ЗВУКИ, КОТОРЫХ МЫ НЕ СЛЫШИМ

Голосов пока нет

Был жаркий летний вечер. Выйдя из дому, Клаузнер прошел в глубь сада, где находился старый деревянный сарай. Он вошел и плотно закрыл дверь.
     Сарай служил ему мастерской. Слева у стены стоял длинный деревянный стол, заваленный мотками проволоки, батареями и инструментами. В центре стола возвышался черный ящик в метр длиной, похожий на детский гробик.
     Клаузнер подошел к ящику. Снял крышку и начал копаться в сложном сцеплении разноцветных проводов и серебристых ламп. Он взял схему, лежавшую рядом, и стал внимательно изучать, затем отложил ее, снова заглянул в ящик и легкими движениями пальцев стал трогать провода, проверяя прочность их соединения; при этом он поглядывал то на схему, то на прибор, пока не проверил каждый провод. На это ушло не меньше часа.
     Затем он занялся наружной частью ящика. На передней стенке были три регулятора. Он стал поворачивать то один, то другой, наблюдая за работой механизма внутри ящика. Все это время он тихонько разговаривал вслух, кивал головой, иногда даже улыбался; его руки находились в непрерывном движении, пальцы ловко сновали между тончайшими проводами; когда у него что-то не получалось, он смешно кривил рот и бормотал; «Да... угу... а тетерь что?.. да... так... правильно ли это? А это что — где моя схема?.. а, да... конечно... да-да, правильно... а теперь... хорошо... да... да-да». Он не замечал ничего вокруг; движения его были порывисты, чувствовалось, что он очень спешит, волнуется, с трудом сдерживает возбуждение.

     Внезапно послышался звук шагов — кто-то шел по дорожке, посыпанной гравием. Клаузнер выпрямился и резко обернулся — дверь открылась, вошел высокий мужчина. Слава богу, это был Скотт, доктор.
     — Так, так, — сказал Доктор. — Вот вы где, оказывается, прячетесь по вечерам.
     — Привет, Скотт, — сказал Клаузнер.
     — Я проходил мимо, — сказал Доктор, — и решил узнать, как вы себя чувствуете. В доме никого не было, и я подумал, что вы в сарае. Как ваше горло?
     — Все в порядке. Мне гораздо лучше.
     — Ну, раз уж я пришел, могу заодно вас посмотреть.
     — О, не беспокойтесь. Все прошло. Я прекрасно себя чувствую.
     Доктор понял, что Клаузнеру не до него. Он взглянул на черный ящик, затем на Клаузнера.
     — Почему вы в шляпе? — спросил он.
     — Правда? — удивился Клаузнер. Он снял шляпу и положил ее на стол.
     Доктор подошел ближе и заглянул в ящик.
     — Что это? Радио?
     — Да нет. Так, пустяки.
     — Замысловатая штука.
     — Да. — Клаузнер отвечал односложно и рассеянно.
     — Так что же это все-таки? — спросил Доктор. — Выглядит устрашающе, а?
     — Это пока всего лишь идея.
     — Какая идея?
     — В общем, это связано со звуком.
     — Помилуйте, неужели вам на работе это не надоело?
     — Нет. Звук — это интересно.
     — Понятно. — Доктор пошел к двери, на пороге обернулся и сказал: — Ну, ладно. Не буду вам мешать. Значит, с горлом у вас все в порядке. — Он продолжал стоять в дверях, взгляд его был прикован к загадочному ящику. Уж очень ему хотелось знать, что задумал этот странный человек.
     — Для чего это все-таки? — спросил он. — Вы разожгли мое любопытство.
     Клаузнер посмотрел на ящик, затем на Доктора и стал задумчиво почесывать правое ухо. Некоторое время оба молчали. Доктор, улыбаясь, ждал.
     — Хорошо. Я расскажу, если вам интересно. — Снова пауза. Доктор чувствовал, как трудно Клаузнеру начать. Тот переминался с ноги на ногу, дергал мочку уха, глядел в пол и, наконец, медленно заговорил:
     — Видите ли, дело в том, что... это... теоретически это довольно просто. Человеческое ухо... Вы ведь знаете, что оно улавливает не все звуки. Существуют такие низкие и такие высокие звуки, которые оно не может воспринимать.
