Алая аура протопарторга. Часть 1

Голосов пока нет

 

Фантастический роман


 

С каким наслаждением перевешал бы я всех политиков, не будь это политической акцией!
Великий Нгуен
Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?
Не войском, нет, не польскою подмогой,
А мнением: да! мнением народным.
Александр Пушкин


Глава 1. АНЧУТКА,
ВОЗРАСТ НЕИЗВЕСТЕН, БЕЖЕНЕЦ

    А вот любопытно, жилось ли когда-нибудь сладко русскому домовому? Ой, нет... Разве что до Крещения Руси, но о тех замшелых временах никто уже и не помнит — столько даже домовые не живут.
    При царе попы зверствовали: нагрянет гривастый с кадилом, всю избу ладаном отравит, углы святой водой пометит — из вредности, а от нее шерстка портится и сила пропадает... Спасибо советской власти: постреляли извергов, посажали, а те, что убереглись, тихие стали, безвредные.
Ну, думали, заживем... Куда там! При Луначарском-то оно вроде бы и ничего было, а вот как передали всю нечистую силу из Наркомпроса в НКВД — мать моя кикимора! Такое началось! До сих пор совестно: хозяев, бывало, сдавать приходилось...
    Ничего, перетерпели, обвыклись... Опять же оттепель подкатила хрущевская. Чем не жизнь? Главное: от календарика отрывного по красным дням держись подальше и под пионерский салют как-нибудь там случайно не влети... Ох, люди, люди! И надо же им было опять все вверх дном перепрокинуть! Зла не хватает...
    Анчутка заставил себя отвлечься от скорбных раздумий — и огляделся. Кругом сиял разлив. Вода и суша лежали, можно сказать, на одном уровне, так что оставалось лишь гадать, почему вон тот участок затоплен, а этот, к примеру, нет...
    А ведь придется возвращаться — явно забрел не туда: вода с трех сторон, брода не видать, мостка — тем более. Умей Анчутка плавать... Но плавать Анчутка не умел. Как и всякий порядочный домовой, об этой таинственной способности он и думать не мог без содрогания.
    Тихонько вздохнул и заковылял обратно. Привыкши к плоским поверхностям людских жилищ, Анчутка горестно дивился почве, через каждые пять шагов обязательно подстраивающей какую-нибудь каверзу: то рытвину подложит, то хворостину...
    Вообще дикая природа вела себя враждебно и насмешливо.
    Вдобавок выяснилось, что вне человеческого жилья нехитрое Анчуткино колдовство полностью утрачивает силу: невидимкой — и то не пройдешь. Он понял это еще в черте города, когда, пробираясь через кустарники, услышал изумленный мальчишеский возглас:
    — Йех! Гля, какой котяра крутой!..
    В другой бы раз Анчутка обиделся... Теперь для полного счастья не хватало только нарваться на кого-нибудь из леших, с которыми домовые враждовали издавна. То-то было бы им радости обойти родственничка, чтобы вдоволь наплутался, фраер городской, в трех соснах... Да, но ведь он и так уже плутает...
    Внезапно на округу лег плотный натужный гул турбин. Над поймой, содрогая и морщиня гладь заливных лугов, хищно и лениво разворачивалось «крыло» американских самолетов. По-нашему, по-лыцки — «звено». Впереди шел разведчик, беременный подвесными баками и контейнерами с аппаратурой. Его сопровождала группа прикрытия. Акульи морды, черно-желтые стабилизаторы... Реакционный и богопротивный блок НАТО, науськанный баклужинской демократией, настойчиво искал повод нанести удар по православному социалистическому Лыцку.
Анчутка вскинулся на задние лапки и встревоженно повел личиком. В какой он хоть стороне, этот блокпост?.. Вроде бы вон там...
    Впереди на нежно-зеленом бугорочке маячило нечто родное и знакомое, а именно: две отвесно врытые трубы, к которым в незапамятные еще времена приварен был жестяной щит, ныне вылинявший с лица и ржавый с изнанки. «ИЗОБИЛИЕ — ПУТЬ К ОРОШЕНИЮ!» — значилось на нем.
    Видимо, какое-то старое, утратившее силу заклинание...
    Добравшись до исторического памятника, Анчутка присел на корточки и в изнеможении привалился круглой спинкой к теплой рыжей трубе. Пусть не жилище, но все-таки что-то, сделанное человеческими руками... Кстати, Анчутка уже отдыхал под этой древней конструкцией, причем совсем недавно.
    «Если и впрямь водит, — уныло мыслил он, — ой, не выбраться... Нет, не люблю я леших... Дураки какие-то, даром что родня...»
    А впрочем... Времена-то ведь меняются — и, как водится, к худшему. Всей лыцкой нечисти нынче трудно. Так что, может, и смилуется лесная братва: поводит-поводит, а там, глядишь, проникнется сочувствием, к блокпосту дорогу укажет...
    Хотя Анчутка — тоже домовой с понятиями: он бы и сам не принял помощи от леших...
    Вновь смежил веки и припомнил с тоской тот неладный день, после которого все вокруг снова пошло кувырком. Было это вроде бы на излете лета, а год Анчутка, как водится, запамятовал... Людское это дело — годы считать...
    Началось с того, что на чердак к нему заявился рыжий, не внушающий доверия кот и пригласил в подвал, где должна была состояться какая-то там сходка. Анчутка, понятно, удивился. Обычно коты держатся независимо и посторонних лиц в дрязги свои не посвящают. Тем более домовых, представляющих, по их мнению, прямую угрозу кошачьей вольнице. Видимо, стряслось нечто неслыханное...
    Количество котов в подвале — ошеломляло. Не иначе — со всех окрестных дворов набежали. Анчутке тут же вспомнилось, что три последних дня были какие-то беспокойные. Снаружи то и дело лязгало, громыхало, стены подрагивали, да и жильцы вели себя несколько странно: лаялись до матерного хрипа, а из-за чего — даже и не поймешь...
    Черный облезлый котяра бандитского вида бесшумно махнул на сочащуюся влагой трубу и победно оглядел собрание.
    — Когда мы стенали под игом Янаева... — завел он навзрыд.
    Кто такой Янаев, Анчутка не знал, но ему стало настолько страшно, что часть воплей он пропустил. Услышанное чем-то неуловимо напомнило те жуткие надрывные речи, которых он вдоволь наслушался в годы репрессий.
    А кот продолжал кликушески:
— ...Девятнадцатого августа я дважды перебежал дорогу полку КГБ! Рискуя жизнью! Мурка — свидетель! Причем второй раз — в непосредственной близости от гусениц! На меня даже заорали: «Брысь, зараза черная!» А где, позвольте спросить, был в это время Маркиз из двадцать третьей квартиры? Почему он не возвысил свое «мяу» до гневной ноты протеста против неконституционного переворота?..
    Да-да, именно так оно все и начиналось...
    Рядом с Анчуткой зашумели тяжелые крылья, и он брезгливо приподнял левое веко. В двух шагах от него головастая серая ворона с подозрительно невинным видом выклевывала что-то из травки, причем как бы невзначай подступала все ближе и ближе к трубе, возле которой прикорнул сам Анчутка. Явно пыталась зайти с тыла. Надо полагать, тоже не разобралась и приняла домового за необычно крупного кота. А известно, что нет для вороны доблести выше, чем подкрасться к кошке и клюнуть ее в хвост.
    — Пшла!.. — прошипел Анчутка, оскорбленный до глубины души. Он вообще терпеть не мог ворон — за скандальный нрав и склонность к левому экстремизму.
    Ворона подскочила от неожиданности и, забив крыльями, с хриплым заполошным карканьем отпрыгнула сразу шага на три. Людских, естественно...
 

    На шоссе перед блокпостом Анчутка выбрался лишь во второй половине дня. Каким образом ему это удалось, он, по правде сказать, и сам не уразумел. Ясно было одно: никакой его леший по бесчисленным мысам, полуостровкам и перешейкам не водил — от лешего скоро не вырвешься.
    Где-то за леском натруженно выли турбины. Чувствуя себя в безопасности, американцы разгуливали на пренебрежительно малых высотах. Ладно, пусть их...
    А вот кто и впрямь то и дело угрожал Анчутке сверху — так это вороны... Картавая весть о том, что в округе бродит заплутавший домовой, подняла в воздух весь личный состав — штук пять бандформирований во главе с полевыми командирами. Вороны ложились на крыло и с гортанным карканьем по очереди пикировали на цель, причем делали это скорее всего из соображений хулиганских, нежели политических. Откуда им, в самом деле, было знать, какая такая у Анчутки платформа!
    Время от времени он останавливался, приседал и, вздув шерстку, вскидывал навстречу воздушной атаке остервенелое личико. Ворона пугалась и, истошно вопя, шарахалась от греха подальше. Пусть даже лишенный колдовских способностей, домовой вполне мог перехватить ее на лету и свернуть поганке шею.
    Нет, самих ворон Анчутка не боялся. Он боялся, что орущая и клубящаяся подобно бумажному пеплу стая привлечет к нему излишнее внимание. Погранцам, допустим, домовые и прочая там нечисть — до фени, таможенникам — тем более, а вот мимо острого взора отморозков из миграционного контроля, пожалуй, и не проскочишь...
    Перед блокпостом вороны рассеялись, что, однако, нисколько Анчутку не обрадовало. Уж больно поспешно они это сделали. Постанывая от нехороших предчувствий, он с опаской выглянул из-за пригорка.
    Странное зрелище представилось ему: оба берега Чумахлинки располагались примерно на одном уровне, и тем не менее все обозримое пространство, принадлежащее Лыцку, было затоплено, съедено водой, в то время как баклужинская территория лежала сухая и теплая. Река разлилась в одну сторону. Удивляться, впрочем, тут было нечему: то, что Баклужино и Лыцк живут по разным календарям, тайной ни для кого не являлось.
    Мост через Чумахлинку был уставлен бетонными блоками и снабжен шлагбаумами. По эту сторону похаживали рослые парни в широких брезентовых плащах колоколом и в глубоких касках. Ни лиц, ни рук — одни лишь подбородки наружу. И автоматный ствол из-под полы.
    Кроме того, неподалеку от гусеничной бронечасовенки с навершием в виде креста, увенчанного пятиконечной звездой, маячила парочка черных ряс. Худо дело! Безошибочным зрением домового Анчутка ясно различал светлую дымку, окутывающую каждого человека. Он даже знал, что называется она аурой, и неплохо разбирался в ее оттенках... Так вот у этих двоих аура была красного цвета с коричневатым отливом. Попадешься таким в руки — пощады не жди...
    Беженец затосковал и с надеждой поднял глаза на противоположный берег. Там за полосатым шлагбаумом вызывающе безмятежно прогуливались молодые люди в голубеньких рубашечках с короткими рукавами, в разномастных брючках, все без оружия. Улыбчиво жмурясь, они подставляли гладкие физии ласковому солнышку и вообще наслаждались жизнью. Конечно, чего им!.. Вон их какие акулы с воздуха охраняют...
    Может, дождаться ночи, найти досточку да и переправиться где-нибудь неподалеку?.. Нет, страшно. Вот если бы Анчутка умел летать... Хотя что толку! Редкая птица долетит до середины Чумахлинки — снимут влет. А пули-то наверняка освященные...
    По мосту тоже не прошмыгнешь... А под мостом?..
    А под мостом запросто мог обитать мостовой. Встреча, конечно, тоже не слишком приятная, но все-таки не леший — в строении ютится, не в буреломе... Кстати, о строениях. Если достичь моста, колдовские способности должны, по идее, к Анчутке вернуться. То есть под полотно он уже поднырнет невидимкой...
    Тем временем двое в черных рясах, о чем-то, видать, переговорив, подступили к бронечасовенке и один за другим скрылись в люке. Крышка за ними захлопнулась.
    Анчутка выскочил из-за пригорка на обочину, ужаснулся собственной дерзости и галопцем припустился к мосту, пряча личико и стараясь как можно сильнее походить на необычно крупного дымчатого кота с отрубленным хвостом.
    К счастью, и по ту, и по другую сторону Чумахлинки все в этот миг запрокинули головы — над кордоном проплывал очередной стервятник с акульим рылом и черно-желтыми стабилизаторами...
 

    Мост был бетонный, неуютный, без единого тихого закутка. Внизу все продувалось насквозь. От воды веяло холодом — особенно здесь, вблизи левого берега, где она плескалась в каком-нибудь полуметре от шершаво-скользкой изнанки бетонных плит. Бедный мостовой... Как же он тут живет? Впрочем, живет ли?..
    Анчутка жевал ноздрями воздух, как кролик. Пахло старым бетоном, плесенью и смертью. Весь дрожа, он двинулся дальше — благо что бегать по потолкам и прочим опрокинутым поверхностям домовой был навычен сызмальства. Хлюпала вода, играли блики. В неглубокой нише одной из опор Анчутка нашел скорчившийся трупик мостового. Рядом с высохшим и словно бы спекшимся тельцем лежал одноразовый шприц с последними каплями святой воды.
    Самоубийство?.. Поскуливая от жалости и ужаса, Анчутка обнюхал соседние ниши и вскоре обнаружил пару игл, а потом и осколки еще одного шприца. Стало быть, ширялся мостовичок... При одной только мысли об этом шерстка поднялась дыбом. Когда-то в черные времена ежовщины Анчутка и сам от большого отчаяния подкуривал втихаря ладан. Потом, правда, нашел в себе силы завязать... Да, но колоться святой водой... Это же верная смерть! Бывает, что за месяц сгорают... Зато глюки, говорят, сильнейшие: кое-кто даже ангела видел...
    А ведь, судя по всему, городской нечисти придет скоро один большой аминь. Да и сельской тоже... Водяные все травленые: привыкли за годы химизации к промышленным отходам, а теперь вот, по слухам, сами дозу ищут — за литр кислоты реку остановят...
    Оглашая гулкую подмостную полость тихими причитаниями, Анчутка добрел почти до середины полотна (причем водная гладь внизу все удалялась и удалялась) — потом вдруг замер и попятился. Впереди во всю ширь зернистого бетонного дна была туго натянута бельевая веревка, пропитанная елеем. Ну не изверги, а? Одно слово — люди! И тут дорогу перекрыли... Домовой всмотрелся и приметил, что на той стороне, отступя шага на три от первой преграды, кто-то размашисто нанес на бетон коричневой масляной краской еще и магические знаки запрета.
    Стало быть, и под мостом не пробраться... Беженцы-то, они, видать, никому не надобны: ни Лыцкой Партиархии, ни Баклужинской Лиге Колдунов...
 

    Поскольку лыцкое левобережье по идейным соображениям переходить на летнее время отказалось, вечер здесь наступал на час раньше. Зеркала заливных лугов отражали золотисто-розовый закат. Меж корней сухого пня, намертво вцепившегося корявой пятерней в пригорок, при желании можно было заметить кое-что, пням, как правило, не свойственное. Некий, короче, шар, покрытый то ли мхом, то ли пухом. Время от времени этот округлый комок шевелился и удрученно вздыхал, что позволяло сделать осторожный вывод о принадлежности его к царству животных — и уж ни в коем случае не растений.
    В вышине по-прежнему ныло и скрежетало. Время от времени с небес падал американский штурмовик и с тупым бычьим ревом проходил на бреющем полете над дальним пастбищем. Вконец распоясавшиеся милитаристы гоняли коров...
    Анчутку познабливало. Возле старого, высохшего до сердцевины пня беглый домовой чуствовал себя в относительной безопасности. А вот к живым деревьям лучше даже не прислоняться. Березы — патриоты, дубы — коммуняки... Хорошо хоть травка по молодости дней своих зелена, всем довольна и в политику пока не лезет. Лезет к солнышку...
    Стало быть, в Баклужино Анчутке не попасть... Даже если завтра он сумеет пробраться к терминалу и проникнуть тайком в какую-нибудь машину, направляющуюся за бугор, — все равно ведь блокпоста не минуешь. А там досмотр... И возвращаться некуда...
    Ох, люди, люди... Сначала страну развалили, теперь вот до области очередь дошла... Да и нечисть тоже хороша!.. Эти, к примеру, катакомбные... Откуда они вообще взялись? До путча про них никто и не слыхивал... С виду домовой как домовой, а туда же — задается почище лешего!.. Вы, говорит, советской власти задницу лизали, с органами сотрудничали... Ну, допустим, сотрудничали! А ты в это время где был?.. А я, говорит, в это время в катакомбах сидел...
    Ну, укажите в Сусловской области хотя бы одну катакомбу!
    Анчутка завозился, устраиваясь поудобнее меж двух корней, и вскоре накрыло его сновидением, да таким, что хуже не придумаешь. Приснился ему старый, будь он неладен, знакомец — следователь НКВД Григорий Семенович Этих. Сибиряк, наверное...
    — Ах ты, вражина... — с каким-то даже изумлением оглядев затрепетавшего во сне Анчутку, вымолвил он. — Существуешь, контра? Материализму перечишь, прихвостень поповский?.. Ты же хуже Врангеля, пр-роститутка!..
    Анчутка попытался ему объяснить, что все не так, что никакой он не прихвостень — сам, если на то пошло, от попов натерпелся при царском режиме... На коленочке вон до сих пор шрамик — кадилом огрели...
    Глаза Григория Семеновича просияли нежностью.
    — В попутчики набиваешься? — вкрадчиво осведомился он. — Ах ты, с-сукин кот, подкулачник... Думаешь, не знаем, в чьей ты избе обитал до семнадцатого года?.. Ну ничего — дай срок, покончим с троцкистами, а там и до вас, чертей леших, доберемся! Все ваше семя потустороннее под корень выведем... — Потом вроде как смягчился, смерил оком, спросил ворчливо: — Ну и что он там, этот твой новый жилец?.. Так целыми днями и молчит?.. Может, хоть во сне бормочет?.. Ну там про Карла Радека, например?..
 
 

 

