На Земле без перемен

Голосов пока нет

Итак, я остался один... Совсем один — в этом чужом, безжизненном и грозном мире, где наше Солнце, такое яркое и ласковое для живущих на Земле, кажется холодной, сверкающей звездой...

Вокруг — каменистая пустыня. Куда ни посмотришь — камень и камень. Скалы с острыми, рваными краями, застывшие в первозданной форме. Камень, иссеченный метеоритами, падавшими веками, тысячелетиями... Из-за непривычно близкого горизонта поднимается огромный свинцово-серый, до синевы, шар Нептуна. В его мертвенном свете еще грознее кажется безрадостный пейзаж. Угольно-черные тени, отброшенные скалами, укорачиваются и очерчиваются резче. И — тишина... Тишина, от которой звенит в ушах и душу охватывает леденящее чувство одиночества. Тишина Космоса, которую не может знать человек, никогда не покидавший Землю...

Я сидел на обломке скалы, стираясь осмыслить случившееся.

Катастрофа в Космосе... Что-то абстрактное, бесконечно далекое. Уж, конечно, этого не могло случиться с нашей экспедицией.

Но — случилось... Взрыв прогремел, когда наш корабль, красавица “Эйфория”, совершил посадку на Тритонеспутнике Нептуна, куда нас послали для установки автоматической станции.

Взрыв вспорол бок ракеты. Воздух вырвался через эту зияющую рану. Клод, Глез и Андрей погибли мгновенно. Я, к счастью (к счастью ли), отправился осматривать астероид и потому остался жив.

Если бы мореплаватель древности увидел свое судно, изувеченное ударом о подводный риф... Если б он остался в одиночестве на голой скале, затерянной в океане, удаленной от судоходных путей, он понял бы меня.

Но ждать было нечего. Я заставил себя встать и подняться по трапу в “Эйфорию”.

Тщательно осмотрев ракету, я пришел к выводу, что, если бы удалось исправить электричество, — а это показалось возможным, — то я смог бы прожить несколько месяцев в пилотской кабине.

На помощь с Земли я не рассчитывал. Послать экспедицию на Тритон нелегко. К тому же я знал, что взрыв произошел во время радиосеанса. Клод собирался сообщить о нашем благополучном прибытии. На Земле, конечно, слышали взрыв и могли подумать, что все мы погибли. А сообщить, что это не так, я не мог. Взрыв уничтожил радиотелевизионную систему.

Я геолог, астрофизик, в технике профан. Отремонтировать ракету? Нет, об этом нечего и мечтать...

В тридцать шесть лет человек редко думает о смерти. Кажется, что впереди еще целая жизнь. И сейчас, перед лицом неизбежной гибели, я растерялся.

На Земле у меня — жена, сын, родители. Потерять меня — для них огромное горе. Прежде — неисцелимое. Но теперь все по-другому. На Земле хранятся клетки моего организма с закодированным в них моим разумом. Генетикам и неврологам предстоит воссоздать при их помощи человека, ничем не отличающегося от меня. Да, для близких — это благо. Я это знаю и все же... Ведь Он — это не Я! Жить будет Он, а я должен погибнуть! Погибнуть!.. Ужас неотвратимости настиг меня.

Первобытный, животный ужас... И разве может успокоить мысль, что там, на Земле, будет жить моя точная копия и все будут уверены, что это и есть я, Питер Тал...

Не может быть, чтоб между нами не существовало различий. Человеческий организм настолько сложен, настолько переплелись в нем наследственное и благоприобретенное, на его психическую жизнь так неотвратимо влияет подсознание, что в духовные глубины личности не может (я был в этом уверен!) проникнуть ни самый искусный скальпель, ни самый совершенный аппарат.

Я — это я, и меня нельзя повторить!

Наверно, я был близок к сумасшествию...

Чтобы отвлечься, я прошел в библиотеку и, порывшись в каталоге, взял три микрофильма: “Робинзон Крузо”, “Таинственный остров” и “Космические приключения”. Вернувшись в пилотскую кабину, включил аварийную осветительную сетьее аккумуляторы, к счастью, уцелевшие при взрыве, должны были обеспечивать энергию в течение семидесяти двух часов. Потом подключил один из микрофильмов, сделал себе коктейль и, удобно расположившись в кресле, погрузился в чтение старого, но не стареющего повествования о мужественных людях, никогда не терявших присутствия духа.

Устав читать, я лег в постель.

