Генри Д. ФОРМЕН. "Дети Земли"

Ваша оценка: Нет Средняя: 3 (1 голос)

 


    Крот знания — вот как я всегда называл Майкла Трюсдела. В поисках знания он копался в точности так, как копается крот в поисках пищи, и то, что он находил на своем пути, поглощал жадно, быстро, не задумываясь о вкусе. Этнография была предметом всех его изысканий, и для него не существовало таких вещей, как устные рассказы, предания и легенды: он признавал только строго научные данные и факты.
    А посему то, что рассказал он мне при нашем последнем свидании в такой бессвязной форме, с такой страстностью, произвело на меня глубокое впечатление и осталось в памяти на всю жизнь. Он усвоил привычку появляться внезапно, без всякого предупреждения, в моей хижине неподалеку от каньона Батт и производить словесный взрыв, который ни с чем не сравним.
    — Разреши мне переночевать у тебя.
    Он не стал ждать ответа, бросил в угол свою походную сумку с пристегнутым к ней одеялом, плюхнулся в кресло — и начался взрыв.
    — Ага! Новый коврик работы индейцев навахо! Знаешь, какая это работа? Плохая работа. Я поговорю с ними. Спешка и нерадение. Все становится стандартным. Есть у тебя что-нибудь испить? Вода? Молоко?
    Утолив жажду в тот последний памятный вечер, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, как смертельно уставший человек.
    — Куришь? — спросил я, бессознательно подражая его отрывочной, лаконичной манере говорить.
    — Курить — курить? Да — трубка. Странно! — воскликнул он вдруг со своей обычной непоследовательностью. Белые — белые индейцы — вот что я подумал вначале. Я уже почти забыл о них. Но сейчас они пришли мне на память.— Он рассмеялся.— Слыхал о таком племени. Где-то в Центральной Америке. Хотя те все альбиносы. Но эти - здесь никакого альбинизма... Нет, нет!
    — Что такое ты болтаешь, Майкл? — сказал я, невесело улыбнувшись и протягивая ему трубку и банку с табаком.
    — Эти люди... я хочу сказать, никакого альбинизма здесь нет,— пробормотал он, машинально набивая трубку.— Они поднялись на поверхность... О, я уверен, что люди эти подземные, Билли! Иначе теперь о них я и думать не могу. Бог мой, кто бы мог этому поверить? Сам не поверил бы никому понаслышке. Скажи, Билли, ты большой знаток этнографии? :
    — Ни черта в ней не смыслю! — рассмеялся я,— А в чем дело? Что-нибудь не так?
    — Нет, нет, ничего такого. Но эти вот люди, которых я покинул... Должен вернуться к ним. Дети — вряд ли ты можешь это понять — дети земли...
    — Подтянись, старина. Говори яснее,— сказал я, кладя руку ему на плечо и продолжая смеяться.— Выкладывай, что у тебя на душе. Знаю, что ты не любишь говорить по порядку, тем не менее...— Я тоже закурил трубку и растянулся в кресле напротив него.— Расскажи мне все как следует, Майкл, с самого начала. Что было с тобой, что случилось? Может, индейцы хопи показали себя дурно в чем-нибудь?
    — Хопи — нет! — Он выпустил слова вместе с дымом. — Разве я тебе не рассказывал? Очень странные люди. Билли. Новый народ. Вышли на поверхность — из земли. Ты что-нибудь смыслишь в этнографии? Ты, кажется, сказал, что мало знаком с этой наукой? Ну что ж...
    И слово за словом, одну фразу за другой, быстро и непоследовательно, начиная с конца и добираясь до начала, Майкл рассказал мне всю историю. Я не стану пытаться— да и было бы бесполезно — передавать его отрывистую, неспокойную манеру говорить. Но впечатление он произвел на меня необычайное, и мне теперь понятно, почему его письменные доклады Смитсоновскому Институту (я видел впоследствии некоторые из них) представляют собой образцы ясности.
    Трюсдел всегда отличался необыкновенным трудолюбием, хотя, судя по его манере держаться, многие считали его лентяем и даже тупицей.
    В краю, лежащем на север от Юмы, в треугольнике, образуемом реками Хила и Колорадо, встречается немало заброшенных пещер. Их высекли в скалах индейцы в период пещерной жизни, где они и жили до сравнительно недавнего времени.
    Редко кто из людей, даже из среды ученых, любит заглядывать сюда. Край этот известен как самая жаркая местность в Северной Америке. Существует даже популярная шутка, что когда собака здесь преследует зайца, то животные идут друг за другом шагом. Всадник из нашей колонии художников и писателей в Аризоне, побывавший в этих местах, видел, как один человек бежал, и человек этот был — Майкл Трюсдел. Но он сам не знал, что он бежит.
    Что он надеялся найти в этих заброшенных пещерах, об этом, быть может, никто никогда не узнает. Он никому об этом не рассказывал. Возможно, что он искал здесь разные остатки прошлого: наконечники стрел, предметы домашней утвари, черепки и обломки, которые, как я понимаю, занимали видное место в его докладах. Во всяком случае, он бродил здесь, среди массы бута и булыжника, лежащего у подножия красной скалы, спускался в пещеры, все высматривал и вынюхивал, как женщина у прилавка магазина в день распродажи.
    Если не считать его лошади, всегда он был один и всегда безоружен. Страх, как и многие другие человеческие чувства в страсти, ему был совершенно неведом. Где бы ни застигла его ночь, там он расстилал одеяло и ложился спать.
    — Но, Майкл, мой дорогой,—сказал я ему однажды,—если даже не принимать во внимание человеческие существа, индейцев и мексиканцев, местность эта кишит гремучими змеями, а, это может угрожать жизни.
 

    — А тебе приходилось когда-либо слышать, чтобы гремучая змея нападала на человека? — возразил он.—Гремучая змея — настоящий джентльмен: она всегда предупреждает человека, если он подойдет слишком близко к ней...
    — Но гремучая змея в образе человека никогда этого не делает,— добавил я.
    — Гм, м-да,— пробормотал Майкл.
    Пещеры, которые он обследовал, были заброшены уже на протяжении десятков лет. Вся эта местность была необитаема и представляла собой настоящую пустыню. Лицевая сторона красных скал вся была в дырах и расщелинах, напоминая медовые соты: входы в пещеры, отдушины для дыма, печные дыры — все это служило излюбленными гнездами для зверей и гадов. И он, этот одинокий ученый, целиком посвятивший себя научным изысканиям, спокойно ложился спать в этой жуткой, дикой обстановке, совершенно не думая об опасности, не признавая ее.