     — Это известно, — сказал Доктор.
     — Так вот, как бы вам это объяснить... звуки частотой свыше пятнадцати тысяч колебаний в секунду мы услышать не можем. У собак слух гораздо тоньше. Ну, например, есть такой свисток — его можно купить в магазине, — тон его настолько высок, что вы его не услышите. А собака услышит.
     — Да, есть такая штука, — сказал Доктор.
     — Так вот, в диапазоне звуковых частот есть звук еще более высокий, чем тон свистка, — это просто еле уловимое колебание воздуха, но я склонен называть его звуком. Его вы тоже не можете услышать, Но и это еще не все. Есть звуки еще выше, и так до самого конца звукового спектра, непрерывная последовательность звуков... бесконечность звуков... а есть такой звук, — если бы мы только могли его слышать — частота которого достигает миллиона колебаний в секунду. А есть звуки в миллион раз выше этого и так далее... все выше и выше... даже чисел нахватает... бесконечность...   безмерность...   дальше звезд...
     Клаузнер говорил, размахивая руками и все более оживляясь. Это был низенький, тщедушный человек, нервный и дерганый, его руки не знали ни минуты покоя. Большая голова его слегка клонилась набок, словно тонкая шея не могла выдержать ее тяжести. Очень бледное, без морщин лицо; выцветшие серые глаза подслеповато мигали и щурились за толстыми стеклами очков в металлической оправе, и взгляд его казался смущенным, рассеянным, отчужденным. Тщедушный, нервозный маленький человечек, бесцветный, как моль, мечтательный и отрешенный, — и вдруг такое горение, такой пыл. Глядя на это странное бледное лицо и прозрачные серые глаза, Доктор внезапно понял, что этот человек был далеко, неимоверно далеко отсюда, его мысль как бы перила над всем земным.
     Доктор ждал. Клаузнер вздохнул и стиснул руки.
     — Я думаю, — сказал он теперь уже гораздо спокойнее, — что нас окружает целый мир звуков, которых мы не слышим. И, возможно, где-то там, в недоступных нашему восприятию высотах, звучит необыкновенная, волнующая музыка, с тончайшими гармониями и грандиозными диссонансами, музыка настолько мощная, что она могла бы потрясти человека до основания, будь он способен ее слышать. Да мало ли чего мы не знаем...
     — Может быть, может быть, — сказал Доктор. — Но это маловероятно.
     — Ну почему, почему это маловероятно? Вы видите эту муху? — Клаузнер указал на муху, сидевшую на мотке медной проволоки. — Как вы думаете, она издает сейчас какой-нибудь звук? Мы ведь ничего не слышим, правда? А на самом деле она, может быть, сейчас пронзительно свистит или лает, или квакает, или поет. Ведь у нее есть рот, не правда ли? У нее есть горло!
     Доктор посмотрел на муху и улыбнулся. Он все еще стоял у двери.
     — Насколько я понимаю, это и есть ваша идея?
     — Не так давно, — сказал Клаузнер, — я сделал довольно простой прибор, который подтвердил существование множества странных, неслышимых звуков. Я часто замечал, что он регистрирует звуковые колебания, которые мое ухо не улавливало. Меня интересуют именно эти звуки. Я хочу знать, откуда они идут и кто их издает.
     — Значит, ваш прибор предназначен именно для этого? — спросил Доктор.
     — Да. Если бы он, наконец, заработал! До сих пор мне не везло. Но я кое-что переделал и сегодня хочу еще раз испытать его. Этот прибор, — сказал он, нежно поглаживая свой черный ящик, — должен улавливать звуки, недоступные по частоте для человеческого восприятия, и преобразовывать их в слышимые тона. Он настраивается почти так же, как радиоприемник.
     — Что значит, как радиоприемник?
     — Это несложно. Например, я хочу послушать писк летучей мыши. Это очень высокий звук — тридцать тысяч колебаний в секунду. Человек его не слышит. Теперь представьте себе, что сюда влетела летучая мышь, — я настраиваю свой прибор на частоту тридцать тысяч колебаний и ясно слышу этот писк. Я даже точно могу услышать ноту — фа-диез, или си-бемоль, или какую-нибудь другую, но уже на гораздо более низкой частоте. Понимаете?
