В. Сапарин. "Прораб Вселенной"

Ваша оценка: Нет Средняя: 2 (2 голосов)

 

Научно-фантастический рассказ

Рис. Н. Гришина
1

    — ПОСАДКА, — раздался голос в динамике.
    Ракета плавно и мягко снижалась со скоростью лифта Стоп!
    — Мы на Луне, — лаконично сообщил водитель. Он вышел из своей кабины и стал в дверях, потягиваясь; желание пойти размяться или посидеть за столиком в кафе было написано на его лице. Но он терпеливо ждал.
    Прежде приходилось надевать громоздкие скафандры и шагать через пустое поле к зданию космовокзала, удерживая тело от прыжков. Теперь все упростилось.
    — Трап подан, — доложил автомат.
    Эдвардс встал с кресла, подошел к выходной двери, она сейчас же распахнулась, он ступил на площадку, а затем на верхнюю ступеньку лестницы, которая понесла его вниз. Все это происходило внутри телескопического тамбура, который выдвинулся снизу и плотно прилип к выходному люку. Лестница опустила Эдвардса в тоннель и передала ленте, бегущей по полу куда-то вдаль.
    Лента поднесла его к самым обыкновенным дверям, распахивающимся на две половинки. И Эдвардс уже сам двинулся по паркету из пластмассы, сверкающему, чистому — без единой соринки. Лунные ботинки с пластинами из мягкого железа притягивались созданным под полом электромагнитным полем ровно настолько, чтобы человек чувствовал себя совершенно так же, как на Земле.
    В зданиях Лунного города все было как на Земле: температура, состав воздуха, сила притяжения. И вещами пользовались самыми обыкновенными — земными: столы, кресла, стенные шкафы, электрическая почта; вы нажимаете кнопку на стене, открывается отверстие, вы бросаете в него рубашку, она летит в прачечную-автомат и возвращается на свое место — в шкаф, которого вы даже не видите, он обнаруживается только, если нажать другую кнопку. Все остальное — в том же духе, по рецептам научных институтов, разрабатывающих основы быта человека. Остряки недаром говорили, что если хочешь ознакомиться с нормальными типовыми условиями существования человека на Земле, отправляйся на Луну.
    Эдвардс пересек зал, кивнул двум-трем знакомым и подошел к стойке. Автомат налил лунный коктейль в высокий узкий бокал. Когда-то это было необходимостью — после утомительного путешествия напиток восстанавливал силы и бодрость, — а сейчас превратилось в традицию.
    Неторопливо прихлебывая голубоватую искрящуюся влагу, ощущая приятное щекотание во рту и свежесть во всем теле, вдыхая тонкий, аппетитный фруктовый аромат, Эдвардс задумался над тем. как быстро течет время. Давно ли он волновался, мобилизовывал все свои умственные силы, организуя полет одной-единственной ракеты куда-нибудь на Марс, а сейчас, как истый «прораб Вселенной», — так окрестили ею журналисты, любящие хлесткие прозвища, — он движением пальцев пошлет на Венеру армаду космических кораблей. «Движением пальцев» — это тоже из лексикона журналистов. Эдвардс никогда не представлялся себе героем, титаном и тому подобным. Он хорошо знал работу, которая составляла суть его профессии, и любил ее. Если уж и суждено ему носить какое-нибудь звучное прозвище, то скорее всего «борец со Случаем». Предвидеть неприятные случайности и вовремя предотвратить их — вот в чем видел он романтику своей профессии в той степени, в какой он вообще признавал романтику. По крайней мере та борьба, которая составляет интерес жизни, интерес всякой профессии, для него выражалась в борьбе со Случаем.
    Эдвардс опустил бокал на стойку — механическая рука подхватила его, окунула в переплетение горячих струй в поставила на полку, тотчас же задернувшуюся прозрачной пластмассой.
    Такими же коридорами с бегущими дорожками он проследовал на свой командный пункт. Это было здание обычной лунной архитектуры: прозрачный полый сталагмит, разделенный на этажи. Эдвардс поднялся на самый верх. С минуту он постоял под куполом, разглядывая звездные миры, еще не достигнутые человеком, затем перевел взгляд на зубчатые пики, блестевшие в косых лучах Солнца. Отчетливо, как огненный кинжал, выделялся обелиск — неугасимое пламя урана освещало всю его толщу. Там, на его вершине, лежит круглый вымпел с исторической датой «Сентябрь 1959 года».
    Эдвардс смотрел на обелиск несколько мгновений, потом тронул рукоятку, и все исчезло.
    Теперь Эдвардс находился один в башне. Он сел в кресло посредине зала и положил руки на подлокотники. Миг — и Эдвардс на Земле. Перед ним африканский космодром: ракеты нацелились в небо, поодаль башенка управления. Солнце сверкает на полированных боках ракет, заливает светом серый бетон, простирающийся почти до горизонта. Какая-то птичка летает около ближайшей ракеты, садится на бетон, клюет что-то коротким носом. Эдвардсу хочется ее отогнать.
    — Птица, — говорит он машинально.
    — Ладно, — отвечает с Земли голос начальника космодрома. — Сейчас мы ее прогоним.
    Эдвардс спохватывается: он не должен отвлекаться. Мобилизация всех сил — вот что сейчас от него требуется.
    На Земле что-то делают. Птица испуганно срывается с места, описывает круг и исчезает. Эдвардс испытывает легкое удовлетворение. Дисциплина в космической службе, как всегда, на высоте.
    Австралийский космодром, куда переносится Эдвардс, тоже в полном порядке. Ракеты выстроились, как на параде. Одна в одну, серийный выпуск, все испытаны в обкатке, на соплах сохранились следы нагара, механизмы тщательно отрегулированы.
    Стройные, словно устремленные ввысь тела, с синеватым отливом металла. Строгий порядок в расстановке, свидетельствующий о расчете каждого метра в будущем полете.
    Эдвардс возвращается на Луну, но не к себе, в башню, а на равнину «Моря Дождей». Здесь расположен главный лунный космодром. Могучие тела, более грузные, чем у ракет, стартующих с Земли, заполняют его. В безвоздушном пространстве резче, чем на Земле, обрисовываются контуры кораблей. Сверкающие гроздья, готовые в любой момент ринуться в пространство.
    Два других лунных космодрома в тени. Эдвардс просит включить прожекторы, и те выхватывают из темноты ракеты: они похожи на елочные игрушки. Фантастичность картины не устраивает Эдвардса. Он любит реальность, четкость. Но к моменту старта космодромы окажутся освещенными. Грант все хорошо рассчитал.

 

 

 

   Грузовые ракеты в общем не внушают опасений. В конце концов тут есть возможность замены.


    Эдвардс снова переносится на Землю. Пассажирский космодром раскинулся на одном из живописнейших островов Индонезии. Стартовая площадка — на плоскогорье, окруженном густыми лесами. Астрономы рассчитали, что отсюда, используя скорость движения Земли по орбите и скорость ее вращения вокруг оси, легче всего, а главное точнее, можно осуществить взлет. Ведь на этот раз люди летят не вообще на Марс или вообще на Венеру, и даже не в определенную область той или иной планеты, как бывало прежде, а по гораздо более точному адресу.


    Эдвардс с удовольствием смотрит на четыре корабля, стоящие на каменистом плоскогорье. Большие иллюминаторы, выдвижные ноги, маневровые двигатели, парашютные и вихревые тормоза. Каждое звено спроектировано заново — ни одна деталь не обойдена вниманием, не оставлена без попытки внести усовершенствование. Полный комфорт: новые кресла-кровати, смягчающие перегрузку, искусственное поле тяготения, бытовая автоматика, не уступающая лунной. Ничего лучшего Эдвардсу не приходилось отправлять в космос.


    «Движением пальцев?» — Эдвардс усмехается. Сколько труда, нервов, обыкновенного человеческого пота затрачено прежде, чем оказалось возможным сделать это «движение пальцев».


    Он откидывается в кресле, и перед ним пробегают хлопотливые, наполненные тревогой дни.