    В тот последний раз он проспал недолго, не больше двух часов, говорил он, и вдруг он проснулся, как просыпается человек, привыкший спать под открытым небом, без обычного “вздрагивания”, необходимого атрибута дешевых романов. Когда он открыл глаза, холодный волшебный свет полной луны на мгновение ослепил его,
    — Ах, как эта луна и звезды по-особенному светят в пустыне! — воскликнул я с жаром.— Ничего нет удивительного, что религия порой пробуждается в человеке именно в пустыне.
    — Гм, м-да,—пробормотал Майкл. — Вполне резонно, Билли.
    Он как-то сразу почувствовал, прежде чем мог увидеть кого-нибудь, что он здесь не один. Он напряженно стал прислушиваться; затем, медленно приподнявшись, вдруг увидел несколько человеческих существ на небольшом расстоянии от него. Они сидели на корточках тесной группой.
    — Ты, конечно, насмерть испугался? — сказал я,
    — Испугался? Нет, Билли, нисколько! Встревожился, но. не испугался.
    Он был филолог и точно употреблял слова.
    — И что же ты сделал? — спросил я,- одолеваемый любопытством.
    — Что я сделал? Я сказал им “добрый вечер” на испанском языке, на языке индейцев хопи, навахо, пуэбло — на пол-дюжине языков народов этой части света. Но они ни слова не промолвили мне в ответ на мое приветствие.
    Задумчиво произнес он эти слова и, предаваясь воспоминаниям, чуть заметно улыбнулся стене напротив.
    — А потом? — спросил я.
    — Тогда я встал.
    Он сбросил с себя одеяло, сказал он, встал во весь рост.и протянул руки, невооруженные руки, этим странным людям. Они отступили назад, но отступили всего на шаг. Они, казалось, скорее колебались, нежели отступали назад, колебались словно тени.
    Люди эти были нагие, как заметил он, совершенно нагие, если не считать узкого набедренного покрывала, нагие и с очень гладкой кожей. Только небольшой клочок черных волос торчал на их блестящих черепах, блестящих как шкурка крота, а в остальном они были абсолютно безволосые. Зеленовато-белый свет полной луны, падавший на них, заставлял их тела светиться странной смертельной белизной, подобной которой не увидишь даже у больных малокровием белых людей. Кто были они — прокаженные, духи? Но Майкл не верил в духов. И я должен тут заметить в скобках, что я сам начинал уже сомневаться в правдивости того, что рассказывал Майкл.
    “У индейцев любого племени кожа темно-коричневого цвета или цвета красной меди”,—промелькнуло у него в уме. И он признался, что на один миг его обуял панический страх. Он почувствовал вдруг, что волосы у него встали дыбом, мурашки поползли по телу, на лбу выступил холодный пот, а сердце забилось, как пойманная птичка в клетке. Но спустя минуту он уже не испытывал никакого страха. Люди, подумал он, в конце концов все же люди.
    “Эти люди — какое-то неизвестное мне племя”,— сказал он сам себе. И, с облегчением вздохнув и улыбнувшись, он снова сел, жестом приглашая этих людей последовать его примеру.
    Но они все еще держались на некотором расстоянии от него, затем вслед за одним из них, по-видимому самым старшим, они постепенно подвинулись ближе. И не в пример индейцам они не присели на корточки, а опустились на колени, на четвереньки.
    — Их было пятеро,— сказал Майкл,— четверо мужчин и женщина.
    Он и эти странные люди безмолвно глядели друг на друга некоторое время — Майкл с напряженным вниманием, а они с удивительным спокойствием. Он не заметил, чтобы они дышали, но их грудь была глубже, более округлая, чем у большинства человеческих существ, хотя и узкая.
    — Их ногти на пальцах рук и ног,— пробормотал он как-то некстати,— были толстые и острые, напоминая лопаточки. Теряясь, как начать, он заговорил с ними по-английски.
    — Глупо, конечно, с моей стороны! — проворчал он.— Но в эту минуту я не мог придумать ничего другого.
    — Кто вы? Откуда вы пришли сюда? Где ваша родина? — бросал он им вопросы один за другим.
    Но они продолжали молча глядеть на него, затем начали что-то бормотать между собой: он услышал тихие свистящие звуки их голосов. И они умолкли так же внезапно, как и заговорили.
    Затем старейший из них — очевидно, их вождь — слегка выступил вперед и приблизил свое белое, безволосое лицо с выступающей вперед челюстью к Майклу.
    Этим своим странным, свистящим, пискливым голосом человек начал в полном смысле этого слова держать речь, изливать свою душу перед недоумевающим Майклом. Он простер свои крепкие белые руки к луне и звездам, и его голос зазвучал с необычайной страстностью. Остальные напряженно вслушивались, пытливо, встревоженно глядя на него.
    “Очень интересно и очень странно. Придется изучить их язык”,—вот что прежде всего пришло в голову Майклу Трюс-Делу.
    Поставив перед собой такую цель, Майкл энергично и даже весело приступил к делу. Он распаковал небольшую парусиновую сумку с провизией, которую принес с собой, и начал выкладывать, словно торговец, ее содержимое перед старшим, все еще продолжавшим речь.
    Они все внимательно наблюдали за действиями Майкла. Наконец сам оратор, очарованный тем, что он увидел, умолк, как все. Их взгляды были теперь прикованы к тому, что лежало на одеяле перед ними.
    — Скажи, ради бога, что ты им предложил?. — спросил я Трюсдела.
    — То, что у меня было,— сказал Майкл неопределенно,— две-три пачки сухарей и консервы — консервированное мясо, джем и прочее.
    Я рассмеялся громко и внезапно: так предохранительный клапан выпускает излишний пар. Ибо, невзирая на безучастное отношение к этому Майкла и мой упорный скептицизм, мною начинало овладевать какое-то удивительно восторженное настроение. Свет в его глазах, его голос, сосредоточенность его речи пробуждали во мне необычное волнующее чувство, как неодушевленная струна скрипки в руках вдохновенного артиста вызывает в нашей душе волнующую радость.
    — Ты — ребенок! — воскликнул я, рассмеявшись.— Я думаю, если бы ты отыскал десять пропавших племен архангела Гавриила, то ты и им предложил бы сухари и джем!
    — Я не мог дать им больше того, что у меня было,— пробормотал он как бы про себя, совершенно не обратив внимания на мой смех.
