МИСТЕР СМЕХ

Ваша оценка: Нет Средняя: 4.7 (3 голосов)

НА РАСПУТЬЕ

Спольдинг вспомнил счастливые, как ему казалось, минуты, когда он положил
в портфель аттестат об окончании политехнического института.
Он инженер-механик, и перед ним открыт весь мир. Для него светит солнце.
Для него улыбаются девушки. Для него распускают павлиньи хвосты роскоши
витрины магазинов, для него играет веселая музыка в нарядных кафе, для него
скользят по асфальту блестящие автомобили.
Правда, сегодня все это еще недоступно для него, но, быть может, завтра
он возьмет под руку голубоглазую девушку с ярко-пунцовыми губами, сядет с
ней в блестящий автомобиль, поедет в лучший ресторан города.
Ну, понятно, это все будет "завтра" не в буквальном смысле слова. Надо
найти работу. Послужить инженером у хозяина. Скопить немного денег и открыть
собственное дело. А дальше все пойдет как по маслу.
Найти работу... Это, конечно, не легко. Спольдинг хорошо знает об этом.
Но кризис и безработица - страшные слова не для него, Спольдинга. Разве в
институте у кого-нибудь из студентов был такой рост, вес, такие мускулы, как
у него? Разве во всех спортивных состязаниях он не побеждал всех своих
товарищей? А голова! Разве он не кончил высшую школу одним из первых - мог
бы и первым, если бы не слишком увлекался спортом.
Главное же, ни у кого нет такой стальной воли, такого упрямого стремления
к власти, такой страстной жажды богатства, такого аппетита ко всем благам
жизни и такой фанатичной настойчивости в достижении цели.
И Спольдинг ринулся головой в свалку, как изголодавшийся волчонок, пустив
в ход и волю, и жажду, и зубы, и когти. Но вскоре оказалось, что всего этого
мало. Когти ему понадобились только на то, чтобы однажды в сердцах сорвать
висевшее на воротах завода объявление "Приема нет". Зубами он грыз от злости
камышовую трость, получая очередной отказ. В большинстве случаев ему не
удавалось проникнуть не только в кабинет директора, но и к секретарю. Ему
оставалось лишь говорить по телефону из проходной конторы или из вестибюля.
Однажды он попытался силой прорвать кордон, но был с позором, под руки,
выведен из кабинета личного секретаря машиностроительного магната.
Он жил на случайные мелкие заработки, нередко недоедал и ожесточался; он
со злорадством думал о том, как сам будет еще более беспощаден с
неудачником, когда все же достигнет вершин земного благополучия. И если
обычные пути трудны, нужно находить более быстрые, новые, необычные.
Новые пути! Где они, эти новые пути? Спольдинг начал жадно
прислушиваться, ловить каждое слово о быстрых или необычайных способах
обогащения.
Как-то в вагоне подземной железной дороги Спольдинг услышал разговор об
удаче одного писателя-юмориста, который одной книгой сделал себе огромное
состояние. Спольдинг сам читал эту веселую книгу и от души хохотал. Но ведь
у него, Спольдинга, нет литературного дарования. Через несколько дней он
прочитал о человеке, нажившем, несмотря на кризис, миллионы на патентованном
средстве для ращения волос. Секрет заключался в том, что это средство -
невероятно, но факт - действительно вызывало усиленный рост волос. А
изобрести такое или подобное средство - не легкий и не скорый путь. В другой
га-, зете сообщалось о колоссальных заработках знаменитого комического
киноартиста Престо. Увы, у Спольдинга не было и артистических талантов.
Усталый, раздраженный, с тяжелым грузом дневных огорчений и обид, поздно
вечером возвращался Спольдинг домой. Шагал он по узкой комнате с окном во
двор и слушал, как за стеной кто-то заунывно играл на странном инструменте.
Звуки напоминали то флейту, то скрипку, то человеческое контральто.
Эти звуки действовали ему на нервы. Непонятен был тембр, непонятна
меняющаяся мелодия - то чарующая, прекрасная, то кошмарная, нелепая.
Непонятны были, как и вчера вечером, неожиданные переходы музыкальных звуков
в пулеметную стрельбу, впрочем очень скоро прекратившуюся. Непонятен,
наконец, был исполнитель. Ученик не мог играть столь блестяще такие
технически сложные вещи, артист не мог исполнять музыкальные нелепицы,
странные по содержанию и форме.
Уже несколько дней эти звуки интригуют и беспокоят Спольдинга. Надо будет
спросить у хозяйки дома, кто поселился в соседней комнате. И сегодня за
стеной после певучей скрипичной мелодии вдруг послышался адский железный
скрежет, свист, верещанье.
Спольдинг начал стучать в стену.
Звуки умолкли.

КОРОЛЕВА СЛЕЗ

Стучат...
- Войдите.
В полуоткрытых дверях появилась высокая краснощекая сорокалетняя хозяйка
пансиона. Не входя в комнату, она сказала:
- Простите, мистер Спольдинг... Вам, кажется, мешает соседка своей
ужасной музыкой? Я скажу ей, чтобы она не играла позже восьми часов вечера.
- Благодарю вас, миссис Адаме, - ответил Спольдинг. - Эта музыка
действительно несколько беспокоит меня. Но я не хотел бы стеснять соседку,
если для нее эти звуковые феномены не забава, а работа. Я могу приходить
домой позже...
- Ах, нет, нет! Я непременно скажу мисс Бульвер. Она непозволительно
молода.., то есть я хотела сказать: непозволительно оригиналка по своей
молодости. Изобретательница! - с долей презрения закончила миссис Адаме свою
аттестацию.
Спольдинг заинтересовался:
- Оригиналка? Изобретательница? И что же она изобретает? Да вы войдите в
комнату, миссис Адаме!
Но миссис Адаме не так была воспитана, чтобы заходить в комнату одинокого
холостяка. Она осталась у двери.
