ЛОРД МАУНТДРАГО

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Доктор Одлин взглянул на настольные часы. Они показывали без двадцати шесть. Лорду Маунтдраго было назначено на пять тридцать.
     Внешность у доктора Одлина была самая непримечательная. Он был долговяз, узкоплеч, худощав и слегка горбился; на голове сохранялось немного седых волос, вытянутое, нездорового цвета лицо покрывали глубокие морщины. Он выглядел значительно старше своих пятидесяти лет. Всем своим видом доктор производил впечатление тяжелобольного человека.

     Доктор Одлин занимался психоанализом. Профессию эту он приобрел случайно, и всю жизнь его не переставали мучить сомнения. Перед войной он окончил медицинский колледж и стажировался в различных клиниках; когда начались военные действия, он добровольцем ушел в армию. После войны он уехал учиться, сначала в Вену, потом в Цюрих, в конце концов обосновался в Лондоне и занялся частной практикой. Он практиковал уже пятнадцать лет и за это время снискал громкую известность. О нем рассказывали легенды, пациенты валили к нему толпой. Все это так, и все же втайне его не переставала мучить мысль, что он не более чем знахарь.
     Сознание того, что он обладает какой-то непонятной силой, угнетало его, и ему было совестно поддерживать у своих пациентов веру в то, во что сам он не верил. Он сколотил к этому времени приличный капитал и мог бы уже удалиться на покой: работа изматывала его. Он перечел все, что написали Фрейд, Юнг, но не получил желанного удовлетворения; в глубине души он был убежден, что все их теории — сплошное шарлатанство. И тем не менее результаты были налицо — явные и загадочные. Какие только человеческие типы не перевидал он за эти пятнадцать лет в своем невзрачном кабинете на Уимпол-стрит! Его давно уже перестали удивлять бесконечные откровения пациентов — одни поверяли свои тайны без тени смущения, другие — поборов мучительный стыд, с озлоблением, не договаривая до конца. Ничто не могло вывести его из равновесия. Он убедился, что люди лживы, одержимы безмерным честолюбием и что это еще не самые худшие их пороки — он считал, что не ему быть судьей. Год за годом выслушивал он эти жуткие исповеди, и только лицо у него заострялось еще больше, на нем все резче обозначались складки, и усталость скапливалась в водянистых глазах.
     Часы показывали без четверти шесть. Пациента не было. Лорд Маунтдраго был человеком заслуженным и известным. Ему не исполнилось еще и сорока лет, когда он получил портфель министра иностранных дел, и за три года пребывания на этом посту он сумел претворить в жизнь свой политический курс. По общему признанию, он был наиболее колоритной фигурой среди консерваторов, и только то обстоятельство, что после смерти отца он должен был унаследовать титул пэра и покинуть палату общин, лишало его надежды стать премьер-министром.
     У лорда Маунтдраго было много ценных качеств. Это был энергичный и деятельный политик. Он объездил весь свет и свободно изъяснялся на нескольких языках. Еще в молодости он увлекся внешней политикой и тщательным образом изучал международное положение и экономику иностранных государств. Он был находчив, решителен и прозорлив.
     К сожалению, у него было немало недостатков. Это был отчаянный сноб. Вряд ли стоило этому удивляться, если бы его отец был первым обладателем графского титула. Предкам же лорда Маунтдраго графский титул был пожаловав еще Карлом II, а титула баронета первый граф в их роде был удостоен во время войны Алой в Белой Розы. За триста лет потомки графа успели породниться с самыми знатными семействами Англии. Несмотря на это, лорд Маунтдраго кичился своим благородным происхождением не меньше, чем нувориш — благоприобретенным богатством, и никогда не упускал случая напомнить о нем окружающим. У него были учтивые манеры, но только в обращении с людьми своего круга. Друзей у него никогда не было.
     Доктор Одлин с большой неохотой согласился лечить лорда Маунтдраго. И, как показала их первая встреча, не без оснований.
     В первый же свой визит Маунтдраго остановился на пороге кабинета и смерил доктора уничтожающим взглядом. Перед ним стоял рослый, упитанный мужчина, чем-то напоминавших одного из последних Бурбонов.
     — Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал доктор.
     Доктор Одлин раскрыл толстую тетрадь достал ручку и принялся записывать, не глядя на пациента. После обычных вопросов он спросил:
     — Что привело вас ко мне?
     — Я много о вас слышал.
     — Я не умею творить чудеса, — предупредил Одлин. — А. если бы и умел, Королевская медицинская коллегия не погладила бы меня по головке.