    — Ну и что же, стали они есть?
    — Нет,— сказал он,— они не дотронулись до еды. Сначала я подумал, что они стесняются или боятся, боятся отравиться. Это часто приходится наблюдать у индейцев. Тогда я сам принялся за еду. Я намазал сухарь джемом и положил сверху кусок копченого языка — мешанина. Этим я хотел показать им: “Испробуй раньше на собаке” — и он криво усмехнулся, как-то гротескно сощурив глаза, что делал всегда, когда его что-нибудь занимало.
    — Да, да, ну и что же? — спросил я с нетерпением.
    — Они отнеслись к этому по-своему,—ухмыльнулся он с наивной гримасой.— Они подошли ближе, можно сказать, подползли на четвереньках, словно маленькие дети, и стали нюхать пищу, как это делают животные. Потом подняли головы и рассмеялись, запищали от смеха. Я тоже громко рассмеялся. Это был для меня еще один странный опыт.
    — Как ты думаешь, может ли мой голос напугать кого-нибудь? Совсем не грубый, обыкновенный мужской голос. Тем не менее он, видимо, напугал их — мой смех. Они сразу отступили назад, как испуганные волчата, причем женщину все время старались держать в центре группы.
    — Ты, видно, здорово напугал их своим раскатистым гомерическим смехом, а? — сказал я в насмешку.
    — Да,—продолжал он, даже не улыбнувшись.—Очевидно, им никогда не приходилось слышать такого смеха, их слух не мог выносить этого, и они испугались.
 

    Майкл растерялся. Как ему подойти к этим странным человеческим существам, которые явились сюда, в область, так хорошо им исследованную, неизвестно откуда? Он горел желанием установить с ними контакт, показать им, что не питает никакого другого чувства к ним, кроме глубокой симпатии и дружеского интереса. Но они держатся так настороженно, боятся приблизиться к нему. Что же ему делать?
    Здесь, с одной стороны, был он, одинокий человек, а с другой — эта небольшая группка странных существ в человеческом образе, но нисколько не похожих на других людей, которых этому этнографу когда-либо приходилось видеть или знать понаслышке,— быть может, в данном случае он имел дело с величайшим открытием своего века? Но они избегали его, боялись подойти к нему.
    Некоторое время он напряженно обдумывал, как быть дальше. Наконец он сделал то, до чего вряд ли мог додуматься кто-либо другой. Он отказался от дальнейших попыток войти в более тесное общение с этими людьми, которых он хотел сделать своими друзьями, собрал разложенные куски провизии, как незадачливый торговец, и положил все обратно в сумку. Затем встал, сумку забросил через плечо и, повернувшись к ним спиной, спокойно зашагал в сторону своего коня. Уходя, он даже насвистывал потихоньку и ни разу не оглянулся.
    — А что, если бы кто-нибудь из них подкрался к тебе сзади и всадил нож в спину? — прервал я его.
    — Нож в спину ? —пробормотал он рассеянно.—Вряд ли это можно было предположпть. Кто мог бы из этих людей всадить нож в спину человеку, который дружески был расположен к ним? Я чувствовал, что этого не случится. Мне это даже в голову не приходило. Здесь налицо был просто случай недостаточного взаимопонимания. И мне так хотелось, чтобы они последовали за мной. Я питал надежду, что они проявят ко мне такой же интерес, как и я к ним. Ведь в конце концов все люди одинаковы.
    — Ну ты, черт возьми, смельчак, Майкл,— сказал я.
    — Гм, возможно,— пробормотал он, рассмеявшись.— Все это не так уж трудно, если не думать о ножах и тому подобном.
    — Так, так. А что же было дальше?
    — О-о,— начал он как-то отвлеченно, как будто его осенила новая мысль, заинтересовавшая его больше, чем его рассказ или собеседник.— Приходилось тебе слышать, как визжит собака за дверью, когда она просится в дом? Она издает какой-то младенческий визг, гораздо более трогательный, чем плач ребенка. Вот с таким возгласом они обращались ко мне, эти люди. Они медленно стали следовать за мной, как тени, взывая ко мне жалобными голосами. Обернувшись, я увидел, что они протягивают ко мне руки и громко окликают, словно видели во мне свою последнюю надежду. Это было в высшей степени трогательно.
    — Ты, конечно, вернулся к ним.
    — Несомненно. И знаешь. Билли, что меня больше всего поразило в них и заставило мучительно сжаться сердце? Я увидел, что они не могут стоять прямо, как все люди. Те, что пытались это делать, кружились как волчки и падали. Самое большее, что .им удавалось, это сгибаться в поясе и принимать форму лука, когда он натянут тетивой до предела. А чаще они ходили согнувшись, одной или обеими руками касаясь земли. Человеческие существа!
    Майкл вскочил со, стула и принялся возбужденно шагать взад и вперед по комнате, бормоча:
    — Вся тяжесть земли у них на спинах! Они хотели бы сбросить ее и не могут, бедняги! Огромная тяжесть!
    — Что ты там, черт возьми, бормочешь? — вскричал я. Необыкновенное волнение и удивление овладели мной, когда я услышал эти, казалось бы, бессмысленные слова.
    — Разве ты не понимаешь,— сказал он, глядя на меня мечтательно,— не можешь представить себе грусть и пафос всего этого? Человеческие существа, как ты и я, пытаются сбросить великую тяжесть — тяжесть земли! Это многовековое стремление всех нас, единственная проблема, стоящая перед нами!
    В силу какой-то причины я тоже вскочил на ноги. Я не очень чувствительный человек, но, черт возьми, мне никогда еще не приходилось видеть своего друга столь взволнованным.
    — Послушай,— сказал я, потрясая кулаком у него перед носом и горько улыбаясь,— если ты будешь и дальше болтать тут передо мной по-гречески или на языке индейцев, то лучше убирайся вон! Ты довел меня, черт знает до чего, и опять хочешь отклониться в сторону.
    Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.
    — Конечно,— пробормотал он с чуть заметной улыбкой,— ты не понимаешь. Я еще не рассказал тебе всего. Я так болею за них, и поэтому очень взволнован, не могу говорить последовательно. Странно, странно!..
    — Погоди минутку,— сказал я, касаясь его локтя.— Когда все это случилось с тобой, прошлой ночью?
    При его манере рассказывать трудно было знать точно.
    — Прошлой ночью? — повторил он, не глядя на меня.— Нет, нет, не прошлой ночью.— Он порылся в кармане, достал записную книжку-дневник и начал листать ее рассеянно.— Нет. Это было почти четыре месяца назад.