*      *      *

    Внезапно домовой почувствовал опасность — и проснулся. Противоположный берег был еще позолочен закатом, а по этой стороне уже воровато крались от дерева к дереву сумерки лиловых денатуратных оттенков. Прямо перед Анчуткой глыбой мрака квадратилась приземистая фигура в черной рясе. Но что самое жуткое — вокруг фигуры, как солнечная корона в момент полного затмения, сияла косматая, нечеловечески мощная аура алого цвета...
    — Кто таков? — прозвучало сверху.
    — Анчутка... — прошептал домовой, понимая, что пропал. Уж лучше бы он на лешего нарвался...
    Незнакомец помолчал, недоумевая. Действительно, встреча озадачивала: домовой — и вдруг на лоне природы...
    — Дом, что ли, сгорел?..
    — Нет... — безрадостно отвечал Анчутка. — Сам ушел...
    Слова гулко отдавались над вечерней водой.
    — А-а... — Незнакомец понимающе покивал. — Беженец... А чего сидишь? Собрался бежать — беги...
    Анчутка всхлипнул:
    — Плавать не умею...
    Кажется, незнакомец усмехнулся.
    — Вот и я тоже... — неожиданно признался он и, кряхтя, присел рядом. Изумленно скрипнул от внезапной тяжести старый корень. Алая аура накрыла Анчутку, обдав не то жаром, не то холодом. Домовичок обомлел, потом осторожно скосил робкий выпуклый глазик. В теплом прощальном полусвете, наплывающем с баклужинского берега, он теперь мог разглядеть своего соседа в подробностях.
    Был этот человек сутул и грузен. Пегая борода — веником, волосы на затылке собраны в хвостик. Обширная выпуклая плешь, лицо — мрачное и в то же время брюзгливо-насмешливое. От рясы будоражаще веет ладаном и прочей наркотой. На правой стороне груди приколот деревянный орден, почему-то внушающий невольный трепет.
    — А ты кто? — отважился Анчутка.
    Незнакомец хмыкнул, покосился весело и грозно:
    — Про Африкана — слышал?..
    Анчутка только ойкнул и вжался спиной в трухлявую кору пня. Слышал ли он про Африкана? Да кто ж про него в Лыцке не слышал?.. Его именем бесов изгоняли, не говоря уже о прочей мелкой нечисти...
    — Ну, не дрожи, не дрожи... — Огромная ладонь грубовато огладила вздыбленный загривочек Анчутки, и домовой наконец рискнул открыть глазенки. — Или это ты от холода так?..
    — Ага!.. — соврал Анчутка.
    — А вот мы сейчас костерок разведем, — утешил страшный собеседник и поднялся, хрустнув суставами. — А то и меня тоже что-то пробирать начинает... Ну-ка, посторонись...
    Анчутка поспешно отскочил от пня шага на четыре. Африкан же насупился, воздел широкие ладони и невнятно пробормотал нечто такое, от чего домовой в страхе попятился еще дальше. Разобрать ему удалось всего несколько слов: «Из искры — пламя», — ну и, понятно: «Во имя отца и сына...»
    Сухой пень громко треснул и полыхнул — да так яростно, будто солярой на него плеснули.
    — Увидят!.. — ахнул Анчутка, испуганно тыча лапкой в сторону моста, наполовину утонувшего в сумерках.
    — Да и пес с ними... — равнодушно отозвался Африкан, присаживаясь перед пламенем прямо на траву. — Они ж еще ничего не знают... Может, я сюда на рыбалку приехал... Так, значит, говоришь, Анчутка, выжили тебя из Лыцка?
    Анчутка вконец оробел — и потупился. Спрашивал-то не кто-нибудь — спрашивал первый враг всей лыцкой нечисти. Не жаловаться же, в самом деле, Африкану на Африкана... Ой!.. А вдруг никакой он не Африкан?.. Мог ведь и нарочно соврать! У людей это запросто... Нет, все-таки Африкан!.. Вон аура какая... с протуберанцам... Аж обжигает...
    — Выжили... — с судорожным вздохом признался домовой.
    — Вот и меня выжили... — задумчиво молвил Африкан. Помолчал и подбросил в костер обломок гнилой хворостины. — Так что оба мы теперь, выходит, беженцы...
    Бедная Анчуткина головенка пошла кругом... Да что же это творится на белом свете? Ну ладно, домовой, допустим, сошка мелкая... Но чтобы самого Африкана?.. Этак, пожалуй, скоро и сатану из пекла выживут...
    Анчутка хотел со страхом взглянуть на внезапного товарища по несчастью, но со страхом — не получилось. Вместо этого домовой ощутил вдруг такой прилив доверия, что даже слегка задохнулся.
    — А под мостом нарочно веревку натянули... — тут же наябедничал он от избытка чувств. — И елеем пропитали...
    — Ну а как ты хотел?.. — покряхтывая от неловкости, ответил ему Африкан. — Борьба идет с вашей братией... Борьба...
    — Да-а... — обиженно распустив губешки, протянул Анчутка. — Борьба! Ну вот и открыли бы границу, раз борьба. Мы все тогда разом и ушли бы... Или уж уничтожьте нас, что ли, совсем, чтоб не мучиться... — Последнюю фразу домовой скорее прорыдал, нежели произнес. Пригорюнился — и умолк.
    Сумерки к тому времени успели перебраться и на территорию суверенной Республики Баклужино. Темнело быстро. Потрескивал, приплясывал костер. На мосту включили пару прожекторов и принялись шарить ими вверх и вниз по течению: не пытается ли кто пересечь государственную границу вплавь. Пламя на левом берегу, надо полагать, вызывало сильнейшие подозрения и у лыцких, и у баклужинских прожектористов. Обоих беженцев то и дело окатывало ушатами света.
    — Наивный ты, Анчутка... — промолвил наконец Африкан после продолжительного молчания. — Бороться и уничтожать — далеко не то же самое. Я тебе больше скажу: у нас в политике — это вообще понятия прямо противоположные... — Подбросил в огонь еще одну гнилушку и, мудро прищурившись на пляшущее пламя, продолжал с ядовитой усмешкой: — Надо тебе, скажем, споить народ... Ну и объяви борьбу с алкоголизмом... Надо расшатать дисциплину — объяви борьбу за ее укрепление... А уничтожают, Анчутка, по-другому... Уничтожают так: бац — и нету!.. Никакого шума, никакой борьбы... Была нечистая сила — нет нечистой силы. Не веришь — поди посмотри, вон на стенке Указ висит: нетути... Отменена с сегодняшнего дня. Число и подпись...
    Он опять закряхтел, нахохлился и, низко надвинув пегие брови, уставился в костер.
    — Или, скажем, так... — сдавленно примолвил он как бы про себя. — Был чудотворец Африкан — нет чудотворца Африкана... М-да...
    Анчутка слушал — и помаргивал. Из сказанного он мало что уразумел, поскольку в высокой политике не разбирался. Одно было ясно: плохо сейчас Африкану. Может быть, даже хуже, чем самому Анчутке.
    Внезапно по костру — будто палкой ударили. Прогоревший почти уже насквозь пень ахнул и развалился, осыпав беженцев искрами и раскаленными добела угольками. Анчутка подскочил, отряхивая шерстку. Африкан медленно повернул голову и тяжко воззрился в исполосованный прожекторами сумрак.
    — Ох, вы у меня там сейчас достреляетесь... — проворчал он, и до Анчутки дошло наконец, что кто-то из пограничников пальнул по их костру из снайперской винтовки.
    — У них пули освященные... — торопливо предупредил он.
    — Да знаю... — вздохнул Африкан. — Сам и освящал...
    Согнулся, став еще сутулее, и зачем-то принялся медленно расшнуровывать высокие ботинки солдатского образца. Разулся, скрепил шнурки единым узлом и со вздохом поднялся на ноги. Повесил обувь на плечо, а потом вдруг склонился к Анчутке и, раскрыв как бы через силу глубокие усталые глаза, заглянул домовому в самую что ни на есть душу.
    — Так что, дружок, дорога нам теперь с тобой — одна...
    Эти произнесенные хрипловатым шепотом слова почему-то бросили Анчутку в дрожь. Веяло от них жутью... Африкан взял домового в большие ладони и, оступаясь, направился вниз, к воде. Да, но он же сам сказал, что тоже не умеет плавать!.. Значит, где-то лодку припрятал в камышах... Обрадоваться этой своей мысли Анчутка так и не успел, поскольку в следующий миг луч прожектора обмахнул берег, не обозначив нигде ни лодки, ни даже камышей...
    «Топиться идет!» — грянула догадка, и Анчуткино сердечко неистово заколотилось.
    Ну конечно! Назад пути нет, вперед — тоже... Сейчас ведь утопит! Анчутка зажмурился и, вцепившись всеми четырьмя лапками в пахнущую ладаном рясу, уткнулся в нее мордочкой, словно надеясь оглушить себя хотя бы этим слабым дурманом.
    Внизу зачавкало, потом захлюпало, потянуло холодом. Вода, надо полагать, подступала все выше и выше. Берег — крутой, стало быть, еще шаг — и скользкое дно уйдет навсегда из-под косолапых ступней Африкана... Но тут в отдалении грянули, отразились от речной поверхности истошные человеческие крики — и любопытство превозмогло. Анчутка не выдержал, осторожно приоткрыл один глаз — и, к изумлению своему, обнаружил, что они с Африка-ном почти уже достигли середины Чумахлинки.
    Упрямо склонив плешь и уперев бороду в грудь, опальный чудотворец пересекал государственную границу по воде аки посуху. Оба прожектора давно уже держали его сутулую грузную фигуру в перекрестье лучей. Из-под босых косолапых ступней Африкана при каждом шаге разбегались по наклонной речной глади сверкающие концентрические круги... Если верить слуху, на мосту творилось нечто невообразимое: беготня, суматоха... Потом, как бы спохватившись, елевого берега забил пулемет. Первая очередь вспорола воздух совсем рядом, и Анчутка, ойкнув, снова зарылся личиком в рясу.
    Африкан недовольно мотнул головой — и пулемет заклинило. Оплетенный древесными корнями баклужинский берег был уже в десятке шагов от нарушителя...
 


 

Глава 2. ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА,
ВОЗРАСТА НЕ ИМЕЕТ, ДОКУМЕНТ

    Соперниками Лыцк и Баклужино чувствовали себя с незапамятных времен. Хаживали бесперечь стенка на стенку, а то и учиняли прелютые дрекольные бои, доходящие во дни гражданских распрей до сабельных. Однако уже за годы первых пятилеток грамотность населения заметно возросла, кулачных и прочих физических расправ стало поменьше, сведение счетов приняло форму доносительства в письменном виде, а там и вовсе переродилось в социалистическое соревнование... Теперь же, после распада Сусловской области, противостояние двух бывших районов, а ныне — держав, обрело четко выраженный идеологический характер. Если в Лыцке к власти пришли православные коммунисты, то на выборах в Баклужино победу одержало общественно-политическое движение «Колдуны за демократию».
    И это вполне естественно. Не зря ведь при царском режиме всех лыцких обывателей дразнили богомольцами, а баклужинцев — знахарями да шептунами.
    Перебирая архивные документы, постоянно ловишь себя на мысли, что Лыцк и Баклужино больше всего на свете опасались как-нибудь случайно оказаться по одну сторону баррикады. В исторических памятниках первое упоминание об их вражде совпадает по времени с воцарением дома Романовых, когда Лыцк единодушно признал законным государем Михаила Федоровича, а Баклужино столь же решительно поддержало какого-то там по счету Лжедимитрия... Погожим летним днем ватаги воровских казаков Заруцкого и еретицы Маришки перешли Чумахлинку и осадили бревенчато-земляные стены Лыцка. По одним данным, вел их атаман Неупокой-Карга, по другим (менее достоверным) — атаман Баловень. Однако все без исключения источники утверждают, что мятежников на Лыцк навели именно баклужинцы.
    Пощады ждать не приходилось. Обычай атамана Баловня (да и прочих атаманов) забивать пленникам порох во все интимные места, а затем его поджигать, был в ту пору общеизвестен. Отразить приступ также не представлялось возможным в связи с общей ветхостью городских стен и подавляющим преимуществом противника. Кроме того, кто-то из баклужинских знахарей, приставших к воровским казакам, применил разрыв-траву и с ее помощью сбил засовы с крепостных ворот...
    И тогда, совершенно справедливо рассудив, что заботиться пора уже не столько о бренных телах, сколько о бессмертных душах, жители причастились, исповедовались и вышли навстречу гибели с чудотворным образом Лыцкой Божьей Матери.
    Дальнейшее известно. Как только шествие с пением и плачем показалось на гребне покатого земляного вала, кто-то из разбойников (тоже скорее всего баклужинец) выпалил в икону из пищали и, что самое страшное, попал. Осаждающими тут же овладело безумие, с оружием в руках кинулись они друг на друга и, понеся крупные потери, расточились сами собой...
    Впрочем, известный русский историк Костомаров сомневался в достоверности этой легенды, указывая, что нечто подобное ранее имело место при осаде Новгорода суздальцами. Не стоит упрекать его за это. При всей своей проницательности ученый просто не мог предвидеть, что в 1919 году чудо повторится. А оно повторилось. Только на этот раз чудотворная рассеяла уже не воровских казаков еретицы Маришки, а — боязно молвить! — красногвардейский полк имени товарища Марабу (возможно, Мирабо). К сожалению, опираться здесь приходится лишь на устные предания, поскольку документов, подтверждающих это ошеломительное событие, в архиве обнаружить не удалось. Скорее всего бумаги чуть позже были изъяты и уничтожены по личному распоряжению Лаврентия Павловича Берии...
    Непонятно, правда, почему малое время спустя чудотворная не обратила в бегство трех баклужинских чекистов, пришедших изымать ее из храма. Видимо, батюшка просто побоялся вынести икону им навстречу...
    В годы социалистического строительства борьба двух райцентров свелась в основном к тому, что Лыцк и Баклужино всячески помогали советской власти ущемлять друг друга. И советская власть, как правило, шла навстречу: то с религией борьбу начнет, то с вредными суевериями...
    Единственное, что объединяло подчас давних соперников, — это глубокая неприязнь к областному центру. Собственно, все началось с того, что Павел Первый со свойственной ему внезапностью разжаловал Баклужино с Лыцком в селения и отдал первенство — кому?.. Даже вспомнить неловко, что это был за городишко и как он в ту пору назывался!..
    Впрочем, в данном случае все ограничилось неприязнью — до ненависти не дошло. Город Суслов был всегда настолько зауряден, что отнестись к нему всерьез соперники не могли при всем желании... Достаточно сказать, что, когда ликующие россияне, развалив социалистическую державу, кинулись на радостях возвращать градам и весям их исконные имена, Суслов даже переиначить не удалось. До 1982 года он, оказывается, звался Бонч-Бруевичи, а предыдущее имечко, нареченное ему в сердцах Петром Первым, звучало просто непристойно. Тогда привлекли краеведов. Те подняли документы — и обнаружили, что городок известен еще с XV века и что именовался он в ту пору опять-таки Сусловым, но только уже не в честь видного идеолога и члена Политбюро ЦК КПСС, а в честь самого обыкновенного сусла...
    Два столетия подряд Лыцк и Баклужино скрепя сердце признавали первенство этого убогого населенного пункта — и ждали своего часа. И вот час настал... Теперь уже ни Москва, ни областной центр, ни даже Павел Первый не могли помешать двум суверенным государствам расквитаться друг с другом за прошлые обиды.
    И первейшей из обид являлось пребывание в Баклужинском краеведческом музее чудотворной иконы Божьей Матери Лыцкой, изъятой в свое время тремя антихристами в кожанках.
    Православные коммунисты вот уже несколько раз требовали немедленного возврата святыни, на что Лига Колдунов отвечала неизменным отказом, мотивируя свое решение тем, что в момент распада области данное произведение искусства находилось на территории Баклужино и, стало быть, является достоянием Республики.
    Танковое сражение возле хутора Упырники (ныне — колхоз «Светлый путч»), где, по слухам, с одной стороны участвовало девять машин, с другой — семь, ничего в судьбе иконы не изменило. Как, кстати, и артобстрел Чумахлы...
    Хотя вот тут, честно говоря, как-то все сомнительно. Ну, обстрел — это ладно, поверим, но откуда, скажите, в бывших райцентрах взяться танкам? В Суслове — да, стоит там до сих пор на окраине какая-то танковая часть, однако все машины — на месте. Американцы тоже, говорят, не продавали... Никто не продавал! Откуда же бронетехника?..
    Может, не было никакого сражения?.. А с другой стороны — как это не было? Висит же вон в Лыцком Эрмитаже батальное полотно художника Леонтия Досюды «Подвиг протопарторга», где пламенный лидер правых радикалов Лыцка Африкан в развевающейся рясе на фоне полуобрушенной водонапорной башни мечет бутылку со святой водой в заговоренную гусеницу вражеской машины! Танк, правда, изображен нечетко, в облаке пыли, и вообще чувствуется, что художник с военной техникой не в ладах. Судя по очертаниям башни и ствола, на Африкана скорее всего наезжает самоходное орудие «фердинанд», что, конечно же, маловероятно...
    Короче, было оно или не было, но только танковое сражение возле хутора Упырники вызвало сильнейший международный переполох, и вскоре в аэропорту бывшего областного центра приземлился лайнер со специальной комиссией ООН на борту.
    Православные коммунисты ее, однако, в Лыцк не пустили, утверждая, что комиссия прислана с целью промышленного шпионажа, а упомянутый выше протопарторг Африкан, заслышав о предстоящем визите, призвал уничтожить богопротивных империалистов еще в воздухе, причем не поленился съездить и освятить все шесть ракет заброшенного комплекса ПВО...
    И это в то время, когда очередной Президент Соединенных Штатов, вдряпавшись в очередную амурную историю, ползал с лупой по карте полушарий, не зная, кого бы еще разбомбить!
    Над бывшей Сусловской областью нависла реальная угроза стать новой горячей точкой планеты, тем более что после вступления Астрахани в НАТО и введения шестого флота США в Каспий американская палубная авиация легко могла дотянуться до любых интересующих ее целей. Вскоре с борта десантного вертолетоносца «Тарава», полным ходом идущего к Лыцку по Воложке Куропатке, поднялся и произвел посадку на столичном баклужинском аэродроме «летающий вагон». Местные дамы испятнали американцев помадой с ног до головы и забросали их цветами. А на следующий день у совершавшего разведывательный полет «ночного призрака» черт знает с чего вышли из строя восемь бортовых компьютерных систем — и машина рухнула в Чумахлинку...
    Теперь уже возликовали в Лыцке. Прослышав о случившемся, народ, смеясь и плача от радости, хлынул на украсившиеся флагами проспекты. Совершенно незнакомые люди обнимались и поздравляли друг друга. Единственное, что омрачало всеобщее торжество: пилот «ночного призрака» остался в живых и был, как это принято у американцев, подобран с вертолета...
    В беседе с иностранным корреспондентом протопарторг Африкан заявил, будто разведчика уничтожили льщкие средства противовоздушной обороны, а когда журналист осведомился не без ехидства, какие именно, лидер правых радикалов надменно изрек, что была бы вера, а сбить можно из чего угодно...
    Средства массовой информации США, равно как и суверенной Республики Баклужино, хранили смущенное молчание. Результаты расследования, проведенного совместно капелланами шестого флота и баклужинской Лигой Колдунов, по некоторым причинам не были предъявлены прессе...
    Контакты нечистой силы вообще штука опасная — особенно когда оба вида долгое время развивались изолированно. Если наши домовые — это, согласно преданию, обрусевшие черти, то американские гремлины, судя по наколкам на предплечьях, перебрались в авиацию с флота, причем сделали это относительно недавно — в самом начале XX века. Сперва они специализировались на двигателях, а затем занялись и бортовыми приборами...
    Однако в данном случае поразительно другое: ведь всего два часа стоял «летающий вагон» на бывшем выпасе (ныне — военном аэродроме Баклужино)! И этих-то двух часов гремлинам шестого флота вполне хватило, чтобы разжиться у местных домовых контрабандным ладаном! А к ладану, между прочим, тоже привычка нужна. Дозу опять же знать надо... Так что пилот «ночного призрака», можно сказать, спасся чудом.
    Естественно, что разведка будущих целей была временно приостановлена, любые посадки на баклужинской территории (за исключением вынужденных) категорически запрещены, а протопарторг Африкан под горячую руку объявлен международным политическим террористом...
 


 

Глава 3. ГЛЕБ ПОРТНЯГИН,
СОРОК ЧЕТЫРЕ ГОДА, ПРЕЗИДЕНТ

    Левое переднее колесо отвалилось прямо на проспекте — в аккурат напротив краеведческого музея. Обретя независимость, оно еще какое-то время бежало рядышком с лимузином, шедшим, кстати, под горку и на приличной скорости, а затем стало помаленьку забирать влево, явно намереваясь пересечь белую осевую черту и выскочить на встречную полосу движения.
    Лимузин почуял потерю не сразу и захромал на утраченное колесо лишь несколько секунд спустя. Металлическая культяпка легонько чиркнула по асфальту, брызнули радужные искры — и водитель спешно затормозил.
    Сталь с визгом въелась в полотно, искры (теперь уже не радужные, но ослепительно белые) ударили, как опилки из-под циркулярной пилы. Льдистый тормозной след был похож на штрих конькобежца.
    Впереди раздался смачный хруст стекла. Сбежавшее колесо все-таки лобызнулось со встречным транспортом и устремилось вспять — по прежней траектории и с прежней скоростью.
    Шофер лимузина сидел ни жив ни мертв.
    — Гриша... — послышался сзади мягкий укоризненный голос Президента. — Я в качестве кого тебя на работу брал?
    Шофер молчал. Он смотрел на неотвратимо приближающееся колесо.
    — Колдунов, Гриша, мне в гараже не надо... — все так же неторопливо и раздумчиво продолжал Президент. — У меня вон их в Парламенте — как собак нерезаных...
    Колесо каким-то чудом миновало похилившийся лимузин — и сзади раздался аналогичный хруст. Не иначе, вмазалось в джип с охраной.
    — Ну, ладно... — с недоумением промолвил Президент. — Засомневался ты, допустим, в какой-то гайке, заговорил ее... Гриш! Но ты ж ведь знал, что мимо краеведческого поедем! На что ж ты рассчитывал, не пойму...
    В салоне потемнело. Снаружи к пуленепробиваемым стеклам припали, тревожно гримасничая, наводящие оторопь хари. Одна другой краше. Се-кьюрити...
    — Ну и денек... — вздохнул Президент, открывая дверцу лимузина. Будучи рослым дородным мужчиной, он не любил замкнутых пространств и всегда веселел, покидая автомобиль, о чем, кстати, прекрасно знали его приближенные. С видимым наслаждением распрямившись во весь свой изрядный рост, глава Лиги Колдунов Баклужино ополоснулся изнутри энергией и прочистил чакры. Поверх отлично сидящего костюма на нем была раскидистая аура золотистых тонов, видимая, впрочем, далеко не каждому.
    — Вы целы, Глеб Кондратьич?.. — с почтительным страхом выдохнул референт, кое-как протиснув личико меж крутых плеч мордоворотов из охраны.
    Не отвечая и даже не взглянув на юношу, Президент окинул недовольным оком окривевшую на левую фару малолитражку и столбенеющего неподалеку владельца с монтировкой в упавшей от изумления руке. Да, ошалел мужик... Не каждому, согласитесь, дано вот так запросто поцеловаться с левым передним колесом президентского лимузина.
    — Ущерб — возместить... — негромко повелел Глеб Портнягин и огляделся с самым рассеянным видом.
    Рассеянность, впрочем, была кажущейся. В отличие от нас, простых избирателей, глава Баклужинской Лиги Колдунов подмечал все — в том числе и незримое. Шагах в десяти от лимузина прямо на тротуаре неопрятно лежал кем-то выдавленный из себя раб... Портнягин поморщился. Вообще-то Чехов рекомендовал по капле выдавливать, а не вот так, разом... Надо будет сказать, чтоб убрали...
    По той стороне проспекта шла девушка выше человеческого роста и с таким надменным лицом, что ее невольно хотелось назвать красавицей. Черное вечернее платье, в руке кулек с семечками... Заклятие, что ли, на эти семечки наложить?.. Ну куда это годится: тут специальная комиссия ООН вот-вот прибудет, а проспект — в шелухе!..
    Завидев припавший на переднее колесо лимузин, прохожая остановилась и в восторге уставилась на Президента. Тот в свою очередь присмотрелся и обратил внимание, что девушка щеголяет в поперечно-полосатой ауре... Однако! Ох уж эти модницы... Сколько же она должна была закатить беспричинных скандалов своим родным и сколько бескорыстных услуг оказать заклятым врагам, чтобы создать такую вот чересполосицу?.. Самое забавное, что девушка не была ведьмой, то есть даже не имела возможности полюбоваться своей «тельняшечкой»...
    В небе заныло, заворчало, и Президент все с тем же рассеянным видом поднял голову. Над столицей разворачивалось звено оскалившихся по-акульи боевых самолетов. Блок НАТО готов был в любой момент защитить баклужинскую демократию от посягательств лыцкого мракобесия.
Хорошо бы намекнуть Матвеичу, чтобы он действовал в Чумахле поаккуратнее, а то сверху-то оно — как на ладони... Вон у них контейнеры какие... и все ведь с аппаратурой... со шпионской...
    Президент отвернулся и с пристальным вниманием оглядел напоследок здание краеведческого музея.
    — А давненько я сюда не захаживал... — задумчиво молвил он и, подойдя к широкому парадному крыльцу, двинулся вверх по лестнице. Телохранители последовали за ним с полным равнодушием на мордах. Они давно привыкли к неожиданным решениям своего беспокойного патрона. Собственно, великий человек и должен быть непредсказуем...
 

