошел по комнатам, вспомнили про зайца и извлекли то, что от него сохранилось. Вот тогда и испытала я тяжелую тошноту, как жива осталась — удивляюсь.
     Подобное ощущение испытала я сейчас, на парижских бульварах.
     Молодой человек, обнаженный до пояса, в обтрепанных портках до колен — это еще бы ничего. Затошнило меня при виде мужчины в возрасте весьма зрелом и чрезвычайно упитанного телосложения, позволившего себе появиться средь бела дня на центральном бульваре Парижа в чудовищных по размеру кальсонах до колен в цветочках, развевающихся от ветерка, из-под которых во всем безобразии на всеобщее обозрение представали жирные колени и ляжки, поросшие редким черным волосом, как у зверя какого! Да и не один он такой шел, вот и второй, и третий. У четвертого ножонки, напротив, тощие-претощие и кривоватые. Ох, надо вина хлебнуть, не то не выдержу! И все почему-то почти голые, без верхней одежды. Нет, не все. Я увидела несколько мужчин, одетых почти нормально, в длинных мужских брюках и даже пиджаках, вот разве что никто не носил галстука. Однако большинство были в безобразном нижнем белье, обнажив, словно нарочно, как можно больше самого некрасивого в своей фигуре. Что же тут удивляться женскому полу, если мужской представляет собой столь непристойное зрелище, словно специально задался целью отвратить от себя женский? В конце концов, я не девица, женщина взрослая, и замужняя была, знаю, редко кто из мужчин подобен Аполлону Бельведерскому, но ведь для того и прячут мужчины свое уродство под одеждой, чтобы раньше времени женщину против себя не настроить! Для того и прикрывают по самую шею безобразные свои телеса! Глядишь, и кривые ножки прикроют, и впалую грудь с помощью ватки в нужном виде представят, я уж не говорю о звериной шерсти тошнотворной. И щетинистую жирную свою свинину с помощью искусного портного, глядишь, ловко за мужественные мускулы выдадут. Вот ведь как раньше поступали. И правильно делали.
     Ведь одежда служит для того, чтобы скрывать все недостатки человека, как мужчины, так и женщины. Может, и несколько цинично такое утверждение, но я твердо в него верила и всегда стояла на этом. Находились люди, что меня осуждали, обвиняли в неискренности и лицемерии. А я искренне так считала и не скрывала своего мнения. И, пожалуйста, вот доказательство того, что я была абсолютно права!
     Хотя... может, в данном случае мне не повезло, и тут прогуливаются ненормальные люди? В пользу такого предположения говорил тот факт, что эти ненормально одетые, вернее, раздетые мужчины разговаривали сами по себе! Не друг с другом, а находясь в одиночестве! И когда шли по улице, и когда в одиночестве сидели за столиком. А один, совсем нормально одетый, проходя мимо меня, громко заявил: «Я уверен, — придется мне опоздать». Сам себе громко объясняет, что вынужден будет опоздать! И при этом держался за щеку, словно у него зубы болели.
     Тут я вспомнила данное себе обещание ничему не удивляться, а только внимательно за всем наблюдать. Вот, скажем, за этим молодым человеком.
     Взглянув на какого-то молодого человека, я поймала себя на том, что мне захотелось еще раз на него посмотреть. Тоже выставил себя напоказ, так этому хоть было что показывать: стройный, высокий, широкоплечий, с узкими бедрами, ноги — что стройные колонны. Эх, красивый парень, ничего не скажешь! А рядом с ним шла девушка... Неизвестно почему мне очень захотелось найти что-нибудь отрицательное в ее внешности. Уж не слишком ли высока и массивна? Впрочем, дело вкуса. Если бы кому-нибудь понадобилась модель для изваяния статуи богини — лучше бы не нашел.
     И я заставила себя быть объективной. Анализируя увиденное, вынуждена была признать, что среди молодого поколения редко когда видела уродство, правда, на мой вкус, молодежь была излишне крупной, но фигуры замечательные, и вид у них здоровый. Разве что излишне загорелый, но, наверное, настала мода на загар. В мое время женщины из общества, да и мужчины тоже, избегали солнца, а эти, вон, не боятся, не носят парасолек* от солнца, смело шагают под палящими лучами. Потому и белых тел почти не попадалось. А вот зачем люди в возрасте демонстрируют свои отвратительные фигуры — как ни старалась быть объективной, так и не смогла найти логичного объяснения. Постепенно я привыкла к виду негров и негритянок, китайцев и китаянок, перестала вздрагивать при виде непристойных цветастых трусиков на жирных задах пожилых мужчин. И поняла: как же много на мне навздевано лишнего и какая же я невыносимо немодная!
     Роман прервал мои размышления, вежливо напомнив, что вскоре магазины закроются. Хотя я бы еще немного поотдыхала и поразмышляла, но уже поняла, что без посещения магазина мне никак не обойтись. Кроме меня, я насчитала всего двух женщин в длинных платьях, правда без жакетов, с огромными декольте и с разрезами до пупа.
 

*     *     *

     Вечером того же дня я сидела в апартаментах своего отеля перед зеркалом и не в состоянии была оторваться от созерцания собственного лица. Хотя... кто поручится, что это мое лицо?
     Как известно, женщине трудно устоять перед искушением. Вот и я, оказавшись в модном магазине, не устояла. Позабыв обо всем на свете, я поддалась уговорам молоденьких продавщиц и с головой окунулась в мир благовоний, мазей, кремов, пудр, притираний, помад и бог знает еще чего. Не успев глазом моргнуть, я оказалась в кабинке перед зеркалом, а надо мной хлопотали две косметические девицы.
     — Неужели у мадам на лице никакого крема? — не поверила своим глазам первая. Я уже собралась сурово призвать девицу к порядку, да глянула на ее лицо — не то мулатки, не то креолки, на ее одеяние, состоящее всего-навсего из полупрозрачной сеточки, и удержалась. В конце концов, какая разница? И никто меня силой не тянул за этот столик, самой было любопытно.
     — Никакого, — сухо ответила я, чем почему-то чрезвычайно обрадовала обеих девиц.
     — Так это же замечательно! Шарман! — наперебой защебетали они, увиваясь вокруг меня экзотическими мотыльками. — Начнем с подклада. Вот, полагаю, этот подойдет, чуть-чуть темноват, но ведь мадам просто поразительно бледна. Кто носит сейчас такое лицо? К тому же летом? Видимо, мадам давно не была на солнце?
     Я?! На солнце! Да за кого она меня принимает, за девку крестьянскую, что за скотом в поле ходит? Ведь даже моя Зузя, комнатная девушка, и та постарается укрыть лицо от солнца, не дай бог загореть, что же говорить о женщине из общества?
     Видимо, специалистки по косметике не обращали внимания на выражение моего лица, их интересовала лишь его карнация, цвет кожи.
     — Итак, добавим капельку загара, ах, какая чудесная у мадам кожа, какая свежая, молодая! — наперебой восхищались обе.
     Совести у них нет! У кого они обнаружили свежесть кожи? У двадцатипятилетней вдовы? Ну да ладно, пусть делают свое дело, я буду молчать.
     — Мадам не нуждается в поправлении овала лица, а вот добавить капельку румян... почему мадам вздрогнула? Совсем капельку, просто тень румян, да сами взгляните. А вот эту баночку мадам возьмет для макияжа на вечер, он тоном темнее. Теперь глаза... волосы... Святая мадонна, да у мадам натуральный цвет волос! Мишель, позови мадам, пусть полюбуется, такое теперь нечасто увидишь. На вечер под цвет платья вот здесь и здесь следует положить немного теней, ваши цвета, мадам, — голубой, зеленый, черный. А что за ресницы! Капельку темнее сделаем, ну самую малость. Только коричневый, запомните, мадам, только коричневый, для вас вполне достаточно... такая крохотная полосочка... вот я оставляю для мадам флакончик туши с кисточкой, но лучше не делать этого самой, приглашаю в наш кабинет, поверьте, работать с таким лицом — одно удовольствие...
     Я уже давно не смотрела на свое отражение в зеркале, целиком отдавшись во власть специалисток от косметики. Насчет ресниц они были правы. Ресницы у меня всегда были длинные и густые, но, на мой взгляд, излишне светлые, всегда мечталось, чтобы были чуток потемнее. Кажется, мечта моя осуществилась.
     — Губы... на редкость изумительное очертание губ! Разумеется, дадим помаду натурального цвета, и если бы мадам удалось немножко загореть... молчу, молчу, я уже поняла — мадам загорать не любит. Прошу обратить внимание — вот этот контурный карандаш — для губ, им пользоваться утром и днем, а вот этот, оттенком темнее — для вечернего макияжа. Ну вот, собственно, и все!
     Я наконец подняла глаза и глянула прямо на свое отражение в зеркале. И уже не могла оторваться.
     Такого лица мне еще у себя не доводилось видеть. Я даже не знаю, можно ли было его назвать красивым? Оно было просто другое. Не такое белое, как обычно, смугловатое, но какое выразительное! Особенно поражали глаза, они казались больше и светлее в оправе темных ресниц, неужели у меня и в самом деле такие роскошные ресницы? Изгибавшиеся над глазами слегка потемневшие брови заставляли глаза светиться каким-то таинственным блеском. Рот... губы вроде бы такого же цвета, как обычно, тогда почему же они так и притягивают взгляд, не оторваться? И в самом деле, какая-то просто идеальная завершенность в их изящном очертании.
     Перед зеркалом сидела я, и в то же время — какая-то совсем незнакомая мне женщина.
     Я купила все, что две эти щебетуньи мне подсунули: кремы, какие-то лосьоны и косметические сметанки, целый набор всевозможных дорогих духов. Совсем новые для меня запахи, но какие притягательные!
     А потом, с этим своим новым лицом, я отправилась совершать покупки. Вся горела от стыда, еще бы, размалевана, как продажная девка, но удержаться не могла, и то и дело посматривала на себя в зеркало. А продавщицы... Боже мой, там сплошь работали девушки! Ни одного приказчика! И хорошо, я не представляю, как осмелилась бы в присутствии мужчины выбрать нижнее белье, невесомое, прозрачное! Да хотя бы те же рейтузы, что надевались сразу на ноги и... вместо штанишек, самоклеящиеся, наверное, не сваливались, облегали тело не хуже собственной кожи! Послушно примеряла я платья, которые рекомендовали продавщицы, хотя при виде собственных обнаженных ног вся так и горела от стыда.
     — И зачем мадам столь громадный корсет? — недоумевала одна из продавщиц. — При такой фигуре! И в такую жару! Да мадам и без лифчика может обходиться свободно!
     Уж и не знаю, как я сдержалась, не вспылила. Однако зерно было брошено...
     Из примерочных кабинок следом за мной выносили огромные сумки, и в конце концов это меня озадачило. Что мне с ними делать и как расплатиться? Беспомощно оглянувшись, я тут же заметила Романа и не стала допытываться, как смел кучер явиться в отдел дамской интимной одежды. Правильно, что явился, без него я бы просто не обошлась. Тут же велела забрать все сумки, расплатиться за покупки, а покупки отнести в карету, что он немедленно исполнил.
     Не уверена, но, кажется, магазин мы покидали последними.
     До номера в своем отеле я добралась смертельно уставшая и с полной сумятицей в голове. Кнопкой в стене я вызвала горничную и велела ей распаковать покупки. Она осмелилась их похвалить, а я чувствовала — девушку просто раздирает любопытство, кто я такая и откуда приехала. Ненавязчиво упомянув о глубокой провинции, я велела откупорить бутылку красного вина. В мои планы входило подкрепиться глоточком вина и отправиться на ужин в гостиничный ресторан, ибо есть хотелось по-страшному. Хлебнув глоточек, я на секунду присела у зеркала, чтобы привести в порядок прическу. И так осталась.
     Эмоции покупок выбили из головы перемены в моем лице, а тут я его опять увидела. И уже не знала, что делать. С одной стороны, выгляжу я восхитительно, с другой — совсем уж непристойно. С третьей — уж очень жаль смывать этакую красоту, сама я ни в жизнь так не раскрашусь. Но как в таком виде появиться среди людей? А вдруг среди посетителей ресторана окажется кто-нибудь знакомый или, того хуже, из моей польской родни? Не приведи Господь!
     Сидела я, сидела и ни на что не могла решиться. Ладно, позову горничную, пусть смоет с меня краску.
     Вместо горничной появился Роман.
     — Мне почему-то казалось, что ясновельможная пани пожелает меня вызвать, поэтому на всякий случай ожидал поблизости, — пояснил он. — К тому же стемнело, а свет вот так зажигается.
     И Роман научил меня, как зажигать лампы в апартаментах. Ах, ну конечно же, ведь утром я сама нечаянно зажгла лампы, совсем из головы вылетело!
     — А что это за свет? — поинтересовалась я.
     — Электрический, — коротко пояснил Роман и перешел к главному: — Мне кажется, пани графиня проголодалась, и я осмелился заказать в ресторане тот же удобный столик.
     Он прав, я и сама хотела просить его об этом. Насчет электричества я ничего не поняла, ну да сейчас не до него. Платье... Платье я выбрала вечернее, очень скромное, узкое, черное, лиф которого украшали мелкие алмазики. К сожалению, по бокам платье было разрезано до колен, но более скромного в магазине не нашлось.
     Оделась я сама. В магазине продавщицы показали мне, как самой, без помощи служанки, надеть любое платье. На нем были такие длинные, очень удобные замки, без крючков, без петель, которые запирались, стоит только потянуть за какую-то черненькую штучку. Под платье не надевалась ни нижняя рубашка, ни нижняя юбка, всего те две тонюсенькие интимные принадлежности туалета, надеть которые не составило никакого труда. Я потом еще долго разглядывала себя в зеркало, достаточно ли пристойно выгляжу, не просвечивает ли излишне много голого тела? Смущали разрезы по бокам (к декольте в вечерних платьях я привыкла), ну да что поделаешь? Все равно чувствовала себя кокоткой. К тому же эта непривычная раскраска...
     Войдя в зал ресторана, я, естественно, привлекла всеобщее внимание. Возможно, так мне только казалось, но я была уверена — все воззрились на меня. И если бы не твердое решение — привыкать к существующей моде, я бы постыдно сбежала к себе в номер. Сразу вспомнились мои первые балы, когда я, впервые надев длинное платье, появлялась на великосветском приеме... Ах, как замирало тогда сердце, и тоже хотелось сбежать, охватывала робость, и если бы не батюшка, заботливо поддерживавший под руку... А молодые люди украдкой поглядывают на новенькую, молоденькую. Украдкой, а не нахально, вон как тот уставился, глаз не сводит! Впрочем, я уже имела возможность заметить, что и манеры людей тоже весьма изменились.
     Не помню, что я ела, не помню, как добралась до своего номера. С удовольствием выкупалась — без помощи горничной! Как-то слишком быстро я привыкла ко всем этим достижениям прогресса в ванной комнате, сама удивлялась себе. И постель сама разобрала, не хотелось прибегать к услугам очередной негритянки или китаянки.
 