    — А где же ты был все это время?
    — С ними, конечно. Разве я не сказал тебе об этом?
    — Садись,—толкнул я его в кресло,—и продолжай рассказ!
 

    Они поговорили между собой, эти странные существа — люди пустыни или пещер, как думал о них тогда Майкл. Ему уже становилось ясно, что он был первым из людей, с кем они столкнулись. Теперь подошли к нему уже гораздо ближе, окружили его. Их свистящий говор заполнил его слух. Умоляющими жестами они, очевидно, о чем-то просили его, унижались перед ним. Майклу было ясно, что они, не в пример другим туземным жителям, которых ему приходилось встречать на этом континенте, смотрели на него, как на высшее существо.
    Естественно, что их явное обожание беспокоило Майкла, ибо он был простейшим из смертных. Но он не мог объясниться с ними, не зная языка.
    — Ты знаешь,—пояснял он мне,—я никогда не отправлялся в путешествие ни в одну страну, языка которой я не знал, хоть в какой-то мере. Я изучал начатки языков в поездах и на пароходах. Говорил ли я тебе, что я в достаточной мере изучил армянский язык, чтобы входить в общение с народом, пока ехал на верблюде, направляясь к горе Арарат?
    — Нет, черт тебя побери, Майкл, не говорил! — вскричал я, раздраженный до крайности.— Ну его к черту! Ты лучше продолжай рассказ! Что ты делал, живя с этими людьми?
    — О да, конечно,— сказал он, пристыженный.— Тебя интересует, что дальше. Из тебя вышел бы ученый, Билли, этнограф, если бы ты поставил себе такую цель... Ну так вот, я занялся изучением их языка. Но их органы речи — странные: голос на такой высокой ноте. Я не мог одолеть некоторые из их голосовых звучаний. Слишком высоко — мучительно. Но я узнал от них в первый же вечер, что они называют себя мур-мулаки, мур-му-лаки. Очень красиво, не правда ли? Как я узнал потом, на их языке это означает: “Люди, которые стремятся ввысь”. Очень красиво.
    К пище Майкла они не прикасались. Но его одежда, его одеяла им очень понравились: они нежно касались их кончиками пальцев. Они, по-видимому, чувствовали ночной холод, ощущая его на своих белых обнаженных телах, и завидовали Майклу, что у него есть чем укрыться, но его одеяла они, казалось, считали чем-то недоступным для них, как, к примеру сказать, недоступны для нас крылья птицы.
    Внезапно, когда он разговаривал с ними, стремясь как .можно быстрее понять их язык, все они дико вскрикнули, почти одновременно, и бросились бежать к пещере, в которой и исчезли.
    — Что за черт! — невольно вырвалось у Майкла, и он оглянулся вокруг, желая узнать, какое чудовище или какая опасность внушили им такой страх. Пустыня расстилалась перед ним глухая и безмолвная, как и раньше. Но на востоке, куда были обращены их лица, занималась заря, огненные лучи скоро должны были рассеять сумрак летней ночи.
    — А-а, они страшатся рассвета,— пробормотал он про себя.— Не могут терпеть свет. Пещерные жители, истинные троглодиты! Хотя это вряд ли возможно. Никогда не слыхал я о людях, боящихся дневного света. Мне или снится все это, или я стою перед великим этнографическим открытием!
    И тут понял он, неутомимый старый крот, что в данный момент решается его судьба. Как преданный науке человек, он сразу отбросил все прочие мысли и соображения — соображение опасности и даже возможной смерти. Он не может и не должен покидать этих людей, пока не узнает о них всего, что только можно узнать, и не сделает свои познания достоянием науки. Спокойно собрав свои вещи и прихватив седло, он взглянул на коня, щипавшего траву невдалеке среди кустов мескита, и решительными шагами направился к пещере вслед за мурмулаками.
    Он не знал, что он должен делать, когда стоял у входа в пещеру и всматривался вглубь, где царил полнейший мрак,— нигде не заметно было ни малейшего признака жизни. Его природная смелость, казалось, готова была изменить ему. Жуткая обстановка всего этого приключения лишала его силы, и снова в нем пробудился страх, проникавший глубоко в душу,— страх, который главным образом выражался в сожалении, что он потерял этих людей навсегда.
    Звуки, издаваемые гремучей змеей, или даже ее огуречный запах были бы для него приятнее тончайшего аромата; шорох какого-нибудь насекомого показался бы для его слуха настоящей музыкой. Но эта полнейшая пустота, эта мертвая тишина! Пять человеческих существ исчезли в один миг, словно земля поглотила их!
    Духи? Волшебство? Майкл не верил ни в то, ни в другое. Не во сне ли все это происходит с ним? — Нет! В ушах у него все еще отдавались странные пискливые звуки их речи; это их бормотание, такое жалобное, умоляющее; необычайное название их народности, как об этом он узнал от их вождя — мур-му-лаки.
    Когда его глаза немного освоились с темнотой, он различил в дальнем конце пещеры нечто вроде холмика земли у стены. Некоторое время он глядел на это, затем подошел ближе.
    — И тут что-то поднялось рядом с холмиком — он, их вождь, встал передо мной, как видение бога света Митры, выходящего из скалы!
    И так как я никогда не слыхал о Митре, то Майкл — такой уж он был дотошный — тут же пустился в объяснение солнечных мифов и стал рассказывать мне легенду о Митре.,
    — К черту твоего Митру! — вскричал я.— Продолжай рассказ!
    Бледная фигура вождя мурмулаков, едва различимая, словно призрак, стала подниматься с холмика земли у стены, подниматься медленно и плавно, и тотчас послышалась пискливая речь, тихая, сдержанная, словно страх владел вождем мурмулаков.
    — Что он сказал? — спросил я.
    — Не знаю. В то время я еще не понимал их языка. Я только видел, что он прикрывает глаза одной рукой, а другой указывает на вход в пещеру. Я догадался, что он боится света, слегка проникавшего в пещеру.
    — Ты, наверное, страшно испугался? — спросил я.
    — Как только он заговорил, всякий страх исчез. Все показалось мне естественным. Их исчезновение — вот что меня напугало.
    И при этой жуткой обстановке, которая для всякого другого человека была бы чрезвычайно волнующей и внушающей страх, у Майкла Трюсдела возникла одна из тех крайне простых, можно сказать, детских мыслей, что были так характерны для него. Внезапно он бросился обратно ко входу в пещеру и как-то сумел закрыть вход одеялом. Образовавшийся от этого полный мрак, который мог бы вселить ужас во всякого другого человека, Майклу принес большое облегчение: он знал, что мурмулаки теперь не будут бояться.