     Доктор посмотрел на черный гробообразный ящик.
     — Вы будете его сегодня испытывать?
     —Да.
     — Ну что ж, желаю удачи. — Доктор взглянул на часы. — Господи! — воскликнул он. — Мне нужно бежать. Всего хорошего и спасибо. Очень интересно, что у вас получится. Я зайду как-нибудь узнать о результатах.
     Доктор вышел, прикрыв за собою дверь. Клаузнер еще некоторое время копался в ящике, затем выпрямился и возбужденно прошептал: «Попробуем еще... на этот раз в саду... и, может быть... надеюсь..., что-нибудь выйдет, А теперь поднимем.., осторожно..., бог ты мой, до чего тяжелый!». Он понес ящик к двери, но не смог открыть ее, так как руки у него были заняты; тогда он отнес ящик назад, поставил его на стол, открыл дверь и уже потом, сгибаясь под тяжестью, вынес его в сад. Он осторожно поставил его на маленький деревянный столик на лужайке и пошел в сарай за наушниками. Подключил наушники к ящику и надел их на голову. Его движения были быстры и точны. Он очень волновался и дышал тяжело, через рот. Все это время он разговаривал вслух, то утешая, то подбадривая себя какими-то отрывистыми восклицаниями, словно он боялся и того, что устройство не сработает, и того, что он услышит, если на этот раз все будет в порядке.
     Он стоял перед деревянным столиком в саду, бледный, маленький, худосочный, похожий в своих очках на старообразного, болезненного ребенка. Солнце зашло. Ни малейшего дуновения ветерка. Казалось, все замерло. Оттуда, где он стоял, ему был виден соседний сад; по дорожке шла женщина с корзиной для цветов. Некоторое время он машинально следил за нею. Затем он повернулся к ящику и нажал клавишу на передней панели. Левой рукой стал регулировать переключатель громкости, а правой — поворачивать ручку, соединенную со стрелкой на большой центральной шкале, похожей на шкалу волн радиоприемника. На шкале было много цифр, соответствующих полосам частот, — от 15 000 до 1 000 000.
     Внезапно он склонился над прибором. Напряженно прислушался. Правой рукой покрутил ручку настройки. Стрелка медленно поползла по шкале, так медленно, что он едва замечал ее движение, — и тут в наушниках послышалось легкое неровное потрескивание.
     Вслед за этим раздалось жужжание, но это был шум самого прибора. Он вслушивался в эти звуки, и вдруг ему стало казаться, что уши его вытягиваются все больше и больше, и вот уже каждое из них прикреплено к голове только тонкой проволокой, и эта проволока тоже удлиняется, уши устремляются куда-то ввысь, навстречу таинственной и неведомой зоне ультразвука.
     Маленькая стрелка продолжала медленно ползти по шкале, и вдруг он услышал крик — страшный, пронзительный крик он вскочил и схватился за край стола. Он огляделся вокруг в надежде увидеть человека, который кричал. Поблизости никого не было, если не считать женщины в соседнем саду, но она же не могла так кричать. Она срезала чайные розы и складывала их в корзину.
     И снова этот звук — душераздирающий, нечеловеческий крик, резкий и короткий, отчетливый и звонкий. В звуке было что-то грустное и одновременно металлическое, такого он никогда не слышал раньше. Клаузнер еще раз огляделся, пытаясь проследить, откуда исходит звук. Единственным живым существом поблизости была эта женщина в соседнем саду. Он видел, как она наклонилась, взяла пальцами стебель розы и перерезала его ножницами. И тут он снова услышал вскрик.
     В ту самую минуту, когда она срезала розу.
     Женщина выпрямилась, бросила ножницы в корзину и уже направилась было к дому.
     — Миссис Сондерс! — крикнул Клаузнер срывающимся от волнения голосом. — Миссис Сондерс, подождите!