    В просторном и несколько сумрачном вестибюле музея белел мраморный бюст... Нет-нет, только не Глеба Портнягина. Во-первых, Президент был скромен, низкопоклонства — не терпел, а во-вторых, какой же нормальный колдун позволит себя ваять? Страшно даже помыслить, что будет, попади его скульптурный портрет в чужие руки! Готовое орудие для наведения порчи...
    Не следует также забывать и о тех случаях, когда порча наводится через памятники как бы сама собой. Давным-давно вычислена и неоднократно уточнена так называемая критическая масса прижизненных изваяний, превышение которой чревато параличом, слабоумием и быстрым политическим крахом — даже без вмешательства каких-либо враждебных сил.
    Однако вернемся в вестибюль...
    На обрубке гранитной колонны ехидно ухмылялась мраморная голова старого и вроде бы не слишком трезвого сатира. Именно так выглядел когда-то учитель Глеба, известный баклужинский чародей Ефрем Нехорошев. Вот его уже можно было и лепить, и высекать хоть в полный рост, поскольку двадцать четыре года назад он благополучно скончался в наркологическом отделении областной больницы им. Менделеева.
    Глеб Портнягин приостановился перед бюстом и со скорбным упреком взглянул в молочно-белые зенки учителя. Рано, рано ушел ты, Ефрем... Вот она, водка-то... Помнится, когда Глеб, наивный, недавно освободившийся юноша, пришел набиваться в ученики к Нехорошеву, чародей как раз выходил из очередного запоя.
    — Сколдовать любой дурак сможет... — мрачно изрек он, выслушав сбивчивые речи гостя. — Тут главное — отмазаться потом... Природа — она ж дотошней прокурора! Так и норовит, сука, под вышку подвести...
    На всю жизнь запомнил Глеб эти пророческие слова и всегда соблюдал осторожность. Например, ставши Президентом, он, к изумлению Лиги, отменил далеко не все запреты — даже из тех, что наложены были еще советской властью, хотя полномочия имел. Саперам, правда, разрешил ошибаться дважды, но этим и ограничился. Поэтому вечные двигатели первого рода в Баклужино до сих пор изымались точно так же, как и в Лыцке, а штрафовали за это дело, пожалуй что, и покруче...
    Правоту Президента осознали, когда мировая общественность была потрясена известием о Царицынском феномене. Как позже выяснилось, тамошний мэр личным распоряжением приостановил в черте города действие закона о сохранении энергии... Нашел, понимаешь, лекарство от энергетического кризиса!.. Всем мегаполисом в черную дыру загремели — шутка?
    Вот американцы в этом плане молодцы. Что бы ни случилось — и дух соблюдают, и букву. Там у них за нарушение закона Ома или, скажем, закона всемирного тяготения высшая мера в ряде случаев светит — и никакая реанимация не отмажет...
 

    Постояв перед бюстом, Глеб Портнягин двинулся дальше.
    Позади изваяния на задней стене отсвечивало свежим лаком обширное полотно, изображающее знаменитое танковое сражение возле хутора Упырники. Композиционным центром картины, несомненно, являлась исполненная нечеловеческого напряжения фигура неизвестного чародея, преградившего путь вражеской армаде. Между воздетых ладоней героя рождалась ветвистая молния, жалящая несколько целей сразу. Определить, что это были за цели, опять-таки затруднительно, поскольку башни бронированных чудовищ буйно полыхали...
    Краски — ничего себе, яркие, а вот энергетика, честно говоря, так себе... Отдать полотно на подзарядку? Да нет, бесполезно. Как только вернут в вестибюль — тут же опять и подсядет...
Крупные губы Портнягина пренебрежительно скривились, чуть не уложив в обморок директрису музея. Впрочем, старушенция и так что ни день по малейшему поводу билась в истерике...
    Над дерганым вихлявым плечиком страдалицы бледнела унылая физия референта. Мальчуган был в отчаянии. По его мнению. Президент зашел в краеведческий исключительно ради того, чтобы лишний раз продемонстрировать окружающим редкое свое самообладание. Но ведь встречи-то уже назначены! Люди-то — ждут!.. Черт бы драл это расколдовавшееся колесо вместе с шофером Гришей!..
    Однако в данном случае побуждения высокого начальства референт истолковал неправильно в корне. Дурацкая на первый взгляд история со сбежавшим колесом насторожила Президента настолько, что он уже готов был отменить все назначенные на сегодня встречи и вечернее заседание Лиги в придачу.
    Глава баклужинских колдунов привык доверять интуиции. А интуиция нашептывала ему что-то нехорошее... Он еще раз зорко оглядел вестибюль. Помещение было совершенно пустым, если, конечно, не принимать в расчет присутствующих здесь людей. Всего лишь единожды в распахнутых дверях левого крыла мелькнул прозрачный страшок — и тут же спрятался... Надо полагать, низшая потусторонняя живность сюда вообще не заглядывает. Да оно и понятно...
    Портнягин и сам давно уже ощущал биение некой необоримой силы, исходящей из правого крыла здания. Как всегда, не заботясь о том, что о нем скажут или подумают окружающие, глава баклужинских чернокнижников воздел длань и, пошевелив пальцами, присмотрелся... Золотистая аура, окутывавшая руку, заметно выцвела, полиняла...
    Неприятно сознавать, но то, что хранилось в правом крыле, гасило колдовские способности Президента с той же легкостью, с какой разрушило недавно наивное заклятие шофера Гриши, столь неумело заговорившего переднее колесо лимузина.
     Преодолевая враждебные ему флюиды, Портнягин приблизился к дверям, ведущим направо, тронул скважину, шевельнул ручку.
    — А косяки зачаровать не пробовали?.. — задумчиво спросил он.
    — Шептуна вызывали... — простонала нервная старушенция, комкая морщинистые лапки перед кружевной грудью. — Тоже не смог...
    Президент мрачно кивнул и проследовал в первое помещение, посвященное первобытному колдовству, родиной которого, как известно, являлось Баклужино. Выморочная анфилада комнат гулко отзывалась при каждом шаге особым эхом, доступным лишь слуху колдуна. Пусто было в музее. Ни угланчика, ни страшка, ни барабашки...
    И наконец возглавляемая Президентом группа остановилась перед тупиковой стеной, на которой одиноко висел тот самый экспонат, что распугал низшие потусторонние силы, обесцветил золотистую ауру первого чародея страны, а десять — пятнадцать минут назад лишил президентский лимузин левого переднего колеса...
 

    Да уж, достояньице... Кому б его только сбагрить!..
    Лыцку икону отдать нельзя — это однозначно! Хотя бы из соображений престижа и национальной безопасности. А то вынесет ее тот же Африкан на поле боя — и готово дело! Все, считай, заговоренные колеса поотваливаются...
    А уничтожить — скандал... Причем международный... В кощунстве обвинят, в варварстве... Даже в сатанизме...
    Хотели американскому президенту подарить — не принял. Сказал: и так уже всем известно, что Баклужино в НАТО просится... Дескать, за взятку сочтут... А скорее всего усомнился в подлинности шедевра. Что-то, видать, заподозрил.
    Однажды глава Лиги Колдунов уже провернул с этой иконой совершенно блистательный политический ход, а теперь чуял нутром, что можно провернуть второй. Однако пока он еще не знал, что это за ход, и поэтому был очень собой недоволен.
    Излучаемые иконой ало-золотистые флюиды продували ауру насквозь, бросая то в жар, то в холод. Склонив нахмуренное чело и слегка выпятив нижнюю челюсть, Глеб Портнягин стоял перед образом — и мыслил.
    Доска доской — а вот поди ж ты!.. Хотя в общем-то источник чудотворной силы известен... Икона подпитывается чувствами верующих — прямиком из Лыцка, где стараниями дважды уже не к ночи будь помянутого Африкана религиозно-партийный фанатизм достиг предельной черты...
    Да, но такой резкий скачок... Раньше благодать в радиусе пробивала метров на двадцать максимум, а Гриша гнал лимузин почти по осевой... То есть колесо расколдовалось, когда от иконы его отделяло метров тридцать с гаком... Нет-нет, тут не влияние Лыцка, тут другое...
    — А что, много было посетителей за последний месяц?.. — как бы невзначай обратился Глеб к директрисе.
    Та ахнула и отшатнулась.
    — Где? Здесь?.. — взявшись за сердце, переспросила она.
    — Здесь-здесь...
    — Трое... — Старушенция порылась в кружевах на птичьей груди и с судорожным жеманством извлекла сложенную вчетверо бумажку. — Вот...
    Президент вынул список из трепещущей лапки и изучил его внимательнейшим образом. Два интуриста и один провокатор... Причем настолько засвеченный, что непонятно, за каким вообще лешим генерал Лютый с ним возится... Нет, явно не то...
    Молча повернулся — и приближенные поспешно расступились. Крупным шагом миновав стенд с муляжами ритуальных палиц, Глеб Портнягин направился к выходу, уже точно зная, о чем он сегодня будет говорить с шефом контрразведки — сразу же после вечернего заседания Лиги.
    Так он, во всяком случае, полагал...
 

    Замечено, что колдуны никогда не держат аквариума и не разводят рыбок. Многие считают, что это связано с какими-то высшими запретами, но на самом деле все объясняется довольно просто.
    Ну что, скажите, за интерес возиться со стеклянной емкостью, когда любая комната — тоже в своем роде аквариум, в котором обитают мириады прелюбопытнейших тварей!.. Простые избиратели вроде нас с вами их, правда, не видят, однако дела это не меняет нисколько. Что ж теперь, и рыбок не разводить, если ты зрячий?..
    Наверное, каждый замечал, что от сильной усталости перед глазами начинают плавать крохотные полупрозрачные пузырьки. Прямолинейно и равномерно движутся они, никогда не меняя выбранного направления. Не пугайтесь. Просто ваши утомленные хрусталики расслабились, и вы нечаянно проникли взглядом в астрал. А полупрозрачные пузырьки (обычно они плывут целыми гроздьями) — это всего-навсего угланчики, безобиднейшие и, кстати, весьма полезные для нас существа, поскольку питаются они отрицательной энергией. Нечто вроде потустороннего планктона...
    С ними даже можно поиграть. Угланчики приковывают взгляд, заставляя следить за своим перемещением, но при этом и сами оказываются как бы у вас в плену. Резко поверните голову — и гроздь пузырьков, словно по волшебству, окажется именно в той точке, куда вы посмотрели, после чего снова двинется прежним путем. Забавляться так можно часами, но долго мучить их, право, не стоит. Пусть себе плывут куда плыли...
    Другая форма пограничной астральной фауны — страшки. По сравнению с угланчиками это довольно высокоорганизованные энергетические сущности, связавшие свою жизнедеятельность с человеком. При желании их можно заподозрить в умышленном издевательстве над людьми: они передразнивают нас, подражают мимике, жестам, походке... Гримасы и кривляния страшков — преуморительны, но злого умысла с их стороны, поверьте, нет ни малейшего. Просто они таким вот образом переваривают наши чувства и воспоминания. В подавляющем большинстве страшки совершенно прозрачны, за исключением двух-трех довольно редких разновидностей, слегка мутнеющих от перенасыщения... Именно им мы обязаны многочисленными легендами о призраках, шаровых молниях и неопознанных летающих объектах...
    А вот барабашек и болтунцов еще никто из простых избирателей разглядеть так и не смог (глюки, разумеется, не в счет!). Кстати, это два совершенно разных вида, лишь по ошибке слитых воедино нашими не слишком-то грамотными экстрасенсами. Болтунец (иногда его еще называют внутренним голосом) — отнюдь не барабашка. Он не колеблет стен, не гремит посудой и не льет воду с потолков. Болтунец питается слабыми токами, возникающими у нас в мозгу во время речевой деятельности. Смысла фраз он, понятно, не ухватывает и воспроизводит их потом как попало — безбожно перевирая и перетасовывая отдельные слова. Очень любит окутывать собой коммуникационные кабели и висит на них месяцами, лакомясь телефонной трепотней... Вспоминается один такой прискорбный случай: кто-то довольно долго стучал в КГБ по телефону, а проверили потом — выяснилось, что и человека такого нет, и номера, и адреса... А заложить успел многих...
    Принято думать, что в жилище колдуна царит всегда жуткий бедлам. Ну, с внешней, материальной стороны, может быть, так оно и есть... Но вот что касается астрала, порядок у них, поверьте, идеальный. Зато у нас: у-тю-тю-тю-тю, салфеточки, скатерочки, нигде ни пылинки, полировка сияет... А угланчики все — позаморены!.. А под кроватью, страшно подумать, хыка завелась!.. Лярвы какие-то крутятся, как на вокзале!.. Серпентарий, короче, а не комната...
    Вот если кто чародея к себе приглашал (ну там порчу снять или отсушить кого) — обратил, наверное, внимание, что гость постоянно морщится, в углы поглядывает... Бардак у нас там, господа, самый настоящий бардак!
    Так что лучше бы уж молчали...
 

    Как правило, оперативные работники из колдунов выходят хреновенькие. Может быть, именно поэтому шефом контрразведки суверенной Республики Баклужино был назначен генерал Лютый, вполне нормальный человек, одолевший, впрочем, специальные курсы прикладной магии. Допуск в ближний астрал у него, понятно, имелся, но ограниченный и без права вмешательства. Угланчики в глазах Лютого бегали постоянно, а вот вся прочая энергетика, увы, как была — так и осталась недоступна острому генеральскому взору. Это обстоятельство сплошь и рядом причиняло шефу контрразведки сильнейшие неудобства. Не в силах говорить на равных с чернокнижниками, старый служака Лютый, направляясь на встречу с Президентом, делал всегда каменное лицо, хотя и знал заранее: каменей не каменей — все равно раскусит.
    Вот и сейчас, прикрыв за собой дверь, он не увидел, что следом в кабинет проникли два матерых гримасничающих страшка — прямо сквозь дверное полотно. Оба, понятно, в штатском — как и сам генерал... Оказавшись в экологически идеальном аквариуме президентского кабинета, страшки малость ошалели и вроде даже заколебались, прикидывая: а не убраться ли им, пока не поздно, восвояси...
    — Присаживайся, — сказал Президент. В разрезе гардин беззвучно полыхал неоном проспект имени Ефрема Нехорошева.
    Генерал сел. Страшки помедлили и тоже сели, то есть зависли в сидячих позах. Тот, что слева, — под самым потолком, в непосредственной близости от яростно сияющей люстры. Хорошо еще, что колдуны и политики напрочь лишены чувства юмора. Будь Глеб Портнягин простым избирателем, он бы неминуемо расхохотался, наблюдая, с какими ужимками располагаются в воздухе два полупрозрачных генерала.
    — Ну и что у нас плохого? — задушевно осведомился он, чуть откидываясь назад, чтобы получше видеть всю троицу.
    Лицо контрразведчика осталось безупречно каменным, чего, к сожалению, нельзя сказать о физиономиях его энергетических двойников. Эфирная мордень правого страшка выразила крайнюю растерянность, а левый и вовсе схватился за голову. Стало быть, спросив о плохом. Президент, как всегда, попал в самую точку...
    — Н-ну... что касается подготовки к встрече специальной комиссии ООН... — недовольно начал было шеф контрразведки.
    Но тут Президент предостерегающе поднял ладонь, и генерал умолк, не выразив ни малейшей досады. Зато оба страшка за спиной Лютого, уловив тайное желание генерала, вскочили, ощерились и беззвучно изрыгнули матерное ругательство. Глеб Портнягин поморщился. По губам он умел читать не хуже глухого.
    — Короче!.. — бросил Президент. — С подготовкой — порядок? В общих чертах...
    — В общих чертах — порядок, — нехотя согласился Лютый.
    — Тогда давай прямо к делу... Что стряслось?
    Лютый ответил не сразу. На лицах его страшков выразилось тупое недоумение. Один из них даже вывалил язык, приняв вид полного кретина.
    — Имел место факт нелегального перехода государственной границы по реке Чумахлинке... — сухо сообщил генерал. — Со стороны Лыцка.
    — Та-ак... — заинтригованно протянул Президент и на всякий случай оглянулся. Его собственные вышколенные страшки сидели, как положено, за гардиной, но можно было поспорить, что вид у них сейчас тоже слегка озадаченный... Нелегальный переход границы? Чепуха какая-то! Беженцем больше, беженцем меньше... Что за событие?.. — Кто? — отрывисто спросил Президент.
    — Пока не знаем. Перехватить не удалось...
    — Погоди... Что тебя, собственно, беспокоит?
    — По воде перешел, — несколько сдавленно пояснил Лютый.
    Глеб Портнягин моргнул.
    — Это в смысле... аки посуху?
    Генерал Лютый угрюмо кивнул. Два прозрачных генерала за его спиной сделали то же самое.
    — Когда?
    — Полтора часа назад.
    — Оч-чень интересно... — Президент нахмурился и подался поближе к столу. — Ну-ка, давай подробнее...
    — Около двадцати пятнадцати по баклужинскому времени, — начал генерал, — на принадлежащем Лыцку берегу был разведен необычно большой костер. Браконьеры таких не разводят — слишком приметно. Затем приблизительно в двадцать тридцать пять по костру с лыцкой стороны произвели предупредительный выстрел из снайперской винтовки. После чего имел место сам факт перехода...
    — Внешность нарушителя... — процедил Президент, искоса взглянув на кислую физию одного из генеральских страшков.
    — Фигура плотная, коренастая, — по-прежнему не меняясь в лице, деловито принялся перечислять приметы генерал Лютый. — Одет в рясу. Борода широкая, окладистая. Волосы длинные, собраны на затылке хвостом. В руках держал какого-то зверька с пушистой шерстью... С лыцкой стороны был открыт пулеметный огонь. После второй очереди ствол заплавило... Со стороны Баклужино подняли по тревоге заставу. Нарушителя обнаружить не удалось... пока...
    — А что за зверек? — перебил Президент.
    Генерал помедлил. Страшки смутились.
    — Трудно сказать... Таможенники утверждают: домовой... Причем дымчатый, лыцкий...
    — Домовой?.. — не поверил своим ушам Глеб Портнягин. — Как домовой? Почему домовой? В рясе — и с домовым на руках?
    Ответа не последовало.
    — Думаешь, кто-то из наших, из баклужинских, вертался? — с сильным сомнением осведомился Президент сквозь зубы. — Ну-ка, давай прикинем... Водоходцев у нас в Лиге — четверо. Я границу не переходил... То есть остаются трое... — Глеб Портнягин впился глазами в Лютого. Генерал молчал. Оба страшка со страдальческими гримасами разминали виски. — Ну, не молчи, не молчи... Что предлагаешь?
    Лютый вздохнул:
    — Что тут предлагать, Глеб Кондратьич?.. Проверить всех троих. Кто успел подготовить алиби — взять на подозрение...
    Президент поиграл бровью, подумал.
    — Хорошо, — буркнул он наконец. — Колдунами я займусь сам... А по Лыцким Чудотворцам данные есть?
    Генерал утвердительно склонил седой проволочный ежик и открыл уже было рот, однако доложить так ничего и не успел.
    — Нет, не понимаю!.. — с искренним недоумением снова заговорил Президент. — На кой дьявол чудотворцу переться через кордон?.. На это вообще-то шпионы существуют... Да еще и с домовым за компанию! Бред какой-то!.. Ты согласен?..
    Генерал был согласен. На всякий случай Портнягин взглянул на эфирных двойников Лютого. Страшки откровенно тосковали. Правый нервно зевал во весь рот. Президент посопел, поиграл желваками, потом негромко хлопнул ладонью по столу:
    — Ладно... Извини, что отвлек. Дальше давай...
    — Насколько нам известно, — скучным официальным голосом продолжил генерал, — из всего Лыцкого Политбюро только три чудотворца обладают правом хождения по водам: сам Партиарх и двое протопарторгов: Африкан и Василий...
    Крупное, рельефно вылепленное лицо Глеба Портнягина стало вдруг тревожным и задумчивым. Как бы в рассеянности первый колдун Баклужино коснулся пальцами лба, прикрыл веки... То ли медитировал, то ли соображал.
    — Партиарх Порфирий в данный момент, по нашим сведениям, находится в агитхраме имени Путяты Крестителя, — докладывал тем временем генерал, — где освящает обновленный иконостас красного уголка. Местонахождение Африкана и Василия пока не установлено...
    — Неужели Африкан?.. — негромко произнес Президент, не открывая глаз, и такое впечатление, что с затаенным страхом.
    — Либо Африкан, либо Василий, — кряхтя, уточнил Лютый. — Они, Глеб Кондратьич, и внешне, кстати, похожи...
    — Да провались он, этот Василий!.. — внезапно рявкнул Президент, жутко раскрывая глаза.
От прилившей крови лицо его из бронзового стало чугунным. Воздух в кабинете вдруг отяжелел, как перед грозой. По углам испуганно заклубились угланчики и прочая мелкая проглядь. Под пылающей люстрой треснул ветвистый разряд, а за всколыхнувшейся гардиной поднялась яростная толкотня. Глава Лиги Колдунов на несколько секунд полностью утратил контроль над собой и над своим аквариумом.
    — Успокаиваешь?.. — загремел он, широко разевая львиную пасть опытного парламентария. — Какой, к чертям, Василий?.. Что он вообще может, твой Василий? По воде пройтись — до первой волны?..
    Далее Президент нечеловеческим усилием воли взял себя в руки — и надолго умолк. Генерал Лютый сидел чуть ли не по стойке «смирно». Страшков его нигде видно не было. Надо полагать, удради в ужасе сквозь закрытую дверь. А может, и вовсе распались...
    — Значит, так... — тяжело дыша, проговорил Президент. — Ищи Африкана. Василий меня, сам понимаешь, не интересует. И вот тебе еще одна наводка: чудотворная икона в нашем краеведческом...
    Генерал позволил себе слегка сдвинуть брови.
    — Предположительно, новая попытка похищения?
    — Не знаю! — глухо отозвался Президент. На его высоком выпуклом лбу проступала испарина. — Но икона почуяла, что Африкан собирается перейти границу. Еще днем почуяла, учти! На Василия она бы так не реагировала...
    — А чем нам конкретно может сейчас навредить Африкан? — прямо спросил генерал.
    Президент через силу усмехнулся.
    — Если Африкан — здесь, — тихо и внятно выговорил он, глядя Лютому в глаза, — это конец всему... В том числе и нашему вступлению в НАТО... Короче, иди работай...
    Генерал Лютый молча встал и направился к двери, потирая с болезненной гримаской старый шрам на запястье — явно след от собачьих челюстей. Внезапно трубка одного из телефонов на столе Президента подпрыгнула и, перекувыркнувшись, вновь возлегла на корпус аппарата, причем неправильно. Уже взявшийся за сияющую медную ручку генерал обернулся на звук.
    — Ничего-ничего... — сдавленно успокоил его Глеб Портнягин. — Это я так, случайно...
    Дождавшись, когда дверь за генералом закроется, он грозно сдвинул брови и заглянул под стол.
    — Ох, дуну сейчас на тебя... — пригрозил он в сердцах. — Вот попробуй только еще раз так сделай!..
    Этого крупного рукастого барабашку Президент совершенно случайно обнаружил в подвале здания МВД Республики, где тот опасно развлекался, бренча браслетами, пугая сотрудников и прикидываясь их давними жертвами. Создание привлекло Глеба редкой даже среди барабашек красотой, и он забрал его к себе в кабинет... Как и всякая одичавшая энергетика, тварь приручалась с трудом и все время норовила нашкодить.
 