Сон вернул силу духа и способность рассуждать. Хотелось сразу же взяться за работу — прежде всего, за восстановление герметичности корабля.

Четверо земных суток промучился с ремонтом обшивки, но герметичности добился только через неделю. Несколько раз приходя в отчаяние, хотел все бросить. Но вот очередные испытания показали, что задача решена. Я чуть не заплакал от радости: “Эйфория” возвращалась к жизни!

Оставались двигатели. Это была адская работа, требовавшая невероятного напряжения всех умственных и физических сил. Но ведь мне надо вернуться! Во что бы то ни стало вернуться на Землю! И я работал как одержимый.

Читал учебники, справочники. Думал, пробовал, искал. В конце концов наступил момент, когда я почувствовал себя Леонардо да Винчи, Эдисоном, Эйнштейном. Я победил!

Закончил приготовления, отдохнул — ведь мне предстоял путь в пять миллиардов километров, и вести ракету должен я сам, без Электронного мозга (тоже поврежденного взрывом) и автопилота.

И вот, наконец, старт!

“Эйфория” понеслась к Солнцу. Только в этот момент я в полной мере ощутил, что значит слово “Эйфория” — радость! Я был точно всадник на коне, и как прекрасно, что моим конем оказался чудесный космический корабль! Я чувствовал себя на верху блаженства. Хотелось петь — я пел. Хотелось вечно лететь к МОЕЙ Земле, и в то же время я жаждал сию же минуту оказаться там!

Я был горд, беспечен и смел.

Я был счастлив!

Я рассчитал, что достигну Земли через три месяца. Затем неделя карантина — и я дома. Все будет по-иному. Теперь-то я уж ничего не буду откладывать! Прежде всего повезу Аллу в Медвежью пещеру, заветные места моего детства. С ними связано так много! Сыну — немедленно подарю подводный дом, купленный перед отлетом.

А мой отец — представляю его удивление, когда он услышит, какие сложные задачи пришлось решать его сыну! Ведь он всегда так подшучивал над моей “технической бездарностью”! С каким интересом он станет слушать рассказ о днях на Тритоне!

Мама? Ей будет достаточно увидеть меня и обнять...

Когда “Эйфория” пересекла орбиту Марса, я почувствовал себя дома. Что значат миллионы километров, когда позади — миллиарды?

Быть может, меня уже заметили? Но я мог установить связь только на расстоянии нескольких сотен километров — это было пределом для маленькой УКВ-станции, единственной станции, работавшей на корабле.

Я приближался к Земле!

Орбитальная станция приняла меня двадцать девятого июня.

В карантинном изоляторе дежурный сообщил, что скоро прибудет член Космического Совета.

Такое внимание меня не удивило — все-таки прибыл я с Тритона, да еще при чрезвычайных обстоятельствах.

В ожидании члена Совета самое лучшее было выспаться, и я утонул в мягком покое постели, с наслаждением предвкушая все, что можно успеть за шесть дней карантина,увидеться с близкими, узнать новости, ощутить пульс человечества. Я горел желанием как можно скорее влиться в жизнь родной планеты...

— Боже мой, Питер! — услышал я сквозь сон знакомый голос. — Черт побери! Как хочется тебя обнять!

Комнату перегораживала прозрачная стена, за которой стоял Мартин Блинд — когда-то я слушал у него курс геологии.

— Мартин! — вскочил я. — Уж не ты ли тот член Совета, о котором говорил дежурный? — Я вспомнил, что Блинд занимал важный пост в Контрольной группе Космического Совета.

— Конечно,— улыбнулся он. Прозрачная стена пропускала звук. — Доктор Жуковский прилетел тоже, но он предпочел увидеться с тобою позже. К сожалению, эта стена мешает пожать твою руку, но скоро...

— Мартин, Мартин, сколько я должен тебе рассказать!

Знаю, Питер, поэтому я и здесь. Сгораю от нетерпения. Но прежде должен заявить: ты герой, Питер, настоящий герой!

Я смутился, хотя в этих словах была доля истины.

— Расскажи, Питер, что там произошло'

— Представь, Мартин, в причинах аварии я не разобрался. Нужны специалисты. Это случилось вскоре после посадки. Я находился вне корабля, а Клод, Глез и Андрей — внутри, без скафандров. Мгновенное удушье... Ну, а корабль... прорвало обшивку, повредило электроустановку и двигатели, разрушило систему связи и Электронный мозг... Я был опустошен, деморализован...

— Понимаю.