     Женщина обернулась и увидела соседа, стоявшего на лужайке своего сада, — нелепый маленький человечек, размахивающий руками, с наушниками на голове. Он окликнул ее так громко и неожиданно, что она испугалась.
     — Срежьте еще одну розу! Пожалуйста, срежьте еще одну! Быстрее.
     Она стояла неподвижно, ничего не понимая.
     — Зачем, мистер Клаузнер? — удивилась она. — Что случилось?
     — Ну, пожалуйста, я прошу вас, — сказал он, — Срежьте еще одну розу!
     Миссис Сондерс всегда считала своего соседа довольно странным человеком, но теперь... теперь он, кажется, совсем сошел с ума. Она подумала, не сбегать ли ей в дом за мужем. Нет, ничего, тут же успокоила она себя. Ничего, он не опасен. Сделаю, как он просит.
     — Ну, конечно, мистер Клаузнер, если вам это нужно, — сказала она и, вынув из корзины ножницы, срезала еще одну розу.
     И снова Клаузнер услышал тот ужасный вопль, опять в ту самую минуту, когда был перерезан стебель розы. Он сорвал наушники и побежал к забору, разделявшему два сада.
     — Все в порядке, — сказал он, — Достаточно. Больше не надо. Ради бога, не надо!
     Женщине стояла и смотрела на него недоумевающе, держа в руке только что срезанную чайную розу.
     — Сейчас я вам что-то скажу, миссис Сондерс, — обратился он к ней. — Что-то такое, чему вы не поверите. — Он схватился за забор и внимательно посмотрел на нее через толстые стекла очков. — Сегодня вечером вы нарезали полную корзину роз. Острыми ножницами вы перерезали стебли живых существ, и каждая роза, которую вы срезали, издавала пронзительный крик. Вы знаете об этом, миссис Сондерс?
     — Нет, — сказала она. — Я, безусловно, этого не знаю.
     — Но это так. — Он учащенно дышал и старался справиться с волнением. — Я слышал, как они кричат. Каждый раз, когда вы перерезали стебель, я слышал крик боли. Очень высокий звук, примерно сто тридцать две тысячи колебаний в секунду. Вы сами вряд ли могли бы услышать его. Но я слышал.
     — Неужели, мистер Клаузнер? — Она решила, что через пять секунд убежит домой.
     — Вы могли бы возразить,— сказал он, — что куст розы не может чувствовать, потому что у него нет нервной системы, и не может кричать, так как у него нет горла. И вы были бы правы. Ничего этого у него нет. Но как вы можете знать, миссис Сондерс — при этом он перегнулся через забор и понизил голос до шепота, — как вы можете знать, что стебель розы не испытывает такой же боли, когда его перерезают пополам, какую почувствовали бы вы, если бы кто-нибудь перерезал вам талию садовыми ножницами? Откуда вы можете знать это? Ведь роза тоже живая, не правда ли?
     — Да, мистер Клаузнер. Да, да. Ну, всего хорошего. Спокойной ночи, — она повернулась и побежала по садовой дорожке к дому.
     Клаузнер вернулся к своему прибору. Он надел наушники и еще некоторое время слушал. Он по-прежнему слышал слабое неровное потрескивание и жужжание. И больше ничего. На клумбе он заметил маленькую белую маргаритку. Он медленно наклонился и, захватив ее большим и указательным пальцами, тихонько стал тянуть вверх и в стороны, пока стебель не переломился.
     С того самого момента, как он начал выдергивать стебель, и до того момента, как сорвал цветок, он слышал, он отчетливо слышал в наушниках слабый писк, удивительно непохожий на писк живого существа. Он проделал то же самое еще с одной маргариткой. И снова он услышал такой же писк, но теперь он уже не был уверен, что этот звук был выражением боли. Нет, это была не боль, это было удивление. Удивление ли? Это не было похоже на выражение каких-либо знакомых человеку эмоций. Это был какой-то неопределенный, неживой звук, одиночной и бесстрастный, не выражавший абсолютно ничего. Так же, как и крик роз. Нет, он был неправ, называя это криком боли. Вероятно, цветок не ощущает боли. Он испытывает что-то еще, о чем мы не знаем.
