Вальтер Шерф. "АКУЛЫ"

Ваша оценка: Нет Средняя: 2 (2 голосов)

 

— Моим спасением были нож и то, что машина оказалась открытой. Вот этот нож, — сказал Билл и достал из своих широких манчестерских штанов толстый, негнущийся нож. — Вы едва ли поверите, но тогда, в Австралии, я топал по прибрежному шоссе, и тут меня взял в свою машину этот жуткий парень со слезящимися глазами на рыбьей физиономии.
     — В Австралии? — спросил я, тупо уставившись на деревяшку там, в реке, внизу, которая вертелась, переворачивалась и проскакивала пороги.
     Билл был единственным в Миццуре бретонцем среди бывалых сплавщиков, когда я пробивался на север.
     — Да, в Австралии. Я подошел к бензоколонке и увидел лишь разбитый кабриолет. «Наверняка какого-нибудь фермера, — подумал я, — самый подходящий для него». А тут вышел из будки этот тип и стал буравить меня своими водянистыми глазами. Я бы с удовольствием удрал, но он уже спрашивал, не хочу ли я поехать с ним. Солнце палило вовсю. Небо казалось огромным иссохшим куполом. Если посмотреть на море, начинали болеть глаза. Чертово левое крыло у этой развалины моталось из стороны в сторону и хлопало на каждой выбоине.
     «Вы наверняка фермер», — попробовал я начать разговор.
     «Нет», — ответил он и прибавил газу.
     «Тогда вы, наверное, скотопромышленник», — сказал я, ослиная голова.
     «Скотопромышленник? — отозвался он и скосил на меня глаза. — Нет, рыботорговец».
     Так. Значит, рыботорговец. Мы ехали молча два часа.
     С моря подул легкий ветерок. Побережье там безлюдное, и таким его видишь часами и даже днями. Несколько скал, и потом все обрывается в воду. Я попытался шутить и намекнул на акул, чьи треугольные плавники вспарывали воду тут и там. Тогда он затормозил, подвел машину к самому краю шоссе и сказал: «Я голоден. Давайте позавтракаем». Он погремел в багажнике и кое-что извлек оттуда. «Неплохо», — подумал я и сел на краю скалы. Когда мы ели, он спросил: «Вы француз?» — «Да, конечно». — «Вас выдает ваш акцент. У меня в южной Франции живет дальняя родственница. В то время я был еще художником...»
     Я разглядывал парня с головы до ног. Художник? На него он походил меньше всего.
     «Вы, пожалуй, не верите этому? — вспыхнул он. — Я выставлялся в Париже. Я работал в современном стиле». Неожиданно он загрустил: «Париж! О, вы совсем не представляете, что это такое. А потом меня пригласила старая Колетт. Она писала, что на юге все так и просится на холст. Для художника истинный клад».
     — Представьте, — сказал Билл, — парень почти плакал. Меня всегда злит, когда кто-нибудь исповедуется мне. А этого рыботорговца несло на всех парах.
     «... Я сказал, — продолжал он, — что согласен, и отправился на юг. На своих двоих! — хихикнул он. — Пешком, как и ты! — Он погладил мою руку. — Но я пришел не в лучшее время года. Когда ветер весной дует с моря, становится так сыро, что простыни кажутся свинцовыми. Двери и окна не закрываются, все разбухает. Холодный каменный пол и постоянный ветер — любой схватит тут ревматизм. Тетя Колетт сказала, что летом все переменится. Не стоит из-за этого огорчаться. «Ну, летом я уже буду далеко отсюда», — возразил я. «О, Гаспар, подожди, не торопись. Здесь есть фантастические сюжеты для твоего искусства. Ты больше не захочешь в Париж».