 

    Он невольно вздрогнул, когда, обернувшись назад, увидел слабый синеватый свет в дальнем конце пещеры. Две согбенные фигуры двигались уже к нему навстречу, остальные тоже поднимались с земли; все они слегка светились в темноте, наподобие светящегося часового циферблата.
    — Они выходили из земли,— сказал он торжествующе, — и их тела излучали подобие света во мраке!
    Помню, что у меня по спине словно мурашки забегали, когда он сказал мне об этом. В то же время его рассказ почему-то показался мне сейчас менее удивительным, чем все сказанное им до сих пор. Я слегка рассмеялся. Он сразу подметил мое вновь проявленное сомнение.
    — Не так уж это удивительно, что их тела светились,— сказал он устало.— Некоторые рыбы, живущие в морских глубинах, обладают светящимся телом. Существа, живущие в вечном мраке, сами развивают в себе нужный им свет.
    — Да, но тут были не рыбы, а люди,— сказал я.
    — Этим людям свет был нужен больше, чем что-либо другое, вот они и развили его в своем организме,—добавил Майкл неохотно, словно повторял трюизм, на который не стоило тратить слов.
    — Но какова их история, Майкл? Кто и что они такое?
    — Историю их я не мог так скоро постигнуть. Нельзя понять душу народа за короткое время, особенно если не знаешь языка этого народа. И я решил поселиться у них; стал жить с ними и чувствовал себя как дома.
    Чувствовать себя с этими людьми как дома! Таков был образ жизни этого бездомного бродяги, вечно стремившегося к знанию. И вот теперь, когда его уже нет, я, позволявший себе иногда смеяться над ним, издеваться над его странностями, начинаю сознавать, что из моей жизни ушел крайне самоотверженный, благороднейший человек, которого мне когда-либо приходилось встречать. Почему, думаю я иногда, мы настолько мелочны и ничтожны, что не в состоянии оценить по достоинству и признать великим человека, живущего среди нас?
    Майкл остался жить с ними в этой темной пещере, как он сказал мне, и я понял, что он с открытым сердцем, как ребенок, вошел в их жизнь. Он служил им, помогал во всем и защищал их против слишком жестокого и внезапного столкновения с нашим показным миром.
    — Их пища,— вспоминал он,— была очень странная. Они носили ее с собой в особых мешочках из шкуры какого-то зверя или пресмыкающегося, совершенно мне неизвестного, и состояла она из шариков, походивших на камешки в детской игре и как будто слепленных из глины. Сначала я думал, что эти люди едят глину, и старался обратить их внимание на опасность такого питания, говоря, что от этого могут возникнуть болезни. Но они не могли понять меня, говорили, что я ошибаюсь, что они питаются так всегда. И я тоже стал есть эти шарики: странный вкус немного солоноватый, с привкусом аммиака. Они нашли способ добывать это из земли—очень питательное вещество, неплохое на вкус и сильно концентрированное — горсточки достаточно человеку на весь день.
    — Но каково же их происхождение? — упорно спрашивал я.— Скажешь ты мне это когда-нибудь или нет?
    —— Вряд ли ты мне поверишь,— сказал он, потупив глаза,— Я сам едва мог поверить этому. Они жили глубоко, глубоко в недрах земли. Целая народность жила там, вполне приспособившись к своей обстановке. “Люди, которые стремятся ввысь!”—процитировал он.—Ради этого они жили—то была их религия, их идеал, их вера. Если они будут подниматься вверх и вверх, пробивая себе дорогу все выше и выше, они в конце концов достигнут поверхности земли, которая представлялась им небом
    — Мне потребовалось более трех недель, прежде чем я узнал о них хотя бы столько, сколько знаю сейчас,— пробормотал он, сильно тронутый.— И я не знал, смеяться мне или плакать. “Это мы на небе? — спрашивали они меня жалобно.— Разве это не небо?” Я оглядел пещеру—глубокий мрак и страшная темь в дальних углах. Я подошел к отверстию и приподнял одеяло. Пустыня была погружена в ночной покой: почти полная луна опять светила над миром, но этот свет они могли выдерживать.
    — Глядите! — сказал я им,— если бы вы находились вон там на луне или даже на самой отдаленной и самой незначительной из этих сверкающих звезд, вы не могли бы быть ближе к небу, чем сейчас, находясь в этом месте. Если смотреть с любой звезды сюда, на эту точку, где мы теперь находимся, то эта точка будет казаться такой же блестящей и такой же далекой. И все эти звезды вращаются в безграничном пространстве... Правильно ли я пояснял им? — спросил он меня и затем продолжал: — Вначале для них было трудно понимать меня. Даже сейчас я не овладел в совершенстве их языком. А тогда еще меньше понимал их язык. И я только разжег их воображение. Они расспрашивали, добивались ясности и точности, бесконечное число раз задавали одни и те же вопросы, пристально глядя мне в глаза. Но наконец мои объяснения дошли до них. И тогда — ты только поглядел бы на них! — они припали лицом к земле — целовали землю, мои ноги, плакали, как дети. Потом они запели — это были странные, пронзительные звуки — торжествующая, победная песнь — мои барабанные перепонки непривычно страдали. Глаза и руки их были воздеты к звездам! Безмолвно слушал я друга. После паузы он продолжал:
    — И затем случилось нечто страшное. Не такое уж страшное, в сущности говоря, но мне оно показалось страшным, поскольку я не встречался еще у них с таким явлением. Женщина из их группы внезапно отошла в глубь пещеры, легла на одно из моих одеял и, не произнеся ни малейшего звука, родила ребенка.
    Но их вождь — его звали Сасмур — очевидно, что-то слышал. Он, казалось, мгновенно забыл обо всем, что здесь говорилось о небе, и устремился в тот угол. Он громко кликнул молодых людей, и один из них, муж женщины, поспешно удалился. Остальные некоторое время перешептывались между собой, продолжая впиваться восторженными взглядами в ночной небесный свод и в далекие, тихо мерцающие звезды.
    Майкл встал и принялся беспокойно шагать взад и вперед по комнате.
    — Этот ребенок,—промолвил он после паузы,—усложнил дело. Он мог бы усложнить еще больше, но млекопитающие матери, к счастью, могут кормить своих детенышей в любом месте. Хотя, должен сказать,—продолжал он с коротким холодным смешком, особенно холодным, когда он был чем-нибудь глубоко тронут,—они ничего сложного в этом не видели, нет.