- Благодарю вас, но я тороплюсь, - ответила она. - Я не хочу сказать
ничего плохого о мисс Бульвер, но все эти изобретатели немножко того. - И
Адаме повертела толстым пальцем с двумя обручальными кольцами возле лба. -
Она говорит, что изобретает такую песенку, от которой заплачет весь мир: и
грудной младенец, и столетний старик, и счастливая невеста, и жизнерадостный
юноша, даже кошки и собаки. Она так говорит: "И тогда я буду Королевой
слез", - это ее собственные слова, я ничего не прибавляю.
Миссис Адаме позвали, она извинилась, одарила на прощанье Спольдинга
улыбкой и ушла.
...Во втором этаже находилась широкая застекленная веранда, выходившая в
садик с чахлыми деревцами и двумя клумбами.
Веранда была своего рода клубом для жильцов миссис Адаме. Здесь стояли
столики, плетеная мебель, искусственные пальмы в углах, горшки с цветами на
подоконниках и клетка с зеленым попугаем, любимцем хозяйки. Вечерами здесь
играли в шахматы и домино, болтали, танцевали под граммофон, читали газеты,
иногда пили чай и закусывали.
До сих пор Спольдинг не посещал этого клуба, где собирались мелкие
служащие, кустари, продавцы вразнос, неудачливые комиссионеры и агенты по
сбыту патентованных средств, начинающие писатели, студенты, - дом был
большой, жильцы часто менялись. Теперь Спольдинг зачастил в клуб и здесь
встретился с мисс Бульвер.
Прежде чем познакомиться, он несколько дней изучал ее. Аттестация, данная
миссис Адаме, совершенно не подходила к этой девушке. Она совсем не походила
на оригиналку, а тем более на "тронутого" изобретателя. Простая, спокойная.
Черты лица правильные, приятные.
- Вы называете себя Королевой слез? - спросил однажды Спольдинг.
Бульвер улыбнулась.
- Я хочу стать ею. И не только Королевой слез, но и Королевой радости,
Королевой человеческого настроения, если хотите.
- Заставлять людей плакать или смеяться? Разве это возможно?
- А разве это и сейчас не существует? - ответила Бульвер вопросом на
вопрос. - Разве вы не встречали впечатлительных, простых людей, которые не
могут удержаться от слез, когда слышат звуки похоронного марша, исполняемого
духовым оркестром? И разве у этих людей не начинают ноги сами приплясывать
при звуках плясовой песни? Когда мы до конца проникнем в тайну веселого и
грустного, у нас заплачут и засмеются не только самые чувствительные и
впечатлительные люди. Мы заставим плясать под нашу дудку само горе, а
радость - проливать горючие слезы.
Спольдинг улыбнулся.
- Да, это зрелище, достойное богов, - сказал он. - И вы полагаете, что из
этого можно извлекать доллары?
- Мой патрон, мистер Гоуд, полагает, что да. Иначе он не субсидировал бы,
хотя и в очень скромных размерах, моих опытов.
- Мистер Гоуд? Чем же он занимается?
- Механическим производством веселья и грусти. Он фабрикант граммофонных
пластинок.
И девушка рассказала Спольдингу историю своих деловых отношений с
мистером Гоудом.
Лючия Бульвер окончила консерваторию по классу композиции. Уже на
последних курсах консерватории она занялась теоретической работой, которая
ее чрезвычайно увлекла. Она хотела постичь в музыке тайну прекрасного.
Почему одна последовательность звуков оставляет нас равнодушными, другая
раздражает, третья пленяет? На эти вопросы не было ответа ни в теории
гармонии и контрапункта, ни в сочинениях по эстетике и психологии. Тогда
Бульвер взялась за теоретические работы по акустике и физиологии.
- И какую же практическую цель вы преследовали? - спросил Спольдинг.
- В начале этой работы я не думала ни о какой практической цели. Открыть
тайну прекрасного! Изучая узоры нотописи и звукозаписей, я пыталась в этих
узорах найти закономерности. И кое-что мне уже удалось. Потом попробовала
сама составлять узоры и переводить их в звуки, и, представьте, у меня начали
получаться довольно неожиданные, оригинальные мелодии.
Однажды я принесла мистеру Гоуду сочиненную мной песенку. Случайно вместе
с нотами выпал из портфеля один из таких узоров. Мистер Гоуд
заинтересовался, спросил меня, что это за кабалистика. Я объяснила. Мистер
Гоуд сказал: "Интересно. Пожалуй, из этого может выйти толк. Вы знаете, я
скупаю у композиторов новые песни и романсы.... Монопольно. Только для моих
пластинок. В нотном издательстве они не появляются. Но с композиторами, не
обижайтесь, трудно ладить. Как только композитору удается написать одну-две
популярные песенки, он начинает зазнаваться и заламывает несуразно высокую
цену. Этак и разориться недолго. И вот, если бы вам удалось изобрести
аппарат, при помощи которого можно было бы механически фабриковать мелодии,
ну хотя бы так, как получается итоговая цифра на арифмометре, - это было бы
замечательно. Я больше не нуждался бы в композиторах, освободился бы от их
капризов и чрезмерных претензий. Чудесно! Посадить за аппарат рабочего или
машинистку - и пожалуйста! Одна хорошенькая мелодия за другой падают вам в
руки. Только верти ручку, и деньги сами посыплются. И мир будет наводнен
новыми песнями. Сможете это сделать, мисс?"
Я ответила, что у меня не было мысли о полной замене художественного
творчества машиной и едва ли это возможно.
"Математические исчисления не менее сложны, чем ваши композиционные
измышления, а тем не менее счетные машины прекрасно заменяют работу мозга.
Попробуйте. Я могу субсидировать ваши опыты. Если же вы добьетесь удачи,
ваше будущее вполне обеспечено".
Я приняла это предложение.
- И каковы же ваши успехи? - спросил Спольдинг.
- Мне удалось уже овладеть кое-какими эстетическими формулами для
математического построения мелодий. И если эта работа пойдет с таким же
успехом и дальше...
По веранде прошла миссис Адаме. Был поздний час, веранда почти опустела.
Бульвер пожелала Спольдингу покойной ночи и ушла.

ЭВРИКА!