     Он выпрямился и снял наушники. Темнело. В окнах домов мерцали огоньки. Он осторожно приподнял черный ящик, отнес его в сарай и поставил на прежнее место. Затем вышел, запер дверь и направился к дому.
     На следующее утро Клаузнер встал на рассвете. Он оделся и прошел прямо в сарай. Взял прибор и, обеими руками прижимая его к груди, вынес из сарая. Нести было очень тяжело. Он прошел мимо дома, вышел через переднюю калитку и, перейдя дорогу, вошел в парк. В парке он остановился и, оглядевшись вокруг, пошел дальше, пока, наконец, не дошел до большого дерева — это была береза; он поставил прибор на землю, рядом со стволом. После этого он снова пошел домой, достал из подвала, где он держал уголь, топор и принес его в парк. Положил топор на землю рядом с деревом. Снова огляделся. Его близорукие глаза нервно мигали. Ни души. Было шесть утра.
     Он надел наушники и включил прибор. С минуту он прислушивался к уже знакомому, едва уловимому жужжанию, затем поднял топор, встал, широко расставив ноги, и со всего размаху вонзил топор в ствол дерева у самого основания — лезвие глубоко вошло в древесину.
     В момент удара он услышал в наушниках совершенно необычный шум. Это был новый звук, непохожий на все остальные, которые ему приходилось слышать, — резкий, немелодичный громкий звук, жалобный, низкий, стонущий, не короткий вскрик, как у розы, а продолжительный, как рыдание, длившийся, наверно, целую минуту, особенно громким он был в тот момент, когда топор ударил по стволу, затем становился все тише, тише, тише, пока совсем не замер.
     Клаузнер в ужасе смотрел на то место, где лезвие топора вонзилось в плоть дерева; он бережно вытащил топор и бросил его на землю. Слегка потрогал свежую рану, оставленную в ствола топором, провел кончиками пальцев по ее краям, попытался стянуть их и закрыть рану, бормоча при этом: «Дерево... милое дерево... прости меня... я так виноват... но это заживет... это скоро совсем заживет».
     Некоторое время он стоял, обхватив руками толстый ствол; внезапно он повернулся и побежал к выходу из парка, пересек дорогу и через переднюю калитку вбежал в свой дом. Он направился прямо к телефону, полистал справочную книгу, набрал нужный номер и стал ждать. Он судорожно сжимал в руке трубку, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. Наконец, раздался гудок, затем щелканье снимаемой трубки, и сонный мужской голос произнес:
     — Алло! Я слушаю.
     — Доктор Скотт? — спросил Клаузнер.
     — Да. Кто это?
     — Доктор Скотт, вы должны немедленно приехать, только, пожалуйста, побыстрее.
     — Кто это говорит?
     — Это Клаузнер. Помните, вчера вечером я рассказывал вам о своем опыте со звуком и о том, что я хочу услышать...
     — Да-да, конечно. Но что случилось? Вы не больны?
     — Нет, я не болен, но...
     — Вы звоните мне в такую рань — в половине седьмого — и после этого утверждаете, что не больны?
     — Ну, пожалуйста, Доктор, приезжайте. Быстрее. Я хочу, чтобы кто-нибудь слышал это. Это невероятно! Я не верю своим ушам!
     Доктор почувствовал в его голосе отчаяние, почти истерику — так обычно говорили по телефону люди, у которых произошло несчастье. Он спросил:
     — Вы действительно хотите, чтобы я поднялся с постели и приехал именно сейчас?
     — Да, сейчас. И, пожалуйста, как можно скорее.
     — Хорошо, в таком случае я приеду.