     Лорд Маунтдраго хохотнул. Лед был сломан. Лорд заговорил более любезным тоном.
     — У вас блестящая репутация. Люди верят в вас.
     — Что привело вас ко мне? — повторял свой вопрос доктор Одлин.
     На сей раз лорд Маунтдраго надолго погрузился в молчание. Он, видимо, не знал, с чего начать. Доктор Одлин ждал.
     — Я абсолютно здоров. Вполне допускаю, что мое желание проконсультироваться у вас может показаться вам глупостью и ребячеством.
     — Не знаю, смогу ли я вам быть полезен, но постараюсь. Вас что-нибудь беспокоит?
     Лорд Маунтдраго нахмурился.
     — Я занимаюсь ответственной работой. От принимаемых мною решений в немалой степени зависят судьбы страны и даже мира. Я считаю своим долгом устранить любую помеху, которая может воспрепятствовать моей полезной деятельности.
     Все это время доктор Одлин не сводил с него глаз. Он успел увидеть многое. За напыщенными манерами и высокомерным тщеславием пациента он разглядел плохо скрываемое беспокойство.
     — Мне даже неловко вас беспокоить по таким пустякам. Вы еще подумаете, что я отрываю у вас время на всякую ерунду.
     — Иногда и пустяк заслуживает внимания. За ним может скрываться симптом серьезного расстройства.
     Глуховатый монотонный говорок доктора Одлина странным образом ласкал слух. Наконец лорд Маунтдраго набрался храбрости.
     — Дело в том, что в последнее время по ночам мне снятся какие-то утомительные сны. По правде сказать, это начинает действовать мне на нервы.
     — Вам не трудно рассказать какой-нибудь один сон?
     — Чертовщина какая-то. Даже и рассказывать неловко. Ну, вот, первый сон приснился мне примерно с месяц назад. Мне снилось, что я приехал на прием в особняк Коннемаров. Это был официальный прием, ожидалось прибытие короля и королевы, и приглашенные были при всех регалиях. На мне была орденская лента и звезда. Когда я раздевался в прихожей, то столкнулся с неким Оуэном Гриффитсом, депутатом от Уэльса, и, откровенно говоря, его присутствие меня удивило. Это совершенно непримечательная личность, и я подумал: ну, Лидия Коннемара совсем уж не знает меры. Кого еще ей вздумается пригласить в следующий раз? Мне почудилось, что он как-то подозрительно на меня покосился, но я и виду не подал, что заметил этого невежду, и поднялся вверх по лестнице. Вам не приходилось там бывать?
     — Нет, никогда.
     — Ну да, вы ведь не приняты в таких домах. Чета Коннемаров встречала гостей на верхней площадке. Пожимая мою руку, леди Коннемара окинула меня удивленным взглядом и поперхнулась от смеха; я сделал вид, как будто ничего не заметил, — много ли можно требовать от такой взбалмошной, невоспитанной особы.
     Я переходил из одной залы в другую. Среди гостей я заметил германского посла, который беседовал с австрийским эрцгерцогом. У меня был к нему небольшой разговор, я подошел поближе и протянул руку. Едва завидев меня, эрцгерцог звонко расхохотался. Я был глубоко оскорблен. А он, не обращая внимания на мои негодующие взгляды, захохотал еще громче. Я повернулся к эрцгерцогу спиной, сделал шаг вперед и только в этот момент неожиданно обнаружил, что на мне нет брюк. Я стоял в коротких шелковых кальсонах и ярко-красных подтяжках. Не могу вам передать словами мое состояние. Вы не представляете себе моего облегчения, когда я понял, что это был всего лишь сон.
     — Подобного рода сны не так уж редки, — промолвил доктор Одлин.
     — Очень может быть. Но вот что удивительно. На следующий день я столкнулся а кулуарах палаты общин с этим типом Гриффитсом. Он как-то пристально посмотрел на мое ноги, потом заглянул мне в лицо и — ошибиться я не мог — подмигнул мне. И тогда у меня промелькнула нелепая мысль — ведь накануне он присутствовал на приеме и теперь потешается надо мной. Разумеется, я сознавал, что этого не может быть, ведь я это видел во сне. Я смерил его ледяным взглядом.
     — Расскажите еще какой-нибудь сон.