*     *     *

     Утром я оделась сама, а управиться с волосами пригласила китайскую помощницу парикмахера. Она помогла мне и навести красоту, одна бы я с лицом не справилась. И опять я показалась себе невероятно красивой, право, уходить из отеля не хотелось, все бы перед зеркалом торчала. Тем более что оделась я к лицу: платье из купленных вчера, совершенная обдергайка, едва до колен, с большим декольте и совсем без рукавов. Правда, к этому серо-лиловому платью полагалась коротенькая накидка. И очень подошли мои старые туфельки, легкие, почти сандалии. Новенькие самоклеящиеся чулочки без резинок делали ногу стройной — глаз не оторвать. Странно чувствовала я себя в этом новомодном одеянии, ведь на улицу вышла, почитай, совсем голая, не поддев ни юбки нижней, ни корсета, зато чувствовала, как удобно и легко в таком платье, ничто не стесняет движений, и не жарко в эту жуткую июньскую жару. Теперь я просто не могла понять, как выносила прежнюю тяжелую одежду.
     Мужчины бросали на меня восхищенные взгляды, а как же, ну да я давно уже к мужским восторгам привыкла, не скажу, чтобы была такой уж красавицей, но внимание всегда привлекала. Теперь же, в этой новой для меня ипостаси, я словно заново родилась, похорошела и помолодела.
     Монтийи не обмануло моих ожиданий. Дворец был полностью построен и отделан, только изрядно пустоват. Ключи находились у месье Дэсплена, и мы могли свободно проникнуть в дом. С большим удовлетворением обнаружила я прадедушкины коллекции в полном порядке и в полной чистоте, что меня, признаюсь, удивило. Ведь дом столько времени стоял пустой, а тут — ни пылинки, все сверкает, везде помещения проветрены, никакой затхлости. Месье Дэсплен, видя мое удивление, пояснил, что каждую неделю на целый день из месяца в месяц две рабочие женщины приходят наводить порядок, пыль вытирать и комнаты проветривать, оставляя при этом все вещи на своих местах, ничего не меняя. Особое внимание обе уделяли спальне прадедушки и примыкающему к ней большому кабинету, где хранилась вся документация и нужные бумаги.
     Так мы прошли по всем помещениям, в которых я особо не задерживалась, и попросила позволения осмотреть кухонные помещения, по опыту зная, что их труднее всего содержать в порядке. Поверенный, нимало не смутясь, повел меня тотчас вниз, где я, вопреки опасениям, обнаружила в полном порядке и огромную кухню, и обе буфетные, и чуланы при кухне, и все было в таком состоянии, каким запомнилось мне из прошлого моего посещения. Правда, одной комнаты месье Дэсплену отпереть не удалось, от всех помещений располагал он ключами, а от этого, оказалось, нет, что его изрядно смутило. Я даже успокаивать должна была своего юриста, таким он выглядел обескураженным и никак не мог в толк взять, почему же одного ключа в его связке не хватало. С трудом успокоила я скрупулезного судейского, мне, дескать, вовсе и не хотелось в ту комнату заглядывать, да и неизвестно, что она собой представляет, помещение для прислуги или комнатку для чистки столового серебра.
     Мы перешли в другие помещения, я и думать о той комнате забыла, а месье Дэсплен все ворчал, никак, дескать, припомнить не может, чтобы он ту комнату запер, а теперь вот такой конфуз перед владелицей поместья. Я же перебила поверенного, заявив, что меня куда больше интересуют конюшни, ведь они всегда были предметом особого внимания покойного прадеда, да и меня интересовали более всего. И еще хотелось мне порасспросить о женщине, которая скрасила последние годы жизни прадеда, да как-то язык не повернулся, поэтому я окончила осматривать помещения дворца, и мы направились к конюшням.
     Не скажу, чтобы здесь царило слишком большое оживление, но все оказалось в полном порядке — и помещения конюшни, и сами лошади, и забеги, и беговые дорожки. Пояснения мне давал управляющий конской частью, я спрашивала, если чего не понимала, и по глазам присутствующих — месье Дэсплена, сотрудников ипподрома и членов правления, специально собравшихся к моему приезду, — видела, что они были приятно удивлены моей осведомленностью в делах конюшни и вообще компании. А управитель, так тот, отбросив церемонии, прямо мне сказал:
     — Хоть и наслышаны мы были о том, что мадам — редкий специалист в нашем деле, но никак не мог предположить, что до такой степени. Чтоб молодая женщина столь отменно разбиралась в тонкостях разведения коней... Видимо, в вашем поместье в Польше тоже имеется конный завод и вы сама им управляете?
     С трудом удержавшись от смеха, я тем не менее обрезала бесцеремонного француза, холодно заявив:
     — То, что находится в моих польских поместьях, вряд ли можно назвать конным заводом, просто во всяком уважающем себя поместье имеются лошади и хозяева смолоду учатся с ними обходиться. Не полагаете ли вы, однако, что я лично занимаюсь чисткой лошадей и конюшен?
     Все рассмеялись, а бесцеремонный заведующий принялся извиняться перед дамой, повторяя:
     — Разумеется, я так не думаю, но по вопросам мадам графини вижу, что вся история этого дела вам известна досконально, ведь вы помните всякую знаменитую лошадь — и Золотую стрелу, и Кассия, и Дельгадо, а ведь это было в столь древние времена!
     — Не столь уж древние, — возразила я. — Дельгадо из моих Секерок прадедушка лично сюда привез, лучшим производителем был этот жеребец, и я не понимаю, почему это так господина управителя удивляет...
     Тут господин управитель и вовсе скомпрометировал себя в моих глазах, издав внезапно совершенно неприличный звук, словно нельзя было воздержаться от оного в присутствии дамы. В негодовании отвернувшись и вся вспыхнув, я поспешила было удалиться, но этот бесцеремонный француз, отнюдь не смутясь, небрежно бросил мне «пардон», а сам извлек из кармана пиджака некий маленький черный предмет и, приложив его к уху, принялся разговаривать с невидимым собеседником. Сразу вспомнились мне все эти люди на улицах, разговаривающие неизвестно с кем, и поверенный Дэсплен, говорящий с помощью такой финтифлюшки с судьей Марто.
     Тут подошел молодой человек и тоже довольно бесцеремонно обратился ко мне:
     — Вы графиня Лишницки, если не ошибаюсь? Разрешите представиться — я Поль Реноден, очень приятно познакомиться. Мы ждали вашего приезда, чтобы провести заседание Правления. Надеюсь, вы лично примете участие?
     Я просто не знала, что ответить. Ну что за порядки? Незнакомый мужчина подходит и знакомится, будто я первая встречная, что за панибратство? Понимаю, правление, я его член, но меня никто не предупредил, что придется лично участвовать.
     Я растерянно оглянулась, к счастью, месье Дэсплен оказался поблизости. Выяснилось, что молодой человек, представившийся мне Полем Реноденом, является генеральным секретарем акционерного общества «Ипподром», немалая шишка, этим отчасти снимается его вина, но как я буду принимать участие в заседании? Месье Дэсплен успокоил меня, пояснив, что участие мое будет заключаться лишь в присутствии, выступать и подавать реплики будет он от моего имени. А принимать судьбоносные решения в жизни акционерного общества без моего личного присутствия ну никак нельзя.
     Я молчала, не зная что ответить. Если без моего личного участия не обойдется ни одно заседание правления — я не вижу выхода. Ведь во Франции я намерена пробыть недолго. А что будет потом? И опять воздержалась от вопросов, ибо, похоже, кроме меня никто не видел в данном обстоятельстве никаких сложностей. Ладно, потом спрошу у месье Дэсплена, когда останемся с ним один на один.
     И тут выяснилась еще одна неприятность. Оказалось, я приглашена этими господами на обед в резиденции правления нашего акционерного общества. Зачем это, интересно? Мне пояснили — чтобы я познакомилась со всеми сотрудниками общества. А это еще зачем? Ну, лично быть знакомой с руководством — оно понятно. А на кой мне знакомиться со всеми этими клерками, с мелкой сошкой? Что за времена настали! Но я опять смолчала, раз уж решила — помалкивать, значит, надо придерживаться своего же решения, глядишь, быстрее разберусь в законах, которыми руководствуется этот странный мир, в который угодно было судьбе меня забросить. Вот только как быть с платьем? Раз званый обед, значит, непременно надо переодеться, а никому из окружающих меня мужчин, походке, и в голову не приходила такая необходимость, во всяком случае, никто об этом не заговаривал. Не явлюсь же я на обед в легком платье и в сандалиях?
     И тут на помощь пришел Роман. Я уже привыкла прибегать к его советам в затруднительных случаях и в данном, отозвав его в сторону, спросила, как же быть с обедом. Роман пояснил — предстоящий обед вовсе не торжественное мероприятие, а просто встреча сотрудников одного учреждения в столовом помещении их же компании. Они и без того там обычно перекусывают, потому что домой никто не успевает.
     Непонятно. Как это перекусывают и почему бы не пообедать служащим дома?
     — Потому, — как ребенку, объяснял мне Роман, — что в перерыв на обед они не успели бы съездить домой. Обычно служащие живут далеко от места работы, да и готовить обед им некогда.
     — Кому некогда? — не понимала я.
     — Да всем им!
     — Но... Езус-Мария! Разве мужчины готовят дома обеды? У них же имеются жены, прислуга. Чем занимаются их жены?
     — Преимущественно тоже работают.
     — А прислуга?
     — В наши времена прислуги, как правило, не имеется.
     Ничего не понимая, я вынуждена была закончить разговор с Романом, ибо акционеры обступили меня. Придется продолжать делать вид, что я ничему не удивляюсь, все знаю, все понимаю. И тем не менее за эти дни набралось столько всего непонятного, что я твердо решила: хоть и не пристало якшаться с прислугой, я просто вынуждена обо всем порасспросить Романа... Ведь он почему-то все знал, ничему не удивлялся, да еще и моим поведением руководил, хотя всего два дня назад вместе со мной приехал из моего родового имения Секерки, затерянного в далеких глубинах Российской империи, в Царстве Польском. Откуда он все знал? Значит, надо его расспросить, хоть как бы неприличным это мне ни представлялось. Велела вечером непременно явиться в мои апартаменты в «Ритце» и еще прихватить какой-нибудь из современных журналов, чтобы перед сном спокойно почитать.
     Столовые покои нашего акционерного общества или ресторан, не знаю уж, как правильно его назвать, оказался весьма приличным, судя по тому, как нас обслуживали, и содержанию меню. По обе стороны от меня сидели месье Дэсплен и Поль Реноден и старались всячески меня развлекать. И я не понимала, когда мне преподносились шутки и местные сплетни, а когда — серьезные сведения, которые, по их мнению, мне следовало знать. Уж не знаю, адекватно ли я реагировала на слова своих кавалеров, иногда сохраняя невозмутимость, а иногда снисходительно улыбаясь. Главное, сама старалась помалкивать, чтобы ненароком какой глупости не брякнуть.
     Как всегда, действительность преподнесла мне очередной сюрприз. Прежде всего, вместо ожидаемых клерков, так называемых «белых воротничков», я увидела как минимум половину женщин, причем начиная от молоденьких девушек и кончая весьма солидными матронами. И все держали себя свободно, непринужденно, а многие даже осмеливались заговаривать со мной, что меня чрезвычайно раздражало, хотя я и старалась этого не показать.
     Ну и поразил меня председатель нашего предприятия, нашей солидной акционерной компании, который совсем не похож был на председателя, каким я себе его представляла — солидный полный мужчина, пожилой и чрезвычайно важный, в очках и весь раздувшийся от важности. Ничего подобного! Председателем — а я его хорошо рассмотрела, он сидел за столом напротив меня — оказался мужчина среднего возраста, даже молодым человеком можно было бы его назвать, судя по милой непосредственной манере держаться. И таким простым в обращении он был не только со мной. Я обратила внимание, что и других дам он угощал коньяком и прохладительными напитками, а со мной, как мне показалось с большим удовольствием, все время говорил о наших лошадках да конкурсах, делился планами на будущее, с уважением выслушивал мое мнение, но и возражал, когда находил нужным. Ах, сколь многого я не понимала! Ну, например, как на моем ипподроме, так он его назвал, могли бегать лошадки из Южной Африки! Откуда вообще в Африке лошади? Насколько мне известно, там водятся зебры и верблюды, но чтобы лошади... И все-таки хорошо, что я не задала вопроса на этот счет, что-то мне подсказывало — выставила бы себя в смешном свете. Надо будет и об этом спросить вечером Романа. И обо всех этих странных приборах, которыми буквально было напичкано помещение моей акционерной компании, со светящимися экранами и экранами темными, молчащих и попискивающих, постукивающих, подрагивающих, к которым все время подходили обслуживающие их сотрудники компании, а за некоторыми столиками так и сидели, не отрываясь от хитроумных приборов.
     Месье Реноден пригласил меня на ужин, и я в полном смятении согласилась, даже не подумав, что делаю, ведь сегодняшний вечер предназначила полностью на разговор с Романом.
     Ax, как хорошо, что я вдова, а не девица, все же женщины в моем положении пользуются большей свободой. Надеюсь, знакомые, увидев меня с месье Реноденом, правильно оценят мое поведение, во всяком случае, у нас в округе всем было известно, что в Париж я отправляюсь по наследственным делам в связи с кончиной моего двоюродного дедушки. И мужа у меня уже нет. Чуть не вырвалось — к счастью! Поневоле вспомнилась Гиацинта Шпиталевская, моя кузина. Будучи замужем, в варшавском ресторане она позволила себе отужинать с амантом паном Минским, и какой грандиозный скандал из этого получился.
     Оказавшись наконец одна в своих апартаментах, я взглянула на часы — по меньшей мере, целых два часа до ужина с месье Реноденом, времени более чем достаточно. И я велела Роману остаться.
     Ни слова не говоря, он вручил мне специально для меня купленный журнал. Я глянула на дату. Ну вот, 25 июля 1998 года, дата четко проставлена, никакой ошибки. Значит, ошибка во мне.
     Ткнув в ужасную дату пальцем, я сурово обратилась к Роману:
     — Что это значит?
     Роман смутился и вздохнул.
     — Ну что ж, я мог предполагать, что милостивая пани обратит внимание и мне придется все объяснять, — грустно промолвил он. — Да, все правильно, никакой ошибки. Сейчас девяносто восьмой год, двадцатый век. Ясновельможная пани оказалась перенесена в будущее более чем на сто лет вперед.
     Хорошо, от событий последних дней разум мой несколько притупился, иначе я бы на месте померла. Да и готова была уже к чему-то подобному.
     Опять же, хорошо, что мой покойный батюшка, да будет ему земля пухом, давал мне читать романы писателей, которые фантастические вещи о перенесении людей в будущее сочиняли, и какие с ними чудеса приключались. Но почему, однако, это коснулось именно меня?
     — Каким же образом я оказалась перенесена в будущее? — неизвестно почему начала я с этого, совсем не главного вопроса. — Да вы садитесь, Роман, чего уж там. Очень неудобно разговаривать с человеком, задирая голову.
     К моему удивлению, Роман сразу послушался и сел, хотя бы для приличия не стал возражать. И даже откинулся на спинку кресла.
     — Ясновельможная пани желает получить технические разъяснения? Так ведь все основано на математике. И мне бы пришлось говорить о четвертом измерении, о взаимоотношениях времени и энергии, об искривлении пространства, в котором все сохраняется, ничто не пропадает...
     Я тут же перебила верного слугу, ибо от таких премудрых слов голова совсем пошла кругом, хотя не впервые в жизни слышала я их, много пытался мне в свое время растолковать покойный батюшка.
     — Нет уж, постарайтесь обойтись без математики и без всех этих искривлений пространства и времени. Прошу упоминать лишь те понятия, которые я в состоянии уразуметь. Вот, скажем, до меня дошло — со мной такое сделали, в будущее перенесли. Где и когда?
     — На постоялом дворе, там, где пани остановилась на ночлег, в настоящее время он называется отель «Меркурий». Пани прошла... как бы это попроще объяснить... через барьер времени.
     — Ни через какие барьеры я не проходила, не припоминаю ничего подобного. Но раз Роман утверждает... Однако это касается меня. А Роман... как вы здесь появились? Ведь вы же ехали со мной, знаю я Романа, почитай, всю жизнь...
     — А я был, если можно так сказать, первой жертвой эксперимента, — сокрушенно признался Роман. — Причем жертвой добровольной. Я сознательно пошел на это. К тому же в обратную сторону. Из настоящего времени меня перенесли в прошлое, я еще будучи молодым пошел на это, хотя тогда риск был значительно больше, наука не достигла современных высот и было неизвестно, удастся ли мне вернуться обратно или нет. Оказалось, все получилось, как задумали. Я вернулся в то самое время, из которого меня услали. К тому же время — понятие весьма относительное, двадцатилетнее пребывание в одном времени может равняться всего нескольким часам в другом. Таким образом, хотя меня и вернули обратно в двадцатый век, я одновременно мог оставаться и в девятнадцатом...
     Поскольку Роман опять заговорил о непонятном, я его без церемоний перебила:
     — А зачем Роману вообще это понадобилось?
     Тут Роман смутился еще больше, чем в начале нашего разговора.
     — А вот в этом я, наверное, никогда и никому не признаюсь.
     Вот те на! На самом интересном остановился, а ведь уже почти все объяснил. Я сурово глянула на кучера, нахмурив брови. Не привыкла я, чтобы мои распоряжения не выполнялись. Роман опустил голову, не выдержав моего взгляда.
     — Нет, не могу я себе такое позволить, я просто обязан дать пани разъяснения. Да и теперь это мне уже ничем не грозит. Ладно уж, скажу. Сердце — не слуга, ему не прикажешь, вот как сейчас пани мне приказала. Просто я влюбился в девятнадцатый век и потому сам стремился туда.
     О нет, меня не проведешь!
     — И в кого же Роман так влюбился? — задала я вопрос в лоб.
     — В одну молодую даму, которая по понятиям того времени стояла неизмеримо выше меня на общественной лестнице. Она меня тоже любила, но пожениться мы не могли. Но я, по крайней мере, мог находиться рядом с ней, говорить с ней, оказывать помощь, любоваться ею. Так я никогда и не женился.
     — А почему... почему...?
     В голове был такой сумбур, что я и фразы нормально не смогла сформулировать. Понадобилось время, чтобы задать простой вопрос:
     — А почему же Роман просто не перенес ее в свое время?
     — Во-первых, не я этим занимаюсь, а международный коллектив самых сильных физиков нашего времени. Не ради меня задуман был эксперимент. А кроме того, у дамы была семья, дети. И муж — достойный человек. Сейчас оба уже умерли.
     — А я знала эту даму?
     — Наверняка пани встречала ее в свете еще будучи девочкой. Да и девушкой тоже.
     — А она знала о чувствах, которые вы к ней питали?
     — Нет, я не решался признаться в своей любви. Да и в свете мне бывать не приходилось, ведь я в девятнадцатом веке был штангретом при дворе отца пани, кучером. Сами понимаете...
     Это я как раз могла понять. Вот многомудрые эксперименты физиков со временем и пространством — другое дело, я старалась и не задумываться над ними, это ведь совсем не для моего ума. Только который раз пожалела, что нет уже батюшки, разве что в Царствии Небесном теперь свидимся с ним. И я спросила о более простых вещах, этих маленьких штучках, с помощью которых люди здесь говорят с отсутствующими собеседниками, и всех премудрых приборах, которыми наполнены конторы и даже мои гостиничные апартаменты.
     Таким образом я в первую очередь узнала о телефоне. И не поверила.
     Так и я смогу вот с помощью этой дурацкой штуки поговорить с человеком, который находится от меня за тридевять земель? Роман посоветовал лично убедиться, показал мне, как «набирается» номер, а вернее, нащелкивается, потому что на кнопки надо нажимать или просто стучать по ним. И велел мне позвонить в бюро обслуживания, чтобы узнать, когда отправляется поезд в Лион.
     — А зачем мне поезд в Лион?
     — Чтобы пани убедилась — на каждый вопрос получит немедленно ответ.
     Я пожала плечами, но любопытство пересилило. Стукнув кончиками пальцев в цифры, которые мне указал Роман, я приложила телефон к уху, как это делали люди вокруг меня. Роман поспешил выдернуть у меня из руки телефонную трубку и переложить ее по-другому, потому что я приставила ее неправильно.
     Услышав в ухе голос, я опять задохнулась от волнения, но голос так мило поинтересовался по-французски, что пани желает, что я опомнилась и поинтересовалась отправлением поезда в Лион. Мне сообщили несколько сроков отправления этого поезда, после чего в трубке послышалось вытье.
     Поразительно!
      — Вот так телефон отключается, — показал Роман.
     Оказывается, все просто! Мне очень захотелось еще куда-нибудь позвонить, и Роман посоветовал позвонить пани Борковской.
     — Какой пани Борковской? — удивилась я. — Эвелине?
     — Да нет, — улыбнулся Роман, — жене ее правнука. Вы с ней по-прежнему кузины, хотя для пани она является невесткой пани Эвелины. Знали вы ее десять лет назад. Тогда ее звали Эвой, баронессой Вильчинской.
     Я сразу же вспомнила молоденькую баронессу и обрадовалась, потому что к Эве я всегда питала симпатию. Мы даже подружились, а потом разлучились на долгие годы. Но о том, что она вышла замуж за Борковского, я слышала.
     — Так она тоже в Париже? — обрадовалась я.
     — В Париже, но с таким же успехом могла быть и в Аргентине. Вот номер ее телефона, и вообще, в вашем блокноте записаны все адреса и номера телефонов.
     Я поспешила постучать по кнопкам телефона, в нем что-то пискнуло, треснуло и послышался женский голос.
     — Я слышу Эву Борковскую? — поинтересовалась я.
     — Да, — ответил приятный голосок. — А кто говорит?
     — Катажина Лехницкая.
     — Кася! — закричала Эва. — Приехала? Как я рада тебя слышать! Ты откуда звонишь?
     Господи, ну как это возможно? Были мы когда-то подружками, но совсем молодыми девчонками, а теперь столько лет прошло. Обе замужем, я даже овдоветь успела, а она обращается ко мне, как к той молоденькой подружке, без всяких церемоний, восклицаний и извинений! Ну прямо, как одна деревенская девка к другой!
     Тем не менее я послушно ответила:
     — Из отеля «Ритц».
     — Ах, как я рада, что ты приехала, столько не виделись! Надо как можно скорее встретиться, ведь совсем не осталось времени. Успеем ли? Не могла приехать пораньше! А послезавтра мы уезжаем на отдых к морю, на все лето. Может, завтра увидимся?
     — Завтра мне надо ехать в Трувиль.
     — Ты серьезно? Именно в Трувиль? Так ведь мы туда и едем отдыхать. Ты где там собираешься остановиться?
     — В собственном доме, если, разумеется, в нем вообще можно жить. Я еще не знаю. А если нет, так в каком-нибудь отеле.
     — Ты уже заказала апартаменты?
     —Нет.
     — Ну так и не закажешь, ведь самый разгар сезона, все занято. Тогда остановишься у нас, у нас тоже там дом. Запиши адрес. Правда, не наш дом, теткин, ну да это без разницы. Пишешь?
     Роман, кажется, уже догадался, в чем дело, потому что приготовился записывать адрес и телефон, который мне сообщила Эва, а другой рукой подсунул мне телефон моего собственного дома. Я продиктовала Роману адрес Эвиного дома, повторяя его за Эвой, а потом назвала ей адрес и телефон своего.
     Эва засыпала меня множеством вопросов о знакомых и событиях, я же, запутавшись во всех этих временных сложностях, была очень сдержанна, и в конце концов, отговорившись усталостью, — дескать, только приехала и сразу навалилось множество дел — распрощалась с подругой, договорившись о встрече в Трувиле.
     Закончив разговор, я аккуратно положила трубку телефона. Роман кивком подтвердил — правильно — и сочувственно заметил:
     — Сколько сложностей предстоит пани. Для людей — дела давно прошедших дней, а для пани же — самое что ни на есть настоящее.
     Я же, кивнув на телефон, поинтересовалась:
     — Если я правильно понимаю, точно так же я могла бы позвонить месье Дэсплену вместо того, чтобы писать ему письмо?
     — Разумеется! — улыбнулся Роман. — Но не хотелось с самого начала наваливать на пани весь груз цивилизации.
     — А сейчас я могла бы ему позвонить, чтобы узнать, годится ли для проживания мой дом в Трувиле?
     — Конечно. И звонить надо ему домой, а не в контору, там давно уже закончились приемные часы.
     И Роман потянулся к телефону, но мне хотелось позвонить самой. Точно так же, как самой хотелось ездить и ездить в лифте, потому что это было так приятно! Не надо писать человеку, можно немедленно с ним связаться и услышать нужный ответ, не дожидаясь его днями и месяцами. Какой же удобный этот век по сравнению с моим!
     И я позвонила месье Дэсплену самостоятельно, Роман лишь контролировал, все ли я делаю правильно. Правда, услышав женский голос вместо ожидаемого голоса своего поверенного, я несколько растерялась, но быстро овладела собой и безо всякой подсказки со стороны Романа попросила позвать к телефону месье Дэсплена. И узнала, что дом в морском курорте Трувиле полностью готов меня принять, что там живет до сих пор бывшая экономка моего прадеда и содержит дом в полном порядке.
     Освоившись с телефоном, я решила, что уже достаточно овладела этой премудростью цивилизации, и ткнула пальцем в давно интригующий меня ящик с черным стеклом.
     — Телевизор, — сказал Роман, послушно подходя к очередному достижению прогресса. — Принцип действия объяснять не буду, слишком сложно, впрочем, спросите любого из современников — а телевизоры есть в каждом доме — вряд ли кто сумеет толком рассказать. А действует он так...
     Понадобилось совсем немного времени, чтобы и телевизор я освоила, поняв, что не только фильмы он показывает и пьесы, но все на свете: события в разных частях мира, историческую хронику, множество рекламы и прочее, и прочее. И все мне нравилось. До такой степени, что не хотелось расставаться с чудесным ящиком. Потом я все же поинтересовалась и другими премудрыми ящиками, которые видела в здании Правления нашей акционерной компании и в конторе месье Дэсплена, и Роман, вздохнув, как мог понятнее все мне разъяснил.
     — Сначала было решено перенести пани из ее времени в самое начало двадцатого века, тогда меньше было всех этих изобретений и пани легче бы освоилась с ними. Да и нравы в обществе были еще довольно схожими с теми, что царили в прошлом веке, так что это не явилось бы таким шоком для пани, как современные. Но тогда пани бы угодила прямо в войны!
     — Какие войны?
     — Сначала первая мировая, а вскоре за ней началась и вторая мировая. И каждый раз войну начинали немцы. В первую немцы напали на Россию, а участвовали в ней Австрия, Франция, Англия, Италия, Турция, все Балканы, подсоединились Америка и Канада. Тогда распалась Австро-Венгерская империя, а в России разразилась революция, и Польша получила наконец свободу.
     — А во вторую мировую войну что было?
     — Еще хуже...
     Я вцепилась в Романа, как репей в собачий хвост, и не отстала до тех пор, пока он не рассказал мне вкратце об исторических событиях, потрясавших весь двадцатый век. Подумать только, сколько перемен в мире! Ничего удивительного, что мир перевернулся.
     Из-за лекции истории я чуть не опоздала на ужин с месье Реноденом. Быстро одевшись — теперь это уже не было для меня проблемой, я спустилась в холл отеля, где уже ждал меня месье Реноден. Оказалось, ужинать мы будем не в ресторане отеля, а в туристической аттракции Парижа — ресторане на Эйфелевой башне. Поскольку внизу оказался и Роман и предложил отвезти нас на моей машине, я немедленно согласилась, и это оказалось очень удобно. Рядом с Романом я чувствовала себя увереннее, не столь потерянной в этом чужом и непонятном мире.
     Ах, какой же интересной постройкой оказалась упомянутая башня! Мне, как темной провинциалке, месье Реноден по дороге все про нее рассказал, а я только смотрела во все глаза и дивилась этой красоте, столь эффектно представшей в темно-синюю парижскую ночь. На Марсовом поле ее построили, недалеко от Сены.
     К ресторану мы поднялись на лифте, и тут с огромной высоты нам предстал весь Париж, освещенный разноцветными огнями. Боюсь, я вела себя недостаточно воспитанно, совсем позабыв о присущей светской даме сдержанности, но уж очень трудно было сдержать восторг, когда тебя ведут под руку по террасе вокруг башни и объясняют, что именно в данный момент предстает твоему взору. Из-за этого совсем не сохранился в памяти ужин, ни его блюда, ни коктейли и напитки, запомнились лишь новые для меня названия — всех этих коктейлей, аперитивов и джюсов.
     И еще запомнился приятель месье Ренодена, принимавший участие в нашем совместном ужине. Сначала я даже не обратила на него внимания, будучи не в состоянии отвести взгляда от прекрасной панорамы под нами. Потом, знакомясь, глянула — и все во мне оборвалось.
     Как гром с ясного неба в меня ударило воспоминание. Видела я этого человека много лет назад! А может, просто очень на него похожего? Но видела, безо всякого сомнения! Такое не забывается. И хотя прошло восемь лет, он и теперь стоит в памяти. Да и как такое забудешь? Этого красивого молодого человека я увидела в день своего венчания с мужем, буквально за несколько минут до обряда в костеле. Но как сейчас помню — сердце мое подскочило и забилось так, что я с трудом сохранила сознание. А он лишь молча глядел на меня, не сводя глаз. И вот теперь я вижу его... или столь похожего на него человека совсем в другом веке, в центре Парижа, на высоте изумительной башни. Уж не сказочный ли он принц, что появляется в моей жизни в решающие ее моменты?
     Не знаю, удалось ли мне скрыть испытанное потрясение. Боюсь, не совсем, ибо незнакомец, а он представился Гастоном де Монпесаком, тоже не сводил с меня глаз, и они у него так блестели, пылали, горели, что, почитай, затмевали иллюминацию города. И еще месье Гастон утверждал, что мы знакомы, встречались как-то в знакомом обществе, он запомнил меня на всю оставшуюся жизнь, а я непонятным образом исчезла из его поля зрения, и он несказанно признателен милостивой судьбе за то, что она опять ниспослала нам встречу. Должно быть, и впрямь это перст судьбы, встреча, ниспосланная небесами, раз уж мы встретились в ночном небе.
     Я молчала, потрясенная его пламенными чувствами, не возражала, но и не поддерживала его восторга, а в памяти предстал тот молодой человек в костеле. И я готова была сама себя уверить, что это был тот самый юноша, хотя, если верить объяснениям Романа, такое было невозможно.
     Если не ошибаюсь, под конец ужина оба моих кавалера пытались уговорить меня отправиться еще в другие интересные парижские заведения поразвлечься, здесь ведь развлекаются до утра, всю ночь, и возможно, я бы поддалась уговорам, если бы не Роман. Роман бдил и позволил себе вмешаться в разговоры господ, со всей твердостью заявив — с утра госпожу графиню ожидают новые тяжкие обязанности и ей следует перед этим выспаться. Упорство верного слуги отрезвляюще подействовало на меня, и я признала его правоту. Причем не могла не заметить, как огорчен был таким решением месье де Монпесак...
 