После того как Спольдинг узнал, чем занимается Бульвер, он потерял к ней
всякий интерес, как к "сфинксу без тайны".
Месяц спустя после разговора с Бульвер Спольдинг однажды, возвращаясь
домой в вагоне подземной железной дороги, прочитал в газете: "Концерну
Бэкфорда угрожает крах".
Спольдинга интересовало все, что касалось возвышения и падения людей - от
судьбы Наполеона до истории миллионов Ротшильда и Рокфеллера. И он
внимательно прочитал газетную заметку. Оказалось, что Бэкфорд был одним из
"гегманов" - профессионалов-шутников, нечто вроде французских конферансье.
Это Спольдинг знал. Но дальше для него были новости. Оказалось, что
"торговля смехом" поставлена в Америке на широкую ногу. Выдумывание острот -
такой же "бизнес", как и изготовление шляп или запонок. И крупнейшим
"концерном" такого рода являлось предприятие мистера Бэкфорда - "первого
гегмана в Америке". Он придумывал и продавал остроты, писал скетчи,
юмористические номера для музыкальной комедии, для работников эстрады,
клоунов и комиков театра. Нажив на этом небольшое состояние, он начал
покупать и перепродавать чужие остроты, собирать и систематизировать
"мировые запасы смехотворения" - юмористические книги, исторические
анекдоты, граммофонные пластинки с юмористическими записями. Его каталог
содержал более сорока тысяч острот, шуток, анекдотов. Весь материал
систематизировался по темам, пронумеровывался, каталогизировался. Любую
шутку можно было найти в течение двадцати секунд.
Каждый год каталог пополнялся на три тысячи номеров. Чтобы отобрать
первые сорок тысяч, Бэкфорду пришлось просмотреть более трех миллионов шуток
и острот. Заказчик требовал, чтобы в программах, составленных Бэкфордом,
слушатель смеялся не менее восьмидесяти раз в час. Бэкфорд перевыполнил это
требование: слушатели смеялись от девяноста до ста раз, а в самых лучших
программах даже - рекордная цифра - сто двадцать раз в течение получаса. По
теории Бэкфорда, зрители и слушатели не гонятся за новыми шутками, которые к
тому же трудно изобретать.
Все, что требуется от профессионала, - умело подобрать старые остроты.
Теория эта как будто оправдывалась жизнью, по крайней мере дела
"концерна" шли успешно.
Бэкфорд оброс "дочерними" предприятиями: кино, мюзик-холлами и прочими -
и даже обзавелся банком. И вдруг все это солидное здание начало давать
трещину за трещиной. По необъяснимой причине слушатели и зрители смеялись
все реже и реже: семьдесят, шестьдесят, сорок, двадцать раз в продолжение
часа вместо восьмидесяти, девяноста, ста "обязательных". Сбыт сокращался...
Почему? Спольдинг задумался. Быть может, Бэкфорд не учел изменившихся
обстоятельств.
Кризис. Общее тревожное настроение в стране и во всем старом мире.
Чувство неустойчивости, неуверенности. Бэкфорд был грубый практик. Он не
пытался ответить на вопрос теоретически. Заглянуть, вскрыть природу
смешного. Изучить психологию современного зрителя, слушателя, читателя.
Меняются люди, меняется их отношение и к смешному. То, что смешило вчера,
вызывает сегодня недоумение. Понятие смешного подвижно и разнообразно. Но
какие-то общие принципы смеха должны существовать. Быть может, они сводятся
к пяти-шести основным "формулам". И если их найти и умело применять
сообразно людям и обстоятельствам, люди начнут смеяться безотказно. А почему
же нет? Надеется же Бульвер найти принципы прекрасного? И если да, то..,
ведь это же золотые россыпи! Бэкфорд был и остался мелким кустарем. Он не
понял, что смех не только валюта, но и могущественная сила. Как заманчиво
обладать секретом смеха, заставлять хохотать всяких людей при всяких
обстоятельствах!
У Спольдинга даже руки похолодели. Что же надо делать? Во что бы то ни
стало вырвать у смеха его тайну. Изучать вопрос теоретически и практически.
И затем действовать. Нет основного капитала! Для начала можно предложить
свои услуги этому гегману и банкиру Бэкфорду, а потом...
Спольдинг так увлекся, что хлопнул ладонью по газете и неожиданно для
себя крикнул на весь вагон:
- Эврика!
Соседка испуганно посторонилась, а Спольдинг, взглянув в окно, вновь
вскрикнул, но уже от досады на себя: задумавшись, он проехал пять лишних
остановок.
Под смех пассажиров он кинулся к выходу.
С того дня Спольдинг засел за работу...

ПУТЬ К СЛАВЕ

Спольдинг сделал пометку на полях толстой тетради, походил по комнате,
достал с книжной полки том Марка Твена, раскрыл заложенную страницу и
прочитал подчеркнутые карандашом строки:
"Есть ли у вас брат? - Да, мы звали его Билль. Бедный Билль! - Он,
значит, умер? - Этого мы никогда не могли узнать. Глубокая тайна витает над
этим делом. Мы были - покойный и я - близнецы, и когда нам было две недели
от роду, нас купали в одной лохани. Один из нас утонул в ней, но никак
нельзя было узнать который. Одни думают, что Билль, другие, что я..."
Спольдинг засмеялся, тотчас нахмурился, задумался. Бросил на стол томик
Марка Твена и снова зашагал по комнате.
"В чем тут секрет смешного?"
Спольдинг открыл книгу Анри Бергсона "Смех". "Смешной является косность
машины там, где должны быть подвижность, внимание, живая гибкость человека.
Человек, действующий как мертвый автомат. Вот один из секретов смешного.
Человек бежит по улице, спотыкается, падает. Прохожие смеются. Человек
занимается своими повседневными делами с математической правильностью. Но
вот какой-то злой шутник перепортил окружающие его предметы. Человек
погружает перо в чернильницу и вытаскивает оттуда грязь, думает, что садится
на крепкий стул, и растягивается на полу..."