    Для них это явилось своего рода торжеством, великим событием, предзнаменованием. Так они смотрели на это. Ты понимаешь? Указание на то, что им предназначено заселить “небо”. Они ждали от меня, чтобы я хоть улыбкой выразил свое одобрение, и мне, конечно, было радостно это сознавать. Я полюбил этих людей, крепко их полюбил,— закончил он и тут же сел, устремив взгляд на мой низкий потолок.
    Я понял, что он устал и что я должен оставить его в покое, дать ему возможность отдохнуть. Но я не мог ждать. Любопытство горело во мне как медленный огонь.
    — А потом,— спросил я, весь в напряженном ожидании,— что было потом, Майкл?
    — Потом, ответил он со вздохом усталости,— мы стали жить вместе. Я понемногу изучал их язык, с каждым днем делая все новые успехи. Узнавал о них самих все больше и больше. Днем в пещере и в ночное время снаружи, в пустыне, мы сидели и разговаривали, строили планы, планы на будущее.
    И всегда с нами находилась молодая мать с ребенком. Ей постоянно отводили место посредине. Она была в своем роде красавица, эта молодая женщина. Она сидела, глядя на своего ребенка, лежавшего у нее на коленях, и тихонько напевала или бормотала что-то, смеялась и нашептывала — картина незабываемая! Ребенок, рожденный на “небе”, видишь ли! Остальные сидели вокруг, восторженно любуясь на мать и младенца,— нечто вроде поклонения мадонне. Я тоже разделял их чувства. Их будущее связывалось с этой матерью и ребенком.
    Довольно смутное, надо сказать, было это их будущее и довольно печальное, поскольку они не могли выносить солнечного света. Я много рассказывал им: о солнце, полевых цветах, травах и различных злаках, о цвете моря, о форме и оттенках облаков. Но они понимали меня только наполовину. А когда понимали, начинали вздыхать и печалиться. В них жил страх, что они никогда не смогут смотреть на открытый, светлый мир.
    Потом Майкл поведал мне эпизод с Сусуром.
    — Молодой человек по имени Сусур — он был одним из двух сыновей Сасмура, вождя,— однажды бесстрашно проник за одеяло, закрывавшее вход в пещеру, с намерением взглянуть на залитое ярким солнцем небо. Мгновенно он лишился зрения и оставался слепым до самой смерти.
    — Он умер? — спросил я быстро.— И неужели ты хочешь сказать, что и все они умерли?
    — Нет,—улыбнулся он чуть заметно.—Я далек от такой мысли. Все они живы и ждут меня. Вот почему я и должен как можно скорее вернуться к ним. Не могу их покинуть. Видишь ли, до некоторой степени я несу ответственность...
    Да, кроме несчастья с Сусуром, все пока с ними благополучно. Они рассказали мне — и это должно представить для тебя интерес, Билли,— о своих великих людях, о тех, кого у нас принято называть пророками, героями. Эти люди всю свою жизнь посвятили “стремлению ввысь”. Мурмулаки временами забывали об этом, считали это недостижимым, каким-то мифом. И тогда среди них появлялся человек, который призывал их хранить заветы предков, думать только о том, чтобы все время стремиться ввысь, пока не будет достигнута цель. Временами они устраивали большие сходки, чтобы повидать этого человека. Огромными толпами собирались люди вокруг него, стекаясь со всех концов их мира: они переплывали подземные реки и пересекали не освещенные солнцем моря. Такой человек, обычно обладавший крепким здоровьем и сильной волей, начинал копать, врубаться в скалы, поднимаясь все выше и переходя рубежи, пройденные его предшественниками. Ни одному из них пока не удалось добраться до поверхности, но они считали такого человека своим героем. Интересно — не правда ли? — как у каждого народа появляются свои герои, свои идеалы, нечто такое, ради чего стоит жить. Мне это представляется очень трогательным. И надо сказать, что появление здесь этих пятерых и есть результат одного из таких устремлений ввысь. Многие из них пытались следовать за Сасмуром. Но большинство отступало, поворачивало назад. Многие погибали в пути. Но эти пятеро — все они очень крепкие телом — добрались до поверхности и остались здесь, в пещере.
    — А этот Су-су — или как ты там его называешь? — тот, что умер,—спросил я,—отчего он умер?
    — Ах, этот случай,—и лицо его омрачилось,—это произошло всего несколько дней назад. Наша зверская цивилизация. Тюрьма в Юме, Аризона, слыхал о ней?
    — Да, да! — кивнул я с нетерпением.
    — Двое заключенных устроили побег. Они, по-видимому, знали об этих пещерах и бежали сюда. Стража гналась за ними по пятам... Билли, есть ли еще что-либо более мерзкое в нашей цивилизации, чем охота на человека? А эти люди считают нашу землю “небом”! Бежавшие из тюрьмы устремились по пустыне—кажется, мексиканцы они были,—держа направление к пещерам.
    Мы — мурмулаки и я — сидели в кустах мескита. Была глубокая ночь. Вдруг невдалеке раздались выстрелы. Это испугало их насмерть. Они построились клином, поставив мать с ребенком посредине, и бросились к пещере. Я последовал за ними. Но Сусур — я забыл, что он был слеп. Они тоже забыли об этом или предоставили его моим заботам. Слепой сбился с дороги, пробираясь среди кустов мескита. Арестанты и стража очутились здесь почти одновременно. Выстрелы, крики и вопли, адский треск, настоящий бой. Оба арестанта были убиты, а вместе с ними и Сусур.
    Майкл тяжело вздохнул и закрыл глаза, столь мучительно было для него воспоминание. У меня не хватило духу на этяг раз просить его продолжать рассказ. И несколько времени мы сидели молча. Я свирепо сосал потухшую трубку.
    — Быть может, во всем моя вина,— пробормотал он, наконец.— Мне кажется, я мог бы предупредить это. Как я мог забыть, что Сусур слепой, бедняга? Они смотрели из пещеры, из-за одеяла, вместе со мной. Видели, как пал мертвым их товарищ. Все они дрожали от страха и все-таки хотели броситься на помощь Сусуру. Я удержал их. Тюремные стражи — ты знаешь, что они собой представляют,— жажда крови пробудилась в их тупых головах, погоня, страсть к убийству. Могли перестрелять всех нас, как предполагаемых сообщников беглецов. Это такие люди, которые раньше убивают, а потом уже наводят справки,— символ нашей зверской цивилизации.