*     *     *

     Действительно, очень уставшая от впечатлений за день, я заснула, едва голова коснулась подушки, но среди ночи проснулась от охватившего меня ужаса. Почему-то именно ночью, во сне, до меня дошло все, что я узнала от Романа.
     Сначала, еще в полусне, увидела, как переношусь через какой-то чудовищный по величине барьер, с двух сторон окруженный бездонной пропастью. И вот я на другой стороне пропасти, и что теперь будет? Мало того что я очутилась в другом времени, я оказалась совсем в другом мире. Никто не поинтересовался, хочу ли я этого, согласна ли, никто даже не потрудился предупредить меня об этом заранее. И вот я в чужом мире одна-одинешенька, без помощи, только, слава богу, Роман у меня и остался. И я — это вроде как и не совсем я, а другой человек. Куда подевалась жизнь, к которой я привыкла, для вступления в которую меня готовили и воспитывали? Где мой дом, мои поместья, где мои лошади, моя любимая лошадка Звездочка, которая, чувствуя мое приближение, уже издали радостно ржала? Где собаки мои, целая псарня? Где, Езус-Мария, мои драгоценности, которые я, разумеется, не забирала с собой в дальнее путешествие, а которые по ценности превосходили всю принадлежащую мне недвижимость?!
     Смогу ли я вернуться в свое время или оно для меня безвозвратно утрачено?
     Сознание того, что за минувшие более чем сто лет мой мир безвозвратно ушел в небытие, было столь ужасно, что я вся заледенела от охватившего меня кошмара. Умереть, остается только умереть, как могу жить я в этом мире, чужом и страшном? Содрогаясь уже не от земного, а прямо-таки космического отчаяния, я даже плакать не могла.
     И опять выручил Роман, вернее, мысль о нем. Мне вспомнилось — ведь Роман рассказывал, как он лично несколько раз пересекал этот проклятый барьер времени, жил попеременно в двух эпохах. Значит, такое возможно? Значит, мне, наверное, никто не запретит поехать в родные места, к себе в Польшу, в мои Секерки. Ох, что же я там застану сейчас, когда прошло больше века? И царя давно скинули, как мне рассказал Роман. Что же там сейчас? Значит, теперь Россия над нами не властна и мне не грозит ни Сибирь, ни тюрьма? Ох, уже ради одного этого следовало очутиться в теперешних временах.
     Свобода обожаемой Отчизны — это было столь прекрасно, что я сразу воспряла духом. И почему-то уверовала, что еще смогу вернуться в свои времена (не очень-то последовательно думала я, а как же свобода обожаемой Отчизны? Ну да ладно, женщина может позволить себе быть непоследовательной).
     И тут же следом за утешительной мыслью о возвращении в родные края мелькнула другая: раз уж злосчастная судьба забросила меня в чужие времена, надо, по крайней мере, использовать все эти достижения прогресса, воспользоваться свободой, которая в эту эпоху предоставлена женщинам, в том числе и вдовам, а я-то ведь уже себя чуть было заживо не похоронила. Глупая, и я еще отчаиваюсь? Да радоваться надо, любая другая вдова на моем месте ног бы под собой от счастья не чувствовала! Вот только в самой себе надо переломить отношение к некоторым... развлечениям, вообще ко многим понятиям, изменить отношение к принятым в наше время ограничениям и воспользоваться возможностями, ниспосланными мне судьбой.
     Додумав до этих пор, я улыбнулась и так и проспала до самого утра, блаженно улыбаясь.
 