 

2

    После того как Эвелина сообщила результаты голосования, у Эдвардса, надо прямо сказать, здорово прибавилось хлопот. Хорошо было Карбышеву открывать вместе с другими участниками Восьмой экспедиции разумные существа на Венере. Да и люди, проголосовавшие за открытие на Венере постоянной научной станции и за весь этот план контакта с жителями Венеры, не задумывались особенно над тем, как это практически осуществить. Они просто сообщили свое мнение Эвелине при помощи обыкновенных блок-универсалов, которыми в наши дни пользуются даже дети, и через два часа с удовольствием услышали, что их мысли совпадают с соображениями подавляющего большинства населения нашей планеты.
    А главные заботы свалились на плечи Эдвардса. Правда, если бы они миновали его, он, вероятно, чувствовал бы себя не лучше, но это совсем другой вопрос.
    В общем для Эдвардса наступили горячие денечки. Прежде всего никто толком не знал, сколько людей должно работать на станции. Когда Эдвардс попытался выяснить имеющиеся на этот счет мнения, со всех сторон посыпались самые разнообразные предложения: от трех человек до семи тысяч. Одни считали, что на первых порах достаточно небольшого наблюдательного поста, своеобразной миссии Земли на Венере, другие предлагали создать обширнейший научно-исследовательский институт с полным штатом и необходимым оборудованием. Сторонники наиболее решительных мер настаивали на постройке целого города с множеством воспитательных учреждений, в которых обитатели Венеры, не знающие сейчас даже одежды, должны были проходить ускоренный курс развития. Такого рода обучением авторы проекта предполагали охватить все население Венеры. Но кто знает, сколько его? Восьмая экспедиция столкнулась только с одним племенем, которое отнеслось к землянам настороженно, чтобы не сказать враждебно. С прочими племенами надо было еще встретиться, и пока не известно, каким способом можно получить их согласие на обучение.
    Карбышев насчитал около двухсот пятидесяти профессий, необходимых для начала работ. Эдвардс, ознакомившись со списком Карбышева, вычеркнул двадцать профессий как совершенно, по его убеждению, излишних, зато вписал тридцать таких, о которых можно прочесть лишь в энциклопедиях.
    — Вы думаете, что когда у вас испортится на Венере какой-нибудь прибор, вам тут же пришлют новый? Вы привыкли, что где бы ни находились — на дне океана или в кратере действующего вулкана, — достаточно сказать вслух, чего не хватает, и вам тотчас же доставят это и еще термос с горячим кофе в придачу. Разумеется, я постараюсь набить склады вашей станции двойным комплектом всего, что может износиться или выйти из строя, но все равно вам потребуются люди, которые могут лудить, паять, чинить и даже готовить еду из местных продуктов. Ведь жить придется без всякого сообщения с Землей три с половиной года. Раньше мы не сможем послать ракеты, что бы у вас ни случилось. Даже радиосвязь, как вы знаете, будет действовать с перерывами. Следовательно, исключена даже консультация в экстренных случаях. Мы должны все продумать заранее. Пока ведь никто еще не жил на Венере больше трех недель. Ваша знаменитая Восьмая пробыла там всего три дня. Через полгода вы хватитесь, что вам недостает дюжины специалистов в самых неожиданных областях.
    Карбышев знал все это не хуже Эдвардса. Однако и он понимал кое-что в космических экспедициях. Поэтому поспорил немного, а потом они представили свои соображения в Плановое бюро. Там привлекли к этому полк консультантов и, выслушав абсолютно все мнения, все учтя и все взвесив, объявили, что на Венеру в первую смену должны отправиться 37 человек, не больше и не меньше.
    Астрономы назвали свои цифры раньше. Конечно, астрономия — весьма возвышенная наука, как по крайней мере утверждают сами астрономы, и общение с нею способствует философски спокойному отношению к жизни, но попробуйте не волноваться, когда вам сообщают, что если вы упустите ближайший удобный период для полета на Венеру, следующего придется ждать три с половиной года. Причем оба эти периода — и первый и второй — очень короткие. А длинный период, самый подходящий, наступит через четырнадцать лет.
    Эдвардс сразу понял, что станцию придется забрасывать одним махом. Гонять одни и те же ракеты подобно тому, как снуют грузовозы по трансконтинентальным шоссе, к сожалению, не придется. Сколько же потребуется ракет?
    — Мы должны создать нашим ученым условия, не отличающиеся от земных, — сказал председатель Планового бюро академик Вильямс, решительно сдвинув свои короткие, похожие на двух ежей, брови. И далее разъяснил, что он под этим подразумевал: — Спорт, включая беговые дорожки, плавание, футбол. Вы понимаете, что это — не роскошь, а гигиена умственного труда. Людям придется работать гораздо напряженнее, чем дома, на Земле. Затрачивая огромные средства на экспедицию, мы заинтересованы в том, чтобы ни одна минута каждого из 37 не пропадала даром. По этой же причине быт не должен отвлекать их внимание. И научная работа, само собой разумеется, должна облегчаться современной техникой.
    Эдвардсу пришлось основательно подумать над многими вещами. Когда-то исследователь, отправляясь в дебри неведомой Африки, шел пешком, а его багаж несли двадцать-тридцать носильщиков. Сейчас на каждого члена экспедиции потребуется, вероятно, двадцать, а может быть, тридцать грузовых ракет. На далекой планете, сияющей на небе голубоватой звездочкой, нужно организовывать все с самого начала. Склады питания на три с половиной года, аварийные запасы, транспортные средства и все прочее. Не говоря уже о зданиях самой станции в разобранном виде и ее оборудовании.
    Ясно было одно: надо конструировать специальные ракеты. Ни одна из существующих систем для этой цели не годилась.
    Во всяком случае цифра «37» была первой реальной величиной, которая из сферы фантазии и не всегда обдуманных проектов ставила вопрос на деловую почву. Эта цифра явилась как бы ключом, приведшим в действие огромный механизм. Ракетный институт по предложению Эдвардса приступил к предварительному проектированию грузовых ракет в разных вариантах. Австралийский космодром, самый крупный, начали расширять: ведь отсюда будет стартовать почти одновременно множество ракет, а раньше взлетали одна-две в год. Африканский космодром, считавшийся вспомогательным, решили оборудовать заново. По рекомендации Эдвардса Плановое бюро объявило конкурс на проект станции на Венере. Тысяча больших и малых дел обрушилась на Эдвардса как лавина.
    Пожалуй, только создание моста на Луну могло сравниться по размаху с задуманной операцией. Тогда это действительно было грандиозное предприятие — достойное завершение большого пути, пройденного человечеством с сентября 1959 года, когда первая ракета коснулась поверхности спутника Земли. Но с тех пор минуло немало лет. Ныне ракеты ходят по освоенной трассе, на манер пригородного сообщения прошлого века, заправляясь то на лунном, то на земном космодроме. В задуманной же операции предстояло впервые выпустить залп ракет на дальнюю дистанцию без промаха и потери хотя бы одной из них.
    Эдвардс-то уж хорошо знал, что значит промазать по планете. Во время второй экспедиции на Марс, когда ее участникам пришлось пробыть там восемь месяцев, горючее для обратного рейса забрасывали грузовыми ракетами. Из-за какой-то ошибки самонаводящего механизма одна проскочила мимо и превратилась в спутника Марса. Вторая врезалась в рыхлый грунт планеты где-то около полюса. И хотя впоследствии, восемь лет спустя, удалось установить, что все баллоны с горючим уцелели, несчастным «марсианам» было от этого не легче. Их спасла третья ракета, упавшая в трехстах километрах от лагеря, баллоны доставили на вездеходе. Хорошо, что Эдвардс заготовил тогда три ракеты — он всегда отличался запасливостью! Конечно, теперешние астронавигаторы работают гораздо точнее. Но ведь и точность для задуманной операции требуется совсем другая!
    Как только у Эдвардса выдался денек посвободнее, он не преминул слетать в Музей Неосуществленных проектов. Кто из инженеров, конструкторов или просто туристов не побывал на обширном плато в Гоби, где на десятки километров раскинулись под открытым небом самые фантастические сооружения нашей эпохи. Одних космических ракет там выставлено около десятка. А знаменитый «механический птеродактиль», предназначавшийся для Марса, Эдвардс до сих пор не может без улыбки вспомнить, как провалилась эта в общем остроумная идея. Машина при посадке зарывалась в песок пустынь Марса, он оказался более рыхлым, чем ожидали. Он, Эдвардс, тогда приложил руку к тому, чтобы забраковать «птеродактиль» после истории с исчезновением двух членов экспедиции: их едва вытащили из рыжего праха, в который они ушли с головой.
    В Музее много всяких — космических и земных — сооружений, овеществленных памятников человеческой мысли. И любую идею каждый мог черпать отсюда, как из учебника или научного труда, опубликованного к всеобщему сведению, — мысли принадлежали всем. Вот и сейчас, готовя операцию «Венера-9», Эдвардс счел нужным заглянуть в Гоби.
    Он сел в обычный туристский воздушный автобус, и тот быстро домчал его. Под открытым небом пустыни, четко различимые в сухом воздухе, раскинулись здания и сооружения самого удивительного вида: словно бутафоры киностудий свезли сюда то, что накопилось за многие годы. Машины, которые никогда не использовались, мосты, переброшенные над сушей, дома, не похожие на те, в которых мы живем. Кажется, что вы попали на другую планету.
    Эдвардс сразу почувствовал, что прилетел не зря. После некоторого раздумья он решил, что тот же «птеродактиль», если его переделать, пригодится на Венере. Пусть у живущих на окутанной облаками планете будет как можно больше самых разных средств сообщения. Кто знает, какое из них выручит, когда случится что-нибудь непредвиденное. Это ведь не Луна, изученная вдоль и поперек, и даже не Марс, обследовать который оказалось гораздо легче, чем Венеру, покрытую почти сплошь дремучими лесами и непролазными болотами.
    Затем ему понравилась одна идея, которую в свое время запечатлели в металле ввиду ее оригинальности. Один из постоянных жителей Галапагосских островов предложил транспортное средство в виде огромной черепахи. Возможно, его натолкнули на эту идею слоновые черепахи из Галапагосского заповедника. Джемс, так звали автора проекта, предложил создать черепаховидные экипажи с движителями в виде загребающих ног: по его расчетам, они должны были хорошо передвигаться по земле и плавать по воде. Оригинальный механизм Джемса никого не заинтересовал: на Земле, в любую точку которой можно доставить все что угодно, самыми разными способами, медлительная, хотя и очень надежная, «черепаха» Джемса казалась пережитком прошлого. Другое дело — на Венере! Там бесконечные болота, озера, разбухший грунт и знаменитая синяя глина, непроходимая даже для гусениц... На Венере, пожалуй, такому экипажу самое место. Конечно, следует взять лишь принцип «черепахи», а машину сконструировать заново, учитывая все особенности планеты.
    Эдвардс придирчиво разглядывал экспонаты музея. Ничего не упустить, все использовать! Дотошность и даже педантичность Эдвардса были столь же известны, как и его осторожность и расчетливость. Может быть, и правы те, кто называл Эдвардса «сухарем» и «человеком, лишенным фантазии». Но не может же человек обладать всеми талантами сразу. И конце концов Эдвардс не пишет фантастических романов о полетах на планеты, он просто организует их. И то, что его рассматривают как редкое исключение в нашем наполненном романтикой XXI веке, в известной мере даже нравилось ему.
 