 

Глава 4. НИКОЛАЙ ВЫВЕРЗНЕВ,
ТРИДЦАТЬ ЛЕТ, ПОДПОЛКОВНИК

    — М-милая... — с бесконечным терпением промычал Николай Выверзнев в телефонную трубку. — Это не главное... Главное, что я тебя люблю... И, может быть, женюсь... Но не сейчас... Со временем... Сейчас я занят...
    Наушник взволнованно защебетал, но Николай уже дал отбой. За окном кабинета черной глухой стеной стоял первый час ночи по баклужинскому времени. Подполковник Выверзнев отсоединил рассекреченный телефон и, повернувшись к компьютеру, вновь озадаченно сдвинул брови. Содержимое файла, мягко говоря, обескураживало...
    Оказывается, Президент суверенной Республики Баклужино Глеб Портнягин и Никодим Людской, принявший при пострижении партийную кличку Африкан, в детстве были друзьями. Размолвка у них произошла после неудачного взлома продовольственного склада. Кстати, ни тот, ни другой подельник этого события впоследствии не отрицали и честно писали в анкетах: «Был репрессирован за экономический подрыв тоталитарного режима».
    Причиной неудачи Глеб Портнягин полагал шумное поведение проникшего на склад Никодима Людского. Никодим же в свою очередь обвинял Глеба в невнимательности на стреме. Словом, некоторый срок спустя оба вышли на свободу с чистой совестью и лютой ненавистью друг к другу. Трудно сказать, в какой мере это определило их политическую ориентацию, но только Никодима сразу же после освобождения резко повело в левый экстремизм (считавшийся тогда правым), а Глеба, соответственно, в правый (считавшийся левым).
    Неистово борясь друг с другом, оба довольно быстро обрели известность, а тут как раз Содружество Независимых Государств области приказало долго жить. В районе — да и повсюду — грянули погромы, незаметно переросшие затем в предвыборную кампанию, и два бывших подельника внезапно обнаружили, что уже тягаются — ни много ни мало — за президентское кресло. На выборах в Баклужино, как известно, верх взяли демократически настроенные колдуны, и протопарторг Африкан, спешно перешедший на нелегальное положение, был вскоре объявлен ими лыцким шпионом, каковым, возможно, и являлся.
    Погорел он на попытке похищения образа Богоматери Лыцкой из Баклужинского краеведческого музея. Все старания колдунов зачаровать в помещении замки и оконные решетки к успеху не привели. Однако протопарторга опять выдал шум, что наводит на мысль о невиновности Глеба Портнягина в той давней совместной неудаче. Видимо, взломщик из Африкана изначально был никудышный.
    О случившемся доложили Президенту, и тот приказал завтра же утром доставить задержанного в свой кабинет. Однако встретиться бывшим друзьям было не суждено, поскольку на рассвете протопарторг поистине чудесным образом бежал прямо из камеры предварительного заключения. На охранников напал необоримый сон, решетки и двери отверзлись, и некий светлый муж, личность которого так и не удалось установить, вывел Африкана за руку из темницы, после чего оба исчезли на глазах у потрясенных свидетелей...
    Подполковник Николай Выверзнев вздохнули потянулся к внутреннему телефону.
    — Слушаю... — недружелюбно отозвалась трубка голосом шефа.
    — Толь Толич! А ты уверен, что мы его не завербовали?
    — А в чем дело?
    — Да знаешь ли, побег у него какой-то подозрительный...
    В наушнике сердито посопели.
    — Никто его не завербовывал, — буркнул наконец генерал Лютый. — Сам бежал...
    — Точно?
    — Точно...
    — Ладно, извини...
    Подполковник Выверзнев положил трубку и, недоверчиво покачав головой, снова обратился к монитору. Следующий файл был посвящен деятельности Африкана за кордоном и никаких неожиданностей не преподнес.
    Когда и где незадачливый взломщик пересек государственную границу — неизвестно, но Лыцкая Партиархия встретила его с распростертыми объятиями. Будучи с ходу введен в Политбюро, немедленно призвал к уничтожению светофоров, экстрасенсов и лично Глеба Портнягина. Основал и возглавил движение правых радикалов, организовал группу СМЕРК («Смерть колдунам!»), принял персональное участие в танковом сражении близ хутора Упырники. Далее шли подробности знаменитого подвига протопарторга, которые подполковник со спокойной совестью пробросил, поскольку сам являлся одним из соавторов этого легендарного сражения...
    Совсем недавно стараниями Глеба Портнягина протопарторг был объявлен международным политическим террористом, после чего любовь лыцкого народа к чудотворцу воспылала сильнее прежнего, а Партиарх Всего Лыцка Порфирий назначил Африкана своим преемником...
    Николай снова снял трубку.
    — Толь Толич, а ты уверен, что это вообще Африкан?
    — Я — нет... — ворчливо ответил Лютый. — А Кондратьич — уверен...
    — Какой смысл Африкану возвращаться в Баклужино? Да еще вот так, в открытую! Он что, самоубийца?
    — А хрен его знает! — с досадой откликнулся генерал. — Работай давай...
    Третий файл содержал характеристики и подробное описание всех чудес, совершенных протопарторгом, — с выкладками и чертежами. Хотя в данный момент Николая интересовало всего одно чудо, а именно — сегодняшнее... нет, уже вчерашнее пересечение пограничной реки Чумахлинки...
    Тут ожил и замурлыкал второй городской телефон. Выверзнев не глядя снял трубку, однако стоило ей только оторваться от корпуса, как из наушника посыпался знакомый взволнованный щебет. Лицо красавца подполковника выразило смятение, затем — беспощадность и наконец — стоическую покорность судьбе.
    — М-милая... — с бесконечным терпением в голосе молвил он. — Как ты меня нашла?..
    Дело в том, что по этому номеру с Николаем поддерживали связь исключительно осведомители.
    — Великолепен!.. — пронзительно зачирикало в наушнике. — Ты был просто великолепен!..
    — Я не о том... — с трудом сдерживаясь, процедил он. — Кто тебе дал этот номер?..
    — Песик!.. Мой песик!.. Ты дал мне не только номер!.. Ты дал мне...
    Николай негромко чертыхнулся и, отложив щебечущую трубку на стол, вырубил компьютер. Запер кабинет и, пройдя гулким пустым коридором, рванул узкую окованную железом дверь.
    — Мышей не ловите! — сурово сказал он встрепенувшемуся и крепко заспанному сотруднику. — Там болтунец на проводе повис! Второй раз уже врезается... Специалисты хреновы!..
    Сотрудник испуганно заморгал, раскрыл чемоданчик и начал торопливо раскладывать рамки, прутики, прочие колдовские причиндалы... Николай прикрыл дверь и недовольно оглядел пустой коридор. Кабинет генерала Лютого был в двух шагах.
 

    — Присутствовать — разрешишь?..
    Генерал Лютый был в кабинете не один — с Матвеичем. Подготовка к встрече специальной комиссии ООН шла полным ходом. Столица заранее сияла чистотой, а в пограничную с Лыцком Чумахлу направили два гусеничных крана с гирями — для сноса частного сектора на восточной окраине.
    — Проходи, садись, — буркнул генерал и снова повернулся к ответственному за акцию. — Значит, ты понял, Матвеич?.. Главное — осколков, осколков побольше накидать...
    Подполковник Выверзнев огляделся и присел на один из расставленных вдоль стены стульев, сильно надеясь на скорое окончание беседы.
    — Да осколки уже на месте... — чуть ли не позевывая, отвечал генералу видавший виды Матвеич. — С полигона еще вчера полторы тонны завезли...
    — Ржавые? — с подозрением спросил Лютый.
    — Ну зачем же ржавые? — слегка обиделся тот. — Когда это Матвеич ржавь поставлял?.. Первый сорт осколочки — чистенькие, аж скрипят...
    —Ладно, верю. Теперь — в-шестнадцатых... Работа с населением... Протестов не было?
    Матвеич пожал мятыми плечами и возвел скучающие глаза к высокому потолку — то ли припоминая, то ли дивясь наивности начальства.
    — Да какие там протесты, Толь Толич?.. — молвил он с ленивой укоризной. — Как услышали, что американцы заново все отстроят, сами чуть ломать не принялись. Еле удержали...
    — Вот это правильно, — подумав, одобрил генерал. — Это ты, Матвеич, молодец, что удержал... И чтобы впредь никакой самодеятельности... Да скажи: пусть не жадничают! Нам же еще наверняка гуманитарную помощь подкинут... А то, не дай Бог, мебель, утварь начнут вывозить... И — в-семнадцатых. Когда мы ооновцев этих туда доставим, надо, понимаешь, организовать сломанную песочницу и чтобы в ней маленькая девочка с чем-нибудь этаким играла... Ну, не с боеголовкой, конечно... С обломком стабилизатора, что ли...
    — Организуем... — со вздохом согласился покладистый Матвеич. — Дело нехитрое...
    Без особого интереса разглядывая большой портрет Ефрема Нехорошева, что висел над столом генерала, Николай рассеянно подумал, что разговор пора бы уже и закруглять... Матвеич — мужик надежный. Вон сколько властей пережил — и ни одного серьезного нарекания. Только вот без легкой выволочки его все-таки отпускать не следует...
    — Золотой ты работник, Матвеич, — как бы подслушав мысли подполковника, подвел итог генерал Лютый. — А пьешь много.
    — Норму знаю... — равнодушно отозвался тот, нисколько не удивившись внезапному повороту беседы. Подобные упреки он опять-таки слышал при всех властях.
    — Норму он знает!.. — усмехнулся шеф контрразведки. — А у кого чертик зеленый из правого кармана выглядывает?
    Матвеич недоверчиво взглянул на генерала, потом, видать, вспомнил, что у Лютого есть допуск в пограничный астрал, и с тревогой проверил правый карман пиджака.
    — Не, нету... — с облегчением сообщил он.
    — Есть, есть... — сказал генерал. — Просто ты его пока не видишь, а я уже вижу... Ладно, иди... И уменьшай рацион, Матвеич, уменьшай... Сгоришь ведь на работе... И креститься прекращай... публично... Ты ж не в Лыцке, ты в Баклужино!..
    Не выразив ни малейшего волнения на помятом и ношеном — под стать пиджаку — личике, Матвеич поднялся с кресла и неспешно двинулся к выходу. Уменьшать рацион пошел...
    — Запугал мужика... — не без иронии заметил Выверзнев, когда дверь за Матвеичем закрылась.
    — Его запугаешь... — ворчливо откликнулся Лютый. — Что у тебя?
    Николай пересел на теплый стул, только что освобожденный Матвеичем, и проникновенно взглянул на шефа:
    — Толь Толич! Ну ты установку хотя бы уточнить можешь?
    — Не могу.
    — Нет, ну вот что я должен конкретно сделать?.. Уничтожить Африкана? Арестовать Африкана?
    — Прежде всего найти Африкана.
    — Хорошо. Нашел. Дальше!
    — Ты найди сначала...
    — Да Толь Толич! Мне же сейчас ребят в засаду сажать! Их же проинструктировать надо... Ну вот появляется Африкан в краеведческом, лезет прямиком к чудотворной. Вязать его?
    — Вязать.
    — Ладно. Стали вязать. Не вяжется... Открывать огонь на поражение?
    — Стоп! Почему не вяжется?
    — Н-ну... чудотворец ведь... Опять же икона рядом...
    — Но ведь в прошлый-то раз — повязали.
    — Сравнил! В прошлый раз! Да кем он тогда, был? Главарем подполья... Ни авторитета, ни поддержки... А теперь?.. Чуть ли не первый чудотворец региона! Ну ты сам прикинь...
    Генерал Лютый с крайне утомленным видом отер сначала одну бровь, потом — другую.
    — Достал ты меня, Коля... — искренне признался он. — Чего ты хочешь-то?
    Подполковник Выверзнев поскучнел, закручинился:
    — Может, подойти еще раз к Кондратьичу, уточнить...
    — А кто подходить будет? — с живым любопытством спросил генерал Лютый.
    — Ну не я же!..
    — Значит, я, да? — Ласково глядя на Николая Выверзнева, генерал покивал мудрой седеющей головой. — Не, Коль, не прокатит, даже не надейся... Не в духе сейчас Кондратьич, а на часах уже, глянь, начало второго... Еще, не дай Бог, опетушит спросонья — одним заклинанием... Другие вопросы есть?
    Страдальчески сморщась, Выверзнев почесал переносицу.
    — Знаешь, если честно... В гробу я видал этого Африкана! А вот Кондратьич... Они ж ведь в детстве друганы были...
    — Мало ли что были! Теперь-то — враги...
    — Враги... Вражда — это, знаешь, продолжение дружбы иными средствами. Шмальнешь ненароком — потом всю жизнь не отмоешься... Толь Толич! Нутром чую: что-то здесь не то... Ну на кой ему ляд было устраивать весь этот цирк на воде?.. Рядом с мостом! На свету... А домовой? Вот ты можешь себе представить второе лицо Лыцкой Партиархии с домовым на руках?..
    Генерал Лютый посмотрел на расстроенного вконец Николая, вздохнул, поднялся и, обогнув стол, ободряюще потрепал по плечу.
    — Коль, — жалобно сказал он, — ну ты сам подумай: кого мне еще бросить на Африкана?.. Только тебя. Дело-то, видишь, сложное, ответственное... — Как-то незаметно он поднял подполковника со стула, приобнял дружески и, продолжая заговаривать зубы, повел к дверям. — Вот, послушай: ловили мы однажды маньяка-террориста... Представляешь, взрывал скрипичные квартеты! Причем заряды, гад, закладывал — крыши с театров сносило... И с кем мы тогда только не консультировались! С психиатрами, с музыкантами... А потом оказалось: нормальный антисемит... Так что, может, и здесь все просто...
    С этими словами он выставил Николая в коридор и прикрыл за ним дверь. Тот выматерился вполголоса, но, делать нечего, пошел к себе... Рассказанная шефом байка нисколько его не успокоила. Кто-кто, а уж Николай Выверзнев доподлинно знал, что до распада Сусловской области Толь Толич был участковым и, стало быть, вести дела о террористических актах никак не мог...
    На полдороге подполковнику встретился крепко заспанный сотрудник, с недоумением взиравший на рамку в собственных руках. Рамка лениво проворачивалась то по часовой стрелке, то против оной... Процесс этот почему-то сильно напоминал позевывание.
    — Ну, что? — недружелюбно спросил Николай. Сотрудник виновато пожал плечами:
    — Да вот не нащупал пока... Может, молчит, затаился...
    Выверзнев желчно усмехнулся и двинулся дальше. Отпер кабинет, вошел. Лежащая на столе трубка продолжала щебетать. Возникло острое желание вернуться в коридор, притащить сюда за шиворот этого недоумка с его ублюдочной рамкой и натыкать заспанной мордой прямо в чирикающий наушник.
    Николай сел за стол, положил трубку и включил компьютер. Но пока тот грузился, телефон замурлыкал снова.
    — Слушаю... — буркнул Николай.
    — Песик, нас опять разъединили...
    Бли-ин!.. Подполковник Выверзнев ошалело взглянул на отнятую от уха трубку. Стало быть, не болтунец... Когда же он, в самом деле, дал ей этот номер?.. Пьяный был, что ли?..
 

    Посадив ребят в засаду, Николай умышленно покинул здание музея не через служебный, а через парадный ход. Прикуривая, постоял на крыльце, огляделся. Под белыми лампами фонарей мерцали вымытые со стиральным порошком влажные еще асфальты, молочно сияла зебра перехода. Вдалеке помигивали светофоры, и Николаю вспомнилось вдруг, что в Лыцке уличным движением управляют регулировщики, ибо светофор и Люцифер — один черт по смыслу...
    На территории Баклужино успешно действовало не менее семи иностранных разведок (прочие — не в счет). Поэтому не следовало даже надеяться, что такая серьезная акция, как засада в краеведческом музее, не привлечет всеобщего внимания... Можно, конечно, было бы провести ее и на высшем уровне секретности, ненавязчиво внедрить ребят в музейный персонал, но вот тогда бы все и впрямь насторожились — от Лыцка до Каракалпакии... Честно говоря, будь на то воля Николая — своими бы руками смастерил и повесил на парадную дверь табличку: «Внимание! В музее — засада». Специально для Африкана...
    — Добрый вечер, Николай Саныч... Прогуливаетесь?..
    Приподнятая светлая шляпа над сребристо опушенной лысиной и старательная, как у черепа, улыбка...
    — Добрый, добрый... — улыбнулся в ответ Николай. — Вот вышел, знаете, воздухом подышать...
    Ни хрена себе вечер — утро скоро! Кстати, раскланявшийся с Выверзневым старикан числился у него в списке как заведомо работающий на красноярскую разведку и, предположительно, подрабатывающий в оренбургской. Впрочем, население в суверенной Республике Баклужино было маленькое, поэтому каждый на кого-нибудь да работал. Не на тех, так на других.
    Николай шел по гулким ночным тротуарам, пытаясь не думать о порученном ему деле. Рано. Вот накопим фактов — тогда и подумаем... Гораздо полезнее было поразмыслить над тем, как это он ухитрился рассекретить свой служебный номер. Песик...
    Нет, абсолютно точно: сам он ей номера не сообщал. Стало быть, кто-то из осведомителей...  Николай мысленно проглядел список лучших своих стукачей. В той или иной степени все они были знакомы с Никой Невыразиновой. То есть номер она могла вытрясти из кого угодно... М-да, ситуация...
    Стараниями Глеба Портнягина районный центр помаленьку обретал столичный лоск. Беззвучно полыхали рекламы. Бродвей. Посреди площади на низком гранитном цоколе сияла Царь-ступа. Отбитый кусок был аккуратно прислонен к чугунному тулову... Потом загремело, заклацало, и мимо Выверзнева, вырвавшись из бетонной норы, прокатил недавно пущенный скоростной трамвай — надо полагать, последний на сегодня…
    Точнее — на вчера... Миновав трехэтажное розовое здание консерватории (бывшая музыкальная школа), подполковник закурил еще одну сигарету и свернул с проспекта в переулок. Сразу же повеяло старым Баклужино. Фонари не горели. Тихо ботала по древесной фене потрепанная черная листва да невидимая мелкая собачонка тявкала тоненько и отрывисто — как в бутылку.
 