*     *     *

     С самого утра Роман показал мне плоскую шкатулочку, о которой рассказывал накануне, объясняя действие телевидения и пообещав с утра научить смотреть фильмы. Мы выбрали один из фильмов, сделанный по книге известного мне писателя Жюля Верна, и я с огромным удовольствием вернулась ненадолго в оставленный мною мир — с его примитивными техническими средствами, модами, понятиями. От фильма было трудно оторваться, и, когда он закончился, я попросила Романа немедленно отыскать мне что-нибудь еще столь же завлекательное, однако Роман отказался, заявив, что нам пора ехать в Трувиль.
     Уже привыкшая во всем слушаться Романа, я спустилась к машине, и здесь мне пришлось опять пережить шок. Дело в том, что Роман предложил сесть мне рядом с ним, на переднем сиденье. Ведь это все равно, как если бы я сидела на козлах рядом с кучером!
     Роман стоял и ждал, когда я последую его совету, причем и выражение лица, и поза его говорили об огромном ко мне уважении. А просьба бесцеремонная! Не зная, на что решиться, я стояла неподвижно, как вдруг мне вспомнилось одно происшествие из моей ранней молодости, когда в начале марта я, по недогляду прислуги, провалилась под уже хрупкий лед в нашем пруду, и не кто иной, как Роман спас мне тогда жизнь. Он не только нырнул за мной следом в ледяную глубину, но и вытащил меня из-подо льда, сорвал с меня пропитанную ледяной водой одежду в шалаше лесоруба и там же, костер разжегши, не дожидаясь помощи из поместья, согрел меня у огня. Потом и батюшка, и моя старая нянька, и даже доктор в один голос заявили, что Роман спас мне жизнь, иначе, оставаясь долгое время в мокрой одежде, пока меня бы до дома дотащили, я бы еще по дороге Богу душу отдала. А так, у огня просушенная, даже не простудилась. И ни о какой компрометации для молодой барышни никто и не заикнулся, хотя мне тогда уже лет тринадцать было. А три года спустя он же, Роман, спас меня от бесчестья, угрожавшего мне от не помнившего себя от выпитого меда старого безобразника барона Турнича, который на балу у соседей силой затащил меня в оранжерею и надругаться задумал, я же со страху и голоса лишилась, как мертвая стояла. Уж и не знаю, отколь в оранжерее взялся Роман, только в самый последний момент подоспел. А сколько еще раз и честь, и жизнь мою спасал. Нет, не может он предложить такое, что бы мне бесчестьем грозило.
     — А пристало ли так поступать? — только и спросила я.
     — В нонешние времена — все пристало, — ни секунды не сомневался Роман. — Да и я пани графиню плохому не научу, а хорошему — могу. Ведь теперь многие дамы сами машины водят, глядишь, и пани, рядом со мной сидя да за моими действиями наблюдая, постепенно привыкнет к машине, а оно всегда в жизни пригодится. Да и смотреть на окружающую природу через переднее стекло не в пример сподручнее. А ведь мы по автостраде поедем, такого в прежние времена пани не доводилось видеть, кроме того, объяснения мне давать намного удобнее, не надо беспрестанно назад оборачиваться.
     Последнее меня убедило, и я села на переднее место.
     Пока мы по Парижу ехали, я то и дело дергала Романа за рукав, расспрашивая его о разных заинтересовавших меня объектах. Привлекали внимание бесконечные кафе с вынесенными на тротуар столиками, и тут я несколько запоздало поинтересовалась у Романа, сидят ли за ними приличные люди или это один плебс? Рассмеявшись, Роман пояснил, что плебса, как такового, уже не имеется, сидят люди приличные, хотя и среди приличных всякая дрянь случается, ну да это как повезет. А женщине одной посидеть вполне прилично, сама пани видит, и когда намедни пани сидела, не прицеплялись к пани подозрительные элементы. И вообще, за столетие большие перемены произошли в области отношений между людьми, в сторону демократизации, как он выразился, и сейчас женщины могут себе позволить все то же, что и мужчины, причем независимо от того, кем является женщина: незамужней девушкой, замужней дамой или вдовой. Никаких проблем!
     Очень трудно было в такое поверить, хотя я собственными глазами видела вроде бы подтверждение слов Романа. Ладно, потом еще поближе присмотрюсь. И все-таки не удержалась от вопроса:
     — Неужели Роман утверждает, что вот сейчас я могла бы ходить по улицам совсем одна, без сопровождения не только мужчины, пожилой родственницы, но даже и служанки?
     Роман только рассмеялся в ответ и заверил меня — так оно и есть. И вскоре я смогу одна везде ходить свободно, это только для начала он опекает меня, стараясь не оставлять одну, потому что мне все это непривычно и я могу оказаться в трудном положении. Да, и еще мне надо привыкнуть самой распоряжаться деньгами и самой расплачиваться за свои покупки.
     Вот те на! Никогда в жизни не было у меня с собой денег, разве что милостыня, когда я шла в костел, а расплачивались за меня всегда или лакей, или горничная, или мой поверенный, или же купцы присылали счета прямо домой, и это было уже делом экономки. Не скажу, что я ничего не понимала в деньгах, нет, считать умела и даже вести финансовые бумаги, но наличности никогда при себе не держала. Ведь это же так утомительно! И опять пришлось Роману прочесть мне целую лекцию относительно того, как в настоящее время обстоит дело с оплатой покупок. Оказывается, если мне понадобится приобрести какую-то мелочь с лотка или съесть горячую собаку — я не успела содрогнуться, Роман пояснил, что так называется булочка с горячей сосиской. Я все равно содрогнулась: как можно есть на улице?! Так вот, за такую мелочь платят наличностью, а вот за крупные покупки расплачиваются карточкой из банка. Не успела я встревожиться, что мне придется завести такую карточку, как Роман меня успокоил. Оказывается, она у меня есть. И пояснил принцип ее действия. И тем не менее придется мне иметь дело с наличными. Без этого никак не обойтись, такие времена. И заодно ознакомиться с ценами. Очень они изменились за прошедшее столетие...
     Не успела я примириться с новой для меня проблемой, как оказалось, мы не только весь Париж проехали, но и пол-Франции, вот и Трувиль показался. Жадно всматривалась я в улочки этого приморского городка, надеясь увидеть знакомые, и радовалась, находя. Правда, городок очень вырос за те годы, что я в нем не была. Появился огромный комплекс казино, его еще не было, когда я в детстве приезжала сюда с родителями. А вот некоторые гостиницы остались ну в точности такие же!
     Полученный мною в наследство дом стоял на самой набережной, из окон наверняка можно любоваться морем, какая прелесть! На пороге меня торжественно приветствовала домоправительница. Боюсь, я несколько обидела ее, слишком небрежно ознакомившись с домом, но я очень торопилась. По опыту знала — вот-вот начнется отлив, а я так любила купаться в море! Согласившись с мнением экономки, что дом нуждается лишь в небольшом ремонте, поспешно проглотив приготовленный ею ленч, я уже погнала Романа на пляж, чтобы выбрал для меня подходящее место. Спешно влезла я в так называемый купальный костюм, который надевала на себя с закрытыми глазами, таким был он непристойным и ничего, собственно, не закрывал, почитай, я так голышом и осталась. Сверху набросила то, что продавщицы в магазине заставили меня купить как пляжное платье, и, к счастью, все это безобразие прикрыла большим купальным халатом из толстого белого материала, из какого шьют купальные полотенца. И в таком виде отправилась на пляж.
     И что же я там узрела?!
     Весь пляж был заполнен голыми людьми! Мужчины, женщины, дети без всякой разделительной границы, вперемешку. Ну, не совсем голые, малюсенький кусочек тела едва прикрыт лоскутком ткани, а остальное все на виду. Бесстыдно выставлено на всеобщее обозрение все тело, некоторые женщины даже разгуливали по пляжу и сидели вовсе без лифчиков! Я не знала, куда глаза девать.
     Поскорее забралась в своем халате под зонтик, выбранный для меня Романом, и принялась высматривать деревянные кабинки, запряженные лошадьми, которые заезжали в воду, и там дамы купались, загороженные со всех сторон кабинками. Ни одной кабинки не было! Да и зачем они в воде, вода ведь и без того прикрывает обнаженное тело, а здесь телеса выставлены на всеобщее обозрение уже на берегу. Стыд и срам!
     И опять вспомнился мне светлой памяти покойный батюшка. Это он, невзирая на протесты матушки, дозволил мне выслушать реляции заезжего путешественника английского мистера Бэйкера, который много рассказывал нам о южных островах и живущих там народах, совсем стыда не знающих и разгуливающих нагими круглый год. И зазорным это у тех людей не считалось. Правда, были те люди черными, чернокожими. Да ведь и эти, окружающие меня, даром что европейцы, недалеко по цвету ушли от диких негров. Еще бы, если без прикрытия весь день на солнце жариться, станешь черным!
     Должно быть, за эти несколько дней, что прожила я в двадцатом веке, революция какая-то во мне произошла, потому что я недолго колебалась. Сбросив халат, вышла из-под своего зонтика и направилась в море. Очень уж манила прохладная вода!
     Ах, какое же это было наслаждение окунуться в морскую воду! Плавать я с детства умела и опять, который уже раз, подумала, сколь многим обязана я в жизни Роману, ведь это он меня еще девочкой научил плавать. Всякий раз, как удавалось мне сбежать из-под присмотра гувернанток, мчались мы с ним к реке и там вволю плескались. С тех пор я не боюсь воды, наоборот, очень ее люблю. В любом виде — в озере, речке, море, а теперь вот и в современной ванне... И на лошадях ездить Роман меня научил, и править экипажем, и по деревьям лазать. И даже грести научил.
     Уж и не знаю, догадывался ли обо всем этом батюшка мой, во всяком случае никогда слова плохого на сей счет ни ему, ни мне не сказал, не слышала я от него укора.
     Из моря я вылезла, когда начался отлив. Вернувшись под свой зонтик, уселась на лежанке и уже смелее стала осматриваться.
     Без особого смущения разглядывая голые тела вокруг, я пришла к выводу, что своего мне стыдиться не надо, если и отличаюсь от других молодых женщин, то лишь в лучшую сторону. Вот только излишне бела моя кожа, ну просто ослепительно белая, поэтому, наверное, и привлекает внимание.
     Вскоре появился Роман. Внезапно появился, а пляж уже постепенно начинал пустеть, ибо вечер наступал, и солнце совсем низко над горизонтом висело.
     Я и не узнала своего кучера. Был он в длинных элегантных белых брюках и легкой рубашке в полоску, в каких обычно моряки ходят. И босиком был. Только по лицу и узнала, что это Роман.
     — Вельможная пани ну совсем что малый ребенок! — упрекнул он меня сурово. — Глаз да глаз за пани нужен. Ну как можно столько времени сидеть на солнце неподвижно, предупреждали же — от этого большой вред здоровью и кожа обгорит. Особенно такая, как у пани, к солнцу совсем непривычная. Ну и что, что вечер? Солнце еще вон как пригревает, и весь правый бок у пани красный! Следовало халат накинуть и совсем в тень зонтика спрятаться. А еще лучше ничком лечь, закутавшись в халат, для того он и куплен!
     — А мне смотреть хочется! — капризно возразила я, но сразу почувствовала себя девчонкой, за которой всегда Роман присматривал. И ведь всегда его слушалась, знала: плохому не научит. — А если лежать, то как я глядеть буду?
     — Завтра пани специальным кремом намажется, что тогда в магазине купили, я расплачивался помню за что. А пани совсем об этом креме от солнца позабыла. С утра перед тем, как на пляж идти, Флорентина всю пани намажет, а потом приедет пани Борковская, так я немного передохнуть смогу.
     Подняв с песка мой купальный халат, Роман беспрекословным жестом протянул мне его, и я покорно надела, хотя уходить с пляжа очень не хотелось. Оказалось, меня и не уводят с пляжа. Роман повел меня к столикам под зонтиками, где подавались прохладительные напитки и откуда на весь пляж открывался замечательный вид. А сама я и не догадалась! Прекрасная идея!
И тут я вспомнила, что мне говорил Роман о наличности.
     — Минутку, но ведь наверняка за такими столиками надо платить сразу же, а у меня нет совсем денег.
     — Есть у пани деньги! — возразил Роман, подавая мне небольшой изящный бумажник из кожи. — И не мешает, пока пани будет отдыхать здесь за столиком, ознакомиться с тем, как выглядят теперешние деньги.
     Сунув бумажник в карман купального халата, я крепко завязала пояс и подумала: сколько еще всего должен рассказать мне Роман, сколько я еще не знаю о времени, в котором очутилась столь внезапно! Что же, всю ночь продержать Романа в кабинете, не дав человеку выспаться? Ведь придется же мне без него оказаться в затруднительном положении, и что тогда? А вот вроде бы подходящий случай...
     И опять приняла я поистине революционное решение, что еще несколько дней назад показалось бы мне безумным. И опять на помощь пришло воспоминание, на сей раз поездка с Романом и мальчиком-конюшим к соседям Забродским.
     Когда возвращались, метель разыгралась и застала нас в чистом поле. И опять Роман от смерти меня спас, сумев найти пустую в эту пору хату лесоруба и загнав в нее нас всех вместе с лошадьми, которых, я в этом не сомневалась, непременно волки бы сожрали, всю ночь вокруг хаты завывавшие целыми стаями. Тогда еще показалось мне совершенно неприличным провести ночь в одной избе с холопьями своими да лошадьми, и только опосля батюшка всю глупость мою девичью мне раскрыл и большую награду Роману выдал.
     Помогло воспоминание!
     — Роман со мной за столик сядет! — не терпящим возражения тоном распорядилась я. — Напитки прошу и для меня, и для себя заказать. И пока буду с деньгами знакомиться, прошу мне в этом помочь, а также пояснить несколько недоумений, что у меня возникли, пока я на пляже одна сидела. Да и не люблю я говорить с человеком, который столбом торчит надо мной, уж Роман-то об этом знает.
     Я ожидала возражений и приготовилась еще кое-какие резоны привести, но, оказалось, уговаривать Романа не было надобности. Ни слова не говоря, он сел рядом со мной за столик, словно холоп всю жизнь привык с госпожой графиней за столиками просиживать. И сразу велел мне все монеты из портмоне высыпать на стол, чтобы хорошенько рассмотреть.
     В бумажнике были не только монеты, но и ассигнации, вот только золота и серебра там не оказалось. Роман пояснил, что и золото, и серебро давно вышли из употребления, бумажными деньгами замененные. Тут я поняла — из-за этого и цены так выросли. Копейка, которая некогда свою силу имела, теперь вовсе без внимания.
     Когда я услышала от Романа, что мои апартаменты в «Ритце» стоят девятнадцать тысяч франков в сутки, я поняла, почему горничной он дал сто франков на чай. Боже! Ведь в мое время за двадцать тысяч франков можно было прожить целый год! Ну, без особой роскоши, но и не слишком экономя.
     Переживя очередной шок, я спросила у Романа:
     — А сколько у меня вообще денег? Сколько было... раньше... я и без того прекрасно знаю, но чего стоят эти средства теперь?
     — Могу пани утешить, состояние ваше выросло за столетие неимоверно.
     И в ответ на мой удивленный взгляд пояснил:
     — Цены на недвижимость подскочили в несколько тысяч раз. Да и земля тоже. Безо всяких расходов цена одного и того же участка вдруг выросла просто из-за его выгодного местоположения. А после того, как в Польше сменился государственный строй, милостивая пани получила обратно свою собственность. Да и здесь, во Франции, наследство, оставленное пани месье Хербле, намного превышает суммы, известные пани графине на момент ее выезда из своего поместья. Впрочем, точную сумму сможет назвать лишь месье Дэсплен.
     В нервах я одним глотком выпила все вино, что заказал мне Роман, и жестом потребовала повторить. Сама знаю, месье Дэсплен завтра ознакомит меня во всех подробностях с моим имущественным положением во Франции. И наверняка получу я немало, хоть два года смогу жить в «Ритце», только не сделаю такой глупости.
     — Минутку... А о каком изменении государственного строя упомянул Роман? О революции в России я уже знаю, о двух мировых войнах — тоже. А при чем здесь государственный строй в Польше?
     Пришлось мне выслушать очередную историко-политическую лекцию Романа, на сей раз об устройстве послевоенной Европы после победы над немцами. Впрочем, видя по моим глазам, что я все равно ничего не понимаю, Роман посоветовал лучше вечерком прочитать об этом на досуге умные книги.
     — К черту политику! — разошлась я. — К черту государственный строй!
     И спохватилась. Как я выражаюсь? Куда делось воспитание барышни из шляхетской семьи? Как, однако, пагубно действует всеобщее падение нравов!
     И схватив стакан, я снова осушила его до дна. Роман осуждающе поглядел на свою госпожу. А мне уже море было по колено.
     — А еще... а еще, — несколько заплетающимся языком начала я, — вот чего никак не пойму. Почему Эва Борковская ничему не удивляется и по-прежнему считает меня своей подругой, хотя я была ею более ста лет назад? Ее тоже неведомая сила перенесла через временной барьер?
     Роман позаботился о добавке вина для меня и пиве для себя, после чего тяжело вздохнул и попытался доступным мне языком объяснить сложные вещи:
     — О научной стороне дела не станем говорить, правильно? Для пани это слишком сложно, да и я не все понимаю. Но вот почему вы, например, не спросили о месье Дэсплене? Он ведь тоже ничему не удивляется, правда? И вы, пани графиня, как бы это понятнее выразить... для всех здесь самая что ни на есть современница. Я уже имел случай упомянуть о четвертом измерении, о том, что во времени ничто не пропадает бесследно. Вас все считают своей хорошей знакомой, которая на несколько лет отошла от жизни в парижском свете и заживо погребла себя где-то в глубинах своих польских поместий. А теперь возвращается к привычной жизни. Пани Эва Борковская является пра-пра... дайте-ка сосчитать как следует... ведь я сам жил в то время... правнучкой панны Вильчинской, которая была вашей хорошей приятельницей, а пани в настоящий момент является как бы пра-пра-пра-правнучкой самой себя...
     От всех этих правнучек у меня закружилась голова. Нет, наверняка не от вина, не могла же я опьянеть от такой малости, всего три глотка легкого вина! И решила — принять Романово пояснение на веру, не вникая в его смысл, иначе спячу. Может, я бы уже спятила, если бы не врожденное легкомыслие и любовь к жизни. Короче, оптимизм не дал мне пасть духом, а в данном случае ему на помощь, очень кстати, пришел вертолет.
     Уже давно услышала я какой-то посторонний звук, который словно с неба спускался. Подняв глаза, я и в самом деле увидела над собой в небе нечто.
     — А это еще что такое? — ткнула я пальцем в непонятный грохочущий предмет.
     — Вертолет, — не поглядев даже, ответил Роман. — Нормальная вещь. Много теперь этого летает, и вертолеты, и самолеты. К примеру, можно за два часа перелететь из Парижа в Варшаву, а океан перелетают за восемь часов. А из Варшавы в Копенгаген лету и вовсе меньше часа. Жалею, что, когда мы по Парижу ехали, я не показал пани какой-нибудь аэропорт, там, на месте, и объяснил бы все поподробнее, но времени у нас было в обрез. Ничего страшного, в ближайшее время займемся воздушным транспортом.
Меня охватило какое-то безумие.
     — Я хочу на этом полететь! — задрав голову и не сводя глаз с летящей машины, упрямо заявила я.
     — Никаких проблем! — улыбнулся Роман. — Когда? И куда?
     — В Америку.
     — С Америкой выйдет некоторая заминка. По всем странам Европы ездить можно без разрешения, а вот Соединенные Штаты и Канада требуют визу. Слишком много туда лезет всяких нежелательных иностранцев.
     — Ну тогда в Лондон.
     — В Лондон — в любой момент. Когда пани прикажет?
     Я взяла себя в руки. Очень хотелось полетать по воздуху на таком аппарате, даже если это будет последним, что мне удастся сделать в жизни. Но не могла я себе этого позволить, сколько еще всего меня ожидало! Придется полет отложить, ведь я еще не встретилась и не поговорила толком с Эвой Борковской, не привела в порядок дом в Трувиле, не занялась дворцом в Монтийи, где следовало нанять прислугу и открыть ту самую, запертую комнату. Месье Дэсплен звонил мне — вот уже звонил, и я так просто об этом говорю, как о деле обыденном! Так вот, он позвонил, потому что обнаружил отсутствие каких-то важных документов, а они могли оказаться именно в той запертой комнате. А еще...
     Я лихорадочно пыталась вспомнить еще предстоящие мне неотложные проблемы, чему очень мешал грохот над головой, и не могла. Нет, подождет вертолет, не до развлечений мне, когда предстоит столько срочных дел.
     — Через неделю, — ответила я Роману. — Полетим через недельку. Неделю я проведу здесь. Позаботимся о необходимом ремонте в доме, встречусь с Эвой Борковской. А потом вернемся в Париж, и там Роман сделает все для того, чтобы можно было слетать в Лондон. Была я в Лондоне однажды, еще совсем маленькой девочкой, и хочу теперь увидеть его, когда стала совсем взрослой.
     С трудом рассталась я с пляжем — с этим столиком, со своим зонтиком — и отправилась домой. Помогая мне переодеться к ужину, Флорентина озабоченно заметила, что на моем лице и теле явственно видны следы загара. «Чуток обгорела графинюшка», — так выразилась Флорентина, хотя я никаких неприятных ощущений не испытывала. И правда, лицо немного порозовело, но ведь это не страшно? Как и Роман, Флорентина настоятельно советовала мне, будучи на пляже, все время сидеть в тени, не высовываясь на солнце, иначе вместо желаемого загара я просто так обгорю, что вся шкура слезет. И не забывать смазывать все тело косметическим маслом от загара.
     Полагаю, впечатлений для одного дня было даже слишком много. Неужели я только сегодня утром выехала из Парижа? А кажется, прошел целый месяц. И опять я ощутила настоятельную необходимость остаться одной и спокойно все обдумать.
 