    Я удержал их, этих бедных мурмулаков, а стражи тем временем спешились, установили личность бежавших при помощи карманных фонариков. Двое из них подошли к белому телу Сусура, который лежал, вытянувшись во весь рост и истекая кровью.
    — Эй!—крикнул один из стражей,—а это еще что такое?
    — Попал и этот под наши пули. Что за крыса такая белая? Никогда таких не видал в этих местах. Здорово влепили ему в брюхо!
    — Я тоже никогда таких не видал,— сказал другой.— Мой совет — бросить его тут, на месте. И никому об этом ни слова. А то пойдет расследование, попадет в газеты. Своих мы настигли и прикончили — ничего нам больше и не надо.
    Показалась машина с ярко освещенными фарами. Мурму-лаки в страхе попятились назад, за одеяло, прикрывая глаза руками. Я продолжал глядеть из пещеры. Тюремщики подхватили тела своих жертв и бросили их в кузов. Мимоходом прихватили и моего коня и повернули назад, к Юме.
    Бедняга Сусур остался лежать там, где он пал, посреди голой пустыни, слабый свет луны озарял его тело.
    Послышались вопли: началось оплакивание этими людьми своего покойника.
    — Видишь ли, смерть эта,— пробормотал Майкл,— страшно их поразила. Смерть в таком месте, которое они считали небом!
    Не только их собственная утрата, принесшая им большое горе, пояснил мне Майкл, но и сцена кровавого насилия, жестокая охота на людей и убийство в обширном небесном пространстве, при свете милосердной луны и дружественных звезд,—все это обрушилось на них, словно какое-то непостижимое несчастье, катастрофическое бедствие. Если бы небеса свернулись, как свиток пергамента, звезды и планеты сорвались с места и посыпались искрами, то даже это не произвело бы на мурмулаков более тягостного впечатления.
    — Но разве это не небо?—скулили они жалостливо.—Разве, те, сеющие смерть люди, не боги? Они похожи на тебя, они и ходят так, как ты. А ты разве не бог? — спрашивали они бедного Майкла.
    — Нет,— отвечал он им печально.— Я — человек. И те тоже были люди; они преследовали других людей.
    — Но ведь вы живете в необъятных небесных пространствах,— возражал Сасмур, их вождь.— Вы можете видеть солнце и выдерживать невыносимый его свет. Ты сам пояснял нам, что даже деревья простирают свои руки к небу, что другого неба и другого мира, кроме этого вашего, нет даже на самой далекой из звезд!
    Как же можете вы, люди,— как вы себя называете,— быть такими жестокими, такими кровожадными насильниками, какими были когда-то, в древности, лишь самые последние из мур-мулаков? Разве вы живете и руководствуетесь в жизни не милосердием и пониманием? Быть может, вы сами происходите от древних мурмулаков, которые были дикарями и в незапамятные времена поднялись наверх? У нашего народа сохранилась легенда, что в далекие времена какие-то невообразимые существа нашей расы, кровожадные насильники, поднялись на поверхность...
    Но он не мог продолжать дальше, бедный, убитый горем Сасмур. Душевная боль лишила его сил.
    Напрасно пытался Майкл смягчить их горе. Я вот и сейчас словно вижу его перед собой, как он, мучимый воспоминанием о преступлении своих соотечественников, старается изо всех сил объяснить им все, умалить, облегчить.
    — Видишь ли,— промолвил он мягко,— их пророк — как они его называли — внушил им, что когда они достигнут вершин того, что они называли царством света, то там не будет ни насилия, ни жестокости, ни убийства. Но вот они увидели смерть, гуляющую на просторе и поражающую внезапно, без видимой причины, не зная справедливости. И теперь их дух был сокрушен, и их героическое восхождение ввысь представилось им совершенно напрасным и ненужным.
    Печальное похоронное шествие. Они выносили из пустыни тело своего товарища с плачем и воплями; порой раздавалась странная, тоскливая песнь, хватавшая за душу. В глубине пещеры они положили труп и стали ходить вокруг него, плача и причитая, прощаясь с тем, кто, как и они, был героем своего.народа.
    — Затем,— сказал Майкл,— они достали из своего склада в отверстии, откуда они поднимались вверх, несколько инструментов, которыми они пробивали себе дорогу. Это были орудия самого раннего периода каменного века — различного рода кирки, струги и скобели из кремня, кремнистого известняка и других неизвестных минералов, с короткими каменными ручками. Этими орудиями они прорубили нишу — боковая стена пещеры легко поддавались под их мощными ударами — и сделали гробницу для покойника.
    Многое из того, что мне хотелось узнать, еще не было сказано, но у меня не хватило духу просить Майкла продолжать рассказ. Близилась ночь пустыни. Индианка, которая стряпала для меня, подала нам ужин, но Майкл еле дотронулся до еды. Его, видимо, одолевала физическая усталость.
    — Затем все закончилось быстро,— заговорил он вдруг с неожиданной горячностью.—Они решили немедля вернуться назад — в свой мир — после всего того, что они увидели, после гибели Сусура, и я не мог осудить их. Наши войны, наша страсть к разрушению, наше насилие, наша несправедливость! .Не мог я порицать их. Но в то же время я не хотел допустить, чтобы они вернулись назад, к себе, если только мне удастся убедить их.
    Я сказал им—и думаю, что я прав,—что теперь, после того как они увидели поверхность земли, то, что они называли “небом”, они не смогут жить под землей. Они уже видели проблески света. Мне все равно, кто бы они ни были — мурмулаки, дикари, называйте их, как хотите,— но они человеческие существа. А человеческая природа всюду одна и та же, Билли. Разве ты пожелал бы жить в тесной комнатушке среди дымовых труб города после этой необъятной, открытой пустыни?
    Я вздрогнул при мысли об этом.
    — Я считаю,—продолжал он,—что они должны оставаться здесь. Я должен сделать все, что только возможно, чтобы удержать их здесь: узнать, в чем они нуждаются, обеспечить их всем необходимым, взять на себя заботу о них. И удивительно то,— усмехнулся он радостно,— что они согласны остаться. Им и хочется уйти, и хочется остаться. Они так похожи на нас, на всех людей.
    — Когда они в первый раз сказали тебе, что хотят вернуться к себе? — спросил я.