    Звонок не работал, пришлось стучать. Дверь Николаю открыл щуплый, похожий на подростка мужичок. На вид ему можно было дать и тридцать, и сорок, а со зла и все сорок пять лет. На самом же деле безработному Максиму Крохотову, как значилось в одном из поминальничков подполковника Выверзнева, стукнуло недавно пятьдесят два года.
    Сна — ни в одном глазу, что, впрочем, естественно, ибо о предстоящем визите Крохотов был предупрежден заранее.
    — Здравствуй-здравствуй... — рассеянно отозвался на его приветствие Николай и, войдя, окинул утомленным оком скудную обстановку. — Как жизнь молодая?..
    Поговорили о жизни, об отсутствии в ней счастья, о ценах. Выверзнев ненавязчиво предложил некую толику денег. Хозяин столь же ненавязчиво ее принял.
    — Пройтись не желаешь? — спросил Николай.
    — С вами? — опасливо уточнил тот.
    — Нет, без меня... Ночь, кстати, великолепная... Воздух, звезды...
    — А гулять долго?
    — Часика полтора...
    Выпроводив хозяина, подполковник запер за ним дверь и, пройдя на кухню, наглухо задернул ветхую занавеску. Затем с видом решившего застрелиться запустил правую руку под мышку, но извлек отнюдь не ствол, а всего-навсего пластиковый пакет со сливками. Вскрыл, вылил половину содержимого в мисочку, установил ее в центре хромого кухонного стола, снял гипсовую решетку, прикрывавшую жерло вентиляционного хода, и произвел тихий условный свист. После чего присел к столу — и стал ждать.
    Вскоре в черной квадратной дыре возникло мохнатое личико и опасливо повело выпуклыми глазенками.
    — Порядок, порядок... — успокоил его Николай. — Можешь не проверять... А я вон тебе эстонских сливок принес... Ты ведь любишь эстонские?..
    Согнутым пальцем он подтолкнул миску поближе, и выпуклые глазенки вспыхнули. Домовой проворно сбежал на коготках по стенке, мигом очутился на столе и, блаженно заурчав, окунул мордашку в импортный продукт.
    — А Череп с Есаулом разбираться будет... — сообщил он, чмокая и облизываясь. — Есаул его в прошлой жизни на пятнадцать сребреников кинул... Это им астролог рассказал, только его уже замочили...
    — Да ты поешь сначала... Поболтать успеем...
    Закинув ногу за ногу, Николай курил и поглядывал на гостя с дружелюбной усталой улыбкой. Верный заветам незабвенного шефа охранки Сергея Васильевича Зубатова, он полагал дурной привычкой сразу же брать осведомителя в оборот и вытрясать из него нужные сведения... Стукача надо любить. Ты сначала с ним потолкуй, поговори по душам, узнай, не нуждается ли в чем, помоги при возможности... А сведения он и сам тебе все выложит.
    Лахудриком Николай дорожил. Этот домовой, доставшийся контрразведке Баклужино в наследство от советского режима, когда-то работал на КГБ, а в 1950 году, сразу после раскола нечистой силы, был даже внедрен в ряды катакомбных. Очень любил сливки.
    Размашисто вылизав миску, он утерся, сел на корточки и, сияя глазенками, принялся взахлеб делиться новостями:
    — А Череп говорит: включаю счетчик с Ирода Антипы... А там с Ирода такое накапало!.. Да еще и по курсу... Все на ушах, из Тирасполя бригада едет...
    — Да ладно тебе... — благодушно прервал его Выверзнев. — Сам-то как живешь? Давно ведь не виделись...
    Честно сказать, разборки баклужинской мафии, пусть даже и осложненные интервенцией зарубежного криминалитета, сейчас его трогали мало.
    Плечики Лахудрика брезгливо передернулись под гороховой шерсткой.
    — Беженцы достали... — посетовал он.
    — Беженцы? — с проблеском интереса спросил Николай. — Откуда?
    —Да эти, чумахлинские...
    — А-а... Там же завтра два квартала под снос! А что за беженцы? Люди или домовые?..
    — Да и те, и другие, — безрадостно отозвался Лахудрик. — Такой колхоз! Деревня — она и есть деревня... Нет, ну вот чего они сюда прутся? В Чумахле им, что ли, места мало?
    Николай Выверзнев с сочувствием поцокал языком.
    — А дымчатые есть?
    — Лыцкие, что ли?.. Тоже хватает... Вроде и границу закрыли, и блокпост закляли — нет, как-то вот все равно просачиваются... Житья уже от них никакого!.. Кормильчик со своими бойцами от мафиозных структур заказы принимает — на полтергейст! Это как? Достойно?.. Да никогда у нас такого раньше не было...
    — А ты лыцких-то... всех знаешь?..
    Лахудрик запнулся. Над занавеской в черном окне желтела однобокая луна. Тусклая — как лампочка в подъезде.
    — В столице?.. Н-ну, в общем, да... Кого больше, кого меньше... А кто нужен?
    — Хм... — В раздумье подполковник Выверзнев смял лицо ладонью. — Пока не знаю... — признался он, отнимая ладонь. — Но кто-то должен появиться. Причем не сегодня-завтра...
    Лахудрик внимательно взглянул на Николая и уразумел, что разговор уже идет всерьез.
    — Дымчатый? — настороженно уточнил он.
    — Дымчатый... Средних размеров... И-и... пожалуй, все. Перешел границу этой ночью... Точнее — был перенесен... — Николай подумал. — Кем-то из Лыцких Чудотворцев. Вряд ли он станет этим хвастаться перед братвой, но может проговориться и случайно...
    — Так они что?.. Вместе границу переходили?..
    — Вместе...
    Лахудрик сидел неподвижно и лишь озадаченно помаргивал. То, что он сейчас услышал от подполковника, представлялось ему невероятным. Да и перетрусил вдобавок домовичок... С Лыцкими Чудотворцами шутки плохи... Плеснет святой водой — и прощай, Баклужино, здравствуй, астрал!..
    — А я что?..
    — Ничего... Как объявится — скажешь...
    Лахудрик все еще колебался. Николай крякнул, нахмурился и снова потянулся к пакету.
    — Ты... это... — сказал он, пододвигая миску поближе. — Еще сливок хочешь?..
 


 

Глава 5. АФРИКАН,
СОРОК ЧЕТЫРЕ ГОДА, ПРОТОПАРТОРГ

    Когда какая-то зловредная мелюзга дерзнула пощекотать из-под воды левую пятку, Африкан, достигший уже к тому времени середины Чумахлинки, ощутил легкий испуг. Ему представилось вдруг, что вот сейчас, именно в этот миг, Партиарх Порфирий, брезгливо поджав губы, вычеркивает его из списка чудотворцев — и холодная темная вода тут же расступается под босыми подошвами. А плавать Африкан и вправду не умел...
    Хотя, конечно, не все так просто... Единым росчерком пера харизмы не лишишь. Пока толпа верит в своего избранника — тот не утонет ни при каких обстоятельствах. Даже когда слух об отставке достигнет людских ушей, поверят ему далеко не сразу. Должна пройти неделя, а то и две, прежде чем средства массовой информации убедят население, что народный любимец лишь прикидывался таковым. Однако и в этом случае наверняка останется какое-то количество непереубежденных упрямцев. Разумеется, по воде при такой поддержке не прогуляешься, а вот чудо помельче можно и сотворить...
    Потом с лыцкого берега полетели пули, и Африкану стало не до сомнений. Обозлившись, он проклял пулемет, а заодно и безымянного подводного щекотунчика...
    Кстати, вскарабкаться на двухметровый обрыв по вымытым из грунта извивам толстых корней оказалось куда труднее, нежели пешком в шквалах прожекторного света пересечь при пулеметном огне разлившуюся Чумахлинку. На всякий случай протопарторг, выбравшись на сушу, сразу же отвел глаза прожектористам, и оба луча, потеряв нарушителя, слепо зашарили по берегу. От близости холодной воды поламывало суставы. Покряхтывая, опальный чудотворец присел на какую-то корягу и бережно открепил от рясы приблудившегося домовичка.
    — Ну вот... — протяжно молвил он. — Давай-ка, друг Анчутка, для начала отдышимся...
    Суматоха на мосту всполошила всю потустороннюю живность. Придремавшее в кроне вербы крупное аукало, одурев спросонок, вскинулось и огласило рощицу рублеными командами, тяжким буханьем сапог, собачьим лаем... Вне всякого сомнения, там, вдалеке, баклужинцы подняли заставу в ружье.
    — Бежим!.. — вскрикнул ополоумевший от страха Анчутка.
    Африкан неспешно повернулся к домовому и, вздернув пегие брови, оглядел его с головенки до пяточек. Честно сказать, он и сам не понимал до конца, что его побудило взять под покровительство эту мелкую пушистую нечисть. Ну что ж... Говорят, у каждого антисемита есть свой любимый еврей. Так почему бы протопарторгу Африкану не обзавестись любимчиком из домовых?..
    Протопарторг насупился, снял с плеча висящие на шнурках ботинки и, как бы не слыша приближающегося шума, принялся обуваться. Порфирию о его бегстве, несомненно, уже доложили. А назавтра Партиарху станет известно и о нынешней пограничной заварухе. Еще день он будет колебаться, а потом... Кстати, а что потом? Как бы сам Африкан поступил на месте Порфирия? Во всяком случае, взять и объявить во всеуслышание ближайшего своего соратника беглецом и ренегатом он бы не решился...
    Широкое лицо чудотворца было скорбно-задумчиво. Вокруг примыкающей к обрыву лужайки металась незримая простому люду мелкая лесная погань: заблудилки, спотыкалки, толканчики... На саму лужайку даже и не совались — отпугивала алая аура Африкана. Просунулось в развилину стволов очумелое рыльце лешего. Хозяин рощицы испуганно повел круглыми бельмами, шевельнул вывороченными ноздрями — и сгинул. Анчутку он не приметил. Хотя будь домовичок один — нипочем бы ему не укрыться от приметливой родни...
    Потом кто-то по-кабаньи проломился через кустарник и страшно скомандовал:
    — Стой! Руки за голову!
    Анчутка в ужасе схватил протопарторга за ногу, мешая шнуровать ботинок. Тот поднял голову и различил в двух шагах перед собой кряжистого отрока в каске и в бронежилете поверх пятнистого комбинезона. Потопал обутой ногой и недовольно кивнул в сторону чернеющей в сумерках осины. Пограничник тут же перенацелил автомат и, мягкой тяжелой поступью подойдя к дереву, уперся стволом в кору. Привычными движениями обыскал осину, нашарил сучок, нахмурился.
    — Контрабанда?.. — недобро осведомился он. — А ну-ка документы!.. Куда?! Руки за голову, я сказал!.. Сам достану...
    Африкан принялся за второй ботинок. Пограничник с угрюмым сопеньем изучал в свете фонарика сорванный с дерева нежный молодой листок.
    — Справка об освобождении?.. Мало того, что рецидивист, так ты еще и шпионов переправляешь?.. Говори, сука, где клиент! Где этот, в рясе?..
    Потянуло легким ночным ветерком. Листва осины сбивчиво забормотала. Пограничник выслушал древесный лепет с тяжелым недоверием. Тем временем через кустарник проломился еще один пятнистый в бронежилете и, кинув быстрый взгляд в сторону товарища, проверяющего документы, устремился к берегу.
    — Хлюпало! — с плаксивой угрозой в голосе взвыл он, склоняясь над обрывом. — Ну ты что ж ершей не ловишь, черт пучеглазый!.. Водяной, называется! Лыцку продался?..
    Внизу плеснуло, зашуршал осыпающийся по крутизне песок, заскрипели, затрещали вымытые из берега древесные корни. Кто-то карабкался по круче. Вскоре на край ее легла лапа с перепонками, потом показалась жалобная лягушачья морда. Глаза — как волдыри.
    — Ну да, не ловлю!.. — заныл в ответ речной житель. — Я его еще в нейтральных водах щекотать начал. Вот!.. — И, болезненно скривившись, бледный одутловатый Хлюпало (кстати, подозрительно похожий на скрывшегося от правосудия Бормана) предъявил скрюченный, сильно распухший палец, которым он, судя по всему, и пытался пощекотать нарушителя из-под воды. — Тут же судорогой свело!..
    Странные какие-то пошли водяные: ни бороды, ни волос — так, какая-то щетинка зеленоватая... Бритый он, что ли?..
    Африкан притопнул туго зашнурованным ботинком и, кряхтя, поднялся с коряги. По всем прикидкам выходило, что статуса чудотворца его в ближайшие несколько дней лишить не посмеют...
    — Лохи... — со вздохом подытожил он, не без ехидства оглядев собравшуюся на берегу компанию. — Пошли, Анчутка...
 


 

*      *      *

    Ночь была чернее Африкановой рясы и с такими же бурыми подпалинами. По левую руку, надо полагать, лежали невидимые пруды: там гремел сатанинский хохот лягушек. Вдали звездной россыпью мерцала окраина Чумахлы (второго по величине города суверенной Республики Баклужино), а шагах в сорока желтели три окошка стоящего на отшибе домика. В их-то сторону и направлялся неспешным уверенным шагом опальный протопарторг. Кстати, а почему окон три, когда должно быть два? Ах, это у него еще и дверь настежь распахнута... Не решающийся отстать Анчутка семенил рядом.
    — Нельзя мне туда... — скулил он, отваживаясь время от времени легонько дернуть спутника за подол. — Домовой увидит, что мы вместе, братве расскажет... Свои же со свету сживут...
    — А по-другому и не бывает... — дружески утешил его Африкан. — Только, слышь, мнится мне, Анчутка, никакого уже домового там нет. Ни домового, ни дворового, ни чердачного.
    Протопарторг отворил калитку. Три полотнища желтоватого света пересекали отцветающий сад. Безумствовала сирень. Анчутка повел ноздрями, повеселел и больше за подол не дергал. Видимо, понял, что Африкан прав: был домовой, да недавно съехал...
    Переступив порожек, оба оказались в разоренной кухне, где за покрытым прожженной клеенкой колченогим столом сидел, пригорюнившись, сильно пьяный хозяин — волосатый до невозможности. Заслышав писк половицы под грузной стопой Африкана, он медленно поднял заросшее до глаз лицо и непонимающе уставился на вошедших. Потряс всклокоченной головой — и снова уставился. Ошалело поскреб ногтями то место, где борода у него переходила в брови... Трезвел на глазах.
    — Ну, здравствуй, Виталя... — задушевно молвил Африкан. — Узнаешь?.. Вот обещал вернуться — и вернулся...
    — Ты... с ума сошел... — выговорил наконец хозяин.
    — Ну, с ума-то я, положим, сошел давно... — усмехнувшись, напомнил Африкан. — А вот в Лыцке чуть было не выздоровел. Ладно спохватился вовремя! Нет, думаю, пора в Баклужино. А то, глядишь, и впрямь за нормального принимать начнут...
    Протопарторг покряхтел, потоптался, озираясь. Шеи у него, можно сказать, не было, поэтому приходилось Африкану разворачиваться всем корпусом. Сорванная занавеска, на полу — осколки, сор, клочья обоев. Над колченогим столом — светлый прямоугольник от снятой картины (от иконы пятно остается других очертаний и поменьше)... Мерзость запустения. Обычно жилье выглядит подобным образом после эвакуации.
    — А что это у тебя такой бардак? — озадаченно спросил гость. — И дверь — настежь... Разводишься, что ли?..
    — Зачем пришел?.. — выдохнул хозяин, со страхом глядя на Африкана.
    — Зачем? — Африкан еще раз огляделся, присел на шаткий табурет. — Хочу, Виталя, кое о чем народу напомнить... Хватит! Пожили вы тут тихо-мирно при Глебе Портнягине... — Ожег темным взором из-под насупленных пегих бровей. — Примкнешь?
    Пористый нос Витали (единственный голый участок лица) стал крахмально-бел. Безумные глаза остановились на початой бутылке. Судорожным движением Виталя ухватил ее за горлышко и попытался наполнить небольшой граненый стаканчик. Далее началось нечто странное и непонятное: водка с бульканьем покидала бутылку, а вот стакан оставался пустым. Вовремя сообразив, что рискует остаться вообще без спиртного, хозяин столь же судорожно отставил обе емкости на край стола.
    — Что скажешь? — сурово спросил чудотворец.
    Часто, по-собачьи дыша, Виталя смотрел на протопарторга. Наконец отвел глаза и замотал кудлатой головой.
    — М-м... н-нет... — промычал он, будто от боли. — Н-не проси... Завязал я с политикой... Полгода уже как завязал... Партбилет сжег, икону спрятал, орден — тоже... Зря ты пришел, Никодим... У меня ведь жена, дети...
    — Где? — хмуро поинтересовался Африкан, именуемый в данном случае Никодимом.
    — Что — где?..
    — Ну, жена, дети...
    Хозяин очумело огляделся. Ни детей, ни супруги в пределах кухоньки не наблюдалось.
    — А-а... — понимающе протянул он. — Переехали... Ну а я уж завтра... с утра...
    Потянулся к бутылке, но тут же отдернул руку и, опасливо взглянув на Африкана, вытер взмокшие ладони о рубаху.
    — Ничего у тебя не выйдет... — хрипло предупредил он, вроде бы протрезвев окончательно. — Тогда не вышло, а уж теперь — тем более. Старики — пуганые все, а молодым идеи — до фени...
    — А подполье?
    Виталя скривился и махнул рукой:
    — Распалось...
    — Так сразу и распалось? — не поверил Африкан.
    — Ну, не сразу, конечно... — с неохотой признал Виталя. — В позапрошлом году митинг вон в столице устроили... демонстрацию провели... с зеркалами...
    — С зеркалами?..
    — Н-ну... чтобы сами все увидели... до чего их колдуны довели...
    — Это, что ли, когда вас из водометов разгоняли?
    Виталя заморгал, взметнул мохнатое личико.
    — Из каких водометов? — ошалело переспросил он.
    — В «Краснознаменном вертограде» статья была, — пояснил Африкан. — Водой поливали, дубинками чистили...
    Слегка отшатнувшись, Виталя испуганно глядел на Африкана.
    — Не-е... — растерянно сказал он наконец. — Все честь по чести: митинг санкционированный, демонстрация — тоже...
    — А кто санкцию давал? — желчно осведомился Африкан. — Сам небось Глеб Портнягин?
    Виталя ссутулился и уронил голову на грудь.
    — Дожили... — с горечью сказал Африкан. — У поганого колдуна разрешение клянчить... Причем на что! На проявление народного гнева... Эх!..
    Замолчал, потом вдруг протянул по-хозяйски растопыренную пятерню через стол, взял бутылку, осмотрел неодобрительно... С яркой этикетки на него глумливо воззрился козлобородый старик. «Nehorosheff. Водка высшего качества. Розлито и заряжено там-то и там-то... Остерегайтесь подделки...»
    — Ну а со стороны колдунов провокации-то хоть были?.. — с надеждой спросил Африкан, возвращая бутылку на стол. — Во время митинга...
    — Да нас менты охраняли... — виновато сказал Виталя. — Нет, ну были, конечно... — тут же поспешил исправиться он. — Ведьмы баклужинские порчу навести хотели...
    — И что?
    — Тут же их и загребли... У двоих лицензию отобрали на год... Ворожить можно, а все остальное — нельзя... Вот с тех пор вроде больше акций не проводилось...
    Последовало тягостное продолжительное молчание.
    — Та-ак... — протянул наконец Африкан. — Порадовал... Ну а вожаки? Тоже врассыпную?
    — А Бог их знает... — с тоской сказал Виталя. — Клим вроде в коммерцию подался, а Панкрат и вовсе — в теневики.
    — То есть экспроприацию все же проводит? — встрепенулся Африкан.
    — Да проводить-то — проводит... — уныло откликнулся хозяин. — Банк вот взял, говорят, на прошлой неделе... Но ведь это он так уже, без политики...
    Устыдился — и смолк.
    — Эх, Виталя, Виталя... —с упреком сказал Африкан. — Такое подполье вам оставил, а вы...
    Хозяин всхлипнул.
    — Да ты посмотри на меня! — жалобно вскричал он. — Ты посмотри! Ну какой из меня подпольщик? Да! Опустился! Да!.. Телевизор не смотрю, радио не слушаю, газет не читаю... Вон, видишь? — Виталя не глядя ткнул пальцем в репродуктор с болтающимся обрывком провода. — Не тот я уже, Никодим, не тот... Да и ты тоже...
    Африкан вздрогнул и медленно повернулся к хозяину. Виталя поперхнулся.
    — Н-ну... сам вон уже с нечистой силой знаешься... — шепотом пояснил он, робко указав наслезенными глазами на попятившегося Анчутку. В присутствии Африкана тот не посмел стать невидимым и лишь плотнее вжался в угол.
    Некоторое время оба смотрели на домового.
    — А что ж?.. — глухо, с остановками заговорил Африкан. — Для святого дела и нечисть сгодится... Честных людей, я гляжу, не осталось — значит будем с домовыми работать...
    Виталя вскинул затравленные глаза и, ощерив руины зубов, с треском рванул ворот рубахи.
    — Не трави душу, Никодим... — сипло взмолился он. — Замолчи!..
    Африкан встал. Широкое лицо его набрякло, потемнело.
    — Если я сейчас замолчу, — с трудом одолевая каждое слово, выговорил он, — камни возопиют... Да что там камни!
    Неистово махнул рукой — и в сломанном репродукторе что-то треснуло, зашуршало, а в следующий миг в мертвый динамик непостижимым образом прорвалась вечерняя передача Лыцкого радио. Звенящий детский голос декламировал самозабвенно:

Когда Христос был маленький,
С курчавой головой...