*    *     *

     Утром я проснулась рано, не терпелось снова на пляж. Роман рискнул оставить меня под зонтиком одну, еще раз повторив свои наставления, главное из которых — не дай бог, обгореть. Близился прилив, меня неудержимо тянуло в море.
     Сидя под своим зонтиком и ожидая, когда прилив будет в полной силе, я вспоминала только что просмотренный по телевизору фильм по роману Жюля Верна. Роман научил меня ставить и включать видеокассету (теперь я знала эти премудрые слова), и я в тишине и спокойствии, еще до завтрака, опять просмотрела полюбившийся фильм. И разрывалась между двумя желаниями — смотреть фильм или мчаться на пляж!
     Впрочем, там передо мной тоже разворачивались удивительные картины, да и искупаться хотелось.
     Сидя под зонтиком и любуясь морем, я пыталась отгадать, какую это даму Роман так полюбил в девятнадцатом веке, что из-за нее и столетия поменял, и на безбрачную жизнь решился. Наверняка это не была я, ведь ему уже стукнуло пятнадцать, когда я только родилась, а трудно предположить, что он воспылал страстью к младенцу... Да и впоследствии сомнительно, чтобы полюбил меня пятилетней или десятилетней девочкой, хотя любовь его и заботу я всегда чувствовала, но это было совсем другое. А дама его сердца наверняка бывала в нашем доме, раз всю свою жизнь Роман посвятил мне, я же родительского дома до замужества не покидала. Да, всю жизнь свою посвятил Роман нашей семье и в первую очередь мне, причем заботился как о родной дочери, но делал это так деликатно, так незаметно, что вот только теперь я смогла в полной мере оценить его заботу и понять, скольким ему обязана. И какой он слуга? Нет, не холоп он, не слуга, а просто лучший друг, защитник и опекун, который никогда, даже вот и в этом, двадцатом веке не позволял себе панибратства и хоть малейшей бесцеремонности по отношению ко мне.
     И пока я мысленно перебирала в памяти всех знакомых дам, кузин и даже не родственниц, гадая, которая из них могла завладеть сердцем Романа, вдруг какой-то мужчина бесцеремонно сел на песок рядом с моим лежаком и как ни в чем не бывало спросил:
     — Шведка или немка?
     Меня так удивил его вопрос относительно моей национальности, что я от неожиданности ответила:
     — Полька.
     — И что, мадемуазель только что вышла из больницы или из тюрьмы?
     Какой глупый и бестактный вопрос! А спрашивает так, словно уверен — не ответить я просто не могу.
     И я действительно ответила, хотя доброе воспитание во мне взбунтовалось:
     — Ни то ни другое. Почему вы спрашиваете? И что это вообще за допрос?
     — Да потому что мадемуазель белоснежна как первый снег. Меня просто интересует, где можно сохранить такую белизну. За Полярным кругом? В Гренландии? А мадемуазель — полька, говорят, у вас были какие-то неприятности в Сибири? Так это там?
     Ой, были, были неприятности, сколько поляков ссылали в Сибирь в разные времена, но ведь когда это было! И лично мою семью такие неприятности не задели. И вообще, никто мне этого незнакомца не представил, а он так непосредственно меня расспрашивает, словно мы уже годы знакомы. Впрочем, нет у современных мужчин привычки представляться, это я заметила еще на встрече в конторе нашей акционерной компании, тогда месье Ренодена мне тоже никто не представил.
     Впрочем, независимо от теперешних нравов, по воспитанию я осталась дамой девятнадцатого века и не горела желанием продолжить разговор с незнакомым мужчиной. А когда он опять хотел о чем-то спросить, я так холодно на него взглянула, что у него всякая охота отпала. Хотя сам по себе был он мужчина интересный, молодой, и, представь мне его какая-нибудь тетушка на балу, я бы охотно записала в свой бальный карнет** и мазурку, и даже вальс с ним. К тому же на балу он бы наверняка был одет. Ну и я, разумеется, тоже...
     Молодой человек, вздохнув, заметил:
     — Ах, мадемуазель, ну сделайте же что-нибудь для того, чтобы сдержать мою болтливость! Меня ведь на самом деле заинтересовала невиданная белизна вашей кожи, в жизни не доводилось такого видеть, а я врач, мне по роду службы положено знать причины. Что явилось причиной такой белизны, образ жизни или наследственные особенности кожного покрова? Все женщины в вашей семье были такими беленькими?
     А, ну если он врач... У меня отлегло от сердца. И я ответила уже не столь сухо и сдержанно:
     — Понятия не имею, какая у меня кожа. В роду у нас все были беленькими, потому что, как и я, избегали солнца. А вот теперь я решила попробовать немного загореть.
     — В таком случае — соблюдайте умеренность, это я вам как врач советую. А почему вы избегали солнца? В последнее время считается, что чрезмерное воздействие солнечных лучей вызывает рак кожи. Это вас испугало? Во всяком случае, вы правильно делаете, что загорать начинаете в тени.
     Я же не имела понятия ни о каких опасениях относительно рака кожи, а вот как объяснить ему, все ли в нашей семье были такими белокожими, что в мое время и в нашем кругу белая кожа считалась самым драгоценным элементом красоты светской женщины? А такая загорелая кожа, которую я тут вижу абсолютно у всех, считалась вульгарной и присущей только низшему сословию. А если светская женщина появлялась на солнце без специального кружевного зонтика, без шляпки и перчаток, все на нее оглядывались и были шокированы.
     Нет, не стала я всего этого рассказывать, хватило ума. Просто шутя произнесла:
     — Видите ли, я всю жизнь прожила в густом и темном лесу, таком густом, что ни один солнечный луч не пробивался сквозь кроны деревьев. Бродила по лесу, собирала грибы, ягоды, а вода в маленьких лесных озерах слишком холодна для купания.
     — Великий Боже, где же мадемуазель нашла такой замечательный лес? — воскликнул экспансивный доктор. — И почему вы проводили там свою жизнь? Может быть, вас там силой удерживала какая-нибудь злая колдунья? Впрочем, есть правда в том, что вы мне рассказали, об этом свидетельствует и здоровье, которое так и брызжет из мадемуазель. Ведь я сидел и голову ломал, как может быть такой здоровой горожанка в наше время? Что ж, осталось проследить лишь за тем, как ваша кожа воспримет выход из темного леса на залитый солнцем пляж.
     Не зная, как закончить этот смущавший меня разговор, я что-то буркнула насчет того, что вроде бы пришло время искупаться и придется прервать нашу интересную беседу. Спрятав волосы под купальную шапочку, я решительно направилась в море.
     Нахал поспешил за мной. Он еще не подозревал, что я отличная пловчиха. Зайдя по пояс в воду, я устремилась прямо в открытое море. Сначала он от неожиданности отстал, а пока нагонял, я уже была далеко, да и не поговоришь нормально во время плаванья.
     Тут со мной чуть не произошел неприятный случай. Стремясь всеми силами отдалиться от незнакомца, я так энергично плыла, что не обращала внимания на окружение и чуть не столкнулась с большой деревянной доской с парусом, напоминающим крыло бабочки. Потом уже стала осторожнее, ибо на таких досках мужчины и женщины забавлялись, соскальзывая с большой волны и вихрем взлетая на нее. Надо будет и мне попробовать. Думаю, это не очень трудно. Часто крыло бабочки ложилось на набегавшую волну, но его легко и смеясь поднимали, так что это не должно быть очень трудным делом.
     Доктор где-то затерялся. Наплававшись вволю, я вышла из моря и, чтобы обсохнуть, немного постояла на солнце. И сразу почувствовала, как сильно оно припекает. Ой, недаром меня так все предупреждали, вот, в самом деле, словно огнем жжет!
     Я поспешила под свой зонтик. Роман уже там поджидал меня.
     — Если милостивая пани графиня разрешит, я бы осмелился посоветовать — сейчас пляж покинуть. Солнце в полдень самое сильное, к тому же время перекусить. Пани уже искупалась, теперь имеет смысл прийти ближе к вечеру, перед самым отливом. А излишек солнца для пани вреден, все говорят.
     Я и сама уже чувствовала этот излишек на всей коже. Доктор наконец разыскал мой зонтик, но увидев меня вместе с Романом, лишь издали поклонился и не стал приближаться.
     Я послушно отправилась домой. Пришлось принять несколько процедур: ополоснуться после морской воды, натереться кремом, в чем мне помогла Флорентина, на спине ведь я бы сама не смогла размазать крем.
     А Флорентина знай приговаривала:
     — Так я и знала, солнце уже себя показало, вот здесь и здесь виден край купальника. Я бы советовала сегодня вообще больше не выходить на пляж. Ведь madame le comtesse*** такая беленькая!
     Господи, как же они все надоели мне с этой моей белизной, которой я так гордилась всю жизнь! И опять сказалось с молоком матери впитанное правило: неприлично отступать от общепринятых правил, неприлично выделяться. Именно следование этой заповеди подгоняло меня поскорее стать такой, как все — смуглой, обгорелой, о Езус-Мария! А если меня вдруг неведомая сила опять внезапно возвратит в мое время? Как я там покажусь, такая черная?
     Переодевшись, я вышла из дому, и тут к крыльцу подъехал один из этих самых... никак не привыкну... автомобилей. Из него в спешке выскочила молодая рыжеволосая особа, уже издали протягивая ко мне руки. Я глянула — Эва Борковская, никакого сомнения. Постаревшая на несколько лет, с волосами совсем другого цвета, но, к моему изумлению, — она!
     Мы обнялись, плача и смеясь.
     И вот с этого мгновения моя жизнь потекла в ускоренном темпе, потому что рядом оказался человек, которого я могла без всяких сомнений расспрашивать обо всем, что меня интересовало.
     Эва представила мне своего мужа Шарля, с которым мы еще не были знакомы. После этого все поспешили за столик, чтобы вместе пообедать. И не еда оказалась главной в нашем обеде! Глядя на Эву, я училась всему: как сейчас себя держат женщины из высшего общества, как едят, сидят за столом, как говорят, смеются, возмущаются, какие словечки употребляют. Жадно оглядывала я одежду своей подруги, а она походя, деликатно, но решительно дала мне понять, что даже неприлично ходить без маникюра и педикюра, и посоветовала, к каким мастерам обратиться. Говорила в основном Эва, я лишь жадно слушала, впитывая в себя познания как губка. Узнала, как живет Эва, как работает. Да, да, она работала, как мужчина, хотя муж ее был человеком состоятельным и у Эвы не было необходимости работать. По ее словам, работала она для удовольствия и душевного удовлетворения в какой-то огромной фирме, занимающейся рекламой. Вот так я узнала много интересного и о рекламе. И потом я не переставая черпала полными горстями из сокровищницы познаний своей подруги. От нее узнала я много нового о людях известных и богатых, об актерах и актрисах, от нее же услышала впервые слово «секс»...
     Через пять дней я была уже совсем другой женщиной.
 