"А ведь это верно! - удивляется Спольдинг. - Ведь это же стандарт всех
комических трюков наших американских кинокартин! Однако мне необходимо
испытать действенность этого на отдельных людях. Кстати, вот стул со
сломанной ножкой, вот..."
Миссис Адаме подошла к двери и с любопытством заглянула в замочную
скважину. Спольдинг стоял перед зеркалом и делал страшные гримасы. Стук в
дверь отвлек его внимание.
Кто бы это мог быть? Ну конечно, это миссис Адаме идет справиться, не
нужно ли мне чего. Испытаем на ней.
- Войдите!
Миссис Адаме открывает дверь. Спольдинг делает навстречу ей несколько
шагов. На полпути ноги у него заплетаются, и он глупо во весь рост
растягивается на полу. Но миссис Адаме не смеется. Она истерически
вскрикивает и бросается к Спольдингу.
- Вы ушиблись? Что с вами? Боже, я так испугалась!.. - Ничего, ничего,
легкое головокружение, миссис. Садитесь, прошу вас, в кресло. Я тоже
присяду. Голова еще кружится.
Спольдинг садится на стул со сломанной ножкой и, идиотски вытаращив
глаза, с грохотом падает на пол. Адаме окончательно испугалась. Растерянно
заметалась.
- Вы больны, мистер, это совершенно очевидно. И лицо ваше изменилось, оно
страшно искажено, неподвижно. Такое лицо бывает у.., очень больных!
Увы, смешная, как казалось Спольдингу, гримаса, вызвала не смех, а испуг.
Когда наконец хозяйка ушла, Спольдинг бросился к своим книгам. В чем
причины неудачи?
Ему казалось, что он нашел объяснение: для смеха необходима
нечувствительность к объекту смеха. Но в том-то и дело, что к нему,
Спольдингу, миссис Адаме неравнодушна. А можно ли рассмешить влюбленную в
тебя женщину? Конечно, можно. Надо только найти секрет...
Понемногу он одолевал тайну смешного.
Скоро Спольдинг стал "душой общества", собиравшегося на веранде (он вновь
начал появляться там). Возле него неизменно раздавался смех.
- Мы не знали, что вы такой веселый, - говорили пансионеры.
Веселых любят, и Спольдинг чувствовал растущие к нему симпатии.
Постепенно он ставил себе все более трудные задачи: смешил угрюмых,
больных, чем-либо огорченных и расстроенных людей. У него еще были неудачи,
ошибки, но он все легче исправлял их, зато были и настоящие победы. В
пансионе Адаме появился новый жилец, отставной офицер Баллонтайн, человек
необычайно мрачного характера и исключительных жизненных неудач. Говорят,
только за последний год он потерял половину своего состояния, левую ногу и
жену, покинувшую его из-за невыносимого характера. Притом он болел печенью и
отличался необычайной раздражительностью. Никто не видел его не только
смеющимся, но и улыбающимся. И вот такого человека Спольдинг решил
рассмешить. Об этом знали все, кроме самого Баллонтайна, заключались крупные
пари. Спольдинг уже вступал на арену смехотворца-профессионала.
Как будто не обращая внимания на старого брюзгу, Спольдинг начал
демонстрировать свои испытанные номера. Баллонтайн сидел на низкой софе,
обняв скрещенными пальцами колено здоровой ноги, и смотрел на Спольдинга
черными сердитыми глазами. Кругом все покатывались со смеху, у Баллонтайна
хоть бы мускул дрогнул на лице. Ставившие на Спольдинга начали уже с
беспокойством перешептываться: быть может, Баллонтайн глух, как никогда не
смеявшийся дядюшка в рассказе Марка Твена?
Но тут неожиданно Баллонтайн взорвался. И взрыв его смеха был похож на
пушечный выстрел, причем по законам отдачи его корпус откинулся назад, а
затылком он так больно ударился о стену, что на несколько минут потерял
сознание: ему прикладывали холодные компрессы и давали нюхать спирт.
Торжество Спольдинга было полное.
Веранда становилась тесна для его экспериментов. И он решил поработать
гегманом в мюзик-холле. У него уже была солидная теоретическая подготовка,
какой не имеют артисты, и у него был собран большой материал острот и
анекдотов всех времен и народов. Не мудрено, что успех пришел к нему сразу,
а за успехом и довольно крупные заработки. Спольдинг щедро расплатился с
миссис! Адаме и, к ее величайшему огорчению, переехал на новую квартиру в
центре города.
Получив солидную теоретическую и практическую подготовку, Спольдинг решил
предложить свои услуги Бэкфорду. Спольдинг уже имел некоторую известность, и
ему без особого труда удалось проникнуть к Бэкфорду, поговорить и убедить
взять его к себе в качестве "научного консультанта".
Спольдинг рьяно принялся за работу. Ознакомился с каталогом "шедевров
мировых острот и шуток", с граммофонными пластинками, кинотекой. Дело
Бэкфорда было рассчитано на массовый сбыт, и потому Спольдинг принялся
изучать среднего американца - его вкусы, его натуру. Нужно было выяснить,
почему рекордные программы Бэкфорда не вызывают прежнего смеха и чем можно
вновь вызвать этот смех. От изучения толпы, массового среднего американца
Спольдинг перешел к изучению отдельных людей, типичных представителей
отдельных классов и групп населения. Рассмешить безработного, рабочего,
служащего, находящегося под страхом увольнения; домовладельца, оставшегося
без жильцов, лавочника без покупателей; антрепренера пустующего театра.
Рассмешить голодного калеку, арестанта, меланхолика. Рассмешить человека,
придавленного заботой, охваченного беспокойством, тревогой. Рассмешить всех
их - значит рассмешить среднего американца, от природы здорового, склонного
к оптимизму и юмору.
После упорного труда Спольдингу удалось разрешить задачу.
- Вы даже мертвого заставите рассмеяться, Спольдинг! - говорил довольный
своим консультантом Бэкфорд.
Можно было заняться расширением производства. И здесь Спольдинг проявил
большую изобретательность.