    — Не смей!.. — Виталя вскочил, кинулся к репродуктору. Сорвав со стены, с маху метнул об пол и с хрустом раздавил каблуком...

Он тоже бегал в валенках
По горке ледяной... —

как ни в чем не бывало продолжал ликовать расплющенный в лепешку динамик.
    Виталя взвыл, схватил репродуктор и, вылетев в открытую настежь дверь, кинулся к колодцу.

В просторы иудейские
Зашвыривал снежки... —

прозвенело напоследок. Далее послышался гулкий всплеск — и все стихло. Затем в проеме, пошатываясь, возник Виталя. Даже сквозь обильную волосатость заметно было, что лицо у него — искаженное.
    — Уходи... — обессиленно выдохнул он. Набычась, протопарторг двинулся к двери. Анчутка метнулся за ним. Оказавшись на пороге, Африкан плюнул и, не стесняясь хозяина, отряс прах с высоких солдатских ботинок.
    — Именем революции, — процедил он. — Лежать этому дому в развалинах...
Оставшийся в одиночестве хозяин проклятого жилья нагнулся над продырявленным порожком. Гневный плевок протопарторга прожег кирпичи насквозь. Виталя издал слабый стон и побрел к столу. Хотел вылить остатки зелья в стаканчик — как вдруг замер, припомнив, видать, о том, что стряслось минут пять назад, и на всякий случай допил водку прямо из горлышка.
    — В развалинах, в развалинах... — горестно передразнил он, роняя бутылку на пол. — А то я сам не знаю, что завтра ломать придут!..
 

*      *       *

    — Ну что, друг Анчутка? — задумчиво молвил Африкан. — Где ночевать-то будем? По-партизански или в Чумахле ночлега попросим?..
    Домовой беспомощно завертел пушистой головенкой. Слева чернел лесок, справа дробно сияла в ночи окраина Чумахлы.
    — Да ты не бойся... — успокоил Африкан своего пугливого спутника. — Никто тебя братве не заложит... Если какая нечисть в хате — я ее в два счета выставлю... Скажу: «Сгинь!» — и сгинет...
    Услышав страшное слово, Анчутка вздрогнул и сжался по привычке в комочек. Однако тут же сообразил, что произнесено оно было не в сердцах, добродушно и, стало быть, силы не возымеет.
Глазенки домового вспыхнули.
    — Сгинь! — повторил он в восторге. И, подумав, добавил злорадно: — Контр-ра!..
    Африкан хмыкнул и покачал большой выпуклой плешью.
    — Ты гляди... — подивился он. — Ловко у тебя выходит! С ГПУ небось сотрудничал?
    Анчутка потупился:
    — С НКВД...
    — Ну то-то я смотрю...
    Кажется, протопарторг хотел добавить еще пару ободряющих слов, но тут окраина Чумахлы — исчезла. Только что сияла рассыпчато, лучилась — и вдруг беззвучно канула во тьму.
    — Свет, что ли, вырубили?.. — озадаченно пробормотал Африкан. — Прям как в Лыцке...
    Однако чем ближе подходили они к Чумахле, тем яснее становилось обоим, что окраину погрузили во мрак с умыслом. Два квартала частного сектора патрулировались: ночь была буквально издырявлена карманными фонариками. В тесной улочке Африкану с Анчуткой встретились двое в милицейской форме. Не остановили, понятно, не окликнули, прошли мимо...
    —У, ш-шакалы... — приглушенно возмущался один из них. — Нет, ну я понимаю: выселили, оцепили... Но обесточивать-то зачем? Специально для мародеров, что ли?..
    — Так мародеры и обесточили, — ворчливо отвечал ему второй. — Перекусили провод — и готово дело...
    — Починить, что ли, долго?
    — Да они монтеру в чемоданчик смык-траву подложили... — сквозь зубы пояснил более информированный. — Монтер на столб залез — и ни пассатижи не разожмет, ни кусачки... А пока за другим инструментом бегали, эти падлы еще с трех пролетов провода поснимали... Вздорожал алюминий... — с сокрушенным вздохом добавил он.
    Африкан приостановился, нахмурился и долго смотрел вслед патрульным. Частный сектор был оставлен не только людьми, но и домовыми... Несомненно, затевалось нечто грандиозное, наверняка лично одобренное Президентом — и, стало быть, мерзопакостное... Впрочем, нет худа без добра: выбирай любой дом — и ночуй.
    Пока добрались до первого перекрестка, столкнулись еще с тремя патрулями. Ободренный дружеским отношением Африкана, Анчутка расхулиганился и принялся гасить ментам фонарики — сажал батарейки, с наслаждением выпивая из них весь заряд.
    — Ну ты это... — недовольно сказал ему наконец Африкан. — Не зарывайся, слышь?..
    Анчутка тут же прижух, а вскоре им подвернулся домишко с относительно целыми стеклами, приглянувшийся обоим. То ли прежние хозяева были слишком зажиточны, то ли просто беспечны, но, съезжая, они оставили даже кое-что из мебели. Лампочку — и ту поленились вывинтить. Съестного, правда, не обнаружилось, но ни Африкана, ни Анчутку это особо не расстроило. Домовому — и крошки довольно, а протопарторг после нелегального перехода границы — постился.
    — Зажги!.. — азартно предложил Анчутка, тыча пальцем в лампочку, но Африкан лишь покачал головой.
    — Зажечь-то недолго... — молвил он. — Только ни к чему нам сейчас, Анчутка, лишние чудеса... Провода-то обрезаны... Слышал, что менты говорили?.. Тут же на свет и сбегутся...
    Анчутка покрутился еще немного в трех имеющихся комнатах, проверил все углы, побегал по стенам, по потолку, и наконец отправился спать на чердак. А Африкан влез на скрипучий топчан и, подложив руку под голову, долго лежал, глядя в тяжком раздумье на смутно белеющий потолок...
    Было над чем призадуматься...
 

*      *      *

    Когда любимец народа и верный соратник вождя гибнет вдруг от руки убийцы, обыватель, конечно, вправе полагать, что виною всему враги. Во-первых, ему так сказали. Во-вторых, он и сам давно уже заподозрил, что по ту сторону баррикады собрались одни идиоты.
     Ну а разве нет?
    Мало того, что неосторожным террористическим актом эти, прости Господи, недоумки сильно повредили своей политической репутации, вызвали волну народного гнева, — они ведь, получается, еще и выполнили чужую работу! Бесплатно и в ущерб себе.
    Представьте облегченный вздох вождя, на чье место нагло и откровенно метил покойный, представьте тихое ликование того, кто, в свою очередь, метил на место покойного...
    Нет-нет, всему есть предел, даже человеческому идиотизму. Враги-то они — враги, но ведь не себе же!..
    Короче, не будем заблуждаться. Мочат всегда свои. Причем на вождей покушения удаются куда реже, чем на соратников. Да оно и понятно: какой же дурак даст санкцию на собственный отстрел!
    Именно в соратники угодил протопарторг Африкан после того, как Партиарх Всего Лыцка Порфирий, и раньше с тревогой следивший за подвигами лидера правых радикалов, приревновал его к народу и объявил в отместку своим преемником.
    Жизнь Африкана повисла на волоске. Количество завистников умножилось настолько, что лучше бы протопарторга переехало самоходным орудием «фердинанд» с известной картины художника Леонтия Досюды!.. А вскоре в беседе с наркомом инквизиции Партиарх посоветовал усилить личную охрану соратника и сослался при этом на недавний дурной сон, о чем тут же стало известно Африкану.
    Что это значит — можно было не объяснять... Теперь перед Никодимом Людским лежали три пути. Один уже был пройден когда-то Троцким, второй — Кировым, третий — Че Геварой. Смерть пламенного протопарторга неминуемо бы свалили на баклужинских шпионов, но Африкана это не утешало ни в малейшей степени.
 

    Во втором часу ночи пожаловали мародеры. Африкан слышал, как они шушукаются на крылечке и все никак не решатся войти.
    — ...нехорошее место... — придушенно сипел один. — Слышь, ладаном тянет...
    — Ладан-то откуда?..
    — А хрен его знает! Может, с Чумахлинки нанесло... Тут до Лыцка рукой подать...
    Переступить порог дома они так и не отважились. Осторожно открепили гвоздодером наличники — и сгинули.
    Снаружи начинал накрапывать мелкий дождичек. Африкан уже задремывал, когда на чердаке поднялась некая загадочная возня, сопровождаемая писком домовых.
    — Сгинь!.. Контр-pa! — взвился угрожающий голосок.
    Кажется, Анчутка нуждался в помощи. Судя по всему, на чердаке шла серьезная разборка.
    — Изыди, нечистая сила!.. — сердито пробормотал Африкан — и возня наверху стихла.
    Он сердито прислушался, потом поправил ботинки, служившие ему подушкой, и со скрипом перевалился на другой бок...
    Выспаться Африкану, однако, так и не дали. В шестом часу утра страшный удар сотряс дом до бетонных блоков фундамента. С треском и грохотом полетели обломки белого кирпича и куски штукатурки. Происходящее напоминало бомбежку...
    Африкан рывком сел на пошатнувшемся со вскриком топчане. На месте окна зияла огромная рваная брешь, в которой влажно синело промытое ночным дождем чистое утреннее небо. В косом потоке солнечного света лениво клубилась удушливая мутная пыль. Под растрескавшимся облупленным потолком качался на шнуре огрызок лампочки.
    — У, чтоб тебя приподняло да так и оставило!.. — прорычал в сердцах протопарторг, не подумав спросонок о последствиях.
    Тут же закашлялся, сбросил ноги на пол и, дотянувшись до ботинок, принялся обуваться. В горле першило. Из пролома слышались бормотание мощного двигателя и оробелое матерное многоголосье. Покончив со шнуровкой, Африкан встал и, обойдя особо плотный клуб белесой пыли, выглянул в пролом. Глазам его представилась следующая картина:попирая чудовищными гусеницами поваленный заборчик, влажную кирпичную дорожку и пару сломленных яблонь, посреди двора утвердился кран с задранной стрелой. Вокруг машины собралось уже человек десять. Все смотрели вверх, где в синем утреннем небе, натянувши цепь, покачивалась на манер аэростата черно-ржавая гиря.
    — Матвеич!.. — жалобно взывал высунувшийся по пояс из кабины амбал в голубеньком комбинезоне и такой же каскетке. — Матвеича, блин-переблин, позовите!..
    Африкан досадливо поморщился и мотнул головой. Ну надо же было так по-глупому засветиться!.. Хотя, может быть, оно все и к лучшему... Во-первых, пусть нечаянно, но сорван один из паскудных планов Глеба Портнягина — не важно какой... А во-вторых, чем больше баклужинцев уверует в чудотворца Африкана, тем меньше он будет зависеть от своих лыцких избирателей и лично от Партиарха Порфирия...
    Толпа вокруг крана все увеличивалась и увеличивалась. Шум во дворе нарастал. Наверняка парящую на цепи гирю видно было издали. Потом люд внезапно раздался, и рядом с кабиной возник неприметный мужичок в жеваном костюме. Он озабоченно глянул на гирю и, не выразив на мятом поношенном личике ни страха, ни удивления, вынул из внутреннего кармана сотовый телефон. Надо понимать, видывал чудеса и похлеще. Деловито перекрестился (окружившие его зеваки отпрянули, зароптали) и набрал номер.
    — Оксанка?.. — ябедным голосом осведомился он. — Это Матвеич... С Толь Толичем соедини... Да плевать, что занят! Скажи: диверсия...
    Африкан отстранился от проема и взглянул на ветвисто треснувший потолок.
    — Анчутк... — негромко позвал он. — Слазь давай... А то нас тут, понимаешь, сносить решили...
    Ответа не последовало. Протопарторг тревожно прислушался и понял, что чердак пуст, причем давно. Да уж не случилось ли чего с Анчуткой? Гирей вроде задеть не могло — первый удар угодил в стену... Может, просто испугался домовичок? Африкан моргнул и вдруг сообразил, в чем дело. Он же сам приказал ночью: «Изыди, нечистая сила!..» — и не подумал, старый дурак, о том, что Анчутка-то ведь — тоже домовой! Конечно, тут же и унесло — вместе с остальными... Ну и где его теперь искать?..
    Помог, называется!.. Ах, как неловко все вышло-то... Африкан досадливо почесал плешь и, покряхтывая, направился к двери. Во дворе на него внимания не обратили. Протопарторг постоял рядом с Матвеичем; откинувшись назад всем корпусом, поглядел на покачивающуюся в синеве гирю... Да, хорошую он им задал задачу — небось всей Лигой расколдовывать будут...
    — Взлетела — и висит... — скрипел Матвеич в трубку сотового телефона. — Типа шарик надувной...
    Африкан обошел кран и выбрался на влажную подсыхающую улочку, где урчал и отплевывался сизым дымом самосвал, груженный сверкающими на изломах осколками.
    — Понял, Глеб Кондратьич... Сейчас скажу...
    Заслышав имя-отчество заклятого врага, Протопарторг вздрогнул и обернулся. За мокрым проломленным штакетником заваривалась суматоха. Матвеич пинками разгонял толпу.
    — Отойти от крана!.. Всем отойти!.. Тебе что, особое приглашение?.. Хочешь жертвой бомбежки стать?.. Станешь... Готово, Глеб Кондратьич... — сообщил он в трубку, а затем, тоже отбежав на пару шажков, воздел ее над головой — наушником к гире.
    Трубка буркнула что-то хорошо знакомым Африкану голосом — и кожа на спине протопарторга от ненависти съежилась и поползла. А в следующий миг гиря с кратким снарядным свистом тяжко ухнула с высоты на влажную садовую дорожку. Дрогнула земля, брызнули обломки кирпичей. Цепь с лязгом натянулась, стрела сыграла, и огромный кран устрашающе подпрыгнул на широко расставленных лапах...
    Беглый чудотворец стоял неподвижно. Одним заклинанием?.. По сотовой связи?.. Страшно было даже представить, какой поддержкой должен пользоваться в народе Глеб Портнягин, чтобы вот так, играючи, уронить с высоты проклятую Африканом многопудовую гирю... Трудно будет бороться с Глебом, ох трудно...
 