*     *     *

     Не полетела я в Лондон через неделю.
     Все началось с того, что, когда мы все трое — Эва, Шарль и я — сидели под зонтиком на моем пляже, к нам внезапно подошел тот самый доктор, который предостерегал меня от последствий загара. Подошел и заговорил со мной так непосредственно, словно мы с ним сто лет знакомы:
     — Поразительная мадемуазель женщина! Первый раз встречаю молодую пациентку, которая так следовала бы советам врача. Мадемуазель уже не такая ослепительно белая, а вместе с тем вам удалось как-то не сгореть. Ну и характер у мадемуазель!
     И обернулся к моим спутникам:
     — Разрешите представиться: я Филип Вийон, врач-терапевт. Как видите, я просто потрясен вашей знакомой! Идет всего четвертый день, а она уже может похвастаться очень ровным и здоровым загаром. Правильно я еще с первого раза заметил — у вас очень здоровый организм, но вот что к тому же еще и характер сильный — никак не ожидал.
     Я не успела и рта раскрыть, как Эва, рассмеявшись, подтвердила:
     — Вы совершенно правы, месье, я и сама поражаюсь выдержке своей подруги. Хотя, с другой стороны, меня возмущает, как можно довести себя до такой белизны, на столько лет скрыться от солнца! И больной муж — вовсе не оправдание!
     — Ага! — подхватил доктор и шлепнулся на песок рядом с нами. — Теперь понятно: пани ухаживала за больным мужем. И с каким же результатом, если позволено будет спросить?
     — Со смертельным! — сердито ответила я. Мне очень не понравилось, что Эва разоткровенничалась с совсем чужим для меня человеком. Какое она имела право рассказывать обо мне этому доктору, пусть и симпатичному, но которого я знаю без году неделю?
Видя, что я разгневалась, доктор Вийон попытался изобразить печаль на лице, но легкомысленная Эва пошла еще дальше.
     — Э, да зачем притворяться? — махнула она рукой. — Благодарение Господу, что он умер, радоваться должна! Я до сих пор не могу понять, как ты вообще могла выйти замуж за этого отвратительного графа?
     Я промолчала. Не стану откровенничать в присутствии посторонних, ведь и с Шарлем я совсем недавно познакомилась. Но если честно, то я и сама не могла этого понять. Хотя... достаточно вспомнить положение, в котором я тогда оказалась. Графский титул нашей фамилии, может, и постарше лет на двести моего супруга, да что толку, если наша семья к тому времени оказалась совсем без средств. Старшая из дочерей, бесприданница, я могла принести в качестве приданого лишь свою молодость и красоту, что вполне удовлетворило моего будущего супруга. Ну, еще образование, на него родители, особенно батюшка, денег не экономили. К сожалению, много тратил батюшка и на свои многочисленные научные изыскания, в результате чего семью буквально по миру пустил. И никаких родственников, на чью дарственную или наследство мы могли хотя бы в будущем надеяться. Родители еле-еле сводили концы с концами, поэтому предложение руки и сердца богатого графа явилось просто нежданным даром небес. Что с того, что жених был старше меня на сорок лет, страшен как черт и весь в болезнях? Меня не спросили, да и что я могла решить, глупая, шестнадцатилетняя девчонка, жизни не знавшая? Даже будь я поумнее и поопытней, видя, как радуются бедные родители богатому зятю, по-другому поступить не могла. А Эва...
     Да, одна Эва отчаивалась из-за меня, плакала и пыталась отговорить. Вспомнив ее тогдашнее отчаяние, я сразу перестала на нее сердиться, ведь жалела она меня всем сердцем. А потом так получилось, что перед самой моей свадьбой Эве пришлось уехать из наших краев, и свиделись мы лишь теперь. Через сто лет!
     Гнев быстро охватил меня и так же быстро прошел, когда я вспомнила свою подружку в ту тяжелую для меня пору. Единственный человек, который меня пожалел.
     — Ну ладно, чего уж там, — примирительно проговорила я, — за графа я вышла ради денег. Ты же сама знаешь — родители остались нищими, мой дочерний долг повелевал мне спасти их. И я, глупая девица...
     — Во-первых, глупой ты никогда не была! — перебила меня Эва. — А чтобы обеспечить родителям достойную старость, не обязательно было выходить замуж.
     — Интересно, что я еще могла сделать? — удивилась я.
     — Учиться, а потом работать! — убежденно заявила Эва, — деньги зарабатывать. Семью бы содержала! Впрочем, припоминаю, вам тогда и в самом деле нелегко приходилось. Мать вся в детях, мал-мала меньше, отец — в научных опытах. Ах, как я любила твоего отца, как его уважала! И не смею тебя осуждать. Если благодаря выгодному замужеству ты помогла семье — значит, так ты решила. А они и вправду вылезли из нужды? Тогда, может, ты и правильно поступила. А если ты совершила ошибку, уж сполна за нее заплатила, зато твои родители на старости лет жили в довольстве и спокойствии. И я ни от кого не слышала, чтобы ты проклинала свою судьбу!
     А я ведь и впрямь никогда и никому не жаловалась. Значит, так было Богу угодно...
     — Простите, а чем болел ваш муж? — задал профессиональный вопрос доктор Вийон. Господи, чем только он НЕ болел?!
     — Да всем, — вздохнула я. — Хроническое несварение желудка в сочетании с невоздержанностью в пище, да что там — просто чудовищное обжорство. Желчный пузырь. Печень. Постоянные колики. Частичный паралич ног, ревматизм, вечные простуды, из носу текло постоянно, руки дрожали, глаза плохо видели и гноились. Да, еще сердце и почки! В молодости он вел весьма нездоровый образ жизни...
     И прикусила язык — вот разболталась некстати, еще не хватает рассказать этим полузнакомым людям о венских куртизанках, в развлечениях с которыми он погубил здоровье. «Они из него все жизненные силы высосали!» — не раз шептали мне приживалки матери. Впрочем, о куртизанках я узнала намного позже, а о способе, каким те высасывали жизнь из моего супруга, так и до сих пор не имею представления. Ну, впрочем, сейчас немного догадываюсь.
     И о ста двадцати колдунах****, которые он в мое отсутствие, будучи в гостях, слопал в один присест вместе с фляками*****, в таком жирном бульоне, которого мне в жизни еще не приходилось видеть. И, не дожив до рассвета, скончался.
     Я ту ночь провела в конюшне — рожала чистокровная кляча. Мы с ветеринаром и Романом всю ночь там провели — жеребеночек родился здоровенький. Но когда я вернулась домой, ко мне прислали гонца со скорбной вестью. За врачом посылали, но тот тоже присутствовал при родах — рожала баронесса Бжезинская, и акушеру пришлось выбирать — спасать две жизни или одну, уж очень трудные роды были у баронессы, не то что у моей клячи.
     Задумавшись о страшных превратностях судьбы, что выпали мне на долю, я как-то на время отключилась от общего разговора и подключилась в тот момент, когда Эва с восторгом вспоминала леса моего родного края.
     — Ox, какие чудесные чащобы, а до войны, по слухам, и вовсе были непроходимые дебри. Сейчас, говорят, много деревьев вырублено, хотя вроде бы стали следить и за молодняком, и лесничества подключились к новым посадкам. Знаете, доктор, я ведь не представляла, в каком положении оказалась моя подруга, иначе непременно поехала бы к ней в Секерки, чтобы оторвать от ложа этого умирающего старца. Надо же молодой женщине и о себе подумать. Но так случилось, что мы как-то потеряли друг дружку из виду и последние годы не встречались. Теперь тоже встретились случайно, благодаря парижскому нотариусу. Разумеется, в том, что мы растерялись — моя вина. Кася все время находилась в одном месте, а меня носило по миру, то и дело сменяла адреса.
     — Вот уж не знаю, следует ли жалеть, что вы не вывезли подругу из ее дремучих лесов, — галантно возразил доктор. — Судя по всему, пребывание в лесной глуши оказалось очень полезным для ее здоровья и внешнего вида. И я весьма рад, что молодая дама предпочитает умеренность чрезмерности, в том числе, надеюсь, и в еде.
     Вспомнились мне опять несчастные колдуны — нет, от обжорства я уж точно не умру! Но неизвестно почему я заговорила не о чревоугодии, а о своей любимой лошадке. Колдуны напомнили, что в ту ночь родилась моя обожаемая Звездочка.
     — А ведь Астра******  до сих пор является моей самой любимой верховой лошадкой! — похвасталась я.
     — Ты занимаешься конным спортом? — почему-то удивилась Эва и сама себя перебила: — Ну как же, помню, у вас всегда были и свои лошади, да и на государственном ипподроме в Служевце ты занималась в конно-спортивной секции. В пять утра не ленилась вставать! Боже, с каким же наслаждением я тобой восхищалась!
     Шарль, до сих пор в молчании слушавший наш разговор, рассмеялся.
     — Странно как-то ты выразилась, дорогая — «восхищалась с наслаждением»! Может, пояснишь?
     — Ну как же, с одной стороны, я гордилась подружкой, которая отлично ездила верхом, а с другой — радовалась, что мне самой не надо для этого вставать в пять утра. Знала, что вот сейчас Каська мчится на беговую дорожку, и, с наслаждением поворачиваясь на другой бок, сладко засыпала.
     — В таком случае, ма шер, я отважусь на не совсем тактичное замечание, — улыбаясь заметил Шарль. — Если бы я не знал, что ты не сомневаешься в моих чувствах и знаешь, что я никогда не променяю тебя ни на какую другую женщину, я бы решился заметить — подчеркиваю, это ни в коей мере не критика...
     — Что бы ты решился заметить? — не выдержала Эва.
     — Что твоя подружка, а вы ведь с ней, насколько я знаю, ровесницы, так вот, твоя подружка выглядит моложе тебя...
     И он опять замолк.
     — Ну! — мрачно подбодрила мужа Эва. — На сколько?
     — Как минимум, года на три! — решился наконец Шарль. — И я уверен — дело здесь в лошадях.
     Мы с Эвой переглянулись и расхохотались.
     — И ты уверен, что это не свежий лесной воздух? — уточнила Эва.
     — Даже если бы я так думал — ни за что бы тебе в этом не признался. Мне вовсе не улыбается подхватить ревматизм, все эти болячки в печенках-селезенках и частичный паралич, чтобы ты расцветала и молодела, ухаживая за мной.
     — Ну знаешь! Кажется, ты своего добьешься — я тоже займусь конным спортом! — рассмеялась Эва.
     А я сразу почувствовала симпатию к этому незнакомому мне Шарлю. Возможно, он не очень строен и красив, несколько даже неуклюж, но он просто излучает доброту и внимание к людям. Да нет же, у него очень приятное лицо, такое, что не заставляет женское сердце сильнее биться от волнения, но сразу вызывает доверие. Ах, как счастлива Эва, что у нее есть человек, который является для нее опорой и поддержкой. И как любит ее!
     Что же касается утверждения, будто я выгляжу на три года моложе Эвы, то я не придала этому значения и полностью проигнорировала, сочтя обычным комплиментом. Дело в том, что чем дольше я присматривалась к Эве, тем больше она меня удивляла. Во многом. Я бы, например, ей и двадцати лет не дала. Лицо свежее, кожа прекрасная, движения живые и порывистые, как у молодой девушки, и... Минутку, что это она сказала, что я вставала в пять утра и отправлялась в какую-то конно-спортивную секцию на какой-то ипподром? Как она его назвала? Из головы вылетело. Ах, да, Служевец, слышала я, под Варшавой где-то такая пригородная местность. Но что у меня может быть общего с этим каким-то Служевцем?
     И я вдруг вспомнила, что настоящее имя Эвы — Эвелина, и я знала ее под этим именем, а тут вдруг привыкла вот к этой Эве, которую в последнее время вижу каждый день, совсем позабыв об Эвелине, которую ведь должна лучше знать! Что за путаница, что за сложности несусветные! Не буду о них думать, а то сразу начинает мутиться в голове и я вовсе перестаю соображать.
     Но как не думать, если вспомнилось вдруг важное? Я уже давно чувствовала, что подспудно меня мучило, хотя в общей свистопляске перепутанных понятий и событий мучило многое. Теперь вот отчетливо всплыло: а кто мы с Эвой такие? Кто такие вот в этом новом мире? Ведь обе — аристократки, она урожденная баронесса, а по женской линии правнучка Потоцких, я урожденная графиня и замужем была за графом, вечная ему память, и в моих жилах тоже течет княжеская кровь. А вот сидим тут на пляже с каким-то простым медиком, болтаем как с равным, а намедни я не погнушалась отобедать в обществе простых клерков, служащих моей акционерной компании. Да и месье Дэсплен, с которым я обращаюсь как с равным и слушаюсь его во всем, кто же он, как не простой стряпчий?
     Что же, теперь нет высшего общества, салонов, балов и раутов? Куда подевались социальные барьеры — тьфу! — отделяющие аристократию от простонародья? А прислуга? Прислуга ведь осталась, но она какая-то... ну, словно наравне с нами держится? Что же случилось с этим миром, неужели наступило какое-то ужасающее равенство, когда потомок князя и потомок плебея запросто могут подружиться и даже пожениться? Неужели в этом мире происхождение ничего не значит, в том числе и мое?
     И тут с немалым удивлением я отметила, что это меня не возмущает. И вообще не волнует...
     Видно, во мне опять отозвались воззрения покойного батюшки, вызывающие в ту пору всеобщее негодование, о том, что гораздо важнее происхождения знания, образование и характер человека. И отец зачастую в качестве негативного примера приводил даже потомков королевского рода. Неужели и в этом отношении я — точная копия своего батюшки?
     Должно быть, так.
     После таких рассуждений мне совершенно естественным показалось решение отобедать нам всем вместе с моим доктором, который как-то влился в нашу компанию и наверняка принят Эвой и Шарлем в качестве моего поклонника. Признаюсь, мне это было даже приятно.
     Вечер я провела с нашей компанией в казино и вышла оттуда, будучи, к своему изумлению, в большом выигрыше. Но гораздо больше выигрыша меня обрадовала возможность на собственном опыте узнать, что такое пресловутый азарт и каким образом наши большие господа проматывали за один вечер свои миллионные состояния. Глупые были эти господа, я вон выиграла, и немало.
     Ночью опять почти до утра смотрела телевидение, это получше всяких докладов и исторических трактатов дает представление о том, что собой представляет современный мир. Не переводя дыхания с ужасом познавала я мир, в котором все перевернулось с ног на голову. Женщины потеряли всякий стыд, теперь не они стали целью адорации мужчины, а сами когтями и зубами дрались за мужчин, зачастую насильно им навязываясь. И средства, которыми они пытаются очаровать мужчин, совсем не те, что в мое время. Теперь не только не скрываются телесные достоинства, но и выставляются на всеобщее обозрение самые отвратительные черты характера, за достоинство выдаются распущенность, абсолютное отсутствие стыда и совести, умение не только накормить, но и прокормить в случае чего своего мужчину и даже содержать его за счет дамы со всеми удобствами.
     И опять я, одна-одинешенька, потерянная в джунглях этой современной цивилизации, не знала, что и думать и как ко всему этому относиться.
     Не могла я Эву обо всем расспрашивать, она сразу заподозрила бы во мне что-то неладное, а Роману... Роман не женщина, его обо всем не расспросишь.
     Когда утром мы с Эвой шли на пляж и увидели сцепленных друг с другом наподобие собачьей пары двух молодых особ неизвестно какого пола, я с отвращением отвернулась, а Эва только заметила:
     — Да, в своей провинции ты совсем мохом поросла. Ну чего шокируешься?
     — Но ведь они...
     — Не совокупляются же, хотя совсем немного осталось, и такое, небось, вскоре увидишь. Даже меня раздражает эта всеобщая вседозволенность. Наши бабки при виде вот этой пары на месте бы скончались, а мы ничего — проходим мимо.
     — И ты тоже так себя вела?
     — Ну не совсем так, немного скромнее, секс напоказ меня никогда не привлекал. А сейчас мне полностью хватает Шарля, больше ничего не прельщает, и вообще мы решили в скором времени завести детей.
     Последнее меня не удивило, в конце концов, люди для того и женятся, чтобы у них рождались дети. И я поинтересовалась, почему же они не завели детей раньше, если уже пять лет как женаты. Эва беззаботно пояснила — хотели несколько лет попользоваться свободой и молодостью, а также проверить, крепок ли их брак, выдержит ли испытание временем. Сейчас, оказывается, разводятся чуть ли не все, кто поженился, а когда будут дети — это нежелательно.
     О безобразиях с разводами я уже знала из своего телевизора, хотя у меня это никак не укладывалось в голове. Никто не видел в этом особого скандала, даже церковные браки не были препятствием, там тоже давались разводы, а я никак не могла для себя решить — хорошо это или плохо? Конечно, если попадется такой муж... развестись с ним — милое дело, не придется всю жизнь коротать с нелюбимым, а с другой стороны — такая легкость в столь серьезных вопросах, бросают хороших мужей, бросают детей, разводятся из-за любого пустяка.
     Что уж говорить о людях, не связанных брачными узами. Чего только я не насмотрелась в тех видеокассетах, которые Роман, видно, специально для меня отобрал, чтобы знала, где я сейчас пребываю. Ну никак не могла я поверить, чтобы столь горячая любовь сразу охватывала два человеческих существа, чтобы они немедленно шли в постель, с непристойной торопливостью в ней тут же совокупляясь? Неужто в мире и в самом деле царит такая распущенность нравов?
     Не укладывается в голове и публичный показ всего этого. Зачем такие интимные стороны человеческой жизни делать всеобщим достоянием? Лишая себя остатков таинственности и интимности, женщины уж точно ума лишились — ведь это прямой путь к потере мужчинами всякого интереса к ним.
     За обедом мы много говорили о фильмах, всех, безусловно, возмущало засилье в них грубости и жестокости, что в первую очередь негативно сказывается на психике детей. Это доктор Вийон так заявил. Я, конечно, была с ним согласна, хотя сама больше помалкивала. Мои друзья в жестоких фильмах главным образом видят причину того, что среди молодежи стало столько преступников. А какими же вырастать детям, если они ничего другого не видят на экранах, кроме насилия и жестокости?
     Потом перешли на современную литературу, сыгравшую свою роль в воспитании таких детей и юношества, которых мы имеем. И тут выяснилось, что я совсем не читала этих книжек. Интересно, как я могла их читать, если даже не имела понятия об их существовании? Видя, что я не принимаю участия в общем разговоре, собеседники приступили ко мне с расспросами, и опять пришлось ссылаться на жизнь в глухом лесном краю и стенающего мужа.
     Поэтому первое, что я сделала, расставшись с друзьями, — отправилась в книжный магазин и закупила гору книг. Некоторые мне посоветовала пожилая и наверняка очень начитанная продавщица, другие я приобретала, руководствуясь названиями, причем предпочитала те, в которых говорится о женской доле, о трактовке взаимоотношений полов, о физиологии и еще о многих вещах, которые мне и в голову бы не пришли, не наслушайся я рассуждений за обедом.
     Зато вспомнила я о библиотеке в моем родовом польском гнезде. Отец собирал ее годами, и я в ней еще далеко не все книги прочитала. Волосы у меня поднялись дыбом. В этой библиотеке было несколько тысяч книг, чтения хватит на добрых пару лет, а жить когда? Запереться в доме и читать, читать... Нет, надо будет на досуге придумать что поумнее.
     Утром я чувствовала себя невыспавшейся, да и была такой, однако уже знала — двадцатый век начинает понемногу укладываться в моей голове в цельную картину. Я о многом узнала, но это вовсе не означало, что со многим примирилась, особенно в области морали и нравственных норм. Правда, многое в обычаях двадцатого века выгодно отличалось от привычных мне норм поведения девятнадцатого, и я с готовностью приняла новые.
     В этот день Эва устраивала у себя прием. Вот опять неожиданность — прием был совсем необычным. Происходил он в садике у ее дома, а единственным блюдом было нечто вроде похлебки из сыров, кипящей в огромном блестящем горшке. Каждый гость лично набирал эту жидкость большой разливательной ложкой на свой кусок хлеба, из-за чего случались забавные недоразумения.
     Знакомых было много, разного пола, а один молодой человек как пришел, так и не отступал от меня ни на шаг. Хорошо хоть имя свое назвал — Арман. В ответ я произнесла свое, не называя фамилии, а уж тем более графского титула, поскольку уже знала — это не принято. В компании незнакомых, случайно собравшихся людей надо было вести себя как можно непосредственнее, не забивая голову правилами так называемого хорошего тона.
     Как-то так получилось, что этот Арман целиком завладел мною, отбив всех прочих ухажеров, а я впала в так называемое фривольное настроение и только смеялась, когда он довольно бесцеремонно отталкивал очередного гостя, желавшего со мной познакомиться. Правда, был он очень строен, ловок, полон огня и смотреть на него было приятно. Играла музыка, начались танцы, танцевала и я, сначала приглядевшись — сумею ли, но вскоре поняла, что каждый танцевал, как ему нравится, никаких особых фигур и па не выделывалось. Можно скакать и прыгать, и дурачиться, лишь бы соблюдать ритм. Правда, некоторые фигуры вызывали у меня... ну, просто шокировали меня, уж слишком сильно партнеры обнимались и прижимались друг к дружке, но, боюсь, шокировали они только меня одну.
     А в общем, мне очень понравилось, я от души веселилась и лишь время от времени приходило в голову — а не попади я в двадцатый век, никогда бы не смогла так непосредственно веселиться, не думая о графском достоинстве и своем вдовьем положении.
      А потом приятный вечер закончился, и все захотели меня провожать, в первую очередь, разумеется, Арман. Не знаю, что бы я могла себе позволить ночью со своими фривольными мыслями и будучи в легком подпитии, к тому же не находящая спасения от огненных взглядов Армана, если бы не Роман. Только наша компания вывалилась из Эвиного садика, как я увидела свою машину. Роман ждал и с таким видом распахнул передо мною дверцу «мерседеса», что я вроде как сразу отрезвела и вспомнила о правилах хорошего тона. А потом, ночью, сама не знала — злиться мне на Романа, что не дал согрешить, или, напротив, радоваться этому? Напрасно нагляделась я столько эротических фильмов, напрасно так страстно танцевала с Арманом, все это вызывало в душе дотоле неведомые ощущения, а в голове — грешные мысли. Ведь имеет же женщина право хоть раз в жизни испытать то блаженство, о котором мне все уши прожужжали? И не подвергнуться в эти благословенные времена осуждению общества.
     О, я прекрасно знаю, где бы я нашла осуждение, но ведь ксендз-исповедник жил более ста лет назад...
 