Он расширил круг клиентов, заказчиков, обновил "ассортимент товара",
изобрел новые сорта и виды продукции. Рекламные проспекты с приложением
"образцов товара" рассылались актерам театра и кино, драматургам, писателям,
журналистам, адвокатам, конферансье, цирковым клоунам, врачам, тюремщикам,
педагогам, профессорам, парикмахерам, даже настоятелям церквей различных
вероисповеданий.
"Смех как метод лечения!" - при этом приводились примеры и авторитетные
заключения ученых. "Веселый парикмахер привлекает клиентуру!" - история
мистера Гопкинса, парикмахера, разбогатевшего после того, как он стал
пользоваться услугами концерна Бэкфорда. "Клиент м-ра Бэкфорда мистер Г,
очаровал своими веселыми шутками мисс Н., богатую и красивую девушку, и
женился на ней"; "Театр, где не перестает звучать смех, никогда не имеет
пустых мест - убедительные примеры".
Рекламы производили свое действие, спрос увеличился. К некоторому
удивлению самого Спольдинга, он завербовал довольно много клиентов среди
церковных проповедников, которые как-то умудрились соединить земной грешный
смех с небесной елейностью.
Появились в продаже новые пластинки фирмы Бэкфорд с записью неотразимых
выступлений Спольдинга, пластинки - открытые письма с анекдотами и смешными
песнями, коробки с вызывающими смех сюрпризами, фокусные смехотворные
сигары, папиросы, конфеты, бинокли, стереоскопы, игрушки, зеркала, карлики,
зверюшки, делающие неожиданно забавные движения или производящие смешные
звуки. В ловких руках Спольдинга смех, подобно мифическому старику Протею,
принимавшему разнообразные облики, становился то словом, то звуком, то
красками, то формами, то тем и другим вместе. Неожиданный успех - большой
доход - принесло последнее изобретение Спольдинга - уличные "киоски смеха",
где прохожие за дешевую плату могли в пять минут насмеяться досыта. Они
выходили оттуда со слезящимися от смеха глазами и веселыми восклицаниями.
Это было лучшей рекламой, и возле киосков всегда толпились очереди.
Дела Бэкфорда поправились и быстро пошли в гору. Он был вполне доволен
Спольдингом, но Спольдинг не был доволен своим хозяином.
В свое время между ними был заключен такой договор: Бэкфорд платит
Спольдингу ежемесячную твердую плату. Сверх этого, как только доходы
Бэкфорда начнут расти, Спольдинг получает два процента - всего только два
процента! - с суммы новых, добавочных доходов. Но чем больше росли доходы,
тем меньше желания проявлял Бэкфорд соблюдать договор. Бэкфорд не хотел
платить два процента.
Между Спольдингом и Бэкфордом уже произошло несколько крупных
столкновений. Бэкфорд даже сам провоцировал их: скорее можно будет
отказаться от Спольдинга, который, по мнению Бэкфорда, был уже не нужен.
- Ну, так не будьте в претензии на меня, мистер Бэкфорд! - однажды во
время такого спора воскликнул Спольдинг. - Я спас вас от разорения. На моем
смехе вы нажили новые капиталы и, несмотря на свои обещания, теперь
отказываетесь выдать мою часть. Так знайте же, что я сумею смехом отобрать у
вас свою долю смеха, превращенную в деньги!
- Поистине это самая неудачная шутка из моего пятидесятитысячного
каталога шуток и острот, - презрительно улыбаясь, ответил Бэкфорд.
- Посмотрим, для кого она будет неудачной! - угрожающе возразил
Спольдинг.
После этого Спольдинг надолго уединился" производя какие-то новые опыты.
И вот...

ВВЕРХ ДНОМ

Грузное тело мистера Бэкфорда, судорожно сотрясаясь, перевалилось через
подлокотник кресла. Лицо искажено гримасой истерического смеха. Шея покрыта
крупными каплями пота. Пухлая рука с массивным перстнем на безымянном пальце
беспомощно свесилась, касаясь персидского ковра. Бэкфорд пытался сесть
прямо, но припадок мучительного смеха снова свалил его на сторону.
Чрезвычайным усилием воли мистеру Бэкфорду наконец удалось приподняться и
сесть прямо, откинувшись на спинку кресла.
Раскаты смеха слышались все реже, как удаляющаяся гроза. Мистер Бэкфорд
начал приходить в себя, но еще не смог толком сообразить, что, собственно,
произошло. Через полуоткрытую дверь из соседней комнаты, где помещался
секретариат, доносились странные, нелепые, приглушенные звуки не то смеха,
не то рыданий, всхлипывания, тяжелые вздохи, стоны, отрывочные фразы и снова
смех.
Наваждение какое-то!
Бэкфорд машинально посмотрел на письменный стол, покрытый толстым
зеркальным стеклом. На нем лежала чековая книжка с торчащим белым корешком.
Бэкфорд собственной рукой вписал в чек "десять миллионов долларов",
расписался, оторвал чек от корешка и отдал Спольдингу. Бледно-синее лицо
Бэкфорда становится сизым, щеки лиловыми. Новый взрыв лающего смеха вдруг
переходит в неистовый рев взбесившегося осла. В ответ на этот рев в соседней
комнате застонали, завыли, залаяли, зафыркали, закашляли, заохали,
захохотали на разные голоса, но никто не пришел на помощь. Быть может, им
самим нужна была немощь. Эта мысль помогла Бэкфорду окончательно овладеть
собой - ведь он был могущественным главой фирмы, владельцем небоскреба, он
был могущественным господином для всех этих подневольных безденежных людей.
Бэкфорд постарался восстановить в памяти происшедшее, но это нелегко было
сделать, когда по сто первому этажу билдинга Бэкфорда пронесся тайфун
безумия и все перевернул вверх дном. Был знаменитый "мертвый час" Бэкфорда -
от восьми до девяти утра, когда он в полном одиночестве составлял план
дневной кампании - кого пускать на дно, с кем заключить временный союз, кому
нанести сокрушительный удар. Если бы одновременно провалились нью-йоркская,
парижская и лондонская биржи вместе с государственными банками, если бы Луна
упала на Землю, никто не мог, не смел, не имел права вторгаться в его
кабинет и нарушать час священнодействия.