     Что до фантастики, то ее действительно было достаточно. Вы не поверите — дом был настоящей кунсткамерой. Когда я вошел в комнату, то поскользнулся на куче монет — бразильских, китайских, мексиканских и еще шут знает каких, — которые лежали возле двери. Выпрямляясь, я ударился головой о ржавую алебарду. Поодаль на стене была растянута шкура крокодила. Толстые пыльные пачки газет лежали на полу рядом с окаменелостями, раковинами и чучелами попугаев.
     Тетушка Колетт хихикала. Она сидела у окна на единственном стуле, перед ней была книга на треснутой глиняной вазе. У Колетт были серые редкие волосы, сквозь которые просвечивала кожа. Она носила очки в никелированной оправе, которые сдвигала к кончику носа, разговаривая со мной.
     «Устраивайся поудобнее, Гаспар, — сказала она. — Подвинь свой чемодан к окну и отодвинь чучела попугаев». — «Я должен здесь остаться?» — «Гаспар, это же кладовая! Мой покойный муж собирал все, что мог найти в течение своей неспокойной жизни. Царствие ему небесное! Посмотри вот на эту раковину-сердце. Такие попадаются только в одном месте — в Бретани». Действительно, раковины были восхитительны. Они играли переливающимися красками. Позднее я заполнил набросками этих созданий природы целый альбом.
     «Но где я тут буду спать, тетя Колетт?» — спросил я затем. Она сняла очки и двинулась вперед, ловко обходя окаменелости и прочую древность. Я последовал за ней в темный проход. «Осторожно: книги!» — проговорила она. Хлоп! — на голову мне свалилась целая стопка книг. Во рту я почувствовал вкус пыли. «Ничего, — успокоила она и отперла комнату, всю забитую ножами, пистолетами и клочьями шкур. — Вот тут, мой милый Гаспар!» В углу лежал матрац в зеленую полоску. «Если тебе будет холодно, можешь взять шкуры со стены». Сказав это, она оставила меня одного. Я попытался навести хоть какой-то порядок, но это было бесполезно. Мертвое и живое зверье взяло верх. «Куда ведет вторая дверь, тетя Колетт?» — спросил я как-то. «О, Гаспар, не спрашивай», — всхлипнула она. «Ах, да, — подумал я растроганно, — это, наверное, комната покойного мужа». Но ночью я проснулся от того, что мне на лицо упал паук. За дверью были слышны шаркающие шаги. Я постучал. Тишина. Только окно хлопало от резкого ветра. Я лег на другой бок, и мне стали мерещиться раковины, из которых выплывал бесконечный ряд попугаев, сотни зеленых, белых и красных попугаев. Они раскрывали клювы, чтобы кричать... Но тут я снова проснулся. Окно все еще хлопало. В то время мной руководила смелость. Я рванул дверь. Заперта. Я рванул еще раз. И тут дверь поддалась, выскочив вместе с коробкой. На голову мне посыпались известка пополам с соломой, я очутился в прихожей со стеклянными книжными шкафами. Здесь был больший порядок.


