В ШТИЛЬ

Голосов пока нет

Джордж и Элис Смит сошли с поезда в Биарице в полдень и за час успели устроиться в отеле, пронестись по раскаленному песку к океану и улечься загорать на пляже.

Глянув на растянувшегося под лучами солнца Джорджа Смита, можно было принять его за обычного туриста, который завезен в Европу на короткое время, с тем чтобы вскоре вернуться на родину. Однако это был человек, который любил искусство больше жизни.

“Здесь...” Джордж Смит вздохнул. Капелька пота скатилась по его груди. Прежде всего выкачай из себя весь американский водопровод, потом залпом осуши бокал лучшего бордо. Напои свою кровь роскошным французским содержимым, и лишь после этого ты увидишь страну глазами ее жителей. Зачем? Зачем есть, пить, вдыхать лишь все французское? Затем, чтобы в нужный момент ты оказался готовым понять гений одного человека.

Губы Джорджа Смита шевельнулись, принимая очертания имени.

— Джордж? — Жена склонилась над ним. — Я знаю, о чем ты думаешь. Я прочла по твоим губам.

Он лежал совершенно неподвижно и ждал.

— Что же ты прочла?

— Пикассо, — сказала она.

Джордж Смит вздрогнул. Научится она когда-нибудь произносить его имя!

— Пожалуйста, — попросила она, — отдохни. Я знаю, утром до тебя дошел слух, но ты не верь, пока не увидишь своими глазами. Твой психоз снова вернулся. Хорошо, пусть Пикассо рядом, в нескольких милях отсюда, гостит у своих друзей в каком-то рыбацком поселке. Но ты должен забыть об этом, или наш отдых пропал.

— Хотел бы я никогда об этом не слышать, — признался он.

— Если бы только, — сказала она, — если бы только тебе нравились другие художники!

Другие? Да, были и другие. Он вполне дружелюбно мог позавтракать осенними грушами и полуночными сливами натюрмортов Караваджо; для ленча сгодился бы струящийся огонь густо-жарких подсолнечников Ван-Гога, те чудные соцветья, что своим пламенем обжигают пальцы слепого, заставляя его видеть. Но великий пир? Картины, для которых он берег свой аппетит? Кто, кроме творца “Герники” и “Девушки перед зеркалом”, мог так наполнить мир красками, как разве что Нептун заполняет горизонт зрелищем своего выхода из океана?

— Элис, — терпеливо сказал он. — Как мне это объяснить? Еще садясь в поезд, я думал: “Боже мой, все это царство Пикассо!”

Но было ли это так на самом деле, Джордж Смит не знал. Небо, земля, люди, кирпичи вкусно-розового цвета, пронзительно-голубые балконы с затейливой решеткой, мандолина, замусоленная прикосновениями тысяч рук и похожая на переспелый плод, лохмотья афиш, как конфетти, развевающиеся на ночном ветру, — возможно, неистовые глаза Пикассо взирали на все это сквозь Джорджа Смита? И в какой степени он, Джордж Смит, видел мир глазами Пикассо? Джордж Смит отчаялся дать ответ. Этот старик так пропитал все его существо своими красками, что он сам пережил и сумерки Голубого периода и рассвет Розового.

— Я все-таки думаю, — произнес он вслух, — что если бы мы сэкономили денег...

— У нас никогда не будет пяти тысяч долларов.

— Я знаю, — тихо сказал он. — Но приятно думать, что в один прекрасный день мы могли бы их получить. Разве не восхитительно было бы просто подойти к нему и сказать: “Пабло, вот эти пять тысяч! Дай нам море, песок, небо —все, что ты только пожелаешь, и мы будем счастливы...

Спустя минуту жена дотронулась до его руки.

— Мне кажется, тебе сейчас было бы полезно окунуться, — сказала она.

— Да, — сказал он, — именно это мне полезно было бы сделать.

Пламя светлых брызг взметнулось ввысь, когда Джордж Смит прорезал телом воду.

После обеда Джордж Смит вышел из гостиницы и направился к океану навстречу расползавшимся толпам похожих на раков людей. Доведя цвет кожи до некоего подобия жареной цесарки, с заходом солнца они тащились в свои нарядные, как свадебный пирог, отели.