3

    Чего Эдвардс действительно терпеть не мог, так это лишних разговоров во время работы.
    — Подумайте, — обратился к Эдвардсу один из его сотрудников, самый юный, не побывавший еще нигде дальше Луны, — а вдруг дикие обитатели планеты, с которыми столкнулась Восьмая экспедиция, не единственные ее жители. Может быть, там есть и более развитые племена и целые народы. Ведь существовали же на Земле люди, принадлежащие к разным историческим формациям. Или, может быть, венерианцы, которых сфотографировал Карбышев, в прошлом имели более высокую цивилизацию. Вдруг...
    — Послушайте, — сухо оборвал его Эдвардс, — давайте условимся раз и навсегда — никакой фантастики! Мы организуем полет на Венеру — и все. Что там будет — это в конце концов выяснится в свое время. Наше дело — подготовить все так, чтобы это могло произойти, то есть чтобы наши ученые попали на Венеру, благополучно прожили там и вернулись домой и чтобы их работа там протекала успешно. Меня интересует, в частности, что вы думаете о порожняке?
    — Порожняке?!
    — Не думаете же вы, — начал раздражаться Эдвардс: хуже нет, когда в деловую обстановку попадет романтик. — Не думаете же вы, что мы загоним чуть не тысячу ракет на Венеру и оставим их там в качестве памятника нашего расточительства? Вам приходилось когда-нибудь иметь дело с Плановым бюро?
    — Нет, — честно сознался юный помощник.
    — Так вот, эта организация, которая ничего не жалеет для развития науки, с нас зато спросит за каждый израсходованный грамм материала. Там все считают. У них такие машины, что не пропустят даже атома. Современные ракеты — не для одноразового употребления, как было раньше. Их можно использовать и на других трассах. Самое разумное, пожалуй, вернуть их на Землю.
    Нужно сказать, что ракеты вообще отнимали много забот. Институт, проектировавший ракеты, все допытывался от Эдвардса, откуда он собирается запускать их: с Земли или с Луны. Проще всего и выгоднее, конечно, было бы использовать Луну. Но лунные космодромы не в состоянии обеспечить почти одновременный запуск тучи космических стрел. По расчетам астрономов, старт должен продолжаться две недели — не больше. Все лунные космодромы очень маленькие — с некоторых вообще больше одной ракеты не стартовало за все время их существования. Эдвардс послал на Луну лучшего своего помощника — Гранта.
    Грант сообщил, что Луна сможет обеспечить старт до трехсот ракет в те сроки, которые оставались до вылета экспедиции. Эдвардс пришел к выводу, что нужно изготовлять ракеты двух типов: большой грузоподъемности — для отправки с Луны и с более мощными двигателями — для старта с Земли.
    — Ну, — спросил Эдвардс своего юного помощника на второй или третий день после предыдущей беседы, — решили вы задачу возврата порожняка?
    Помощник стал излагать такой сложный план, что Эдвардс вскоре потерял желание дослушивать его до конца.
    — Знаете, ваш план напоминает древнюю задачу про волка, козу и капусту, которых надо было перевезти на одной лодке. У вас люди должны пересаживаться с ракеты на ракету и лететь то к Венере, то к Земле. Вам, конечно, кажется, что такие пересадки в космосе самое простое дело. Все нужно сделать гораздо надежнее. Мы пошлем дополнительно двадцать больших грузовых ракет с запасом горючего. Участники экспедиции должны будут заменить во всех ракетах пустые баллоны на баллоны с горючим. Астронавигаторы пусть рассчитают траекторию обратных маршрутов и вложат все данные в управляющие машины. А участники экспедиции нажмут кнопки автоматического старта, отойдут на порядочное расстояние и помашут рукой отлетающим ракетам.
    — Ясно! Пойду, сейчас прикину и...
    — Гм, — Эдвардс недоверчиво посмотрел на собеседника. — Если вам все ясно, объясните, пожалуйста, как вы думаете обеспечить старт ракет с Венеры, ведь там нет даже самого паршивого космодрома?
    — Я подумаю... — смутился «романтик».
    На этот раз он ломал голову добрых три дня.
    — Ваш проект, — сказал ему Эдвардс, — разработан довольно тщательно и, главное, зрело. Могу вас поздравить. В ваших рассуждениях есть только один недостаток. Вы исходите из того, что все ракеты будут садиться на Венеру нормально. Должен вам сказать, что я сам отправлял немало ракет и знаю историю всех космических полетов. Конечно, случаи нормальной посадки ракет встречаются — этого отрицать нельзя, но обычно они садятся как угодно, только не так, как рисуется в учебниках космонавтики. При обратном взлете приходится маневрировать, чтобы положить ракету на рассчитанный курс. Обычно эти дополнительные расчеты делает экипаж ракеты на портативных вычислительных машинах. Но мы не можем загружать персонал научной станции подобными расчетами. Ракет слишком много, да и люди должны приступить как можно скорее к своей прямой работе. Мы с вами обязаны позаботиться о том, чтобы у них не пропал ни один лишний час, ни одна секунда рабочего времени.
    Эдвардс привык уже к тому, что некоторые элементарные истины приходится разъяснять даже своим сотрудникам — тем, разумеется, которые недавно получили это звание. Конечно, Гранту ничего не надо говорить, тот понимает все с полуслова. Но молодых приходится приучать к правильному пониманию особенностей работы, ничего не поделаешь.
    Юный помощник совсем повесил нос. Ему казалось, что организация межпланетных путешествий — увлекательное дело.
    — Я говорю скучные вещи, — смягчился Эдвардс. — Но что поделаешь, полет в космос не похож на то, как расписывают его журналисты. У них все получается очень просто: вы нажимаете кнопку — и события развиваются как по мановению волшебной палочки. Но чтобы события развивались как надо, до нажатия кнопки приходится проделывать большую подготовительную работу, продумывать и предусматривать каждую мелочь. Об этом почему-то почти совсем не пишут. А мы с вами и есть те люди, которые наделяют волшебную палочку ее волшебными свойствами.
    Юноша не мог удержаться:
    — Да вы романтик, — сказал он. — Как здорово сказали про волшебную палочку. — И он впервые за время разговора улыбнулся.
    — Я — романтик? — удивился Эдвардс. — Космос не любит романтиков. Я вам расскажу как-нибудь в свободное время, как два человека с избытком фантазии сели на Марсе на «механический птеродактиль» и чем это чуть было не кончилось. И про того чудака, который вздумал приручать тавтолона — это было во время Шестой экспедиции на Венеру. Тавталон прокусил скафандр, и, прежде чем материя сама затянулась, в открывшееся отверстие хлынули полчища микробов, против которых никто еще не знал никаких средств. Томсона охладили, чтобы затормозить биологические процессы, и в таком виде доставили на Землю. Здесь его не расхолаживали еще две недели, пока не нашли средства против бактерий, нападению которых он подвергся. Его спасли, но экспедиция сорвалась. Вот во что обходятся порывы, не проконтролированные разумом.
    На юного помощника смотрел прямой, высокий человек, с лицом, похожим на алгебраический знак, как показалось юноше.
    — Ну, а что касается ракет, — продолжал Эдвардс уже обычным деловым тоном, — то попросите Институт вычислительной техники подумать над машиной, которая бы автоматически делала все расчеты для вывода ракеты на маршрут из любого, повторяю, из любого положения и передавала бы все данные управляющему устройству. Давно пора сделать такую штуку. Правда, до сих пор наша организация никогда еще не отправляла такого огромного количества ракет — они летали поштучно, и вопрос, естественно, не вставал.
    «Правду про него говорят, что он сухарь», — подумал юноша.
 