Глава 6. АНЧУТКА,
ВОЗРАСТ НЕИЗВЕСТЕН, БЕЖЕНЕЦ

    Обычно домовые ночуют за печкой или, на худой конец, за радиатором батареи парового отопления. Но тут случай выдался особый. Устроиться на ночлег в покинутом и разоренном доме, где недавний уют был безжалостно растоптан самими людьми, представлялось Анчутке невозможным, почему он и пошел спать на чердак, где все оставалось — как до эвакуации. И, если не прислушиваться к выморочной тишине комнат, то рано или поздно пригрезится, что хозяева никуда не уезжали и что сам ты прижился здесь уже давно, а наверху заночевал просто так — скажем, прихоть нашла...
    На заплетенном паутиной чердаке была в изобилии свалена мохнатая от пыли рухлядь: стул без ножки, грядушка пружинной кровати, велосипедная рама, ночной горшок... Чувствовалось, что домовой, обитавший здесь неделю назад и скорее всего бежавший вместе с жильцами, наверх заглядывал редко. Анчутка выгнал из-под обломков кровати крупную хыку и разобрался с отбившимися от рук пауками, наловчившимися было плести сети против часовой стрелки, что, естественно, порождало слабые вихри отрицательной энергии. В утеплителе водились лярвы, но лезть под доски и всю ночь перебирать керамзитовые комочки Анчутка поленился. Напутлякал на всякий случай силовых линий перед слуховым окном, затем взбежал на стропило и повис на нем в своей излюбленной позе летучей мыши.
    Внизу вздыхал и ворочался Африкан. Временами над пыльным дощатым полом вставало зыбкое алое сияние — аура чудотворца была настолько обширна, что не помещалась в комнате... Вот и славно. Значит, лярвы из утеплителя сами поразбегутся — ишь, зашуршали, засуетились!..
    Если вдуматься, все складывалось не так уж и плохо... Границу Анчутка пересек удачно, ночует не где-нибудь в канаве и даже не в шалашике, а под самой что ни на есть настоящей крышей. Что еще нужно беженцу для счастья!..
    Вокруг дома пугливыми ватажками шастали мародеры, лениво шарили карманные фонарики ментов. Когда три местных жителя принялись откреплять наличники, Анчутка хотел их сперва пугнуть, а потом подумал: зачем?.. Все равно ведь он ночует на этом чердаке первый и последний раз. Пусть тащат...
    — Да, правду говорят... — вполголоса сетовал под окном кто-то из жуликов, увязывая снятые резные досочки воедино. — Малые детки — малые бедки, большие дети — большие беды. Вот вырастут — только тогда, пожалуй, и отдохнем...
    — Ага... Жди... — уныло отвечали ему. — А вырастут — тоже: то отмазывай, то передачу носи... Слушай, может, еще перила прихватим?..
    Дождавшись, когда калитка за ними закроется, Анчутка распушил плавающий поблизости сгусток положительной энергии и, с удовольствием в него закутавшись, принялся вспоминать, как ловко он сегодня гасил ментам их карманные фонарики... Снаружи накрапывало. Время от времени особо крупная капля срывалась с навеса и звонко падала в погнутую миску.
    Внезапно Анчутка ощутил слабенький рывок силовой линии — и насторожился. Вскоре задергалась другая, третья... Кто-то явно пытался проникнуть на чердак через слуховое окно. Анчутка приоткрыл глаз и слегка повернулся всем тельцем, по-прежнему вися на коготках задних лапок. Опять мародеры, но только на этот раз не люди, а домовые... Гостей было двое: трехцветный короткошерстый и темно-серый с подпалинками.
    — Ну, какая зараза понапутала?.. — обиженно вопрошал короткошерстый, выбираясь из незримых нитей. Был он невелик ростиком и лопоух. — Нарочно, что ли?..
    Серый с подпалинками (тоже плюгавенький, но не до такой степени) разочарованно озирал мохнатое от пыли чердачное чрево.
    — Гля-а... — протянул он. — Забрал!.. Куркуль!.. Я думал: забудет... Такой у него здесь визгун жил!.. На три голоса выл в трубе! В терцию, прикинь!..
    Короткошерстый вдруг замер и склонил к пыльному дощатому настилу правый лопушок.
    — Слышь, а кто это там внизу? — боязливо спросил он.
    Оба прислушались. Внизу заскрипел топчан и послышался особенно тяжелый вздох Африкана.
    — Бомж, наверно... — предположил тот, что покрупнее, с подпалинками. — Как бы его утром крышей не прибило! Может, пугнем?..
    Анчутка не выдержал и хмыкнул:
    — Ага! Пугни-пугни... Он тебя, пожалуй, так пугнет, что не зарадуешься...
Домовые подскочили, вздыбили шерстку и уставились на висящего вниз головой Анчутку. Затем опомнились и, быстро переглянувшись, двинулись к нему цепким крадущимся шажком, заходя с обеих сторон.
    — Слышь, ты, дымчатый... — осторожно, почти жалобно начал лопоухий. — А ты чего это тут?..
    — Живу, — нагло ответил Анчутка.
    Домовые еще раз переглянулись.
    — Слышь, дымчатый... — вкрадчиво продолжал лопоухий. — А ты вроде не из наших... И базар не тот, и висишь не так... Столичный, что ли? На понтах?
    — Из Лыцка я, — не без гордости сообщил Анчутка.
    Домовые приостановились.
    — Прямо из самого Лыцка?.. — усомнился тот, что с подпалинками. — Да гонишь! Из Лыцка сейчас не выберешься — границу закрыли!.. — Тут он осекся и заморгал, потому что чердак озарился внезапно розовым сиянием. Видимо, Африкан там, внизу, перевалился на другой бок — и краешек алой ауры вновь пронизал настил.
    — Слышь... А кто это у тебя там?.. — притушив голосок, пораженно осведомился мародер.
    — А я знаю? — высокомерно обронил Анчутка. — Порфирия спроси...
    Небрежно упомянутое всуе имя Лыцкого Партиарха произвело должное впечатление. По слухам Анчутке было известно, что беженцев из Лыцка баклужинские домовые не жалуют, но зато и побаиваются. Лыцкая группировка домовых контролировала почти два района столицы и часть Чумахлы, не гнушаясь вступать в сговор с домовладельцами и помогая им вытрясать квартплату из жильцов. Привыкши к экзорцизмам Порфирия, беженцы в гробу видели Глеба Портнягина с его демократически мягкими законами и творили, что хотели. Полный, короче, беспредел...
    — А почему ты говоришь, что он меня пугнет? — мрачнея, спросил серый с подпалинками домовой, косясь на неструганые мохнатые доски настила. — Он кто вообще?..
    — А ты глянь сходи, — посоветовал Анчутка. — Мне вот, например, одного взгляда хватило...
    Серый хмыкнул и, скользнув в широкую щель между досками, исчез. Потом появился снова — очень испуганный.
    — Ой... — только и смог вымолвить он. — С орденом... В рясе... Так вы что же... вместе, что ли?..
    Ах, как хотелось Анчутке выложить все как есть, однако пора было прикусить язычок. Через государственную границу — по воде, аки посуху?.. На руках у Африкана?.. Нет, такого даже лыцкая диаспора не поймет...
    — Да приблудился... — уклончиво молвил он. — Мне-то что за дело? Спит — и пускай себе спит... Какой-никакой, а жилец...
    Оба домовых поймали себя на том, что смотрят на беженца, уважительно раззявив хлебальнички, и тут же возненавидели его за это окончательно.
    — Ну и как там, в Лыцке? — недовольно посопев, спросил лопоухий.
    Анчутка вздохнул.
    — Плохо, — признался он. — Гоняют почем зря. Бывало, выберешь семью, поселишься... И только-только уют наладишь — глядь, а соседи уже в инквизицию стукнули — из зависти... Ну и приезжают эти... комсобогомольцы...
    — Кто-кто? — попятившись, ужаснулся лопоухий.
    — Коммунистический союз богобоязненной молодежи... — угрюмо расшифровал Анчутка. — Нагрянут бригадой, цитатники у них, пульверизаторы со святой водой... И давай изгонять!.. «Именем Пресвятой Революции, сгинь, — говорят, — вредное суеверие!..» В общем, хорошего мало...
    — Ну, здесь, знаешь, тоже... — ревниво сказал серый. — В Лиге Колдунов вон законопроект выдвинули... О правах гражданства и призыве на действительную службу...
    От изумления Анчутка едва не грянулся со стропила.
    — Кого на службу?.. — ошалело переспросил он. — Домовых?!
    — Да и домовых тоже... «Все на защиту демократии!» Нам-то еще так-сяк — в гражданскую оборону, а вот лешим хуже... Им ведь в погранвойска идти — межевыми. Водяных аж в начале мая забрили — Чумахлинку патрулируют...
    — Ну, не все... — со знающим видом заметил лопоухий. — Донные пока уклоняются... Русло-то еще не тралили...
    И Анчутке живо припомнился водяной Хлюпало, в бритом виде сильно похожий на бежавшего в Аргентину Бормана...
    — Причем лучше под первый призыв угодить, — озабоченно добавил серый с подпалинками. — А то потом дедовщина всякая начнется...
    Анчутка висел вниз головой и моргал.
    — Н-не... — опасливо протянул он наконец. — Я тогда, пожалуй, тоже... уклонюсь...
    — Ага!.. — Серый победно осклабился. — Уклонился один такой!.. А куда ж ты денешься? Загребут — и на комиссию!..
    — А у меня правая ножка хромая! — нашелся Анчутка, — Пьяный поп кадилом огрел... при царском режиме...
    Насчет хромоты он, понятно, приврал, но хромоту, в конце концов, можно было изобразить, тем более что и шрамик вот на коленочке остался... Домовые злорадно всхохотнули:
    — Ты еще на плоскостопие сошлись!.. Ты кто? Гражданин? Гражданин! Ну так вперед и с песней! «Не плачь, кикимора!..»
    — Да я ж еще не гражданин...
    — Ну станешь!
    Обмякший Анчутка свисал со стропила наподобие тряпочки. Замшевый лобик собран в гармошку. Домовые переглядывались с ухмылкой.
    — А что вообще нужно... для гражданства?..
    — У-у, бра-ат... — Тот, что покрупнее, с деланным сочувствием оглядел Анчутку и принялся сокрушенно качать головенкой и цокать язычком. — Ну, нам-то, местным, проще: подал заявление — и все... и гражданин... А вот для таких, как ты, для беженцев... Кикимору-мать триста раз проклянешь, пока гражданство выбьешь...
    — А если не выбью? — в страхе спросил Анчутка.
    — Ну и никаких тебе прав...
    — Например!
    — Н-ну... голосовать не будешь...
    Анчутка опешил и надолго замолчал, соображая, в чем тут подвох.
    — А оно мне надо? — искренне спросил он наконец. — Ну не буду я голосовать... Зато в армию не пойду!
    Домовые разом оборвали смех. На личиках — растерянность и обида. Нет, такого цинизма они даже от лыцкого беженца не ожидали.
    — Ах ты, морда дезертирская... — изумленно и угрожающе начал серый с подпалинками, но не договорил — задохнулся от возмущения. — Это что же? Мы, значит, межу охранять, демократию отстаивать, а ты, змей, закосить решил?.. В нетях решил сказаться?.. Да я тебя сейчас...
    — Тише ты... — испуганно прошипел лопоухий, вцепившись товарищу обеими лапками во вздыбленную на загривке шерстку. — Не шуми!.. Этого разбудишь... внизу...
    — Не замай!.. — огрызнулся тот, сжимая кулачки и делая шажок к Анчутке. — Набежало вас тут, обезьян дымчатых, из-за Чумахлы! Шагу уже ступить некуда!.. Тебя кто сюда звал?..
    Анчутка разжал коготки и, кувыркнувшись через головенку, мягко пал на задние лапки. Конечно, с двумя противниками (пусть даже и плюгавенькими) в одиночку он бы не справился, но внизу, всхрапывая, ворочался Африкан, и это вселяло в беженца уверенность. Кроме того, у него было кое-что для них припасено...
    — Сгинь! Контр-ра!.. — ликующе провозгласил Анчутка, сильно жалея, что не может увидеть себя со стороны.
    Серый с подпалинками подавился, злобно выпучив и без того выпуклые глазенки. Лопоухий присел.
    — Существуешь, вражина?.. — вдохновенно продолжал Анчутка. — Учению перечишь, жмара запечная?..
    И тут что-то произошло... Мохнатое от пыли нутро чердака крутнулось, дощатый настил вывернулся из-под пяточек — и ополоумевший от ужаса домовичок стремглав полетел в жуткую непроглядную тьму...
    В себя он пришел на краю выщербленного тротуара в каком-то неведомом ему ночном переулке и лишь тогда сообразил, что стряслось. Видимо, они все-таки разбудили Африкана, и тот спросонья послал их куда-то очень-очень далеко...
    Да, но куда именно?.. Анчутка со страхом огляделся. Как всегда после изгнания словом, чувствовал он себя мерзко — будто брюшко изнутри с мылом вымыли. Фонари не горели, но кое-где желтели низкие окошки частного сектора. Недавних супостатов поблизости не наблюдалось. Надо думать, рассеяло по дороге. Обоих...
    Где же это он, однако? Кажется, даже и не в Чумахле. Вот и дождик уже не накрапывает... Ущербная однобокая луна, тусклая, как лампочка в подъезде, смутно прорисовывала перед домовичком тесный кривой переулок. Тихо ботала по древесной фене черная потрепанная листва, да невидимая мелкая собачонка тявкала тоненько и отрывисто — как в бутылку.
    Внезапно в отдалении возник и разросся знакомый до дрожи звук: ритмично заклацало, застучало... Трамвай. Причем как бы выскочивший из-под земли, поскольку минуту назад все было тихо. Анчутка обмер, сердчишко остановилось. Подземная линия трамвая имелась только в Лыцке (на метро у Партиархии не хватило средств). Станции, правда, были самые настоящие, облицованные мрамором, с электронными табло, со скульптурами в нишах и даже с коротенькими эскалаторами в одиннадцать ступенек... Лыцк, как известно, стоял на семи холмах, и поэтому идущий по кольцевому маршруту трамвай то выскакивал на поверхность, то снова нырял под землю...
    Неужто Африкан снова зашвырнул его в Лыцк?.. Анчутка был уже готов опуститься на четвереньки и завыть на тусклую ущербную луну. Чудом пересечь границу, добраться до Чумахлы, обрести такого покровителя — и все зря? Постанывая, Анчутка двинулся вдоль штакетника... Не узнавая местности, он долго плутал по переулкам, как вдруг впереди из черной листвы вылупился желток светофора — и домовой остолбенел вторично.
    В Лыцке светофоров не было. Да, но если это не Лыцк, то значит... Анчутка смотрел — и все никак не мог поверить своему счастью. Только теперь он вспомнил, что в Баклужино тоже недавно пустили подземный трамвай, поскольку обе столицы ни в чем не собирались уступать друг другу...
Невидимкой Анчутка выскользнул на пустынный проспект, залитый прохладным светом белых ламп, и, пройдя вдоль стены розового трехэтажного здания, приостановился, недоумевая. Тротуары, кажется, были вымыты с мылом. Анчутка принюхался. Нет, все-таки, наверное, со стиральным порошком... Живут же в Баклужино люди!.. Да и домовые, наверно, не хуже...
    Впереди показался одинокий прохожий. Сзади — тоже. Вряд ли ясновидцы из Лиги Колдунов имели привычку прогуливаться по ночам пешком, и все же домовой, опасаясь быть замеченным, отступил за бетонную урну... Прохожие встретились как раз напротив Анчутки. Один из них (сухощавый старичок) вежливо приподнял светлую шляпу, явив розовый блестящий череп, окутанный прозрачным серебристым пушком.
    — Добрый вечер, Николай Саныч... Прогуливаетесь?..
    — Добрый, добрый... — сердечно отвечал ему шествующий навстречу статный моложавый красавец. — Вот вышел, знаете, воздухом подышать...
    Прохожие разминулись. Анчутка был просто потрясен. Люди-то, люди здесь какие! Душевные, вежливые... И домовичок едва не заплакал от умиления...
    Уже забрезжил серый рассвет, когда Анчутка добрался до окраинного района, именуемого Лысой горой. Покатый холм был застроен пятиэтажками и, по слухам, контролировался лыцкими домовыми. К сожалению, из Лыцка Анчутка бежал внезапно, по настроению, даже не предупредив соседей, и это создавало теперь определенные сложности. К примеру, не к кому было обратиться и не на кого сослаться. Не на Африкана же, в конце-то концов... Домовичок потоптался у заговоренной от лихих людей двери подъезда, однако внутрь войти не рискнул. Собственно, проникнуть сквозь дверное полотно труда бы ему не составило, но в подъезде пришельца наверняка заприметят коты (нашатырный запах кошачьей мочи ощущался даже на крылечке) и тут же донесут домовым...
    Поэтому Анчутка предварительно решил провести небольшую разведку. Несмотря на деревенское происхождение, основную часть жизни он провел в городе и был неплохим стеноходцем... От людей прятаться в стенах, понятно, не имеет смысла (проще уж пройти невидимкой), а вот от своего брата домовичка по-другому, пожалуй, и не скроешься.
    В бледном рассветном небе натруженно басили турбины. Ты смотри!.. Рано просыпаются американцы — как в Лыцке... Анчутка еще раз оглядел серый фасад пятиэтажки.
    Для начала стоило прогуляться по первому этажу. С трудом продавив тельце сквозь бетон капитальной стены, Анчутка свернул в тесный кирпичный простенок, где двигаться было не в пример легче... Жильцы еще спали. В кромешной темноте, нарушаемой только вспышками зазоров и полостей, оставленных нерадивыми строителями, он миновал еще два поворота, после чего ему показалось, что где-то далеко-далеко, на пределе слышимости, скользнул торопливый шепоток домовых... Но тут справа осторожно провернулся ключ в дверном замке — какая-то ранняя пташка пыталась проникнуть в квартиру, не потревожив родных и близких. Однако родные и близкие были, как выяснилось, начеку. Немузыкально задребезжал занудный даже во гневе тенорок, взвилось в ответ склочное сопрано... Кирпичная стена искажала звуки, но, к сожалению, кое-что разобрать все-таки было можно.
    — Вот откушу тебе, <неразборчиво>, нос, — словно бы гвоздем по стеклу скрежетал тенорок, — отсижу три года, но ты ж, <неразборчиво>, всю жизнь потом с протезом промаешься! В сырую погоду отваливаться будет!..
    — Да?.. — заливалось в ответ сопрано. — Да?.. Это я-то <неразборчиво>?.. Я?.. Да как у тебя язык повернулся?.. Да может, я потому и <неразборчиво>, что ты мне за это морду набил!..
    Судя по относительной сдержанности высказываний, отношения выясняла молодая интеллигентная чета... Нет, все-таки народ в Баклужино — не в пример культурнее... У лыцких бы уже мат шел сплошняком, без вкраплений... Хотя все равно неприятно... Вдобавок голосистые супруги окончательно заглушили далекий шепоток Анчуткиных сородичей — и беженец брезгливо передернул плечиками, что, кстати, учитывая сопротивление кирпичной стены, было не так-то легко сделать. Как и всякий порядочный домовой, он не выносил житейских склок...
    Поплутав по простенкам и едва не заблудившись впотьмах, Анчутка почти уже вышел на искомый шепоток, но тут кирпичи пронизала легкая дрожь — видимо, окончательно обнаглевший пилот прошел совсем уже низко. А тут еще слева из общего мрака, как назло, подкрался все тот же скандал:
    — Сама уже не знает, что кому врать!..
    — Это я-то не знаю, что кому врать?..
    Кажется, шепоток шел справа. Анчутка осторожно выставил наружу настороженное ушко... Все верно! Домовые находились в соседней квартире — точнее, в ванной комнате. Их было двое. Странно... Тут скандал за стеной, а им хоть бы хны...
    — Что-то копоть вроде какая-то... неконкретная... — с сомнением бормотал один.
    — Правильная копоть... — сипловато возражал другой, чем-то шурша. — Прямиком из Лыцка...
    — Через Чумахлу... — со смешком добавил первый.
    Второй обиделся, не ответил. Потом оба, кажется, встали. Анчутка ударился в панику: померещилось, будто речь идет о нем («Из Лыцка...», «Через Чумахлу...»), и только-только перевел дух, как почувствовал вдруг, что его не больно, но крепко берут за торчащее наружу ушко.
    — И кто ж это у нас такой любознательный?.. — ласково осведомился сипловатый, извлекая Анчутку из стены за чуткий лопушок. — Н-не понял... — озадаченно сказал он, узрев незнакомое смущенное личико — Ты кто, братан? Назовись...
    Пришлось назваться и заодно объяснить, что он делал в простенке. Выручила дымчатая масть. Это ведь только местные разношерстки своих же баклужинских сплошь и рядом топят, а лыцкие друг за друга держатся крепко, тем более — на чужбине...
    — А-а, беженец... — смягчившись, протянул тот, что сомневался в качестве копоти (иными словами — ладана). — Мохнатый зверь на богатый двор?.. Ну как там, в Лыцке-то?. Да садись, чего стоишь!..
    Все трое присели на резиновый коврик. Сипловатый забил косяк и чиркнул позаимствованной на кухне спичкой. Почмокал, затягиваясь, и передал косячок товарищу. Анчутка хотел было приступить к жалостному рассказу, но тут как раз подкатила его очередь. Обижать хозяев не хотелось, так что пришлось тоже затянуться...
    Внезапно сквозь дверь в ванную просунулась совершенно зверская дымчатая мордочка еще одного домового. Носопырка — раздута, глазенки от изумления и бешенства — тоже. Не иначе — старшой по масти...
    — Вы что делаете?.. — испуганным шепотом рявкнул он. — Вконец оборзели?.. Ванная вся уже ладаном пропахла!.. — Присмотрелся — и чуть не плюнул. — И курить-то, сявки, не умеют... — вконец расстроившись, молвил он. — Без затяжки надо облачко выдохнуть — и носиком, носиком его собирать...
    Тут он заметил Анчутку — и осекся.
    — А это еще что за зверь?
    Анчутка отдал косячок и неловко поднялся с коврика.
    — Да беженец он... — лениво пояснил кто-то из сидящих.
    Старшой прошел сквозь дверь целиком и остановился перед Анчуткой.
    — Ну вы что? — с упреком обратился он к курильщикам. — Совсем уже, что ли?.. Не разобравшись, не проверив...
    — Да дымчатый он, дымчатый... Чего проверять-то?
    — Дымчатый! — недовольно фыркнул тот. — Дымчатые, они тоже, знаешь, всякие бывают... — Сердито оглядел Анчутку и кивнул на дверь. — Пошли к Кормильчику...
    Признанный авторитет лыцкой диаспоры в Баклужино, больше известный под кличкой Кормильчик, был крупным домовым нежно-дымчатой масти, личико имел упитанное, угрюмое, а нрав, судя по всему, вредный да въедливый.
    — Ладно, верю... — буркнул он, выспросив у Анчутки все подробности из жизни лыцкой нечисти. — Обитал, обитал ты на Коловратке... Если Марашку знаешь, значит, обитал...
    Разговор происходил в одной из квартир четвертого этажа, где вот-вот должна была случиться плановая разборка с некой злостной неплательщицей. Кроме развалившегося по-хозяйски в мягком кресле Кормильчика и потупившегося беженца, в комнате еще присутствовали два смешливых бойца, с которыми Анчутка недавно подкуривал ладан. Один из них держал за шкирку то и дело пытающегося вырваться буйного рукастого барабашку.
    — Нет, ну это ладно, это ладно, братан... — задумчиво продолжал Кормильчик, снова удостаивая Анчутку благосклонным взглядом. — Ну а границу-то, границу ты как переходил?..
    И успокоившийся было Анчутка осознал с тоской, что тут-то его и начнут припирать к стенке.
    — Контрабандист переправил... — грустно соврал он, вильнув глазенками. — Или браконьер...
    — Кликуху, кликуху назови...
    — Да я не спросил...
    — Ну а какой он из себя, какой?..
    — Здоровый такой... — начал неуверенно плести Анчутка. — С кулаками...
    — Знаю... — сказал Кормильчик, на мгновение перед этим призадумавшись. — Якорь у него кликуха. Якорь... Туда — с приворотным зельем, обратно — с ладаном...
    Тем временем отворилась входная дверь — вернулась квартиросъемщица. Слышно было, как она сбрасывает в прихожей туфли и, отдуваясь, тащит на кухню что-то увесистое и неудобное. Затем последовало несколько секунд звонкой тишины — это хозяйка услышала голоса. Далее грохнуло, зазвенело — и в комнату со скалкой в руках ворвалась кряжистая особа женского пола. Окажись на месте домовых грабители, аминь бы настал всей банде. Даже огнестрельное оружие не помогло бы, поскольку по габаритам гражданочка в аккурат соответствовала дверному проему и уложить ее можно было разве что разрывной противослоновьей пулей.
    Грабителей в помещении она, естественно, не обнаружила. Комната была пуста, а вот голоса продолжали звучать как ни в чем не бывало... Квартиросъемщица охнула, выронила скалку и опрометью кинулась к дверям — рисовать на притолоке кресты и звезды. Потом запустила ручищу в лифчик восьмого размера и выхватила ампулу со святой водой, надо полагать, лыцкого производства.
    — Займись... — недовольно молвил Кормильчик.
    Один из бойцов (тот, у кого руки не были заняты прозрачным загривком рвущегося в бой барабашки) вразвалочку приблизился к хозяйке и, поднявшись на цыпочки, выдернул ампулу из толстых пальцев.
    — Во, дура!.. — подивился он, брезгливо разглядывая трофей. — Водичка-то левая, из-под крана... А ампула, гля, настоящая! «Выведем нечисть на чистую воду!..» В Чумахле небось разливали...
    Уставив безумные глаза на плавающую в воздухе ампулу, хозяйка, тихо подвывая от ужаса, отступала к дверям. Затем налетела спиной на косяк и взвыла в полный голос...
    — Спускай Барбоса... — буркнул Кормильчик. Второй боец направил исступленного барабашку в нужную сторону и закатил напутственный пинок. Тварь подпрыгнула, метнулась к серванту и упоенно принялась бедокурить. Со всхлипом распахнулись стеклянные створки, заныл, задребезжал хрусталь, забрякало серебро и всякий там прочий мельхиор... Из выскочившего нижнего ящика вспухло и заклубилось мучное облако. Квартиросъемщица, припадочно закатив глаза, оползала широкой спиной по косяку.
    — Ладно... — сказал Кормильчик, вставая. — Дальше — по плану, по плану... Только ты... это... намекни потом, чтоб заплатила... А с домовладельцем — я уж сам...
    Оправил нежно-дымчатую шерстку и двинулся к выходу. Анчутка семенил следом. Вдвоем они прошли сквозь стену мимо железной двери и спустились по лестнице на третий этаж. Квартира хозяина дома, располагавшаяся в двух уровнях, заодно являлась и резиденцией самого Кормильчика. Прекрасно отделанная и наглухо замурованная от людей кладовка служила главарю баклужинской мафии апартаментами. Однако сейчас он направлялся не к себе, а прямиком в кабинет хозяина.
    Домовладелец оказался молодым кадыкастым человеком с восковыми хрящеватыми ушами. Кормильчик неспешно расселся в кресле для посетителей и, строго взглянув на спутника, явил себя людскому взору. Что касается Анчутки, то он прекрасно понял намек и остался незрим.
    Увидев внезапно возникшего в кресле Кормильчика, хозяин вздрогнул, но тут же расплылся в неискренней выжидательной улыбке.
    — Ну, с этой... из восемнадцатой... разбираемся... — небрежно обронил нежно-дымчатый главарь. — Завтра заплатит.
    Домовладелец просиял, но тут Кормильчик поднял на него выпуклые задумчивые глазенки — и улыбка увяла.
    — Когда евроремонт делать будем?.. — тихо осведомился Кормильчик.
    Хозяин обмяк, расстроился.
    — Может, афро?.. — жалко скривясь, с надеждой спросил он. — Доллар подпрыгнул...
    Все так же неторопливо и обстоятельно Кормильчик оперся на один из подлокотников и встал на сиденье во весь ростик.
    — Не понял... — проникновенно вымолвил он, сопроводив слова распальцовочкой. — Какой доллар?.. Братве нужен комфорт... Уют, чистота, покой и миска сливок по утрам... Рыночных, понял? А не магазинных!..
    Домовладелец судорожно двигал кадыком и с тоской смотрел на раскинутые веером нежные замшевые пальчики.
    — Н-ну... хорошо... Только бы вот... квартплату бы еще приподнять... чуть-чуть...
    — Без проблем, — надменно изронил глава мафии. — Ну а конвертик, конвертик?.. Приготовил?..
    — Завтра будет... — вконец охрипнув, выдавил бедолага домовладелец.
    — Последний срок, — назидательно напомнил Кормильчик. — Дальше Батяня счетчик включает...
    Батяней лыцкие домовые уважительно именовали меж собой подполковника контрразведки Николая Выверзнева, взимавшего умеренную, но постоянную дань с диаспоры и потому глядевшего сквозь пальцы на многие проделки дымчатых...
    Разобравшись с домовладельцем, Кормильчик велел Анчутке пройти за ним в кабинет и там продолжить разговор по душам. Проникнув сквозь стену в замурованную кладовку, они застали внутри старшого по масти, того самого, что давеча накинулся на курильщиков в ванной.
    — Лахудрик приходил... — отрапортовал он Кормильчику. — Этот... гороховый...
    — И чего он?.. — вяло спросил главарь.
    — Заказ предлагал... Проспект Ефрема Нехорошева двадцать один... Ну, угол Нехорошева и Нострадамуса...
    Кормильчик медленно повернулся к домовому. Тот прыснул.
    — Спрашиваю его: «Квартира десять, что ли?» — прикрывая ротик ладошкой, продолжал старшой. — А он говорит: «Ага...» Ну и послал я его... к Порфирию... А то мы тут про Нику ни разу не слышали!.. Сами пусть, короче, разбираются...
    Кормильчик расслабился.
    — Это ладно, ладно... А кроме заказа?.. Домовой взглянул на Анчутку, моргнул — и вдруг замер, как бы о чем-то с испугом припомнив. Опасливо косясь на беженца, он увлек Кормильчика в угол, где принялся что-то ему нашептывать на ухо. Главарь слушал и хмурился. Потом поднял на Анчутку исполненные внезапного интереса глазенки.
    — Братан, братан... — с недоумением молвил он. — А ну-ка скажи еще раз... Когда ты переправлялся?..
    — Вчера вечером... — отступая, пролепетал Анчутка.
    — Это когда заставу в ружье подняли?..
    Анчутка пошевелил непослушными губешками, но горлышко его смогло издать лишь слабенькое мелодичное сипение...
    — Бра-та-ан... — Кормильчик был искренне огорчен. — Ну ты так все складно говорил... Я тебе почти поверил...
    И Анчутка почуял нутром, что пора убегать.
 