Пляж был пуст, лишь два человека измеряли его бесконечные мили.

Один из них был Джордж Смит, с полотенцем через плечо, вышедший искупаться перед сном.

Другой, невысокий и коренастый человек, в одиночестве упивался тихой погодой на берегу вдалеке от Джорджа Смита.

Темный загар покрывал его чисто выбритую голову, которой солнце придало цвет красного дерева, и его глаза были так же чисты и ясны, как вода в океане.

Итак, действие пьесы на берегу началось, и через несколько минут двое должны встретиться.

В который раз судьба назначила точное время для столкновений и неожиданностей, встреч и расставаний. И все-таки два одиноких путника ни на секунду не задумались о том таинственном течении, которое не может побороть ни один пловец и которое тем упорнее подталкивает вас под локоть в любой толпе и в любом городе, чем более вы этому противитесь. Забыли они и о том факте, что, осмелившись вступить в полосу этого течения, человек оказывается со всех сторон окруженным чудесами.

Незнакомец стоял на берегу один. Оглянувшись, он увидел свое одиночество, увидел волны прелестной бухты, увидел солнце, скользящее по мягким краскам уходящего дня, и тогда он наклонился и обнаружил в песке деревянный предмет. Это была всего лишь тонкая палочка от давно растаявшего мороженого. Человек поднял ее, улыбаясь. Желая окончательно убедиться в своем одиночестве, он еще раз оглянулся вокруг, снова наклонился и, бережно держа палочку, легкими взмахами кисти начал делать то единственное в мире дело, которое он-то умел делать лучше всех. Он стал чертить бесчисленные фигуры на песке.

Незнакомец, набросав один рисунок, продвигался дальше по берегу, не поднимая глаз от песка, уже совершенно сосредоточенный на своей работе, переходил к следующему рисунку, а затем чертил третий и четвертый, пятый и шестой.

Джордж Смит, оставляя следы на влажном песке, смотрел по сторонам и в конце концов увидел впереди человека. Приблизившись, Джордж Смит заметил, что загорелый незнакомец продвигался вдоль берега, нагнувшись. При еще более близком рассмотрении Джорджу Смиту стало очевидно, чем именно занят незнакомец. Джордж Смит усмехнулся. Разумеется, это так... Один на всем пляже, сколько же ему лет? Шестьдесят пять? Семьдесят? Пожилой человек выводит каракули на песке... Как разлетается песок! Как стремительно возникают причудливые изображения! Как...

Джордж Смит сделал еще один шаг и остановился, не шевелясь.

Незнакомец все чертил и чертил, он, казалось, не чувствовал, что кто-то неожиданно встал между ним и миром его рисунков. К этому моменту он был настолько очарован своим уединенным творчеством, что взорвись в бухте глубинная бомба, она не остановила бы полет его руки и не заставила б оглянуться.

Джордж Смит смотрел на песок. Прошло много времени, и, глядя вниз, он стал трепетать.

Ибо там, на ровном берегу, были греческие львы и средиземноморские козы, девушки с телами из золотистого песка и сатиры, играющие на резных ножках, дети, которые, танцуя, осыпали цветами берег, и прыгающие им вслед ягнята, юные музыканты с арфами и лирами, бешено проносящиеся по просторным лугам, мимо вулканов и разрушенных храмов.

Человек, не разгибая спины и обливаясь потом, выводил узоры на песке, и непрерывная линия рисунков стекала с его пальцев по деревянной палочке на берег.

Он кряхтел, топтался вокруг своих созданий, что-то бормотал и наносил новые штрихи; иногда он останавливался, но тут же спешил дальше, боясь, что вакханалия не успеет завершиться до захода солнца. По линии берега на двадцать, на тридцать ярдов одна за другой появлялись нимфы, и дриады, иероглифы оживали, превращаясь в прохладные летние ключи. Песок под угасающими лучами солнца приобрел оттенок расплавленной меди, и на этом песке сейчас было высечено послание, которое человек любой нации во все времена мог бы прочесть без труда и долгие годы переживать впечатление от него. Все здесь кружилось и парило, подчиняясь своим собственным, удивительным законам. Тут брызжет вино из-под ног дочерей виноделов, мнущих кроваво-красный виноград, там из дымящихся водоемов вырастают окаменелые чудовища, в то время как воздушные змеи питают зловониями густые белые облака, там...