4

    Как ни отбивался Эдвардс от энтузиастов, они, конечно, хлынули к нему, как это всегда бывало. Сотни и даже тысячи людей обращались к Эдвардсу с предложением своих услуг, хотя многие из них, кроме желания лететь на Венеру, не могли представить каких-либо других, достаточно серьезных, с точки зрения Эдвардса, аргументов.
    В механизме секретаря Эдвардса было специальное устройство для таких посетителей, оно действовало независимо от основного механизма, занятого действительно важной и нужной работой. Это устройство голосом Эдвардса суховато перечисляло требования, которым должны удовлетворять участники экспедиции. Последним он называл условие, поставленное Контролем безопасности: «опыт работы в космосе или на Земле, сходной с той, что предстоит на Венере». Конечно, можно было бы сразу сказать это многим просителям и разговор отпал бы. Но Эдвардс считал полезным в чисто воспитательных целях дать представление самым горячим людям, какая это серьезная вещь — экспедиция на Венеру и какие качества они должны вырабатывать в себе, если намерены когда-нибудь туда попасть.
    Эдвардс хорошо понимал, что люди — самое главное для успеха задуманного предприятия.
    Половину сотрудников подбирал сам Карбышев. Известно, что ученые — люди узкого профиля: каждый из них имел 3—4, от силы 4—5, ну, максимум, 6 специальностей. Значит, уже простая арифметика говорила, что те два десятка людей, которые остались на долю Эдвардса, должны были обладать множеством знаний при выдающихся личных качествах.
    Организатор межпланетных путешествий любил во всем порядок, он отдал список профессий своему секретарю, а тот, конечно, связался с Элеонорой. (Кому только пришла в голову мысль называть все эти машины на букву «Э»?)
    Говорят, когда-то в старину были отделы кадров чуть ли не на каждом заводе или в учреждении. А чтобы узнать, сколько людей живет в какой-нибудь стране и что это за люди, устраивались специальные переписи раз в несколько лет. Элеонора сделала ненужным и то и другое. В любой момент она сообщит вам, сколько сегодня на Земле людей, много ли из них мужчин и женщин, а среди них, допустим, астрономов, из последних — специалистов по дальним галактикам, а уже из этих — умеющих плавать и знающих древние языки.
    И вот секретарь Эдвардса вместе с Элеонорой принялись раскладывать своего рода пасьянс в двадцать карт. Без машины было бы трудно, чтобы не сказать невозможно, перебрать миллиард человек (столько примерно нужно было просмотреть за вычетом возрастных и других категорий) с гарантией, что не пропустил ни одного достойного.
    Кандидат № 1, подобранный секретарем, заинтересовал Эдвардса тем, что наотрез отказался лететь на Венеру. Перед Эдвардсом сидел чуть выше среднего роста человек, рыжий, в крупных веснушках, с оттопыренными ушами, похожими на приставленные к голове ручки. Жизнерадостность так и била из каждой его веснушки. Знает шесть профессий и все великолепно, может изучить еще дюжину. Данные о состоянии здоровья могут вызывать только восхищение. Он сказал, что его фамилия Лыков.
    — Почему вы не хотите лететь? — спросил Эдвардс.
    — А зачем? — ответил Лыков вопросом на вопрос. — Мне и на Земле отлично.
    Эдвардс спросил: не боится ли?
    — Боюсь? — откровенно удивился Лыков. Видимо, мысль показалась ему оригинальной. Он чистосердечно рассмеялся. — Да нет, — сказал он подкупающе просто. — Мне просто ни к чему. — Он прямо посмотрел в глаза Эдвардсу. — Разумеется, — добавил он, если будет настоятельная необходимость, то я поеду. А вообще-то мне и так хорошо.
    Эдвардс посмотрел на его улыбающееся лицо и подумал, что ему, наверное, везде будет хорошо.
    — Меня ведь всякая там романтика не привлекает, — пояснил его собеседник.
    Эдвардс чуть не простонал: настолько этот человек соответствовал его представлениям о кандидате в члены ответственной экспедиции.
    — Нет, вы должны поехать, — сказал он решительно.
    — Вы поищите получше, — посоветовал Лыков. — Да не при помощи ваших машин! О, — быстро возразил он на протест, который отразился на лицо Эдвардса, и Эдвардс не мог не отметить мгновенность этой реакции, — я отдаю должное машинам. Да, да, они замечательны! Но они никогда не смогут дать действительного представления о человеке.
    — Эти машины, — заметил Эдвардс, — сообщили о вас такие вещи, о которых вы не стали бы говорить — по скромности или потому, что не придаете им значения. Например, об истории со спасением трансконтинентального лайнера. Вы тогда не растерялись, а это очень важно для нас. Машина избавляет вас от необходимости систематизировать рассказ о себе, она просто расспрашивает, потом берет сведения от Элеоноры и составляет толковый и ясный доклад. Я уже не говорю о том, какую это дает экономию времени.
    — А я и не отрицаю пользы машин! — возразил его собеседник. — Но только к машинам нужно обращаться после. Понимаете? Потом! После того, как вы остановились на какой-то кандидатуре. Да вот простой пример: известен вам такой Игорь Горин?
    — Нет, — ответил Эдвардс, быстро заглянув в список, подготовленный секретарем.
    — Вот видите. А все потому, что машины не учитывают одного важного обстоятельства.
    — Какого же? — заинтересовался Эдвардс. Он сам составлял список вопросов для секретаря, и ему казалось, что он предусмотрел все.
    — Потенциальных возможностей человека, — ответил Лыков. — Картотеки учитывают выявленные способности человека, а невыявленные? Ведь очень часто нужен только случай, чтобы человек раскрыл свои способности. И вот приходит случай — работа на Венере. А вы подходящего человека не берете.
    — Чем же он замечателен, этот ваш Игорь Горин? — спросил Эдвардс.
    — Он пилот. Рожден, чтобы летать, в смысле управлять машинами. На Земле пилотов, как вы знаете, даже на трансокеанских лайнерах заменяют автоматами. А на Венере он вам очень пригодится.
    — А что он знает еще?
    — Его вторая профессия — биология. Снимает фильм из жизни уссурийских тигров. Основал заповедник на сопке Остроконечной для осмотра с воздуха.
    — Только-то! Мы отказывали людям, владеющим шестью профессиями.