— А потом принялся за дело. После месяца напряженной работы отправился в путь. Ракету вел сам.

— Да-а... — Мартин вытащил пачку сигарет. — Тебе не могу предложить, но я закурю... Гм...

Что-то в его тоне меня обеспокоило. Хорошо зная Мартина, я понял, что он угнетен, расстроен.

— Мартин, я так хочу поскорее увидеться со своими и выйти отсюда!

Он вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза серьезным, сосредоточенным взглядом. Сочувствие, которое я в нем прочитал, меня испугало.

— И герои устают, Питер, но ты должен выдержать еще один удар.

— Какой удар? Говори быстрее! Что-нибудь с Аллой?

— Нет.

— С родными? С Землей?

— Нет, нет, со всеми благополучно. Вот только с тобой... Ты ведь знаешь: если после аварии нет вестей, то напрашивается вывод — несчастье, смерть. Погибших восстанавливают. И они возвращаются к своим близким... На Земле без перемен...

...Я не смел поднять глаза. Луч, падавший откуда-то сверху на столик передо мной, отражался от гладкой поверхности и слепил глаза, но я не мог отвести от него взгляда. Невыносимая тяжесть обрушилась на меня, и не было сил ее сбросить. Разговор с Мартином походил на кошмарный сон, один из тех, что мучили меня последние месяцы. Чаще всего мне снилось, что я не мог попасть на Землю — “Эйфория” пролетала мимо нее, к Солнцу или в бескрайнюю космическую бездну. А Земля проплывала совсем рядом — такая огромная, голубая, прекрасная...

Двойник... У меня — Двойник... В сущности, если подумать, почему бы не отделаться от Него? Двойник — это всего лишь моя физическая копия, она не может долго держать в заблуждении моих родных. А если и может — что из этого, если я, НАСТОЯЩИЙ, здесь?

— Слушай, Мартин! Ну, и что из того, что у менядубликат? Просто я вернусь на свое место, а Двойника уничтожьте! Он больше не нужен. И я убежден — мои родные заметили разницу.

Мартин вздохнул.

— Все это очень не просто, Питер. Прямо неразрешимая задача...

— Пожалуйста, Мартин, перестань вздыхать! Какие трудности? Я мучился, пролетел пять миллиардов километров, а ты пугаешь каким-то двойником! Да он меня совершенно не интересует!

— Верно. Ты достоин восхищения и уважения. Но и тот, другой, тоже живой, достойный уважения, человек. И никто не имеет права его уничтожить.

— Я! Я имею! Пойми, Мартин, на Земле нет места нам двоим!

— Ясно! Итак, по первому пункту у нас расхождений нет — на Земле нет места вам двоим.

Конечно!

...Куда клонит Мартин?

— Но кто лишний? Вот дьявольская загвоздка во всем этом деле!

— Как — кто?— Предположение, что лишним могу оказаться я, меня до глубины души возмутило. — Разве можно сомневаться в том, что именно Я заслуживаю места на Земле?

— Видишь ли, Питер, если ты хочешь, чтобы Алла, твой сын, твои родители и друзья — все те, ради кого ты живешь, были счастливы, а не мучились сомнениямикто настоящий, а кто Двойник, и до самой смерти не знали покоя...

— Их покоем и счастьем я дорожу больше всего!

— Тогда ты должен уступить.

— Глупости! Прости, Мартин, но неужели ты действительно думаешь, что для Аллы три месяца, проведенные с Ним, важнее четырнадцати лет, прожитых со мной? Или для моей матери, для сына...

Алла была с тобой четырнадцать лет, а с ним — не три месяца, а четырнадцать лет и три месяца. И нет силы, способной зачеркнуть эти три месяца! Они трагичны для тебя, но не для Аллы, не для сына и родителей — ведь Двойник уже не Двойник, а самостоятельный человек. Он — супруг, отец, сын, друг, коллега... Но он уже не такой, как ты. За эти три месяца у него возникли новые отношения с людьми, были новые переживания, заботы, новые воспоминания... Ты опоздал, Питер. Это жестоко, но это так.

Какая-то мелодия, грустная, голубая мелодия тех лет, когда я еще не знал Аллу, звучала в моем мозгу. Откуда она? Откуда?

Что кроется в словах Мартина?

Ах, да... Двойник развивался так, как развивался бы я, если бы не улетел на Тритон. Возможно ли это? Возможно ли, чтобы мы были совершенно одинаковы?