     — Этот сон приснился мне на следующую ночь. Мне снилось, что я в палате общин. Шли дебаты по внешней политике, их с нетерпением ожидали не только во всей стране, но и за границей. Правительство решило изменять политический курс, на карту были поставлены судьбы империи. Момент был исторический. Зал заседаний, разумеется, переполнен. Присутствовал весь дипломатический корпус. Мне выпала честь выступить с программной речью. Как только я начал говорить, в зале воцарилась мертвая тишина. Совершенно случайно на скамьях оппозиции я заметил этого бесстыжего нахала Гриффитса, депутата от Уэльса, — он показывал мне язык. Может быть, вам приходилось когда-нибудь слышать «Двухместный велосипед» — была такая пошлая песенка, одно время ее распевали в мюзик-холлах. Желая показать Гриффитсу мое полнейшее презрение, я запел эту песенку. Вначале послышались удивленные возгласы, но когда я спел первый куплет, со скамей оппозиции раздались выкрики «тише, тише!». Я поднял руку, призывая к спокойствию, и затянул второй куплет. Палата слушала меня при гробовом молчании, и мне показалось, что песенку принимают не слишком хорошо. Я почувствовал себя обиженным: у меня приятный баритон и мне хотелось, чтобы мое выступление было оценено по достоинству. Когда я запел третий куплет, послышались смешки; мгновение спустя смеялась вся палата. Я оглянулся и только тогда осознал, что случилось непоправимое. Я очнулся: это был сон.
     Бред какой-то. Я от души посмеялся над этой историей и постарался выкинуть ее из головы. На следующий день я отправился в палату в превосходном настроении. Дебаты шли вяло, но мое присутствие было необходимо, и я занялся кое-какими служебными бумагами. Не помню уж почему, я оторвался от чтения в тот момент, когда выступал Гриффитс. Он цитировал несколько строк из «Двухместного велосипеда». Я невольно поднял глаза и поймал его ехидный взгляд. Я только плечами пожал. Просто смешно, когда какой-то депутат-валлиец, ничтожество так на тебя смотрит. А то, что он упомянул эту злосчастную песню, не иначе как случайность.
     А теперь я расскажу вам еще один сон, который приснился мне через несколько дней. Мне снилось, что я отправился в паб в Лаймхаузе. Никогда в жизни я не бывал в Лаймхаузе, а в паб последний раз заходил, кажется, еще в Оксфорде, однако же я без труда отыскал и нужную улицу, и здание, как будто я шел к себе домой. Где-то играло радио, а может быть, граммофон, перед камином две женщины вихлялись в танце. Вокруг них теснились люди. Я тоже протиснулся поближе, и тут какой-то мужчина обращается ко мне: «Выпьем. Билл?»
     В этот момент одна из женщин вышла из круга и схватила мой стакан. «Пойдем-ка потанцуем». Не успел я и слова сказать, как она меня подхватила, и мы пустились в пляс. Потом, уже не помню как, я очутился в кресле, женщина эта устроилась у меня на коленях, и мы принялись пить пиво из одного стакана. Внезапно до меня донесся голос: «Так, так, старина, развлекаемся, значит». Я поднял голову и увидел Оуэна Гриффитса. Я попытался вскочить, но эта жуткая женщина меня не пускала. «Да плюнь ты на него, — говорит, — лезут тут всякие». А он продолжает: «Давай, давай, — говорит. — Я Молли знаю. За свои денежки получишь полное удовольствие». Я схватил с соседнего столика бутылку пива и со всей мочи ударил его по голове. От резкого движения я проснулся.
     — Подобного рода сны вполне объяснимы, — заметил доктор Одлин. — Таким способом природа мстит людям безупречного поведения.
     — Дурацкий сон. Но не в этом дело. На следующий день мне срочно понадобилась какая-то справка в я заглянул в парламентскую библиотеку. Я углубился в чтение и даже не заметил, что рядом сидит Гриффитс. В это время вошел еще один лейбористский депутат и окликнул его. «Хэлло, Оуэн, — говорит, — отчего это ты сегодня таков кислый?» А тот: «Голова, — говорит, — раскалывается, как будто меня трахнули бутылкой».
     Лицо лорда Маунтдраго исказила страдальческая гримаса.
     — И тогда я понял, что догадка, от которой я поспешил отмахнуться — такой нелепой она показалась, — была верна. Я понял, что Гриффитсу снятся те же самые сны.
     — Как вы думаете, почему вам все время снится этот человек?
     — Понятия не имею.
     — Сон, о котором вы сейчас рассказали, приснился вам три недели назад. Вы и после этого продолжали видеть сны?
     — Каждую ночь.
     — И каждую ночь вам снится этот Гриффитс?
     — Да. Доктор Одлин, вы должны помочь мне. Силы мои иссякают. Еще немного... и я сойду с ума. Я боюсь заснуть. Гриффитс меня преследует. И вот что я вам скажу: если вы мне не поможете, я убью его или покончу с собой.