    — Вот-вот. В этом и заключается ваша ошибка. В вашем списке наверняка наберется с полсотни профессий, которых вы вообще не отыщите на Земле! А Игорь Горин сможет делать все эти пятьдесят видов работ и, если понадобится, еще десять. Таким, как он, цены не было лет двести назад, когда все делалось вручную. Он родился слишком поздно, то есть как раз в самое время для Венеры. Поэтому-то я и считаю, что вы должны идти от рекомендации знающих людей, а потом уже обращаться к электронным картотекам.
    — И упустим людей, которых никто не догадался рекомендовать, — спокойно возразил Эдвардс. — Например, вас. Вероятно, лучше сочетать два способа. Но вернемся к Игорю Горину. Сам-то он захочет работать на Венере?
    — Ах, он сам не знает, чего хочет. Это такой романтик! Знаете, из породы мечтателей.
    — Романтик? — поразился Эдвардс.
    После ухода Лыкова он некоторое время раздумывал. Первый раз в жизни он ощутил отсутствие романтики в человеке как известный недостаток: равнодушие Лыкова к поездке на Венеру почему-то задевало его.
    Игорь Горин оказался худощавым человеком с длинным лицом, свободной прической — что-то от поэта или художника ощущалось в его облике. Но он не сочинял стихов и не писал картин, а разговаривать мог только о механизмах. Из тех людей, что при поломке любой машины не обращаются в Бюро замены, чтобы прислали новую, а сами с наслаждением погружаются в нее и не успокаиваются, пока не найдут причины неисправности и не устранят ее своими руками. Клад в любой экспедиции! И, разумеется, он готов лететь на Венеру или куда угодно хоть сегодня.
    Расставшись с Гориным, Эдвардс с огорчением констатировал, что первый человек, зачисленный им в состав научной станции, оказался самым настоящим и неисправимым романтиком, — в этом не оставалось ни малейшего сомнения. Он говорил о машинах так, как не всякий поэт говорит о возлюбленной. Впрочем, не будь он таким, подумал в утешение Эдвардс, он не знал бы так машины. А главное, подобного склада человек, конечно, с особенной охотой будет придумывать выход из любого трудного положения, в котором могут очутиться сотрудники станции со своими многочисленными механизмами; искать выход из безвыходных обстоятельств для него — сущее удовольствие. В этом он и видит всю прелесть своей профессии. Но зато уж Эдвардс твердо решил привлечь в экспедицию Лыкова.
    Приходил Барч, рекомендованный Карбышевым. Это был работник Биологической защиты, один из тех, на чьих плечах лежала огромная работа по переустройству мира микробов на нашей планете. Глядя в лицо Барча с сухой кожей, обожженной в тропиках и продубленной морским ветром, в ясные голубые глаза, спокойно взирающие на мир, Эдвардс чувствовал перед собой бойца, закаленного, бывалого, готового идти на любую опасную операцию без ненужного риска, обдуманно и расчетливо, но и без страха. На Венере, где опасности подстерегают на каждом шагу, где любая лужа полна неведомых существ и даже воздух кишит невидимыми представителями незнакомой человеку жизни, такому человеку, как Барч, есть возможность применить свои способности и навыки, ставшие для него уже чертами характера. Карбышев умеет подбирать людей, ничего не скажешь.
    Следующего кандидата раскопали секретарь с Элеонорой. Все-таки удивительно остроумно устроена машина, неутомимо ведущая летопись жизни каждого обитателя Земли. Лыков ее недостаточно оценил. О многих людях мы ничего не знаем, пока не затребуем те или иные сведения о них. И тут оказывается, что скромнейший человек, никогда словом не обмолвившийся о себе, совершал когда-то чуть не геракловы подвиги. Или что известный ученый вне своей специальности — единственный на Земле человек, который владеет редчайшей профессией, даже название которой знают немногие, а изучил он ее просто так, для интереса, и оказывает услуги обществу, когда оно в них нуждается. Многое может рассказать Элеонора — бесстрастная, как судебный протокол, и точная, как всякая математическая машина.
    Человек, предложенный вниманию Эдвардса Элеонорой, принадлежал к редкому в наши дни племени бродяг и непосед. То ли остатки инстинкта кочевых народов вдруг пробудились в его крови, то ли ненасытное любопытство гнало его по белу свету и не позволяло засиживаться подолгу на одном месте, — но он действительно исколесил весь земной шар. Его видели тропики, умеренные области, полярные зоны; он опускался на дно глубочайших впадин океана, работая там на бурении скважин; он дежурил на высокогорных станциях, выполняя один обязанности всего персонала, он прокладывал знаменитую Меридианную дорогу, строил Лунный город, чистил вулкан Везувий — легче перечислять, чего он не делал, чем то, кем он был. К тому же он обладал завидным характером, дружелюбие переполняло его. По виду это был щупленький, похожий на семечко одуванчика человек и так легко передвигавшийся, словно его и правда поддерживал в воздухе парашютик. Звали его чрезвычайно коротко: Ив.
    Побеседовав с ним, Эдвардс быстро понял, чем будет полезен в составе экспедиции такой неугомонный человек. Он, конечно, не успокоится, пока не перепробует по крайней мере половины из двухсот пятидесяти профессий, которые нужны на Венере. Значит, в случае необходимости он сможет заменить там многих.
    Каждый день являлись кандидаты. Список Эдвардса все рос.
    Все участники Восьмой экспедиции попросились работать в первой смене научной станции на Венере, и с их желанием согласились. Теперь, кроме Карбышева, Эдвардс все чаще видел в своем бюро огромного Нгарробу — как уверяли журналисты, единственного представителя Земли, способного поспорить силой с обитателями Венеры, маленького изящного Гарги из Индийской, академии и всегда спокойного Сун-лина, который сам про себя говорил, что в глубине души он не менее пылок, чем Нгарроба, но просто лучше владеет собой.
    Закончился конкурс на лучший проект здания станции на Венере. Плановое бюро отобрало три проекта для осуществления в натуре. После испытания на полигоне одна станция будет отправлена по прямому назначению на Венеру, остальные займут место в Музее Неосуществленных проектов.
    Дела шли как нельзя лучше, но Эдвардс все чаще и чаще испытывал беспокойство.
 