— Да, Питер. Он — твоя копия. Был ею... Но за эти три месяца он, оставаясь тобой, стал уже и кем-то другим...

...Была ли правда в словах Мартина? Мысли мои кружились, всплывала и таяла голубая мелодия... И все-таки...

Питер,прошептал Мартин,ты должен смириться!

— Рано, Мартин! Если то, что ты говорил, — правда, тогда все кончено. Но я имею право проверить. Проверить — не вызывает ли Он сомнений у моих близких? Кстати, Он знает, что он — дубликат?

— Нет. Ему сказали, что при взлете произошла авария, которая держится в тайне. А для всех остальных он летал к Нептуну. То же самое сказано и остальным членам экспедиции.

Я выпил глоток нектара и зашагал по комнате под внимательным взглядом серо-зеленых глаз Мартина.

...Еще один удар. Еще раз, как на Тритоне...

— А собака? Как его встретил наш Го? Ведь его обоняние...

— С восторгом! У Двойникатвое подсознание, а ты говоришь о запахе! Питер, может, ты легче примешь свое положение, если будешь думать, что вы с Ним были одним человеком? Вместе учились, любили, работали. А сейчас пришло время расстаться. Он останется в вашей прежней жизни. У тебя будет новая...

...Слабое утешение.

...Мы замолчали. Зеркальная поверхность блестела все так же раздражающе. Мне хотелось стать рядом с Мартином, но между нами была непроходимая стена. Вначале я ее вообще не замечал, а сейчас она отделяла меня от всего остального мира. Напоминала, что уже никогда я не буду его частицей...

Что же? Значит, не надо было прилетать? Но ведь это абсурд! Неужели... неужели я опоздал? И не увижусь с матерью, Аллой... никогда не обниму сына?.. С ними останется Он. Что же будет со мной? Кто ответит на этот вопрос?

— Я не могу разрешить тебе разговора с близкими сейчас, — прервал затянувшееся молчание Мартин. — Но с другой стороны .. Я признаю, что тебе необходимо выяснить вопрос до того, как ты выйдешь отсюда. Обещай мне...

— Обещаю. Верь мне, Мартин!

Он включил связь. На моей половине комнаты, на стене над столиком, матово засветился экран. Я набрал на диске индекс сектора, в котором жил. Несколько поворотов переключателя — и перед глазами поплыла знакомая улица... Такая милая улица, обсаженная каштанами. Единственная в нашем городе. Вот мой дом, в который я теперь не имею права войти. Заросший кустами двор — такой таинственный и привлекательный в пору моего детства. Но я даже не заглянул в него... Где же отец? Должно быть, в своей святая святых — собственноручно оборудованной мастерской.

Конечно, он там. Что-то ремонтирует — в руках отвертка и какие-то детали. Заметив, что экран включен, поднял голову:

— Здорово, сынок!

— Здравствуй, отец, как себя чувствуешь?

— Э, дорогой, твой отец еще не настолько стар, чтобы так с ним здороваться! Что-нибудь случилось!

— Нет...

— Когда к вам заглянуть, чтобы починить стартер?

— Договорись об этом с Аллой. Впрочем, не попробовать ли мне самому? В последнее время у меня кое-что получается.

— Ты?.. Ты его исправишь?

Мой отец всегда смеется так, немного старомодно... Хотя и не инженер, отец всегда справляется с нашими маленькими домашними проблемами. Ему приятно сознавать, насколько он нужен, необходим своему неумелому сыну. Ни за что на свете я не согласился бы поколебать его уверенность. Пусть останется с ней навсегда!

— Уж лучше ничего не трогай, а то только напутаешь. У него стало получаться! Вспомни, как позавчера ты “исправил” мотороллер, ха-ха-ха!

Прощай, отец! Для тебя я навсегда останусь рассеянным и неловким... Я никогда не смогу все тебе рассказать, никогда ты не будешь гордиться моим подвигом, никогда не узнаешь о страданиях и триумфе на Тритоне... Никогда...

К дьяволу! И мужчина имеет право заплакать, когда он теряет что-то очень дорогое. Но я — нет! Я не имею права. Я теряю ВСЕ!

Отчаянно, обреченно набираю номер видеофона в комнате сына. Я простился с отцом — он верит Двойнику, это ясно. Что ждет меня здесь?

Я не должен вызывать сына на откровенный разговор. Такова договоренность с Мартином. Я только посмотрю на него и постараюсь угадать — чувствует ли он что-нибудь странное в Нем?