    — После похорон Сусура. Когда они положили его в гробницу, в нишу, вырубленную в боку пещеры, и закрыли ее, они присели на корточки вокруг Мурмы — так звали молодую женщину с ребенком на руках — и держали совет. Очень своеобразное, но привлекательное, торжественное и печальное было ато совещание — каждый из них выступал с речью, напоминавшей похоронную песнь. Они не должны больше стремиться к свету, духи света явно против них, говорили они, и смерть Сусура является для них предупреждением. Они должны вернуться к своему народу после такого печального опыта здесь, на “небе”. Кроме того, говорили они, они не выносят дневного света — какой же смысл тогда оставаться им здесь?
    — И они унесли бы ребенка в преисподнюю? — сказал я.
    — Ах, Билли!—вскричал Майкл.—Это именно то, что и я думал. И это ключ ко всему. Этот ребенок, сказал я им, родился здесь, на поверхности, и он принадлежит миру света. Если они унесут его внутрь земли, это может повлечь за собой его смерть, а вместе с ним и смерть матери.
 

    И тут произошло нечто чудесное. Говорят о чудесах — наука полна ими. Я схватил внезапно ребенка из рук Мурмы и вынес его ва одеяло, висевшее над входом в пустыню. “Юность очень способна приспосабливаться к условиям”,— промелькнуло у меня в уме. И это была единственная моя мысль. Больше я ни о чем не думал. Что-то такое во мне побуждало меня лишь действовать. Я был только зритель.
    Близился рассвет. Я повернул ребенка лицом к алой заре на востоке. Он взглянул, прищурился, затем начал смотреть пристальным взглядом, как это делают маленькие дети. Потом начал шевелить губками и издавать радостные звуки. Все это заняло не больше двух минут. Но это наполнило меня неизъяснимой радостью,— сказал Майкл, сам становясь ребенком, охваченный экстазом,— этот ребенок мог смотреть на свет!
    Он прошелся взад и вперед по комнате, заложивши руки за спину, затем продолжал:
    — Эксперимент, как видишь. Но я был уверен в результате своего опыта. Мурма застыла на месте, безмолвная, и дрожала от волнения. Я еще раз вынес ребенка после восхода солнца. Тот же результат. Я проделывал это в течение нескольких дней, по утрам, каждый раз все позже и позже, и даже после полудня.
    Они все стояли как зачарованные за занавесом — мать, отец и остальные,—в страшном волнении прислушиваясь к веселому лепету ребенка, возбужденного светом. Глаза ребенка быстро приучались к свету. Это было нечто чудесное. Каждый раз, когда я подходил к младенцу, он протягивал ко мне ручонки: ему хотелось на дневной свет. И никто из них не мог уже больше сомневаться. Я доказал им. Их ребенок мог видеть.
    Мурма словно преобразилась от гордости и радости. Их всех потрясло это открытие. В конце концов, хотя Сусур и умер, природа подарила им ребенка света!
    А теперь я собираюсь вернуться к ним. Не могу надолго покидать их. Ты должен получить для меня деньги по чеку, Билли. Деньги потребуются мне на экипировку для них. У меня в голове уже созрел план, и я должен его осуществить. Можешь ты дать мне денег?
    — Да, если так обстоит дело,— ответил я с болью в душе.— Но ты не должен уходить сейчас. Переночуй у меня, отдохни. Все равно до утра ты ничего не можешь предпринять.
    Он вздохнул устало.
    — Да, возможно, что ты прав,—пробормотал он.—Но так или иначе, дай мне денег. Вот тебе чек. Сасмур, видишь ли, очень стар. И его здоровье сильно пошатнулось после того, как он увидел охоту на человека. Он никогда не поймет моих объяснений на этот счет. Он постоянно это повторяет. Не хочу, чтобы он передумал. А его влияние очень сильно.
    Я считал триумфом дипломатии, что мне удалось убедить Майкла остаться переночевать у меня. Но мой триумф был недолог. Когда я проснулся на другое утро, Майкла уже не было. На постели у него я нашел клочок бумаги, вырванный из записной книжки. Карандашом было написано:

    “Сердечно благодарю тебя, Билли. Пожалуйста, никому ни слова и не вздумай разыскивать меня.
Майкл”.

    Было еще много такого, о чем я хотел бы расспросить его, горя желанием узнать:
    Как мурмулаки дышат там? Откуда они ведут свое происхождение? Почему они появились именно в этом месте? Есть ли у них там, в недрах земли, какая-нибудь цивилизация вроде нашей? Как Майкл питался в продолжение стольких месяцев, живя в пещере?.. Но его уже не было.
    Целую неделю я являлся жертвой страшнейшего беспокойства, в тягость моим друзьям и самой земле. Наконец я не мог дольше терпеть это. На восьмой день я оседлал коня, прихватил с собой оружие и все, что считал необходимым, и отправился к пещерам.
    Была ночь, когда я прибыл на место. Мертвая тишина пустыни поразила мой слух сильнее всякого шума. При помощи карманного фонарика я стал осматривать входы в пещеры. Ни на одном из них теперь я не нашел одеяла. Наконец я отыскал вход, показавшийся мне тем, который мне надо было. Я вошел в пещеру и осветил неровные каменные стены.
    Полнейшая пустота!
    В одном углу возвышался холмик из земли и камней. Рядом я увидел углубление гораздо меньшего диаметра, чем я ожидал увидеть, словно нора с поворотом в сторону на глубине примерно двух футов. На краю углубления лежал карандаш. Он имел сходство с карандашом, который я дал Майклу. Да, это был его карандаш.
    Словно загипнотизированный я нагнулся до самой земли и стал всматриваться в углубление, освещенное кружком светает моего фонарика.
    Что здесь случилось? Неужели Майкл в конце концов ушел с мурмулаками в их мир, покинув свой собственный? Неужели они оказались настолько сильны, что могли убедить его, или они ушли в его отсутствие, а он потом последовал за ними? Нет, это казалось немыслимым! Но где же он?
    Прошло уже почти четыре года с тех пор, как Майкл исчез. И все-таки я живу надеждой, что я еще увижу его когда-нибудь. Порой, когда в природе наступает полная тишина и покой нисходит в мою душу, мне кажется, что он вот-вот сейчас появится на пороге моего дома. В любую минуту я жду услышать от него продолжение рассказа о новом народе, с которым он живет где-то, услышать его бодрые, торжествующие слова:
    — Их ребенок мог видеть.

Перевод с английского П. Охрименко

 

На суше и на море: Повести.Рассказы. Очерки /Ред. кол.: Г.Кубанский (Сост.) и др. - М.: Географгиз, 1963. С.511-533.