5

    Сборка отобранных типов зданий научной станции для Венеры на полигоне двигалась полным ходом. Сто двадцать специализированных заводов изготовляли оборудование. Ракетный институт заканчивал конструирование шести образцов грузовых ракет и одной пассажирской.
    Все шло явно хорошо, но беспокойство не покидало Эдвардса. Не то, чтобы у него возникло предчувствие. Он не знал таких ощущений. Но Эдвардс ждал какой-нибудь неприятности. Не могло все идти гладко. Так не бывало еще ни разу. Он знал — «что-нибудь» случится.
    Конечно, коэффициент случайности на нашей планете сейчас очень низок, нет никакого сравнения с прошлыми временами. Но чем более удаляется человек от родной планеты, тем резче возрастает этот опасный коэффициент. И, вероятно, риск непредвиденных осложнений сохранится до тех пор, пока человек будет все так же неутомимо штурмовать неведомое.
    И тут случилась эта история с ураганом. В наши дни, когда ураганы ходят по маршрутам, предсказываемым синоптическими машинами, она выглядела особенно нелепой. Ураган, чуть больше средней силы, шел себе спокойненько — обычный мирный ураган, явно не желавший, чтобы его расстреляли. Но потом ему словно попала вожжа под хвост. Он взял и изменил маршрут — вопреки всем вычислениям, которые сделала синоптическая машина на основе анализа его же собственного движения. Никто не успел ничего предпринять — люди отвыкли от шуток ураганов. Он направился прямо на полигон, где стояли три станции, предназначенные для отправки на Венеру. Творение необузданной природы прошло как варвар, попирая ногой продукты цивилизации технически совершенного XXI века. Ураган разрушил станцию, построенную в виде кольца, и разбросал ее части, как взбесившийся носорог. Другую станцию — в виде исполинского куба — он не мог сломать; тогда он, понатужившись, опрокинул ее. А третью станцию — целый квартал пластмассовых домов, соединенных трубами-коридорами, — поднял, как связку бубликов, и забросил за облака.
    Смятение еще не улеглось, когда Карбышев объявил, что он очень рад приключению. На Венере, объяснил он, часты ураганы, по мощи они оставляют далеко позади все земные. Службы предупреждения там, естественно, нет. Таким образом, сорвавшийся с маршрута земной ураган воссоздал условия, сходные с теми, в которые попадут обитатели станции на Венере. И в согласии с ураганом Карбышев забраковал проекты станции «кольцо» и «куб», как не выдержавшие экзамена. Что касается «черепахи», как называли третий вариант, то инженеры пришли к выводу: если бы она не просто лежала на бетонном полигоне, а ее закрепили на якорях, как это и будет на Венере, никакой ураган ничего бы с ней не сделал.
    Тогда Эдвардс решил, что это вовсе не тот злосчастный случай, которого он опасался. Тот еще придет.
    И он действительно наступил. Конечно, «что-то» произошло с ракетами; этого следовало ожидать — слишком много их участвовало в операции и они были новых типов. Случай любит как раз такие ситуации.
    Вначале все шло благополучно: ракеты выходили с конвейера и поступали в обкатку. Уже минуло три года с тех пор, как Контроль Безопасности после нескольких промахов грузовых ракет, а главное, трагической гибели «Марса-11» с людьми, запретил выпуск ракет в космос без предварительного опробования на трассе Луна — Земля.
    И вот новехонькие ракеты, снятые с конвейера, устремлялись по обкаточной трассе на Луну. Далее события развивались следующим образом.
    Ночью наблюдатели Пулковской обсерватории обнаружили яркую вспышку в созвездии Девы. Одновременно дальние локаторы доложили, что потеряли ракету № 78, которую вели в полете от Земли к Луне. Затем пришло сообщение с Луны, что семьдесят восьмая не прибыла на космодром, где ее ожидали. Одновременно Луна запрашивала подтверждения прибытия ракеты № 76 на космодром «Африка». Локаторы «Африки» донесли, что семьдесят шестая не входила в зону полей наведения. Тем временем в космос, согласно расписанию, ушли две новые ракеты — с Луны и с Земли. Все ждали: не столкнутся ли и они?
    Немедленно был созван Совет по межпланетным путешествиям. Заседание открылось в пустом зале. Один за другим люди, находившиеся в самых разных местах системы Земля — Луна, появлялись на экранах, взволнованные и обдумывающие события. Председатель Совета, единственный, кто находился в зале, предоставил слово главному космонавту Дорджи. Тот назвал сто одну возможную причину столкновения: нарушение режима работы двигателей и в результате — замедление или ускорение хода ракеты, выход из строя или порча какого-либо прибора управления, отклонение ракеты от орбиты вследствие встречи с метеоритом и т. п.— причин хватало. Самое трудное было установить, почему ракеты не разминулись автоматически. Ведь они снабжены рулями, связанными с локаторами. Конечно, мог выйти из строя и какой-нибудь из этих механизмов. Но неисправность сразу в двух ракетах исключалась. Таких случаев да последние двадцать лет не было.
    Разговор шел довольно беспредметный, пока инженер Главной испытательной станции Майкл не сделал сенсационного сообщения. Он заявил, что ракеты оказались жертвами чрезмерной точности полета. Удобные для обкатки трассы сходились временами в пространстве, поэтому испытываемым ракетам был дан строгий приказ — не отклоняться от заданного маршрута больше определенной величины. Но что значит дать приказ автомату? Так сблокировать механизмы и подвести такое напряжение к приборам управления, чтобы оно пересиливало все другие токи, все другие электрические мысли пли ощущения, если можно так выразиться, откуда бы они ни поступали. Другими словами, от ракеты потребовали слепого выполнения приказа. И она повиновалась «не рассуждая».
    Майкл нарисовал картину того, что случилось. Встреча в космосе произошла на максимальной точке отклонения семьдесят восьмой от своей орбиты. Встречная ракета просигнализировала, что берет в сторону, и изменила курс. А семьдесят восьмая, вместо того чтобы уклониться в противоположную сторону, продолжала лететь прямо. Она не могла поступить иначе, так как приказ запрещал отходить от маршрута дальше нормы. В космосе все решают секунды, часто их доли. Упущенный для начала маневра момент может означать невозможность его выполнения. Обе ракеты проскочили свои критические точки, а на близком расстоянии поворот равносилен аварии. Вероятно, были экстренно включены тормозные и поворотные двигатели — ракеты от этого закувыркались, подобно электромобилям при резком торможении на полном ходу, и уже, как камни, по инерции полетели навстречу друг другу.
    Что тут поднялось! Один за другим участники совещания требовали слова. И было от чего волноваться. Впервые на Венеру отправлялось столько ракет. Конечно, ни одна ракета в полете не повторит маршрут другой. Вылетаете ли вы через день, через час или хотя бы через минуту после вашего товарища, вы идете уже совсем другой дорогой — другая длина, другая кривизна, другие скорости на отдельных участках, все другое, только место посадки то же самое. Но вблизи Венеры пучок трасс сходится, и ракеты прибывают вовсе не с теми интервалами, с которыми они стартовали. Здесь возможны столкновения, если будет допущена малейшая ошибка. И вот одно столкновение уже произошло, и главное, на трассе Земля — Луна, где существуют станции наведения и локаторы, которых нет на Венере. Весь замысел операции «Венера-9» был поставлен под сомнение.
    Больше всех волновались, конечно, представители Контроля Безопасности.
    — Вы хотите высадить на Венере людей, — говорили они, — а потом обрушить на их головы град грузовых ракет. Люди должны разгружать ракеты и отправлять их обратно, слыша над головой свист все новых прилетающих ракет и видя, как они шлепаются вокруг с возможными, «допустимыми» отклонениями от орбиты.
    — Чтобы ракеты не столкнулись в полете, — возражали другие, — их нужно снабдить высокочувствительными и быстро реагирующими устройствами, отклоняющими их друг от друга при малейшей угрозе чрезмерного сближения.
    — Такие «шарахающиеся» ракеты, — объясняли третьи, — гораздо опаснее обыкновенных, идущих себе спокойно по заданному маршруту. Нужно просто точнее рассчитать и скрупулезно соблюдать эти маршруты.
    — Такая точность, — сомневались некоторые, — в настоящее время не может быть достигнута, тому доказательство — столкновение на обкатной трассе. Ведь до сих пор все космические полеты производились так, что в бескрайних просторах космоса больше одной ракеты не находилось. Возникла совершенно новая проблема, и современная техника к этому не готова.
    — Что же делать?
    — Отложить полет на три с половиной года или на четырнадцать лет до тех пор, пока техника не обеспечит стопроцентную безопасность.
    Председательствующий уже дважды уменьшал изображение людей на огромных экранах, иначе все желающие высказаться не уместились бы. Кажется, один только Эдвардс сохранял спокойствие. Такой шум бывал и прежде, когда в игру вступали обстоятельства, не предусмотренные первоначальным планом. Эдвардс знал, что операция все равно состоится и, конечно, в назначенный срок. Он внимательно слушал всех и соображал, что же нужно сделать? Он не мог позволить себе фантастические домыслы, представлять живую картину падающих на людей ракет, столкновение в космосе и прочее; он был тем человеком, который должен сделать так, чтобы ничего этого не произошло. И все умолкли, когда он попросил слова.
    — Было бы недостойно людей, — сказал он, — если бы мы отказались от полета в ближайший допустимый срок только вследствие того, что техника в данный момент не вполне готова. Техника — наша гордость, наша сила, это то, что обеспечило нам практический доступ к другим мирам, и признаваться в ее слабости нет никаких оснований. Значит, все дело во времени. Его мало, но вспомните, что каждая наша минута по заложенным в ней возможностям соответствует по крайней мере суткам сто лет назад или году полтысячи лет назад. В наших руках сделать это время еще более емким. Итак, я предлагаю...
    Эдвардс сделал паузу, обвел взглядом экраны, с которых на него смотрело множество глаз (сам Эдвардс сидел в своем бюро перед экраном, против письменного стола), и продолжил:
    — Первое. Послать на Венеру специальные, особо точным образом нацеленные ракеты — станции наведения. Изготовить их с тройным запасом. Те, что попадут в цель наиболее точно, послужат для работы, остальные мы выключим. Станции наведения обеспечат правильную посадку всех прибывающих рабочих ракет.
    Второе. Ракеты должны прибывать по графику разгрузки и садиться на максимально удаленных друг от друга концах посадочного поля — этим мы обеспечим безопасность людей. Третье...
    Эдвардс перевел дух, но совершенно твердым голосом закончил:
    — Ввиду особой сложности операции я прошу руководство ею поручить мне. Я должен прибыть на Венеру первым и покинуть ее последним, когда улетят все ракеты. Но так как мне чрезвычайно важно быть и на старте — абсолютная точность всех операций на старте имеет решающее значение, — я прошу разрешить мне использование сверхскоростного полета.
    На людей, подключившихся к залу своими блок-универсалами, смотрело с экранов лицо Эдвардса: плотно сжатые губы, высокий лоб, светлые, почти прозрачные глаза. Нет, его решение не было порывом романтика. Он пришел к нему на основе трезвого расчета. Смелость, грандиозность идеи, ее головокружительная фантастичность — все это не подлежало даже рассмотрению. Так исключается все конкретное при математическом абстрагировании. Остается чистая логика.
    Это была уже самая настоящая сенсация. Миллионы людей следили за ходом заседания. И холодок пробегал по спинам даже самых смелых, самых закаленных. Сверхскоростной полет человека в космосе... Этого еще не бывало!
 