В ответ на мой вызов на экране сначала появляется слово “Видеозапись”, а потом — изображение сына. Его голос: “Дорогие друзья, ухожу на тренировку. После обеда буду на Медвежьем озере. Сейчас десять часов”.

Экран погас. Я подождал немного и опять набрал тот же номер. Все повторилось, как в первый раз. Я лихорадочно обдумывал последние слова сына. На Медвежьем озере я перед стартом приготовил ему сюрприз — подводный дом. И хотел подарить после возвращения. И вот сейчас... Нет, невозможно! А что иное могло привлечь его туда, в такую даль? Безусловно, дом подарил ему тот. Двойник. Дом, купленный и смонтированный мною!

Я опять хотел набрать номер, но мне помешал Мартин.

— Не надо, — в первый раз за все время подал он голос. — Ты только мучаешь себя. Не побеседовать ли тебе с матерью?

— С матерью беседовать я не могу.

Я долго не видел Аллу и не знал, что у нее опять короткая стрижка Насмешливые зеленые глаза вернули меня в прошлое, на большой карнавал под Черной вершиной, когда я едва ее узнал.

— Здравствуй, дорогой! — ее голос заставил меня вздрогнуть — Ты смотришь на меня так, будто давно не видел...

— Ты одна?

— Не совсем.

— Хотелось бы, чтобы ты была одна.

— Любовное признание? — за ее смехом я чувствовал скрытое беспокойство.

— Лучше было бы нам встретиться где-нибудь

— Говори спокойно: здесь никого нет.

— Знаешь, мне кажется, что между нами не все гладко... Что-то происходит со мной, я изменился... Ты ведь заметила это, да?

— Глупости!

— Нет, нет, ты подумай. Предобеденные часы очень подходят для спокойного анализа. Не отрицай, что после экспедиции я изменился. И ты не так счастлива, как была раньше!

— Питер, возьми себя в руки! С тобой сегодня действительно что-то творится О чем ты говоришь? Изменился ли ты? Перестань! Нет ничего странного — ни в тебе, ни в твоем поведении. Выбрось эту чепуху из головы! Слышишь? Лучше давай подумаем, куда бы нам поехать на следующей неделе? Может, еще раз спустимся в твою ужасную Медвежью пещеру?

Я не верил своим ушам. Как? Алла была с ним внизу?

На мгновение в памяти промелькнула эта мрачная карстовая рана в теле Земли, с сотнями ответвлений, где из бездонных, промытых подпочвенными водами колодцев доносится шум подземных потоков. Не дай бог оступиться и упасть — черные волны подхватят тебя и унесут в безвестные глубины, и никто никогда не узнает, что с тобой сталось...

— Ты о чем говоришь? — спросил я с испугом.

— Како чем?удивилась она.О спуске в пещеру. У меня не хватало сил ей ответить. Моя Алла отступилась от меня, не зная об этом...

— Что с тобой? — она с тревогой смотрела на меня. — Что-нибудь случилось?

— Ничего, сейчас все пройдет... Хорошо, что тебе понравилась моя пещера!. И прошу тебя — никогда не напоминай мне об этой моей сегодняшней слабости. И я забуду ее. Слышишь, никогда!

Мы с Мартином молчали. Я машинально тронул переключатель, и на экране опять поплыла улица. Улица с дикими каштанами.

Итак, всему конец. Была надежда. Была — до разговора с Аллой Мелодияголубая, древняязахватила меня целиком.

Каждое мгновение мы находимся на перекрестке. И как хорошо, что, выбирая один путь, мы не знаем ничего о другом. Только мне пришлось увидеть один из них осуществленным. Разве это возможно — наблюдать себя со стороны?

А Клод, Глез и Андрей? О, им повезло, с ними все хорошо! Их копии вне подозрений, и я никогда не скажу им о гибели тех, троих, на Тритоне. Не надо... А сам я уеду, скроюсь... По крайней мере, меня не будет мучить мысль, что мои близкие страдают из-за меня.

— Ты имеешь право послать Совету просьбу о “сосуществовании”, — донесся до меня, словно издалека, голос Мартина. — Ты можешь жить с другой Аллой, с другим сыном, где-нибудь очень далеко, в уединении.

Я чувствовал невероятную слабость. Земля слишком мала

— Тогда что же? — прошептал Мартин — Опять Космос?

 

Перевод с болгарского Н. Потаюк.

“Звезда Востока, 1978, № 1