     По коврам я прошел дальше и заглянул в открытую комнату. В кресле-качалке сидел мужчина и спал. Справа от него стояли длинные узкие аквариумы. Я подошел ближе. Изящные маленькие рыбки, посверкивая чешуей, резвились в зеленой воде. Неожиданно я понял, что это акулы».
     — Мне стало не по себе, — продолжал Билл. — Надо же придумать такое: акулы в аквариуме! Но рыботорговец, уставившись в море, бормотал: «Совсем маленькие акулы, милые маленькие бестии». Я быстро вернулся к себе и уничтожил следы своего вторжения. «Тетушка Колетт, — сказал я за завтраком, — тетушка Колетт, не надо считать меня глупее, чем я есть. Твой муж вовсе не умер!» — «Тсс! Гаспар! Как ты можешь такое говорить?! — Очки упали ей на колени. — Гаспар, вдруг кто-нибудь услышит твои слова! Весь город считает его умершим. Ты, конечно, прав, малыш. Но однако, знаешь, зачем мы тебя позвали? Ты должен написать его портрет. Но не будь так опрометчив, ты еще ведь ничего не понимаешь». Колетт выглядела совершенно растерянной. Я решил во что бы то ни стало выяснить, что означало это разведение акул. «Тетя Колетт, тетушка, я знаю больше, чем ты подозреваешь. Ну, пусть. Пусть твой муж мне позирует. Я вам нарисую столько портретов, сколько пожелаете». Она взяла меня за руку, и я пошел за ней по темным лестницам и коридорам, пока мы не переступили порог знакомой мне комнаты. Аквариумы были покрыты огромными географическими картами. «Южное море, Австралия, Полинезия», — прочел я. «Это Гаспар, — прошелестела моя тетя, — Морис, это художник из Парижа». Морис покачивался. Он носил очки с темными стеклами и красные бархатные шлепанцы. «Твой дядя Морис сказал, что ты можешь начинать. Он уже давно ждет тебя», — втолковывала мне тетя. Я ничего не слышал. А Морис плавно покачивался. «Твой дядя говорит, что ему хотелось бы иметь свой импозантный портрет, написанный маслом». «Портрет на века! — подтвердил я. — А тебе, тетя?» «Мне? О, Гаспар! — она вдруг словно стала маленькой девочкой и кокетливо спряталась за креслом. — Я всего лишь незначительная жена великого исследователя!»
     Оба были невероятно тщеславны. Колетт раздумывала, как мне написать портрет дяди — в виде министра, фельдмаршала, императора или далай-ламы, и все время уверяла, что на свете нет более важного человека, чем Морис Дюкре.
     — Неожиданно рыботорговец пристально взглянул мне в глаза и проговорил: «Парень, доложу я тебе, что действительно нет более важного человека в мире. Я сделал наброски. Потом натянул холст на подрамник и приступил к работе. Но однажды я пришел в необычное время, после полудня, когда старик Дюкре якобы дремал. Я вошел в дверь за занавесом. Он не видел меня. У него был посетитель. Колетт стояла за креслом. Худощавый юноша с папкой для бумаг оперся на аквариумную стойку. Старик раскачивался. Колетт пронзительно смеялась. Неожиданно старик снял черные очки и уставился на паренька. И тот съежился. И закричал. Колетт же смеялась. Старик и глазом не моргнул. Это в нем удивляет меня до сих пор. Человек становился все меньше. А крики все слабее и слабее. Вы понимаете, его голосовые связки тоже уменьшались. Когда он стал ростом не выше трех сантиметров, старик схватил его и сунул в серебряную коробку, которую опустил в карман халата».
     Билл побледнел, ужаснувшись этой картины. Потом сказал:
     — Когда слезливый торговец рыбой дошел до этого момента, он заметно нервничал и все время хватал мое колено. Я хотел встать, но он стал кричать, что я должен сидеть и дослушать историю до конца.
     И он рассказал, как пытался по частям выведать у старика тайну. Он так затягивал сеансы, что старик засыпал. Однажды он вынул серебряную коробку из халата спящего. И представьте себе: внутри были живые люди трехсантиметрового роста. Они карабкались на крышку и попискивали тоненькими голосами.
     Коробка выпала, и обитатели ее расползлись по ковру. Проснувшись, старик хладнокровно собрал их всех до единого! Вы не можете себе представить, что происходило дальше! Старик кормил ими акул.
     Билл тяжко вздохнул.
     — Я уже просто не мог сидеть рядом с рыботорговцем. Я сказал, что хочу пойти искупаться. Тогда этот тип рассмеялся, сказав: «А акулы? Мы как раз ждали тебя, детка. Поехали, время отправляться».
     Старый рыдван снова загремел по прибрежному шоссе. Небо таяло от ужасающей жары. У меня перед глазами все плыло. Я видел только акул и попугаев. Впереди вдруг показался поворот. Казалось, будто шоссе уходит прямо в море. Рыботорговец нажал на газ. Я почти вылетел из автомобиля. Вода сомкнулась над нами, и я оттолкнулся от сиденья. Если бы у машины была крыша, я бы не смог выплыть.
     — А рыботорговец? — спросил я в волнении.
     — Рыботорговец? Ах вот как, вы совсем не поняли меня. Когда я заговорил о купании, разве он не ответил, что давно ждет меня? Вода была прозрачной, как хрусталь. Я выбрался из машины и увидел, что на меня сверху пикирует огромная акула с тем самым рыбьим лицом, понимаете? Все произошло молниеносно. Я вспомнил о ноже и вонзил его в брюхо акулы.