     Клаузнер сел возле телефона и стал ждать Скотта. Он пытался вспомнить, на что был похож крик дерева, но не мог. Он только помнил, что содрогнулся от ужаса, когда услышал его. Он пытался представить себе, какие бы звуки издавал человек, если бы он не мог оторваться от земли, а кто-нибудь намеренно вонзил бы ему в ногу острый предмет, да так, чтобы острие глубоко вошло в рану и застряло в ней. Наверно, это был бы точно такой же крик. Нет. Совсем другой. Крик дерева был страшнее любого человеческого крика именно этой своей ужасающей пронзительностью и монотонностью. Он стал думать о других живых существах, и сразу перед его мысленным взором возникло поле пшеницы, зрелой, живой пшеницы с тяжелыми колосьями, в самую гущу которой врезается косилка, подкашивая ее под корень, — пятьсот колосьев в секунду, в каждую секунду. О господи, как же они должны кричать! Пятьсот колосьев пшеницы кричат в один голос, и каждая следующая секунда несет гибель еще полутысячи колосьев, и они тоже кричат — нет, думал он, я не понесу свой прибор на поле, где колосится пшеница. После этого я не мог бы есть хлеб. А как же картофель, как капуста, в морковь, а лук? А как же яблоки? Хотя нет! У яблок все по-другому. Они сами падают, когда созревают. Яблокам не больно, если вы даете им самим упасть, а не срываете их с веток. Но вот овощи! Например, картофель. Картофель, наверняка, кричит, так же как и морковь, лук, капуста...
     Он услышал, как щелкнула задвижка садовой калитки. Он вскочил и выбежал из дому. По дорожке, навстречу ему, шел Доктор с маленьким черным чемоданчиком в руках.
     — Ну, что случилось? — спросил Доктор.
     — Пойдемте со мной, Доктор. Я хочу, чтобы вы слышали. Я позвал именно вас, потому что вы единственный, кому я рассказал о своем опыте. Это недалеко — через дорогу, в парке. Пошли?
     Доктор взглянул на него. Клаузнер выглядел гораздо более уравновешенным, чем вчера. Никаких признаков сумасшествия или истерии; он был просто озабочен и взволнован.
     — Хорошо, я пойду, — сказал Доктор.
     Они перешли через дорогу, вошли в парк, и Клаузнер повел Доктора к большой березе, возле которой стоял длинный черный ящик-гробик и лежал топор.
     — Почему вы принесли сюда прибор? — опросил Доктор.
     — Мне нужно было дерево. В саду нет больших деревьев.
     — А зачем вам топор?
     — Сейчас увидите. Но прежде наденьте наушники и слушайте. Слушайте внимательно и рассказывайте мне обо всем, что будете слышать. Я хочу окончательно убедиться...
     Доктор улыбнулся и надел наушники. Клаузнер повернул выключатель; затем он поднял топор и встал в позу, чтобы замахнуться. Но не решался.
     — Вы слышите что-нибудь? — спросил он Доктора.
     — Что я должен слышать?
     — Вы слышите что-нибудь?
     — Какое-то жужжание.
     Клаузнер стоял с топором в руках не в силах поднять его — воспоминание о крике березы удерживало его.
     — Чего вы ждете? — спросил Доктор.
     — Ничего, — ответил Клаузнер. Он поднял топор и с силой ударил им по дереву. Когда он размахнулся, он мог поклясться, что почувствовал, как почва под его ногами всколыхнулась. Он почувствовал легкое движение земли на том месте, где он стоял, словно корни дерева дернулись под слоем почвы; но было уже поздно остановить удар — лезвие топора рассекло древесину и глубоко вклинилось в образовавшееся отверстие. В этот момент высоко над его головой раздался треск ломающихся веток и шум цепляющихся друг за друга листьев. Они одновременно подняли головы, и Доктор закричал:
     — Берегитесь! Отойдите в сторону! Скорее!
     Доктор сорвал с головы наушники и бросился бежать, Клаузнер же стоял, словно пригвожденный к месту, и смотрел, как огромный сук длиной по меньшей мере метров в двадцать стал медленно клониться к земле и затем, ломаясь и расщепляясь в самом толстом месте, там, где он прикреплялся к стволу, с грохотом полетел вниз. Клаузнер едва успел отскочить. Сук упал прямо на прибор и разбил его вдребезги.
     — Боже мой! — воскликнул подбежавший Доктор. — Еще немножко, и вас бы придавило.
     Клаузнер не отрывал глаз от дерева. Его большая голова склонилась к левому плечу, на побледневшем лице застыло выражение ужаса. Он медленно направился к дереву и осторожно высвободил топор.
     — Вы слышали? — спросил он Доктора. Он говорил почти шепотом.