6

    Эдвардс отгоняет воспоминания. Он поднимает голову. Гм? Перед ним индонезийский островной космодром.
    Прицельные ракеты стоят здесь же, на противоположном краю плато. К ним не разрешено приближаться никому. Они укрыты чехлами. Тщательно настроенные, выверенные особым способом, они оберегаются от всяких внешних воздействий. Только приборы ведут за ними непрерывное наблюдение. В рассчитанный момент они сбросят чехлы и первыми откроют навигацию. Сорок восемь часов спустя станут стартовать пассажирские корабли. А спустя еще сутки начнет отчаливать в космос армада грузовых кораблей.
    Последним Эдвардс включает в сферу своего наблюдения совсем маленький космодром на Луне. Здесь не стоит, а лежит на короткой наклонной эстакаде всего одна ракета. Она не похожа на все предыдущие. Очень длинная, напоминающая сильно увеличенную иглу. В нижней ее части — пояс из множества цилиндров. Она взлетит при помощи этих вспомогательных ракет по касательной, а затем включатся основные двигатели. Многоступенчатые ракеты когда-то проложили путь в космос, и этот принцип человек сохранил в испытательных ракетах, пытаясь достичь максимальной скорости, чтобы установить, как будет протекать такой сверхскоростной полет. Ракета, на которую смотрит Эдвардс, предназначена для рекордов. Человек в ней еще не летал. Теперь полетит Эдвардс. Его предшественниками были собаки, кролик и обезьяна. Никто из них не вернулся на Землю или на Луну. Новейшая сверхскоростная ракета еще не умеет возвращаться. Она никогда раньше не садилась на другие планеты. Эта же сделает первую попытку.
    Почему Контроль Безопасности согласился? Не только потому, что доводы Эдвардса показались убедительными. Сыграло роль и другое соображение: сверхскоростной снаряд способен достичь Венеры и при наибольшем ее удалении от Земли. Значит, если расчеты инженеров оправдаются и полет Эдвардса пройдет удачно — а конструкторы убеждены в этом, — то в экстренном случае на Венеру может быть послана ракета до истечения трех с половиной лет. Соображение веское: 37 человек в случае нужды смогут получить помощь с Земли.
    Эдвардс думает о том, что произойдет, если расчеты инженеров не оправдаются. Тогда это долговязое сооружение здорово его подведет. Конечно, по правилам полагается сначала испытать ракету в посадке без человека. Но нет времени. Да и не первый день человечество занимается конструированием ракет. Теперь инженеры так не ошибаются.
    Эдвардс смотрит на часы. Еще много работы. Не все ракеты загружены. Некоторые заводы поставят грузы в самый последний момент. «Проклятая астрономия! Нет возможности заблаговременно, не спеша, все обстоятельно подготовить и тысячу раз проверить. Техника отстает, — думает он. — Новейшие ракеты привязаны к твердым орбитам, как и самые первые. Когда-нибудь будет же человек летать, когда захочет и куда захочет?!»
    Он спускается вниз, садится за стол, вызывает заводы.
    То с одного, то с другого космодрома стоявшая с краю ракета вдруг трогалась с места: не сразу набирая высоту, она висела некоторое время в пространстве, окутанная клубами дыма и пыли, потом с быстро возрастающей скоростью устремлялась ввысь. Огненный султан был виден и после того, как сама ракета исчезала. Он уменьшался, превращался в светлую точку и таял.
    — Тридцать четвертая идет по курсу, — докладывала Пулковская радарообсерватория.
    — Приборы показывают отклонение тридцать пятой — три десятитысячных, — сообщала станция приема радиодонесений на Луне. — Отклонение уменьшается, — добавила она. — Тридцать пятая идет по своей орбите.
    Эдвардсу не приходится даже шевелить пальцами. Он сидит и смотрит. Слушает, потом вызывает ведущего инженера по космонавтике:
    — Почему ракеты не сразу ложатся на маршрут? У половины из них отклонения в самом начале.
    — Это предусмотрено, — успокаивает его мягкий голос. — Прицеливание прямо с места старта очень трудное дело. Тем более на такой дистанции. Мы усилили управляющие полетом устройства. Так вернее. Наши «пули» летят тем точнее, чем ближе к цели. Что вы волнуетесь? — добавляет инженер уже неофициально. — Ведь пристрелочные ракеты вышли на орбиты очень точно. Они подведут корабли к месту посадки. Лишь бы те не вышли из зоны наведения. Но этого не может случиться.
    Но Эдвардс волнуется. Сейчас, когда он почти ничего не может уже предпринять, он начинает испытывать нечто вроде лихорадки. Тот самый Эдвардс, которого назначили на этот пост за несокрушимое хладнокровие и выдержку! Только работа может вернуть ему нормальное состояние. И он уходит в тысячи дел, готовя каждую ракету к отправке, как родную дочь. Конечно, это уже второстепенные заботы. Вроде: «Застегни воротник, а то простудишься!». Главное все определено. Железный график действует, и ракеты в заранее разработанном порядке то там, то здесь, с Луны или с Земли, срываются в космос. Эдвардс словно стоит у гигантского конвейера, движение которого не в силах изменить.
    Первыми после прицельных ракет ушли пассажирские. Люди улетали весело, счастливо возбужденные, довольные предстоящим делом, тем, что выбор пал на них. Меньше всего они думали об опасностях в полете. А вот на Венере... Глаза их разгорались от предвкушения неизведанного, с которым они встретятся на нехоженых тропах далекой планеты. В пути же все пройдет скучно и так, как надо. Ведь тысячи людей готовили ракеты, рассчитывали и регулировали каждый винт. И во главе этих тысяч — знаменитый организатор космических полетов, ничего не забывающий, ничего не упускающий, все помнящий и все предусматривающий Эдвардс. На всем пути к Венере их будет нести не только сила двигателей, но и заботливая мысль Эдвардса.
    — На Эдвардса можно положиться!
    О, сколько раз он слышал эту фразу! Эдвардс чувствует, как испарина выступает у него на лбу. Слабость? Уже восьмой день не покидает он свой командный пункт. Отдых, чтение, спорт, беседы на посторонние темы — ничего этого он не знает. Только сон — три часа в сутки, строго регламентированный, контролируемый электрическим прибором. Без сновидений, без мыслей — полный отдых мозгу. Он сам словно находится сейчас в ответственнейшей экспедиции.
    ... Ракеты уходят в космос.
    — Все в порядке! Все в порядке! Все в порядке! — радируют, сообщают, доносят со всех сторон. Это рапортуют итоги его, Эдвардса, предварительной работы.
    Пустеют космодромы. Уже на них торчат лишь одинокие ракеты, как обелиски, как памятники человеческому устремлению вперед. И чем больше ракет уходит с космодромов, тем спокойнее на душе Эдвардса. Он успевает проанализировать старт первых, чтобы внести какие-то изменения в технику отправления последующих.