*     *     *

     Весь следующий день вспоминала я прием у Эвы и свои рассуждения о телесном блаженстве и возможности его испытать, раз уж судьба меня забросила в такой легкомысленный век, что просто грех не воспользоваться. Очень таким мыслям способствовал Арман, который заявился с самого утра и весь день только и делал, что утверждал в грешных мыслях — и взглядом, и прикосновением. И показалось мне, что влюбилась я в Армана: вот человек, которого ждала всю жизнь. Не знаю, чем бы закончилось все это, если бы не приехал Гастон де Монпесак. Мы с Арманом находились в гостиной, уж не знаю, была ли там Флорентина, я ничего вокруг не замечала. Открытые настежь стеклянные двери гостиной выходили на широкую лестницу, спускавшуюся к морю. Какая-то машина подъехала к ступенькам и остановилась, я не обратила на нее внимания, ибо только что Арман схватил меня в объятия и поволок в спальню. Не сопротивляясь, я лишь глянула через плечо Армана и увидела взбегавшего по ступенькам Гастона.
     Страстный любовник, видимо, почувствовал, что держит в объятиях не живую женщину, а бесчувственное бревно. Поняв — дело неладно, он оглянулся и тоже увидел Гастона.
     — Сколько у тебя этих охранников? — раздраженно прошипел он.
     Не отвечая, я вырвалась из его объятий, спокойно оправила платье и повернулась к нежданному гостю. Гастон, увидев меня в несколько двусмысленной ситуации, на миг заколебался — входить — не входить, но я сама к нему обратилась.
     А для меня сомнений не было. Лишь увидев Гастона, я все поняла. Нет, не хочу я никакого Армана, и никакое блаженство мне не нужно, это я напридумывала под влиянием глупых фильмов и вина, и никогда бы не простила себе, свяжись я с Арманом. Да, есть мужчина, которому я без сомнений и сожалений вручила бы себя и всю еще предстоящую мне жизнь, и этот мужчина — Гастон!
Вот где пригодилось мне светское воспитание, умение держать себя в самых сложных обстоятельствах и найти из них выход. А я ведь только что чуть было не потеряла голову. Улыбнувшись гостю, я поздоровалась с ним так, словно ничего и не случилось, и представила друг другу мужчин, совершенно позабыв о том, что фамилии Армана я так и не знала. Арман вывел меня из затруднения, назвав свою — де Реталь. Оказывается, он Арман де Реталь. Наверное, назвать фамилию его побудил тот факт, что Гастон, представляясь, назвал свою.
     Я осмотрелась — Флорентины в комнате не было. Позвонив ей, я попросила принести нам какие-нибудь напитки.
     И на короткое время испытала странное ощущение, словно оказалась в своем времени и в своем доме. После смерти мужа мне уже приходилось принимать в своем доме двух мужчин, двух претендентов на мою руку и состояние, глядящих друг на дружку волком. А поскольку ни один из них не был мне близок душевно, я прекрасно справлялась с ними. Правда, в этом мне очень помогала прислуга. Тогда ее в доме было намного больше. Лакей обслуживал гостей, экономка продумывала меню, да и еще не случалось так, чтобы кто-нибудь застал меня в чьих-то объятиях.
     За двадцать пять лет своей предыдущей жизни я привыкла относиться к мужскому полу с холодной учтивостью, так нас, девиц, воспитывали. И эти, казалось бы, забытые навыки вдруг неизвестно откуда вернулись. К обоим своим ухажерам я старалась относиться одинаково, ничем не показывая истинного отношения ни к одному из них, хотя сердце мое разрывалось от любви и со страшной силой тянуло лишь к одному из них.
     Завязался довольно оживленный разговор, во всяком случае я очень старалась. Разговор ни о чем, поистине светский. Правда, один раз Гастон с сочувствием и довольно туманно намекнул, что некие неприятные вести из Парижа от месье Дэсплена могут испортить мне отдых на море, и поинтересовался, не звонил ли еще мой поверенный. Я ответила отрицательно и выразила удивление — как мог звонить месье Дэсплен из Парижа, ведь он, насколько мне известно, собирался на целый месяц уйти в летний отпуск и запереть свою контору. И тут выяснилось, что отъезд в отпуск ему пришлось отложить из-за очень важных событий, касающихся непосредственно меня. Откуда Гастон мог узнать об этом? Словно догадавшись о моих сомнениях, Гастон де Монпесак пояснил — он на скачках встретился с Полем Реноденом, и тот ему вкратце об этом и рассказал. Оказывается, ипподром в Монтийи, недалеко от доставшегося мне в наследство прадедова дома, вовсю развернул свою программу летних скачек и бегов.
     И тут мы сразу заговорили о лошадях, благодаря чему я получила возможность наконец-то сказать что-то умное. Кстати вспомнилось, что в Довилле, который находится совсем недалеко от Трувиля, тоже устраивают бега, и мне бы очень хотелось на них побывать. Знаете ли, я так увлекаюсь лошадьми. Я не только совладелица акционерной компании, но и сама люблю ездить. И если бы господа были так любезны...
     Господа, разумеется, были любезны, особенно Арман. Тот вообще повел себя вызывающе. И впервые показал, на что способен и с кем я имею дело. Совершенно наглым образом он демонстрировал перед этим, едва знакомым мне молодым человеком, нашу якобы тесную близость, давая понять, что если я с кем и поеду на ипподром — то только с ним. Все еще держась в рамках светской дамы, я попыталась укротить его взглядом, да куда там!
     Во мне зародилось и укреплялось предположение, что он вообще не собирается покидать моего дома, напротив, пережидает второго гостя, намерен здесь остаться, как хозяин дома и вообще чуть ли не мой муж и повелитель. Тактичный Гастон уже намеревался поддаться этому давлению и удалиться, предполагая, что я желаю того же, чего и Арман. Вот-вот начнет прощаться, я по глазам видела!
     По мне аж мурашки побежали, когда я представила, в каком окажусь положении. И вообще, не любила я, когда на меня давили, не считаясь с моим собственным желанием! И мне ужас как не хотелось, чтобы меня выставили перед Гастоном любовницей Армана. Да и вообще, пусть я живу в развращенном веке, в собственном доме я не намерена поддаться овладевшему миром разврату и вседозволенности, невзирая ни на что я остаюсь уважающей себя женщиной, а не секс-самкой! Пусть те, кому это нравится, живут в безбрачной связи, меняя мужчин как перчатки, которые, кстати, в этом веке, похоже, совсем отменили. Итак, пусть кому нравится меняет своих партнеров хоть каждый день. Их дело.
     Но я не такая!
     И так меня разозлила создавшаяся неловкая ситуация, что я даже не дрогнула, принимая решение. Извинилась перед гостями, заявив, что должна выдать распоряжения Флорентине.
     Вот еще влияние светского воспитания. Я уже давно заметила, что теперешние женщины безо всяких церемоний удаляются в туалет, когда в том возникает потребность. И даже сообщают об этом вслух. В мое время женщина скорей бы лопнула, если больше терпеть невозможно, но ни за что не произнесла бы это неприличное слово. Вот и сейчас я бы запросто могла удалиться в туалет, хотя бы макияж поправить, носик напудрить, но сказалось воспитание, заложенное на генном уровне. И я в качестве предлога упомянула Флорентину. Впрочем, насчет Флорентины я не соврала. Я велела ей позвать Романа.
     Роман, словно ждал, вырос передо мной через секунду.
     — Мы немедленно едем в какой-нибудь ресторан, — быстро сказала я. — Все равно в какой, может, в какое-нибудь казино. И там пусть Роман ждет меня у самого входа, потому что я хочу оттуда выйти одна и побыстрее, как только смогу.
     Отпустив Романа, я вернулась к гостям. Увидев меня, Гастон сразу встал, а я и не сомневалась, что он сейчас начнет прощаться. Ну, словно я его мысли читала! Не дав ему рта раскрыть, я позволила себе немного покапризничать. А именно — заявила, что мне захотелось провести вечерок в каком-нибудь приятном месте, где можно вкусно поесть и повеселиться.
     Арман от неожиданности даже потерял обычную самоуверенность и на время не нашелся что сказать. Зато Гастон так и расцвел.
     — Какое замечательное пожелание! — с искренней радостью воскликнул он. — Мне не хотелось признаваться, но я очень голоден и все посматриваю на часы, успею ли к закрытию бара в своем отеле. А пригласить мадам графиню в какой-нибудь хороший ресторан не решался...
     — Рада такому чудесному стечению обстоятельств! — звонко рассмеялась я. — У меня тоже с каждой минутой растет аппетит, я чувствую, что еще не наелась вволю устриц, ведь много лет их не ела! Так что прошу вас, Гастон, выбрать такое место, где подают устрицы и долго играет музыка.
     — Да везде! — угрюмо пробурчал Арман. Насчет устриц я малость приврала. Вообще-то я их люблю, но в данный момент из-за всех этих эмоций я совершенно лишилась аппетита. Впрочем, что за беда! Скажу — расхотелось. В конце концов, женщина на то она и женщина, чтобы менять свои прихоти, когда захочется.
     Стали перебирать злачные места Трувиля. Я стояла за казино, ведь там мне будет легче ускользнуть от моих кавалеров, когда придет пора. Я не настаивала, чтобы ехать на моей машине, это могло возбудить подозрения в Армане, а машина Гастона и так стояла у входа дома. Уже садясь в его машину, я взглянула назад и убедилась, что Роман разворачивается, собираясь незаметно ехать за нами следом.
     Сразу же войдя в казино, я наткнулась на Эву с Шарлем. Меня сей факт несказанно обрадовал, а вот Эву — чрезвычайно удивил, причем так, что она потребовала немедленных объяснений, для чего, разумеется, затащила меня в спасительный туалет.
     — Не желаю я Армана — и все тут! — не стала ожидать я вопросов Эвы.
     — А что? — не успокаивалась подружка. — Он оказался... не того?
     — Не знаю. Я не проверяла.
     Эва была просто поражена. Господи, как же у них все легко совершается!
     — Так ты с ним...
     — Вот именно. Ничего у меня с ним не было.
     — Но почему? А мне казалось...
     Правда сама вырвалась из моих уст.
     — Да мне и самой казалось. Я просто не успела, еще бы немного, и я бы...
     Язык я прикусила не из скромности, приличествующей вдове, а просто потому, что не сразу подобрала словечко, подходящее к данному случаю. В мои времена... эх, где эти времена? В мои времена говорили «отдаться мужчине». Теперь же я отлично понимала — смысл этого выражения совсем не отвечает его истинному содержанию. А как же тогда надо говорить? Не «отдаваться мужчине», а «подкладываться под него»? «Брать мужчину нахрапом»? Или еще как? Оказывается, многое в этом времени остается для меня тайной.
     К счастью, Эву не интересовали лингвистические изыски. Она задала вопрос в лоб:
     — Так почему же нет?
     — Потому что в самый... момент подъехал Гастон Монпесак.
     — Значит, ты с ним?..
     — Вот с ним я бы не против, — заявила я со всей искренностью и прямотой XX века, отбросив скромность века прошлого. — Да не было ни времени, ни возможности. А вообще я хотела с тобой поговорить, чтобы ты мне помогла. Знаешь, не желаю я, чтобы Арман откалывал такие номера!
     Сказала — и сама удивилась, вот же, овладела современной лексикой, выражаюсь вполне в духе времени.
     — Какие номера? — не поняла Эва.
     — Видишь ли, он ведет себя так, словно я с ним уже долгие годы... ну, нахожусь в связи. Держит себя нагло, при всех.... о, лапает!
     — Особенно при Гастоне! — догадалась умная Эва.
     — Ну да! А я вовсе не желаю, чтобы Гастон считал, будто мы... будто этот наглый Арман имеет на меня какие-то особые права.
     — А чего же ты хотела? — рассмеялась Эва. — Он, считай, уже затащил тебя в постель, видел же полное твое согласие, так как же ему себя вести? Хотя, впрочем, не всякий мужчина стал бы демонстрировать перед другими ваши отношения. Однако здесь — случай особый. В Гастоне он инстинктивно почувствовал соперника и решил сразу показать, кто здесь хозяин. Я еще удивляюсь, как его кондрашка не хватила!
     — Немного оставалось. Думаю, успокоился на том, что еще не все потеряно.
     — И у него есть основания на это рассчитывать?
     — Да нет же! — рассердилась я на подружку, которая никак не поймет главного. — Видишь ли, дело в том, что Гастон... ну как бы тебе потолковее объяснить...
     Нет, даже лучшей подруге не объяснишь в общественном туалете того сердечного трепета, который ощущаешь при виде любимого, при одном смутном воспоминании восьмилетней давности (или уже девятилетней?), встреченного на пороге костела молодого человека, с которым я сбежала бы и от венца, и от ксендза, и от обожаемых родителей, лишь захоти он этого? И сама не уверена — может ли Гастон де Монпесак быть тем молодым человеком из далекого девятнадцатого века? Поэтому я лишь тупо молчала.
     Эва сама обо всем догадалась.
     — Езус-Мария, неужели ты влюбилась? — с каким-то ужасом вскричала она.
     — Возможно, — выдавила я из себя с трудом. — Во всяком случае, никакой другой мужчина меня не привлекает. Даже такой победоносный красавчик, как Арман.
     — А Гастон?
     — Чувствую — с него как-то слетел весь пыл, Арман таки добился своего. И очень прошу тебя — помоги, как подруга!
     — А он не дурак, этот Арман, — задумчиво произнесла Эва. — Знал, какую политику выбрать. Увидел соперника и прибегнул к единственно верному ходу — показать, что ты — его женщина. Ведь у тебя на лице написано, что ты не из тех, которые знай меняют сексуальных партнеров, верность прямо-таки излучается из тебя, как свет из морского маяка. В таких случаях любой пришлый самец сразу поймет — здесь ему делать нечего, не отломится ничего.
     В полном отчаянии я взмолилась:
     — Потому и обращаюсь к тебе за помощью, что-то такое я и сама инстинктивно почувствовала и видела, что Гастон вот-вот... смоется, оставив нас одних, чтобы не мешать. Такая тактичность! Такая деликатность чувств! В прежние времена я бы знала, как вести себя, а сейчас все еще чувствую себя чужой в этом мире...
     Ну вот и проговорилась, а ведь так следила за собой, никто не должен знать, что я перескочила через проклятый барьер времени. Ох, как же трудно сразу жить в двух разных эпохах! В прежнее время скрылась бы я от настырного поклонника за стенами своего поместья, за частоколом многочисленной прислуги, не ездила бы с ним в одиночестве на прогулки верхом, а уж в доме, в гостиной, при наших встречах всегда бы присутствовала какая-нибудь родственница, кузина, двоюродная бабушка. Да любая приживалка бы сгодилась, вот мне и защита! Здесь же, при свободных нравах, когда для любовных игр не обязательно скрываться за стенами домов, можно предаваться им всенародно и никакая полиция тебя пальцем не тронет, здесь таким дерзким нахалам и карты в руки. Нет у меня ни мужа, ни опекуна, который мог бы меня защитить от покусительств этого наглеца, приходится рассчитывать лишь на себя. Да вот на подругу.
     Подруга оказалась на высоте.
     — Да что ты так отчаиваешься, Каська? Отобьемся! И конкретно скажи мне: сделать все, чтобы отшить Армана, или намекнуть Гастону на истинное положение вещей и малость его подтолкнуть? Придать, так сказать, бодрости?
     — Хорошо бы сделать и то, и другое, если сумеешь. А сегодня у меня такие планы...
     Эва целиком и полностью одобрила мою стратегию, и мы вернулись к нашим мужчинам.
     Как задумала, так и сделала. Причем, воодушевленная помощью подруги, и сама не дремала, явно давая понять, кого из своих ухажеров предпочитаю. Не скажу, чтобы мое отношение убило Армана. Нет, оно даже не отбило в нем охоты продолжать ухлестывать за мною, хотя теперь вместо прежней самоуверенности сильнее ощущались гнев и раздражение.
     А потом я опять удалилась в туалет и уже не вернулась к нашему столику. Роман ждал меня в условленном месте, и даже не было необходимости ему сообщать, что сегодня вечером я не намерена принимать гостей...
 