     Доктор еще не мог перевести дух от быстрого бега и волнения.
     — Что слышал?
     — В наушниках? Вы слышали что-нибудь, когда я ударил по дереву топором?
     Доктор потирал шею.
     — Видите ли, — сказал он, — дело в том, что... — Он замолчал, нахмурился и прикусил нижнюю губу. — Нет, я не уверен. Я не могу утверждать. Ведь наушники были на мне не более секунды после удара топора.
     — Да-да, но что вы слышали?
     — Не знаю, — сказал Доктор. — Не знаю, что я слышал. Вероятно, это был шум падающего сука. — Он говорил быстро, даже с некоторым раздражением.
     — Какой это был звук? — Клаузнер слегка наклонился вперед, в упор глядя на Доктора, — Скажите мне точно, что вы слышали.
     — Черт вас побери! — закричал Доктор. — Я не знаю. Я больше опасался за свою жизнь. Хватит об этом!
     — Доктор Скотт, какой звук вы слышали?
     — О господи! Что я мог слышать, если в эту минуту на меня падало чуть ли не целое дерево и я должен был спасать свою жизнь?! — Доктор явно нервничал. И Клаузнер почувствовал это. Он стоял неподвижно и молча глядел на Доктора. Тот переступил с ноги на ногу, пожал плечами и отвернулся. — Ладно, — сказал он. — Нам пора идти.
     — Послушайте, — остановил его Клаузнер, его бледное лицо залилось краской. — Послушайте, — сказал он, — зашейте это. — Он указал на последний след, оставленный топором в дереве. — Зашейте это. Скорее!
     — Не говорите глупостей, — сказал Доктор.
     — Делайте, как вам сказали. Зашейте!
     — Клаузнер говорил тихим, но угрожающим тоном, выразительно сжимая в руках топор.
     — Перестаньте нести чушь, — сказал Доктор. — Я не могу зашивать дерево. Пошли. Уже поздно.
     — Значит, вы не можете зашить дерево?
     — Ну конечно, нет.
     — У вас в чемодане есть йод?
     — Да, разумеется.
     — Тогда помажьте разрез йодом. Будет жечь, но это быстро пройдет.
     — Послушайте, — начал Доктор, собираясь уйти. — Это уже абсурд. Пойдемте в дом и...
     — Помажьте рану йодом.
     Доктор стоял в нерешительности. Клаузнер стиснул ручку топора. Доктор понял, что наилучший выход для него — бежать, но он остался.
     — Хорошо, — сказал он, — Я помажу йодом.
     Он принес свой черный чемоданчик, который лежал на траве в десяти метрах от дерева, открыл его и достал оттуда пузырек с йодом и вату. Подошел к дереву, вынул из пузырька пробку, смочил кусочек ваты йодом, наклонился и стал смазывать разрез. Он то и дело поглядывал на Клаузнера, который молча наблюдал за ним, не выпуская из рук топора.
     — Постарайтесь, чтобы йод проник как можно глубже.
     — Хорошо, — сказал Доктор.
     — А теперь точно так же другой разрез, немного выше.
     Доктор послушно проделал то же самое с другим разрезом.
     — Ну вот, — сказал он. — Теперь все в порядке. — Он выпрямился и с самым серьезным видом проверил результаты своей работы. — Скоро заживет.
     Клаузнер подошел ближе и внимательно осмотрел обе раны.
     — Да, — сказал он, кивая своей большой головой — Да-да, теперь все в порядке. — Он сделал шаг назад. — Вы придете посмотреть завтра?
     — Ну конечно, — сказал Доктор. — Конечно.
     — И еще смажете йодом?
     — Если будет нужно.
     —Спасибо, Доктор, — сказал Клаузнер. Он отбросил топор в сторону и улыбнулся. Это была радостная, взволнованная улыбка.
     Доктор подошел к нему, ласково взял под руку и сказал:
     — Пошли. Нам пора идти.
     Они молча пошли по парку, пересекли дорогу и вошли в дом.

С английского.
Перевод Марины Кригер
и Татьяны Хейфец.

Наш современник, 1967, № 9, С. 72 - 80.