     — На вашем месте я не стал бы его убивать, — спокойно возразил доктор Одлин своим баюкающим голосом. — По закону человекоубийство влечет за собой неприятные последствия.
     — Если вы намекаете на то, что меня повесят, так мне это не грозят. Кто сможет доказать, что убил его я? И я знаю, как это сделать. Помните, во сне я ударял его пивной бутылкой, и на следующий день у него голова раскалывалась от боли. Он сам в этом признался. Значит, проснувшись, он продолжает ощущать все, что с ним происходило во сне. Так вот, в следующий раз я запасусь не бутылкой, а кое-чем посерьезней.
     — Только что вы упомянули о преследовании. С какой стати Оуэну Гриффитсу вздумалось вас преследовать?
     — Этого я не знаю.
     — Вы никогда ничем его не оскорбили?
     — Никогда.
     — Вы абсолютно в этом уверены?
     — Абсолютно. Вы так и не можете понять, что мы вращаемся в разных сферах. Не хочу без конца повторяться, но должен вам напомнить, что я королевский министр, а он какой-то безвестный лейбористишка. Да и наши политические платформы настолько различны, что всякое общение между нами исключено.
     — Я ничем не смогу вам помочь до тех пор, пока вы не расскажете мне всю правду.
     Лорд Маунтдраго вздернул брови, и в его голосе послышались металлические нотки:
     — Я привык, что мне верят на слово, доктор Одлин.
     — Вы не сделали этому человеку ничего такого, что он мог бы счесть за оскорбление?
     — Хорошо, я расскажу вам все, что может представить какой-то интерес. Гриффитс был избран в парламент на прошлых выборах и почти с самого начала стал совать нос не в свои дела. Сам он из шахтеров, в молодости работал в забое, а потом был учителем и журналистом. Этакий, знаете ли, интеллигент-недоучка из низов — на грош амуниции, на фунт амбиции, с тех пор как ввели обязательное образование, много их, таких, развелось. Вид у него заморенный, шея, как у гуся, лицо землистое, весь он какой-то растрепанный. У Гриффитса язык хорошо подвешен, он поднахватался верхушек, партийные бонзы при всяком удобном случае стали выпускать его на трибуну. Он, видите ли, возомнил себя специалистом по внешней политике и без конца докучал мне дурацкими и надоедливыми запросами. Признаюсь, я сразу же вознамерился осадить его самым решительным образом. До меня дошли слухи, что Гриффитса прочат в министры в лейбористском правительстве: поговаривают даже, что его могут сделать министром иностранных дел. Идея смехотворная, но не такая уж несбыточная. Однажды мне пришлось выступать с заключительным словом в дебатах по внешней политике, которые открылись речью Гриффитса. Он говорил битый час. Я решил, что представился случай с ним разделаться, и, клянусь богом, сэр, я с ним разделался. Я не оставил камня на камне от его речи, я потешался над ним; в тот день я был в ударе, и депутаты покатывались со смеху. Смех меня подстегнул, и я дал себе волю. Едва ли Гриффитсу когда-нибудь приходилось бывать в таком глупейшем положении. Я заметил, как он весь поджался, побледнел, а потом закрыл лицо руками. Когда я сошел с трибуны, это был конченый человек. Я стер его в порошок. Мне потом рассказали, что в этот день из Уэльса специально приезжали его мать и отец, старый шахтер, вместе с приверженцами из его избирательного округа. Они ждали триумфа, а стали свидетелями его позора и унижения.
     — Я ненамного ошибусь, если скажу, что вы загубили его карьеру?
     — Думаю, что да.
     — И вас никогда не терзали угрызения совести?
     — Если бы я знал, что в зале присутствуют его родители, то, пожалуй, разделался бы с ним поделикатней.
     Дальнейшие расспросы были бесполезны. Доктор Одлин начал лечить больного. С помощью внушения он попытался заставить его забыть о своих снах, попробовал вызвать у него глубокий сон без сновидений. Через час, убедившись, что лорд Маунтдраго не поддается никакому воздействию, он отпустил его. После этого лорд Маунтдраго принял еще пять или шесть сеансов. Они не принесли никакого облегчения. Каждую ночь несчастного продолжали мучить кошмары. Общее состояние его быстро ухудшалось. В конце концов доктор Одлин пришел к выводу, что у лорда Маунтдраго остается один-единственный шанс на исцеление, но он уже успел хорошо изучить своего пациента и понимал, что тот никогда в жизни добровольно им не воспользуется. Доктор Одлин считал, что дальше медлить нельзя. Он продолжал лечить своего пациента гипнозом.