*     *     *

     Арман проявил такую наглость, что я просто слов не нахожу! Мне кажется, его поступок отличается особым бесстыдством и в данную эпоху, а в мою же такое и представить трудно. Заявился в мой дом ни свет ни заря, заставил Флорентину разбудить меня, не слушая ее возражений, ибо она с трудом сдержала его натиск — порывался силой ворваться в мою спальню, а Роман, как назло, уехал на автостанцию заняться машиной.
     В данной ситуации мне ничего другого не оставалось, как вместе с ним выйти из дому в неурочный час, когда отлив совсем обнажил прибрежную полосу пляжа и купаться нельзя было. Я не сомневалась — этот наглец всеми силами старался меня скомпрометировать, создать впечатление, что он остался у меня на ночь и вот мы, проведя вместе ночь и позавтракав, как двое влюбленных, отправились, за ручку взявшись, на пляж. В прежние времена моя репутация была бы тем самым навеки погублена, да и теперь я себя не помнила от ярости, главным образом из-за Гастона.
     И Эва тоже хороша, еще подруга называется. Неужели не смогла что-нибудь вчера предпринять, чтобы оградить меня от подобных преследований?
     Я уже упоминала, что от моего дома до пляжа рукой подать, но и этот короткий путь стоил мне немало нервов. То и дело выдергивая свою руку из руки нахала и уворачиваясь от его объятий, я плотно завернулась в халат. Выходя, я велела Флорентине немедленно прислать на пляж Романа, как только тот появится.
     Роман вскоре появился и принялся раскладывать для меня лежак и раскрывать зонтик. Не стесняясь его, Арман набросился на меня чуть ли не с бранью:
     — Почему ты вчера сбежала от меня? За идиота меня держишь?
     — Смысл таких выражений до меня не доходит, — холодно ответствовала я.
     — Не на того напала, дорогуша! Учти, в кошки-мышки я с тобой играть не намерен! И я ясно вижу — тебя так же тянет ко мне, как и меня к тебе. Как понимать твое поведение? Перверсия или просто топорное кокетство, чтобы сильнее завлечь?
     Мимоходом подумав, что вчера в эту пору меня и в самом деле тянуло к этому сильному, красивому мужчине, я обиженно возразила:
     — Ни к изощренному, ни к топорному кокетству я не прибегаю. Это была просто ошибка...
     Отбросив остатки приличий, он страстно обнял меня, гневно восклицая, невзирая на наличие зрителей:
     — Какая там ошибка, я спать из-за тебя не мог, ты меня с ума сводишь! И на кой ляд ты меня на пляж вытащила? Предпочитаешь на свежем воздухе? А ну пошли обратно к тебе, в твою уютную постельку, уж там я тебе покажу...
     Вырвавшись из объятий Армана, я отъехала со своим лежаком так, чтобы он не мог до меня добраться, и решила сражаться с ним его же словесным оружием:
     — А если я не желаю тебя видеть? А если я уже насмотрелась в своей жизни столько, что с меня достаточно? И вообще, мне противно твое общество, чтоб ты знал! Даже если на какой-то миг и создалось впечатление, будто я... ну так это потому, что выпила лишнее. А теперь ко мне вернулась обычная трезвость и я не желаю больше выслушивать такие... предложения! И вообще предпочла бы остаться в одиночестве.
     Нет, я не знала Армана! Любого другого такая отповедь отрезвила бы, но этого, похоже, ничто не проймет. Он расхохотался на весь пляж, хотя в глазах его мелькнул гнев. Однако стал вести себя намного сдержаннее, всем поведением давая понять, как сильно его тянет ко мне. Я поняла — от своего присутствия он меня не освободит, а поведение, демонстрирующее нашу близость, рассчитано на зрителей. Увы, боюсь, в первую очередь, на Гастона.
     Но Эва, Эва! Так я ее просила помочь мне! Надо было позвонить ей и спросить, сделала ли она вообще хоть что-нибудь? Да неудобно было звонить в такую рань. Впрочем, знай я о том, что меня ожидает с самого утра, позвонила бы, наплевав на все требования приличия.
     Роману пришлось удалиться по своим делам, и я опять осталась под зонтиком один на один с Арманом. А он выглядел так, словно в любой момент способен на меня наброситься. Спасение зависело лишь от меня самой! Быстро вскочив с лежака и опять закутавшись в пляжный халат, я отправилась собирать ракушки. Сейчас, в отлив, отлично ходилось по твердому мокрому песку на самой кромке воды. Ясное дело, Арман поспешил за мной. Злая как черт я раздумывала, что бы предпринять. Бросить к черту любимый пляж и отправиться куда-нибудь в людное кафе? Пойти к Эве? Попросить Романа придумать что-нибудь? Домой нельзя было ни в коем случае возвращаться, там не скроешься от страстного поклонника, одна Флорентина с ним не совладает. Я уже сожалела, что нет у меня многочисленной прислуги, причем и крепких мужичков, как в моем поместье в Секерках. Правда, вернется Роман, но я не знала, на что способен негодяй Арман, и не хотела подвергать опасности Романа. А вдруг тот его просто под каким-нибудь предлогом в полицию сдаст? Не знаю я пока еще всех здешних порядков.
     И пришлось самой изыскивать для себя меры спасения. Я принялась собирать ракушки. Отлив всегда оставляет на твердом песке вместе с тиной не только множество всякой ненужной гадости, но и ракушки, которые я с детства любила собирать, а потом с наслаждением нанизывала на нитку. У меня до сих пор сохранились бусы, сделанные мною лет двадцать назад... ох, не двадцать, а сколько же?
     Подсчитывая годы, я потеряла бдительность, и, воспользовавшись этим, Арман здорово стиснул меня в своих железных объятиях. С криком «а вон еще одна» я выскользнула из клещей и подняла действительно очень затейливую раковину, которую тут же сунула в руки настырного ухажера, попросив подержать. И стала так поступать со всеми следующими находками. Вскоре обе руки Армана были заполнены моими морскими сокровищами, и я видела, как в нем борются два желания: бросить ракушки к черту и тем смертельно обидеть меня, а может, и окончательно потерять мое расположение, или послушно носить их за мной, будучи лишенным возможности лапать меня. В сообразительности этому парню не откажешь, он выбрал второе, во всяком случае, уже не мог демонстрировать снедающую его страсть всем желающим это видеть.
     Под зонтик я вернулась лишь тогда, когда издали заметила там какое-то оживление. Ага, подтянулась помощь, можно возвращаться. И в самом деле, у моего зонтика уже сидел Филип, тут же подошел Гастон, а почти сразу же за ним явился и Шарль. Без Эвы. Она, по его словам, в это время всегда занималась косметическими процедурами.
     Разумеется, я проявила большое внимание и к друзьям, и к ракушкам. Нет, не бросила их на песок, тут же позабыв о них, а всячески демонстрировала, какое это ценное сырье для изготовления бус и ожерелий. Попросив Романа принести дополнительный лежак, я сначала велела своим кавалерам доставить в купальных шапочках потребное количество воды, в которой споласкивала каждый найденный экземпляр даров моря, затем, рассортировав их, приказала каждый сорт запаковать отдельно. Работы хватило на всех, а тут уже солнце принялось излишне припекать, пришло время отправляться на ленч. Подошла Эва, мы по дороге занесли мою добычу ко мне домой, и в кафе я отправилась в большой компании.
     Я нашла возможность уединиться с ней и переговорить.
     — Ты права, — озабоченно говорила мне Эва. — Этот твой Арман...
     — ... только не мой, не мой! — горячо возразила я.
     — Да я ведь только так сказала, ну что ты взвилась? — удивилась Эва.
     — Потому что он меня уже... как это говорится...
     — Достал? — догадалась Эва.
     — Именно! Не знаю, как от него спасаться.
     — Так вот, ты права, — продолжила свою речь подруга. — Он не просто красавец мужчина, избалованный успехом у женщин, он агрессивен.
     — Боже! — ужаснулась я, еще не совсем понимая, что это значит.
     — Такие идут к своей цели по трупам, их ничто не остановит, — пояснила Эва. — Будь ты многоопытной выдрой, может, ты бы с ним и справилась, хотя не исключено, что и многоопытной дамочке дорого пришлось бы заплатить за разрыв, если он этого почему-то не желает. Так что насчет Армана я пока могу тебя лишь предостеречь, ведь о нем я ничего не знаю. А что касается Гастона, то здесь я, как и обещала, помогла подружке.
     — Правда? — обрадовалась я.
     — Да, мне удалось с ним переговорить и я дала официальное опровержение насчет настоящего характера отношений, которые связывают тебя и Армана.
     — Езус-Мария, аж официальное опровержение? — ужаснулась я. — Ведь дело тонкое, нельзя так прямо!
     — Шуток не понимаешь? Конечно же, я была предельно тактична. Я лишь нашла удобный повод рассказать ему об истинном характере твоих чувств по отношению к этому излишне настырному молодому человеку, а дальнейшие выводы Гастон пусть сам делает, не маленький. Еще я узнала, что он развелся, детей нет, а развелся совсем недавно, около года назад.
     Надо же, как за столь короткое время изменились мои взгляды на многие жизненные явления! Еще совсем недавно при известии, что Гастон был женат и развелся, я бы себя не помнила от горя, ибо данный факт лишал приличную женщину возможности поддерживать с таким мужчиной всякие отношения. Ну как же! Разведенный, что люди скажут? Теперь же я радовалась этому обстоятельству, оно лишь свидетельствовало о том, что мой избранник — свободен.
     Новость очень улучшила мое настроение, и, вернувшись за стол, я первая заговорила с Гастоном, а он сразу откликнулся, словно только того и ждал. В темах разговора недостатка не было, заговорили о лошадях, в которых Гастон тоже разбирался и, кажется, был большим любителем верховой езды. Арман попытался вмешаться в наш разговор, заговорив о тотализаторе на бегах, но тут к нему обратился с каким-то вопросом Шарль. Я не сомневалась — сделал он это по наущению Эвы. Затем, сделав вид, что желаю обсудить с Гастоном некоторые деловые вопросы, которые поверенный передал мне через Гастона — не передавал, но какое это имеет значение? — я, перевоплотившись в этакую деловую женщину, пригласила Гастона к себе на вечерний чай для обсуждения не терпящих отлагательства дел по наследству.
     И Гастон пришел. Я не успела вернуться с вечернего купанья в море, как он уже постучал в дверь.
     Только тут я до конца поняла, каких же разных мужчин послала мне судьба!
     Гастон не набросился на меня, как оголодавший волк, не крутился вокруг меня с комплиментами весьма сомнительного свойства. Но зато, когда он вежливо, даже трепетно поцеловал мою руку, я сама вся затрепетала и покраснела с ног до головы.
     Да, мы говорили о делах, почему бы и не поговорить? Но не только о них... Не знаю, до чего бы мы договорились, если бы нашу беседу не нарушил телефонный звонок. Звонил месье Дэсплен. Поневоле подумалось, что от окончательного морального падения меня оберегает какая-то высшая сила, действующая под видом совершенно не связанных с моими чувствами случайных событий.
     Месье Дэсплен — даже по голосу чувствовалось, что этот респектабельный нотариус утратил свое обычное хладнокровие — настоятельно просил меня прибыть на несколько часов в Монтийи. К сожалению, это не телефонный разговор, поэтому он, Дэсплен, может лишь сказать, что речь идет о той самой, запертой комнате в доме. Он, Дэсплен, рассчитывал, что я пробуду в Трувиле, как и говорила, дня два, а поскольку задерживаюсь, он вынужден меня поторопить. Ведь дела по передаче мне наследства так и не завершены окончательно, тогда было несколько препятствующих этому моментов, а теперь возникло большое осложнение, как раз связанное с запертой комнатой. Под окном комнаты стал выть пес, что весьма нервирует людей из конюшен, а совсем недалеко в доме какие-то звуки слышались, а главное, он, Дэсплен, готовясь передать мне все имущество целиком, с прискорбием обнаружил отсутствие весьма ценной старинной шкатулки с еще более ценным содержимым, которое он при инвентаризации видел собственными глазами, а теперь не видит. Завтра предполагается вскрыть подозрительную комнату, для чего вызваны специальные слесаря, учитывая прочность двери и замков, и очень желательно, чтобы я, наследница, при этом вскрытии присутствовала лично. Так он полагает.
     Я не стала подвергать сомнению решение опытного судейского — безусловно, в таких случаях обязан присутствовать главный наследник, и пообещала к десяти приехать. Телефонный разговор слышал Гастон и позволил себе тактично поинтересоваться, чего от меня хочет сутяга. Я ему все рассказала.
     — Мадам графиня должна ехать, — не сомневался Гастон. — Вы не против, если я буду вас сопровождать? Может, и помощь смогу какую-нибудь оказать, ну хотя бы при взламывании двери.
     Я ждала с его стороны такого предложения, но согласилась сдержанно; не запрыгала от радости, не захлопала в ладоши, а как положено хорошо воспитанной девице из благородной фамилии, с многочисленными оговорками — а располагает ли месье Монпесак временем, а не злоупотребляю ли я его хорошим отношением ко мне и пр. — и милостиво выразила свое согласие. В прежние времена такое бы совершенно исключалось. Боже, только теперь осознаю, каким же множеством общественных пут и предрассудков были мы облеплены, наподобие тоже, как оказалось, совершенно излишних нижних юбок, которые лишь сковывали движения. Насколько женщины в этом веке свободнее в своих действиях.
     Отбросив ненужные в данном случае теоретические рассуждения, я поспешила вызвать Романа и сообщила ему о завтрашней поездке в Монтийи.
     — Раз вы договорились быть там к десяти, надо выехать в половине восьмого, — подумав, сказал Роман. — В Париже мадам графиня собирается куда-то заезжать?
     — Нет, разве что позднее, после встречи с месье Дэспленом. А так мы прямиком едем в Монтийи. Так что если месье Монпесак рассчитывает на Париж и его не устраивает...
     — Меня устраивает абсолютно все, чего бы ни пожелала госпожа графиня, — галантно ответил Гастон де Монпесак, не упустив возможности уже в который раз поцеловать мне ручку. И опять блаженство разлилось по всем моим членам.
     Тут подошло время обеда, появился постылый Арман, следом за ним подтянулись Эва с Шарлем. Эва уже полностью освоила свою роль наперсницы, охраняющей меня от приставаний нежелательного поклонника, и делала все от нее зависящее, чтобы отравить последнему жизнь. Я на ухо рассказала ей о нашей завтрашней поездке в Монтийи, и она посоветовала не говорить Арману о ней, причем задержаться в тех краях подольше, раз уж я еду с милым мне Гастоном.
     На следующее утро мы выехали ровно в половине восьмого утра, что для меня не представляло никакого труда, ибо в предыдущей своей жизни я привыкла вставать рано.