И вот сегодня... Бэкфорд уже ориентировался в "дислокации" международных
финансовых сил и принялся набрасывать краткие, но точные приказы своим
директорам, агентам, биржевым маклерам, подкупленным чиновникам министерства
финансов, редакторам газет, как вдруг - он не поверил своим ушам! - в
соседней комнате личного секретаря послышался непристойный шум, который мог
нарушить стройное течение его мыслей, тем самым причинив Бэкфорду огромные
убытки Вслед за шумом раздался уже совершенно неприличный смех. Это было
равносильно бунту, мятежу. Глава фирмы уже протянул руку к "сигналу
тревоги", как вдруг дверь резко открылась, волны безумного смеха заполнили
огромный кабинет В дверях стоял этот негодяй Спольдинг в серок костюме и
соломенной шляпе. Бэкфорд немного откинул назад свою круглую голову и
взглянул на незванного гостя тем испытанным ледяным, пронизывающим взглядом,
от которого приходили в смущение самые закаленные пройдохи и прожженные
дипломаты.
Спольдинг выдержал этот взгляд и вдруг сделал какую-то легкую, но
невероятно смешную гримасу, какой-то легкий жест, придавший неотразимый
комизм всей фигуре, и сказал всего одну фразу. Сейчас Бэкфорд не мог даже
вспомнить ее - нечто совершенно неожиданное, абсолютно неподходящее к месту
и времени, но, быть может, именно потому до такой степени забавное, что
Бэкфорд вдруг расхохотался таким непосредственным, заразительным смехом,
каким не смеялся со времени своей далекой молодости. Спольдинг, не снимая
шляпы, быстро прошел по ковру расстояние от двери до письменного стола,
встал возле стола, оперся рукой на стеклянную поверхность и в паузе
бэкфордовского смеха сказал:
- Не угодно ли, хозяин, закончить наши расчеты. Потрудитесь подписать и
выдать мне чек на десять миллионов долларов!
Бэкфорд на секунду перестал смеяться и с испугом посмотрел на Спольдинга
- не сошел ли тот с ума смешить первого гегмана столь же нелепо, как угощать
конфетами фабриканта конфет!
Спольдинг улыбнулся и сказал:
- Надеюсь, вы будете достаточно благоразумны. Нет? - Снова мимическая
игра и какая-то новая фраза, вызвавшая у Бэкфорда неудержимый смех.
- Чек пишите на предъявителя Бэкфорд засмеялся, забился, как птица,
попавшая в силки. Протянул руку к звонку, но припадок судорожного смеха
парализовал движение. Все мышцы совершенно ослабели. Тело словно обмякло. С
тоской глянул в открытую дверь - оттуда помощи ожидать не приходилось:
машинистки и секретари корчились в пароксизмах смеха, словно в предсмертных
судорогах страшной эпидемической болезни... А Спольдинг, этот злой гений
смеха, продолжал терзать тело и нервы мистера Бэкфорда. Астматического
телосложения босс начал задыхаться и прохрипел:
- Миллион!
- Десять и один! - ответил Спольдинг.
- Два!
- Десять и два! - набавил Спольдинг.
Бэкфорд превращался в кисель. Он так смеялся, что глаза закатывались,
губы синели, в боках кололо и не хватало дыхания. Упрямство могло кончиться
плохо. Бэкфорд попросил пощады. Он готов подписать чек на десять миллионов,
но не может сделать этого: у него дрожат руки. Спольдинг перестал смешить,
Бэкфорд отдышался и подписал чек. В конце концов это и не так страшно.
Бэкфорд успеет сообщить в банк, чтобы деньги не выдавали. Спольдинг
небрежным жестом положил чек в карман, приподнял соломенную шляпу и отпустил
на прощанье такую шутку, которая сделала Бэкфорда неспособным к каким-либо
действиям на время, необходимое Спольдингу, чтобы спокойно уйти.
...Глубоко вздохнув, как человек, проснувшийся после кошмарного сна,
Бэкфорд посмотрел на циферблат больших часов, стоявших в углу кабинета. К
удивлению банкира, оказалось, что визит Спольдинга продолжался всего восемь
минут и со времени его ухода прошло не больше минуты. Спольдинг должен был
находиться еще в лифте. Бэкфорд схватил телефонную трубку, позвонил в банк,
помещавшийся двумя десятками этажей ниже, и приказал немедленно арестовать
предъявителя чека на десять миллионов долларов.
- Денег не выдавать! Чек подложный! Ха-ха-ха! О, дьявол! Вы не обращайте
внимания, что я смеюсь. Это нервное.., ха-ха!
Затем на тот случай, если Спольдинг не явится в банк за получением денег
лично, Бэкфорд позвонил к начальнику охраны, помещавшейся в первом этаже:
- Немедленно поставить стражу у всех дверей! Ха-ха-ха-хо! - снова
расхохотался Бэкфорд, вспомнив Спольдинга. - За.., за.., ха-ха-хо! "Тысячу
чертей! Так он успеет убежать!.." Наконец ему удалось выговорить вторую
фразу:
- Арестуйте молодого человека в сером костюме и в соломенной шляпе.
Спольдинга! Знаете?! Фу, теперь можно посмеяться. Хо-хо-хо-хо! Так.
Довольно. Хо-хо-хо! Довольно!
Бэкфорд позвонил личному секретарю. В кабинет вошел высокий худой
человек, согнувшийся, как полураскрытый перочинный нож. Он смеялся мелким,
заливчатым смехом, и тело его так дергалось, будто чья-то сильная рука
трясла его, как игрушечного паяца. На полпути до стола секретарь совершенно
скис от смеха и обессиленный уселся на ковер. Глядя на секретаря, Бэкфорд
хмурился все больше и вдруг захохотал сам.
Секретарь поднялся. Шатаясь, как пьяный, добрался до столика с графином
воды. Попытался налить воду в стакан, но руки дрожали.