Художник остановился.

Джордж Смит отступил назад и замер.

Художник поднял глаза и удивился, заметив так близко от себя человека. Он стоял, переводя глаза с Джорджа Смита на свои творения, черневшие на берегу. Наконец он улыбнулся и виновато пожал плечами, как бы объясняя: “Смотрите, что я сделал! Какое ребячество, не правда ли? Но вы будете так добры, что извините мою слабость? В какой-то день все мы бываем глупыми детьми, и вы тоже, наверно? Так позвольте же эту шалость старому глупцу! Спасибо, спасибо...”

Но Джордж Смит мог только смотреть на невысокого человека с темной кожей и ясными усталыми глазами и лишь про себя прошептать его имя.

Так они стояли еще секунд пять: Джордж Смит — прикованный взглядом к песчаной фреске, художник — наблюдающий за ним с веселым любопытством.

Джордж Смит открыл рот и закрыл его, поднял руку и опустил. Он сделал шаг по направлению к рисункам и снова отступил. Потом он медленно направился вдоль линии фигурок, подобно человеку, зачарованному зрелищем прекрасных древних статуй. Глаза Джорджа Смита не мигали, рука хотела прикоснуться и не прикоснулась. Ему хотелось бежать, но он не побежал.

Вдруг он взглянул на отель. Да, бежать! Бежать как можно быстрее! Зачем? Схватить совок, копать, спасти, сохранить кусок этого быстро рассыпающегося песка! Найти реставратора, мчаться сюда с парнасским гипсом, чтобы отлить форму хотя бы ничтожной части этого? Нет, нет... Глупо... Или?.. Взгляд Джорджа Смита впился в окно их номера. Фотоаппарат! Бежать туда, лететь с ним обратно на берег и спешить вдоль драгоценного бордюра, щелкая, без устали снимая кадр за кадром, пока...

Джордж Смит стремительно повернулся к солнцу. Оно слабо мерцало на лице, глаза Джорджа Смита казались маленькими частицами этого огня. Солнце уже наполовину погрузилось в воду, и Джордж Смит знал, что через несколько секунд оно исчезнет.

Художник подошел ближе и смотрел сейчас в лицо Джорджу Смиту так дружелюбно, словно угадывал все его мысли. Вот он слегка покачал головой. Вот палочка от мороженого выпала из его руки. Вот он попрощался с Джорджем Смитом — доброй ночи, доброй ночи. Вот он пошел прочь, к югу.

Джордж Смит стоял, глядя ему вслед. И спустя минуту он начал делать то, что только возможно было сделать в его положении. Он отправился в путь вдоль берега, мимо верениц фавнов и сатиров, пляшущих единорогов и пьяных от вина и счастья девушек. Он прошел долгий путь, не отрывая глаз от бушующей вакханалии. А когда он дошел до конца, то повернулся и двинулся в обратном направлении, всматриваясь в песок так пристально, будто искал потерянную вещь. Так он бродил до тех пор, пока темнота не скрыла от него картины на песке.

Джордж Смит сел за стол ужинать.

— Ты опаздываешь,сказала жена.Мне пришлось спуститься одной, я была голодна.

— Ты правильно сделала,сказал он.

— Было что-нибудь интересное во время твоей прогулки? — спросила она.

— Нет, — сказал он.

— Ты странно выглядишь, Джордж. Мне кажется, ты сегодня заплыл слишком далеко и чуть не утонул. Я вижу по твоему лицу, что это так. Ты заплывал ведь сегодня слишком далеко, Джордж?

— Да, — сказал он.

— Прошу тебя, больше никогда этого не делай, — сказала она, изучая его лицо. — Ну, что ты будешь есть?

Джордж Смит взял со стола меню и начал читать его, и вдруг остановился.

— Что такое? — спросила жена. Джордж Смит повернул голову к окну и на секунду закрыл глаза.

— Слушай.

Она прислушалась.

— Я ничего не слышу, — сказала она.

— Неужели?

— Ничего. Что это?

— Прилив.Джорд Смит ответил не сразу, глаза его все еще были закрыты. — Начался прилив.

Перевела с английского Наталья Иоффе.

“Простор, 1969 № 11