Перевод с немецкого Юрия Новикова

АКУЛЬЕ ЛИЦО КАПИТАЛИЗМА

Послесловие к рассказу Вальтера Шерфа «Акулы»

С особым интересом вчитываешься в «полусказочный рассказ» (а по сути — рассказ в рассказе) Вальтера Шерфа «Акулы», пытаясь разгадать его иносказания, понять, хочет ли автор только развлечь читателя занимательным сюжетом или имеет более глубокую цель.
     Фабула переносит нас в Австралию, рассказчик же, судя по всему американец или немец, повествует о событиях во Франции... Театр действий не случайно столь широк в географическом смысле. Это не что иное, как сфера активности самого древнего и нового в одно и то же время примитивного капитализма. Все описанное, пусть в несколько гиперболизированной форме, свойственно не одной, отдельно взятой стране, но миру капитализма в целом. Главная идея рассказа — протест против индивидуализма и бесчеловечности, против такого образа жизни, при котором выхолащивается человеческое, против монстров капитализма.
В. Шерф проявляет не пассивный, а активный гуманизм: доступными ему средствами он борется, восстает против оборотней с акульими повадками, которые прикидываются и провозглашают себя гуманными людьми, надевают маски «художников», «деятелей науки» и т.д.
     Не оставшийся в стороне от влияния старинного немецкого эпоса, автор рисует в этом рассказе-фантазии образ «ученого»-чудовища, который, может быть, в своей реальной аналогии не менее опасен, хотя и менее эффектен. Знакомые приемы: скрытность, тайна, окружающая зловещую кухню античеловеческих приготовлений. Нет, еще не умерли, как об этом старательно твердит западная пропаганда, двуногие чудовища в современных костюмах, способные на самые преступные деяния. Автор предупреждает, что часто за рыбьими лицами «художников» и «торговцев» скрываются подлинные акулы-людоеды. Эти люди — олицетворение современного капиталистического общества с его бесчеловечностью, бездуховностью, с «акульей хваткой» его боссов, заправил от бизнеса.
     Маленькая новелла, за которой стоит многое. Она отражает реальности мира капитала.

Александр Казанцев

 

Об авторе

Вальтер Шерф родился в 1920 году. В юности принимал участие в культуртрегерском (просветительском) движении немецкой молодежи, был последним руководителем известного союза «DJ-1.11» («Немецкое молодежное движение от 1 ноября 1920 года»). После войны, пытаясь передать идеалы и содержание этого движения новому поколению, основывает немецкую ветвь в просветительской организации «Волонтеры Европы», издает детские журналы, календари, пишет песни и рассказы для юношества. В 1957 году становится во главе Международной юношеской библиотеки (МЮБ) при ЮНЕСКО в Мюнхене. При энергичной деятельности и по настоянию В. Шерфа в 1972 году в рамках МЮБ была организована первая в истории Баварии и ФРГ выставка советских книг для детей и юношества, впоследствии подаренная библиотеке. С той поры советский раздел в фонде МЮБ, постоянно пополняющийся, — один из самых заметных и популярных.
     Писатель и публицист. Пишет в журналах о воспитании подростков, издает книги, сборники романтических баллад. Последовательно отстаивает и в печати, и в повседневной практике идеи прогрессивной детской литературы.
 
 На суше и на море. Повести. Рассказы. Очерки. Статьи. Ред. коллегия: С. И. Ларин (сост.) и др. — М.: Мысль, 1979. С. 375 — 380.