     Однажды, усыпив больного, доктор Одлин произнес заветную фразу.
     — Вы пойдете к Оуэну Гриффитсу н попросите прощения за то зло, которое вы ему причинили. Вы скажете, что готовы любой ценой искупить свою вину перед ним.
     Эти слова подействовали на лорда Маунтдраго. словно удар бича. Он очнулся от гипнотического сна и вскочил на ноги. Он обрушил на доктора Одлина поток брани.
     — Просить прощения у этого прохвоста-валлийца? Да я лучше удавлюсь!
     Минут пять они сидели в полном молчании. У лорда Маунтдраго при всех его хамских замашках, все-таки сохранились понятия о джентльменстве.
     — Я. кажется, нагрубил вам. Мне стыдно за свои слова. После ваших сеансов я действительно чувствую себя лучше. Думаю, что в вас — моя единственная надежда.
     — Забудьте о том, что вы наговорили. Это не имеет значения.
     — Только не заставляйте меня просить прощения у Гриффитса.
     — Я много размышлял над вашим случаем. По моему убеждению, у каждого человека есть несколько «я», и вот ваше второе «я» восстало против того зла, которое вы причиняли Гриффитсу. приняло его облик в вашем сознании и теперь наказывает вас за жестокость.
     — Моя совесть чиста. Если я и погубил карьеру этого человека, моей вины в этом нет. Я раздавил его, как слизняка на садовой дорожке, и ни о чем не сожалею.
     С этими словами лорд Маунтдраго удалился.
     ...И вот сегодня день очередного сеанса. Было уже шесть. Странно, но лорд Маунтдраго не появился. Видимо, его задержали срочные служебные дела. Может быть, стоит предупредить премьер-министра, что по состоянию здоровья лорду Маунтдраго сейчас опасно доверять ведение дел? Нет, неприятностей не оберешься. В конце концов, подумал он, за последние двадцать пять лет политиканы понатворили таких дел, что не многое изменится, если на свете одним сумасшедшим министром будет больше.
     Он позвонил.
     — Если появится лорд Маунтдраго, передайте, что на шесть пятнадцать назначено другому пациенту и сегодня я, к сожалению, не смогу его принять.
     — Слушаюсь, сэр.
     — Вечернюю газету еще не приносили?
     — Сейчас узнаю.
     Минуту спустя слуга вернулся с газетой. Через всю первую полосу тянулся жирный заголовок: «Трагическая смерть министра иностранных дел».
     — Боже мой! — воскликнул доктор Одлин.
     Впервые за долгие годы ему изменило привычное спокойствие. Лорд Маунтдраго, говорилось в сообщении, находился на перроне метрополитена, у самого края платформы, и на глазах у публики упал под колеса приближающегося поезда. Предполагают, что это произошло в результате внезапного головокружения. Рядом был помещен небольшой прочувственный некролог.
     Самоубийство! В этом доктор Одлин нисколько не сомневался. Настроение у него совсем испортилось. Он имел дело с таинственными и загадочными силами, познать которые, очевидно, не дано простым смертным. Он напоминал сам себе человека с завязанными глазами, который ощупью пытается отыскать путь в неведомое. Он рассеянно перелистывал газету. Внезапно он вздрогнул. Небольшая заметка в конце столбца: «Внезапная смерть члена парламента, — прочел он. — Сегодня днем на Флит-стрит был подобран член парламента от такого-то округа, мистер Оуэн Гриффитс. Как полагают, смерть наступила от естественных причин, однако ожидается, что будет произведено расследование».
     Итак, неужели прошлой ночью лорд Маунтдраго, наконец, привел в исполнение свой замысел — вооружился во сне ножом или пистолетом и прикончил своего мучителя, и подобно тому, как после случая в пивной, Гриффитс почувствовал боль только наутро, так и теперь ужасная смерть настигла Гриффитса наяву лишь много часов спустя? А может быть, все произошло еще более загадочным и жутким образом — когда лорд Маунтдраго захотел в смерти найти успокоение, его враг расстался с бренной оболочкой и последовал за своим обидчиком в мир иной, чтобы там отомстить ему?
     ...Доктора трясло, как в лихорадке. Перед его внутренним взором открылась ужасная зияющая пустота. Отверзлись темные глубины души, и он ощутил первобытный страх перед неведомым.

Сокращенный перевод с английского
Л. ШТЕЙНА

Знание - сила, 1971, № 2, С. 42 - 44