    Последний грузовоз с трехзначным номером берет старт. Эдвардс испытывает облегчение: этот уже не сможет выкинуть никакого номера. На крайний случай в распоряжении Эдвардса есть запасные ракеты с тем же грузом горючего.
    Эдвардс с минуту думает и отдает распоряжение: все запасные грузовозы с горючим послать на Венеру. Зачем держать запас на Луне? Вдруг не дойдет или совершит неудачную посадку как раз ракета с горючим. Или часть горючего подвергнется изменениям за те три с половиной года, что будет храниться на Венере. Пусть лучше запас будет там. Грант отправит эти ракеты самостоятельно.
    Все. Теперь Эдвардс абсолютно спокоен. Он покидает командный пункт. Неплохо немного размяться. Он выключает механизм движущейся ленты и идет по коридору пешком. Эта забота об экономии сил людей на Луне доходит до смешного. Словно какой-нибудь другой Эдвардс постарался.
    Он шагает не спеша, наслаждаясь, смакуя каждое свое движение. Не скоро ему придется так работать ногами: в сверхскоростной ракете никаких удобств по сравнению, конечно, с теми комфортабельными кораблями, на которых улетела Девятая экспедиция. Честная, рабочая ракета, только в самый последний момент приспособленная для перевозки человека. Даже маршрут ее, подготовленный давно, изменили лишь частично. В вестибюле вокзала он выпивает не торопясь бокал лунного коктейля. Ощущение радости жизни обрушивается на него, как дождь. Ему хочется танцевать. Все отлично!
    Он садится в лунолет. Конечно, приходится надевать скафандр и тому подобное. Кратковременное путешествие в недалекое прошлое. Что поделаешь! Не все ново на Луне. Лунолет мчится рывками, подпрыгивая на невидимых ухабах. Взбрыкнув в последний раз, он как вкопанный остановился у эстакады.
    Эдвардс вылезает и, не дожидаясь спутников, карабкается вверх по тонкой лестнице. Вот для чего экономят силы людей на Луне! Чтобы они могли потом лезть по такой лестнице, которой, кажется, не будет конца. Но вот узенькая площадка с перилами в виде решетки.
    Нужно пройти по ней вдоль ракеты, уложенной на эстакаде, туда, к головной части. Провожатые догоняют Эдвардса. Они жмут ему руку, говорят что-то, последние предостережения, последние наставления. Он почти не слушает. За его полет отвечают другие — вот эти милые люди, что так беспокоятся и даже, кажется, волнуются. Это первый в его жизни полет, который его лично совершенно не беспокоит.
    Уже в кабине, без скафандра, сидя в кресле сверхмощной конструкции, напоминающей лафет артиллерийского орудия, он вспоминает, что забыл сказать об одной интересной идее Карбышеву. «Впрочем, успею, — думает он тут же. — Ведь я раньше него прибуду на Венеру. Удивительная это вещь — современная техника! — приходит ему в голову. — Получается что-то вроде путешествия во времени».
    — Приготовиться, — раздается спокойный механический голос.
    Кресло, в котором сидит Эдвардс, начинает запрокидываться, разгибаясь в могучих шарнирах, мягкие обхваты настойчиво придают телу Эдвардса нужное положение. Он лежит на пружинном плоту, плавающему на чем-то. Залп!
    Ему кажется, что ракета соскользнула с эстакады и падает в бездонную пропасть. Секунда, другая...
    Страшная сила вдруг вдавливает его в пружины кресла. В глазах Эдвардса идут круги. Потом он перестает видеть. «Как же собаки»? — мелькает в его мозгу, и он теряет сознание. Он приходит в себя после того, как сработала последняя стартовая ступень. Бокал какого-то напитка оказывается около его губ. Он жадно выпивает. Эдвардс все еще лежит. «Собаки проходили тренировку, — мелькает в его мозгу окончание мысли, которая беспокоила его. — И, конечно, более основательную, чем я». Наконец он соображает, что плот так и не превратится в кресло, если не нажать какую-то кнопку. Он отдыхает еще с полчаса и нажимает ее.
    Все. Он сидит в кресле. Ракета мчится со страшной скоростью, развитой в результате тройного толчка. Теперь она летит, как камень, закинутый в глубины пространства. Потом будут еще толчки, еще ускорения. Но это впереди. У ракеты необычный маршрут: она сначала удаляется от Солнца, а потом летит к Венере. Ведь это испытательная ракета, и она выполняет свою программу. Повороты в космосе и на больших скоростях — это еще предстоит испытать Эдвардсу.
    ... Гаснет свет. Открывается металлическая заслонка, и круглый луч проникает в ракету через иллюминатор. Он совсем маленький. Чуть меньше человеческого лица. Эдвардс приникает к окошку в мир.
    Земли не видно. Она где-то позади. Солнце сбоку. Его лучи сияют на остром носу ракеты, который можно увидеть, если прижаться плотнее к иллюминатору и скосить глаз.
    Но что это там впереди? Звездочка. Сверкающая, быстро приближающаяся. Эдвардс не может нагнать ракеты, отправленные им на Венеру. Они идут по другим трассам. Что же это такое?
    Звездочка летит прямо на Эдвардса. Метеорит? Вот это нечто сверкает прямо перед глазами Эдвардса. И тут Эдвардс понимает сразу две вещи: это нечто вовсе не летит навстречу, он, Эдвардс, нагоняет его, и второе... Ну, конечно же. Сердце у Эдвардса подпрыгивает и начинает стучать взволнованно торжественно... Какая встреча! Первая ракета, запущенная людьми в космос, первая искусственная планета. Она продолжает свой путь вокруг Солнца, вечный памятник дерзновенной человеческой мысли. Первая и непревзойденная, какие бы ракеты ни создавали после.
    В технике ли, в жизни ли людей первый шаг всегда самый трудный. Первая страна социализма послала эту планету. И она как бы вознесла над миром слово «Коммунизм».
    И вот оно пришло грядущее! Какое удачное предзнаменование для Эдвардса: его рейс совпал с приближением первой планеты, созданной людьми, к Земле. Сверкнув и исчезнув, она словно передала ему напутствие людей, чьими усилиями создан весь тот мир, в котором живут Эдвардс и миллиарды его сопланетников.
    Минуту-другую Эдвардс охвачен глубокими раздумьями. Никогда еще он не осознавал так остро ход истории. Романтика? А может быть, она нужна, эта романтика!
    Наконец Эдвардс словно приходит в себя. Внутри кабины полумрак. Он включает свет.
    «Надо посоветоваться с Карбышевым, — соображает Эдвардс. — Может быть, часть грузовозов оставить на Венере. Ведь наверняка будут разные материалы, добытые экспедицией за три с половиной года. Надо их как-то перебрасывать. Да и вообще, пожалуй, гонять ракеты порожняком не очень-то здорово. Надо их все загрузить, — решает он, — оставить все на Венере. Но ведь тогда, — думает он тут же, — придется организовать старт с Венеры. Сделать это должен кто-то опытный в таких делах. Гм! Не остаться ли на Венере? Или прилететь снова на сверхскоростной незадолго перед стартом?»
И Эдвардс привычно погружается в тысячи забот...

 

 

НА СУШЕ И НА МОРЕ:[Вып. 2]:  - М.: Географгиз, 1961, С. 308 - 335.