Позвонил телефон. Бэкфорд снял трубку. Первое, что он услышал, был смех -
буйный, неудержимый, с верещаньем. Бэкфорд побледнел. Этот серый дьявол
Спольдинг, очевидно, успел заразить эпидемией смеха и первый этаж.
Басовый смех заменился теноровым - пискливым, ребячьим или женским.
Видимо, разные люди пытались говорить, но смех мешал им. Бэкфорд грубо
выругался и бросил телефонную трубку.
Лишь через три часа ему удалось узнать подробности происшедших событий, о
которых, впрочем, он уже догадывался. И в банке и в вестибюле пытались, но
неудачно, задержать Спольдинга. В банке к нему подошли три полисмена, но,
словно сраженные пулей, через секунду они уже корчились на полу в судорогах
смеха. Спольдинг принудил смехом кассира выдать деньги, смехом проложил себе
путь в вестибюле среди многочисленных полицейских и благополучно ушел из
билдинга, унося в боковом кармане серого костюма десять миллионов долларов.
- Нет, это не человек, это сатана! - прошептал Бэкфорд.
Глава фирмы был огорчен потерей крупной суммы денег, возмущен дурацкой
ролью, которую ему пришлось играть, и все же он не мог не чувствовать
чего-то похожего на уважение к Спольдингу. Уже то, что мистер Смех
потребовал не тысячу, не миллион, а десять миллионов, поднимало его над
толпой мелкотравчатых авантюристов.
Но оставить этого нельзя. Подарить ни с того ни с сего десять миллионов -
не таков мистер Бэкфорд.
И Бэкфорд начал звонить в полицию, в прокуратуру, своим агентам.

КОРОЛЬ СМЕХА

В несколько часов Спольдинг - "мистер Смех", как уже прозвали его
журналисты, - получил мировую известность. Вернее, мировую огласку получило
необычайное происшествие в небоскребе Бэкфорда. Но о самом мистере Смехе, о
его прошлом, о его личной жизни знали очень мало. Корреспонденты вспоминали,
что под именем мистер Ризус (мистер Смех) подвизался на лучших эстрадах
мюзик-холла некий юморист, чрезвычайно быстро делавший карьеру. При одном
его выходе весь зрительный зал заливался гомерическим хохотом, и мистера
Ризуса уже тогда называли Королем смеха. Однако он, пролетев ярким метеором,
исчез с эстрады так же внезапно, как и появился. О нем забыли, дальнейшей
судьбой его не интересовались.
И вот теперь мистер Ризус, Король смеха, так внезапно напомнил о себе.
Армия юрких корреспондентов и стая полицейских ищеек бросились по городу
разыскивать следы Спольдинга. К удивлению самих следопытов, эти следы
разыскались очень просто. Оказалось, Спольдинг снимает прекрасный особняк
почти в центре города. Дом стоит посреди сада, окруженного красивой железной
оградой, через которую хорошо видны дом и все дорожки английского сада. Сюда
и устремились толпы журналистов, фотографов, кинооператоров.
Железные ворота и калитка оказались на запоре. На звонки никто не
выходил.
Не прошло и пяти минут, как юркие люди с ловкостью обезьян перелезли
через железную ограду и ринулись к дому. Но тут случилось необычайное. Стены
дома превратились в экран дневного кино, а на экране появился Король смеха.
В то же время заговорили репродукторы. И "нападающие", роняя "вечные" перья,
блокноты и фотоаппараты, уже катались по земле в судорогах смеха. Некоторые,
закрыв глаза и уши, смогли подойти к дверям дома, но двери были закрыты. Да
и невозможно же интервьюировать с закрытыми глазами и ушами!
Атака была отбита. Армия журналистов с позором ретировалась.
Столь же печальна была судьба и полицейской атаки. Все полисмены падали в
саду, сраженные смехом.
Старый работник полиции, предводительствовавший отрядом, выкинул белый
флаг - платок. К его удивлению, экраны погасли и рупоры замолчали. Наступило
нечто вроде перемирия. Начальник направился к дому. Двери перед ним
открылись.
Вернулся он минут через десять, взволнованный, задумчивый, с загадочной
улыбкой на лице. Карман его френча сильно оттопырился. Он отдал своей
разбитой армии приказ об отступлении. В тот же день он доложил по начальству
и сообщил об этом журналистам, что мистер Смех непобедим. Единственно
возможная воина с ним - воздушная. Но не бросать же с аэроплана
стокилограммовые бомбы в центре города.
...Город взволнован. А виновник всего переполоха спокойно сидел в
глубоком кожаном кресле, курил сигару, вспоминая пройденный путь, и подводил
итоги.
Спольдинг наконец богат. У него прекрасный отель в городе и вилла в
горах. Яхта, аэроплан, автомобили... Чего не хватает ему? Жены! Ему нужна
блестящая жена. Вот если бы миссис Файт! Красавица двадцати четырех лет,
вдова. Владелица миллионов, фабрик и заводов. Богатейшая невеста мира. Так
пишут газеты. Почему бы не завоевать смехом ее сердце и ее состояние? Это,
конечно, может быть квалифицировано как принуждение, даже насилие, разбой,
вымогательство. Но не все ли равно?
И Спольдинг начал разрабатывать свой новый план. Справиться с Бэкфордом
было легче: Спольдинг хорошо знал Бэкфорда. О миссис Файт он знал только по
газетам. Приходилось собирать дополнительные сведения через частных агентов.
Файт была крупной ставкой, и надо было сделать все, чтоб не проиграть этой
ставки.
Через несколько дней все было готово. Спольдингу удалось проникнуть во
дворец Файт. Удалось обезоружить, повергнуть в прах и личную стражу: лакеев,
камеристок. Разыскать в бесконечной анфиладе комнат миссис Файт. Когда
Спольдинг вошел, Файт курила египетскую сигару, вставленную в золотой
мундштук с сапфировым наконечником. На ней было газовое платье, розовые
туфли из обезьяньей кожи с бриллиантовыми пряжками.
- Не согласитесь ли вы, миссис Файт, выйти за меня замуж? - спросил
Спольдинг и снабдил это предложение легкой остротой. Файт звонко
рассмеялась, но тут же быстро ответила:
- Перестаньте смешить меня, Спольдинг! Вы хотите, чтобы я вышла за вас
замуж? Так в чем же дело? Какая женщина откажется стать женой Короля смеха?
Я согласна. Я не привыкла откладывать своих решений.
Спольдинг был так ошеломлен этим неожиданно быстрым согласием, что забыл
о продолжении своей "атаки смехом". Он стоял неподвижно с полуоткрытым ртом
и, быть может, в первый раз был смешон, не желая этого. Энергичная женщина
быстро взяла инициативу в свои руки. Она позвонила. На звонок вошла седая
старушка, похожая на придворную статс-даму.
- Мадам Анжело, - сказала Файт по-французски, - прошу вас немедленно
вызвать сюда пастора Гоббса. Распорядитесь, чтобы подали авто.
Протелефонируйте Джонсу. Через час мы вылетаем в Сан-Франциско. Три
пассажира. Вес.., ваш вес?
- Восемьдесят пять, - автоматически ответил Спольдинг.
- У меня семьдесят, у пастора сто. Итого двести пятьдесят пять. Багаж
двадцать. Всего двести семьдесят пять. Передайте эти цифры Джонсу.
Предупредите, чтобы масла и бензина хватило на весь путь.
Отпустив мадам Анжело и обратившись к Спольдингу, миссис Файт сказала:
- Пастор Гоббс повенчает нас в небе. Не правда ли, это очень оригинально?
Вся Америка будет говорить об этом. А в Сан-Франциско мы пересядем на нашу
яхту и...
Файт нажала вторую кнопку. Вошла камеристка.
- Мадлен! Скорее пальто и шляпу! Для авто.
Когда Спольдинг немного пришел в себя от неожиданности, мысли его
лихорадочно заработали. Почему Файт согласилась так скоро? Не хитрость ли
это? А почему ей и не быть искренней? Разве Спольдинг не молод, не красив? И
разве он не герой дня? А миссис Файт - Спольдинг хорошо знал об этом - была
в высшей степени тщеславной женщиной. Ее богатство обеспечивало выполнение
всех ее прихотей. И лучшим, самым любимым ее удовольствием было читать о
себе в газетах. Вся Америка должна была знать, как она выглядит в новом
платье, что ей подавали на обед, какие духи она заказала в Париже, какие
кружева в Брюсселе, во сколько обошлась ей новая ванная комната розового
мрамора. Предложение Спольдинга могло очень подойти к ее тщеславным планам.
Согласившись на брак, она может вскоре покинуть его, а потом рассказать об
этом интервьюерам, и вся Америка будет смеяться над ним, Королем смеха! Как
ловко миссис Файт обманула его! Или она может выйти за него замуж, а потом
изобразить себя жертвой насилия. Тоже сенсация! И снова Спольдинг окажется в
смешной роли. Или - чем не сенсация! - Файт выходит замуж за Короля смеха в
небесах. Неделю, месяц газеты будут пережевывать это событие. Потом она
бросит его, разведется с ним, хотя бы на том основании, что не хочет
находиться под вечной угрозой быть засмеянной до смерти.
Мысли Спольдинга начали путаться. Он готовился к страшной борьбе, собрал
все свои "смехотворные возможности", все силы своих нервов. Он находился в
состоянии напряженной боевой готовности... И вдруг эта неожиданная разрядка.
Эта столь внезапная капитуляция врага превращала его победу в поражение.
Какое потрясение! Что делать, что делать! Нет, черт возьми, он не согласен!
И надо просто бежать!
Спольдинг сделал уже шаг по направлению к двери, но Файт следила за ним.
- Куда же вы? - Она ловко ухватила его за рукав и посадила в низкое
кресло возле себя. Спольдинг занял это унизительное положение без звука
протеста. Решительно с ним делались что-то неладное. Во всем этом есть
что-то.., смешное, ужасно смешное.
- Ха-ха-ха-ха-ха! - вдруг закатился Спольдинг таким заливчатым смехом,
каким мало кто смеялся из его жертв.
- Что с вами? - спросила Файт, с удивлением глядя на Спольдинга.
- Как это?.. - вдруг начал он, пойти на каждом слове прерывая себя
смехом. - Как это говорил старик-бергсон? Остроумие часто состоит в том,
чтобы продолжить мысль собеседника до той точки, где она становится
собственной противоположности, и собеседник сам попадает, так сказать, в
ловушку, поставленную его же собственными словами. Так у нас с вами и
получилось! Вы понимаете?
- Ничего не понимаю, - ответила Файт.
Спольдинг закатился смехом еще более буйным. Затем вдруг перестал
смеяться, как будто В нем что-то оборвалось. Он замолчал и стал серьезным,
даже мрачным.
- Я, увы, понял сразу слишком много. И поистине я попал в ловушку,
которую сам поставил. Я до конца понял секрет смешного, и смешного больше не
существует для меня. Для меня нет больше юмора, шуток, острот. Есть только
категории, группы, формулы смешного. Я анализировал, машинизировал живой
смех. И тем самым я убил его. Вот сейчас я смеялся. Но мне удалось и этот
смех анализировать, анатомировать, убить. И я, фабрикант смеха, сам Пельше
уже никогда в жизни не буду смеяться. А что такое жизнь без шутки, без
смеха? Без него - зачем мне богатство, власть, семья? Я ограбил самого
себя...
- О чем вы болтаете, Спольдинг? Придите наконец в себя! Или вы пьяны? - с
раздражением воскликнула Файт.
Но Спольдинг, опустив голову, сидел неподвижно, как статуя, в мрачной
задумчивости, не отвечая на вопросы, не обращая внимания на окружающих. Его
пришлось отвезти в больницу. Главный врач нашел у Спольдинга душевное
расстройство на почве крайнего истощения нервной системы. "Величайшие
артисты-комики нередко кончают черной меланхолией", - говорил врач. Но его
молодой ассистент, оригинал и любитель парадоксов, уверял, что Спольдинга
убил дух американской машинизации.