Глава 7. НИКОЛАЙ ВЫВЕРЗНЕВ,
ТРИДЦАТЬ ЛЕТ, ПОДПОЛКОВНИК

    И все-то в этой жизни выходит навыворот. Добрая четверть восточной окраины лежала в руинах, а дом, с которого начали, собственно, ломать, стоял себе целехонький, если, конечно, не брать во внимание смятый гусеницами штакетник, сломанные яблони да зияющую дыру в стене.
    Подполковник Выверзнев захлопнул дверцу и, прищурившись, огляделся. Происходящее напоминало ударную комсомольскую стройку, как их рисуют в учебниках истории. Чумазые парни с загорелыми, припудренными белесой пылью спинами катили тачки, полные рябенько сверкающих осколков, и сваливали груз куда ни попадя. Время от времени где-то неподалеку звонко ахали несильные взрывы. Все правильно — без воронок в асфальте тоже никак нельзя...
    — Матвеич... — окликнул Николай.
    Ответственный за акцию стоял в мятом своем пиджачишке на пухлом кургане мусора и, как некий демон, вдохновенно дирижировал всей этой симфонией хаоса. Услышав зов, опустил руки, обернулся, всмотрелся.
    — Подойди, дело есть...
    Матвеич отряхнул ладони и, осмотрительно ступая, — снизошел. Поздоровались.
    — Ну ты что ж творишь, Матвеич?.. — с упреком сказал Николай. — Додумался: средь бела дня ломать! Тут американцы по-над крышами туда-сюда мотаются... Они ж все это на пленку запишут!
Как бы подтверждая справедливость слов подполковника, за поблескивающей вдалеке Чумахлинкой немедленно отозвались натужные хриплые басы — и вскоре над окраиной проплыл неуклюжий разведчик, а за ним — все та же группа прикрытия. Николай и Матвеич задумчиво посмотрели им вслед.
    — Да сотрут потом... — беспечно утешил Матвеич. — Оно им надо?..
    Подполковник хмыкнул, почесал надбровье и, не найдя, что ответить, махнул рукой. Конечно, Матвеич, как всегда, был прав. Ну на кой дьявол американцам собирать компромат на Баклужино? Их что, за этим сюда посылали?..
    Повернулся и пошел к домику с пробоиной в стене. По пути подобрал шершавый осколок, осмотрел. Кусочек смертоносного металла был изрядно поглодан коррозией. Ну, Матвеич!..
    Проходя по раздавленной гусеницами кирпичной дорожке, Николай рассеянно обронил железку в промятую гирей дыру... Какая же это, интересно, сволочь наличники с окон поснимала? Мародеры или сами хозяева?.. Вяло размышляя на эту тему, подполковник отворил болтающуюся на одной верхней петле дверь и вошел в дом. Там уже вовсю работала экспертиза.
    — Значит, так... — бодро потирая руки, обрадовал Николая юный круглолицый Сашок. — Спал он на топчане, аура — мощная, вся комната заряжена, а уж про топчан и говорить нечего — до сих пор как в облаке...
    — Формула ауры?.. — процедил Николай. — Или вы еще не вычисляли?..
    — Уже начали, — заверил Сашок. — Сейчас будет...
    И указал глазами на припорошенное известкой приземистое дощатое ложе, где, призадумавшись надолго и всерьез, стоял раскрытый компьютер типа ноутбук. А может, и не призадумавшись. Может, просто зависнув...
    — А Павлик?..
    — Свидетелей опрашивает... — Сашок мотнул головой в сторону смежного помещения, откуда сквозь трещину в стене просачивались ябедные детские голоса.
    Николай молча кивнул и двинулся в указанном направлении. В соседней комнате угрюмый долговязый Павлик сидел на положенной набок табуретке (обычный колдовской приемчик) и недоверчиво выслушивал незримых свидетелей. На грязном полу, усыпанном лепестками побелки, стоял торчмя служебный диктофон с тлеющим рубиновым огоньком.
    Завидев начальство, Павлик неторопливо поднялся во весь свой долгий рост, а оба свидетеля, видя такое дело, поспешно явили себя глазам вошедшего. Разумеется, домовые... Один — трехцветный короткошерстый, другой — темно-серый с подпалинками.
    — Ну? Что? — несколько отрывисто спросил Николай.
    — Он... — удовлетворенно сообщил Павлик. — Все совпадает — ряса, орден, словесный портрет...
    — Кто «он»? — буркнул Николай, доставая пачку сигарет. — Выражайся яснее...
    Павлик смутился.
    — Н-ну... Африкан... Кто ж еще?.. И домовой с ним был. Дымчатый...
    — Точно? — спросил Николай, прикуривая.
    Обидчивый Павлик немедленно вспыхнул, ощетинился. Колдун — он и есть колдун: либо тупой — не прошибешь его ничем, либо такой вот — капризный, вспыльчивый...
    — Сразу же проверили! — сказал он, оскорбление вскинув круглые мослы плеч. — На стропиле шерстка осталась. Порознь ночевали: Африкан — здесь, домовой — на чердаке...
    — Кличка домового?
    — Говорят, не представился. А вел себя нагло... Хогя и врал, что раньше Африкана в глаза не видел...
    — А еще... а еще... — захлебываясь, вмешался один из свидетелей (лопоухий трехцветка). — Еще он сказал, что в армии служить не будет — ножка хромая, вот...
    Выверзнев и Павлик переглянулись. Особая примета? Ну это уже кое-что...
    — Правая?.. Левая?..
    Теперь переглянулись домовые.
    — П-правая... — не совсем уверенно вымолвил тот, что с подпалинками, и, оробев, отступил за спинку трехцветного.
    — Что ж, не заметили, на какую ногу хромает?
    — А он не ходил, он висел...
    — Да точно Африкан... — сказал Павлик. Подполковник Выверзнев стиснул зубы и, бросив окурок на пол, растер подошвой. Обычно он гордился своей командой, подобранной человек к человеку, но сейчас эта молодая поросль с дипломами от Лиги Колдунов его просто раздражала. Даже Павлик, из которого он надеялся со временем сделать настоящего оперативника... Ах, как им всем хочется, чтобы нарушителем оказался именно Африкан!.. Сами не знают, на что нарываются!
    — Ну а кто бы еще, кроме него, такой экзорцизм отчинил? — не унимался Павлик. — Этих двоих аж на противоположную окраину Чумахлы выкинуло...
    — А дымчатого? — скрипуче осведомился Выверзнев. — Тоже?..
    Павлик замер с полуоткрытым ртом.
    — Д-да, действительно... —ошеломленно проговорил он наконец. — Что же он — своего-то?..
    В этот миг дверь приоткрылась и в помещение просунулась круглая улыбчивая физиономия юного Сашка.
    — Готово, Николай Саныч...
    Подполковник Выверзнев чуть ли не бегом вернулся в соседнюю комнату, где в рваной пробоине голубело полуденное небо, — и стремительно склонился над монитором... Формула ауры была та самая — из архивов...
    — Ч-черт!.. — распрямляясь, вымолвил он в сердцах. — Значит, все-таки Африкан...
    Подошел к пролому и с недовольной гримасой оглядел то, что творилось снаружи. Еще раз чертыхнулся...
    — Матвеич!.. — расстроенно позвал он.
    —А?
    — На!.. Иди сюда, про гирю расскажешь...
 

    Беседу с Матвеичем, однако, пришлось прервать на самом захватывающем месте. Позвонил Лютый.
    — Бери задницу в горсточку, — со свойственной ему прямотой приказал он, — и дуй на двадцать пятый километр!
    — Африкан?.. — насторожившись, спросил Николай.
    — След... — недовольно посопев, уточнил Толь Толич.
    — Не понял... Что за след?
    — Ауры клок... —злобно сказал шеф. — Прямо на столбе с табличкой, у самого основания... Видимо, отдыхал он там — прислонился... Бабка-знахарка папоротник шла собирать, ну и наткнулась, позвонила дежурному...
    — Откуда позвонила? С двадцать пятого километра?
    — Да у нее сотовик... Короче, давай быстрей — аура выдыхается!..
    Николай дал отбой и, отправив трубку в карман пиджака, оглядел исподлобья присутствующих. Сотрудники смотрели на него выжидающе. Одному лишь Матвеичу, по обыкновению, было все до фени.
    — Ладно, Матвеич, потом дорасскажешь... Сашок! Павлик! Свертываем аппаратуру — поехали...
    Пока мчались, визжа покрышками, до двадцать пятого километра, подполковник Выверзнев хранил угрюмое молчание. Павлик, напротив, был возбужден и говорлив.
    — А знаете, Николай Саныч... — излагал он. — Есть! Есть у домового и Африкана общий интерес... Ладан! Тот самый ладан, из-за которого «призрак» навернулся... Век астрала не видать! Вы посмотрите, как все сразу складывается: дымчатый передает наркоту нашим баклужинским домовым, а те уже — гремлинам... И все это с подачи Африкана... Один раз он уже такой трюк проделал. Видать, понравилось. Повторить решил...
    Впереди зеркально сверкали наведенные кем-то из озорства миражики псевдолужиц, пропадающие по мере приближения к ним. Пацанва балуется...
    — Одного он не учел... — зловеще подвел итог Павлик. — За повтор оценка снижается...
    Выверзнев хмуро покосился на сотрудника, но разговора не поддержал. Хотя в чем-то он понимал Павлика... По молодости лет, когда ведешь несколько дел сразу, рано или поздно начинает мерещиться, что расследуемые тобою преступления — взаимосвязаны. Часто даже возникает соблазн слить все эти дела воедино и, скажем, с пристрастием допросить растратчика насчет вчерашнего убийства в городском парке... Некоторые, кстати, так и делают. Особой беды в этом, разумеется, нет, поскольку всюду происходит одно и то же — меняются лишь фамилии. И тем не менее...
    Глубокую эту мысль подполковнику Выверзневу закончить не удалось. Шофер ударил по тормозам, застонала резина, всех качнуло вперед. Двадцать пятый километр... Возле полосатого столба, увенчанного синей эмалированной табличкой, стояла и с неудовольствием смотрела на тормозящий джип миниатюрная особа средних лет... Впрочем, нет, отнюдь не миниатюрная. Скорее приземистая, поскольку при всем своем малом росте была она большеголова и весьма широка в кости. Николай выбрался из джипа и, озираясь, направился к ней.
    — Бабка-то где? — сердито осведомился он. Атлетического сложения коротышка изумилась и посмотрела на него округленными глазами.
    — Н-ну, знахарка... — хмуро пояснил Выверзнев.
    Особа уперла кулаки в бедра — и в течение каких-нибудь пяти минут Николай выслушал столько всякого о себе и о своем начальстве, что оглашенного материала вполне хватило бы на пару-тройку громких уголовных процессов. А самое любопытное заключалось в том, что добрая половина высказанного и впрямь соответствовала действительности... То ли знахарка вдобавок была провидицей, то ли где-то имела место утечка служебной информации...
    Стало также ясно, почему генералу Лютому сообщили, будто звонившая, мягко выражаясь, не молода. Голос у знахарки был пронзительно-старушечий и на редкость сварливый...
    Павлик с Сашком, присевши на корточки у километрового столба, уже колдовали вовсю и делали вид, якобы ничего не слышат. Компьютер типа ноутбук с раскинутой периферией стоял рядом — прямо на обочине.
    В данной ситуации подполковнику оставалось терпеливо, не перебивая, выслушать все грязные обвинения в свой адрес, после чего спокойно, как ни в чем не бывало приступить к беседе. Рассеянно прищурясь, Николай оглядел окрестности. Кругом цвел татарник — жестокое наследие трехсотлетнего ига... В сверкающем пруду, звонко матерясь, плескалась счастливая, коричневая от загара детвора.
    — Я б усих этих православных коммуняк, — с ненавистью скрипела свидетельница, — из поганого ружья! Рясу напялит: мужик — не мужик...
    Что ж, сменила объект ругани — и на том спасибо... Но ждать, пока она выдохнется и замолчит, было бы по меньшей мере наивно. Ладно, попробуем вклиниться...
    — Я бы все-таки четвертовал, — мягко заметил Николай.
    Свидетельница осеклась (впервые) и с подозрением въелась глазами в Выверзнева: издевается или как? Однако выражение лица подполковника было безупречно вежливым.
    — А почему вы так сразу поняли, что наследил кто-то из Лыцка?.. — воспользовавшись паузой, задумчиво спросил он.
    В ответ из проворных уст знахарки вновь посыпались тяжкие оскорбления, но уже в связи с тем, что кто-то усомнился в ее квалификации. Чего там понимать-то?.. Вот такенный клок ауры кумачовой по ветру треплется, чего тут понимать?.. Вы глаза-то, глаза разуйте, сыщики хреновы!.. Там на ауре этой только что креста шестиконечного не хватает да серпа с молотом!..
    Сдержанно поблагодарив свидетельницу и не обращая уже внимания на летящие ему вослед язвительные словеса, Николай подошел к ребятам.
    — Африкан?.. — хмуро спросил он.
    — Африкан!.. — отрапортовал Павлик, но вид у него при этом был какой-то слегка озадаченный.
    —А что не так?..
    — Дальше он почему-то разувшись пошел... — понизив голос до шепота, сообщил Павлик. — Вот...
    Николай взглянул. Косолапые следы, оттиснутые на пыльной обочине, были настолько четки, что фиксировались даже глазом простого избирателя. Действительно странно... До двадцать пятого километра — в ботинках, а дальше — босиком...
    Подполковник Выверзнев извлек из кармана трубку сотового телефона.
    — Толь Толич?.. Все верно — Африкан... Направляется в столицу... На двадцать пятом километре разулся — прямо под столбом. Видимо, движется в прежнем направлении, но босой...
Кажется, генерал Лютый не на шутку перепугался.
    — Босой? — как-то странно привизгнув, переспросил он и вдруг замолчал секунды на три. — Погоди, сейчас перезвоню.
    Последняя фраза прозвучала несколько сдавленно.
    — Между прочим, — не поднимая головы от монитора, тихо и задумчиво молвил Сашок, — в старой доброй Англии ведьмы, чтобы вызвать ураган, разувались и снимали чулки...
    — Ну, во-первых, у нас не Англия, — не совсем уверенно возразил Павлик и вопросительно посмотрел на Выверзнева. — У нас в таких случаях кое-что другое снимают. И потом... — Он снова обернулся к Сашку. — С чего бы это вдруг стал тебе протопарторг наши колдовские приемчики применять?..
    — Или, скажем, домового с собой таскать повсюду... — в тон ему отозвался Сашок.
    Павлик хмыкнул — и тревожно задумался. Подполковник Выверзнев поигрывал телефонной трубкой, словно прикидывая, куда бы ее, ко всем чертям, зашвырнуть. Скандалистка знахарка с надменно выпрямленной спиной удалялась по ближней обочине. Судя по тощему рюкзачку, папоротника она сегодня набрала немного...
    Поведение Африкана наводило оторопь. Немотивированный переход государственной границы, загадочная связь с домовым, теперь вот этот странный трюк с обувью... Хотя... Может, тут-то как раз все просто... Набил мозоль, разулся...
    Наконец ожил, застрекотал сотовый телефон, и Николай поднес трубку к уху.
    — Ты там один? — озабоченно спросил шеф.
    — С ребятами...
    Толь Толич крякнул.
    — Значит, так... — процедил он. — Я сейчас говорил с Президентом... Установка такова: любой ценой! Слышишь? Любой ценой не допустить, чтобы Африкан вошел в столицу...
    — Да он уже там наверняка, — спокойно сказал Николай.
    Генерал онемел.
    — Ну, сам прикинь, Толь Толич... — с мягкой укоризной продолжал подполковник Выверзнев. — В шесть утра он творит чудо с гирей... В восемь он уже на двадцать пятом километре. А сейчас — пятнадцать минут второго. Вот и считай...
    Трубка молчала. Такое впечатление, что генерал Лютый решил дезертировать в обморок. Юный Сашок, округлив глаза, отчаянно тряс румяными щеками и указывал на компьютер.
    — В девять... — беззвучно артикулировал он. — В девять, а не в восемь... Даже в полдесятого...
Николай поморщился — и Сашок с несчастным видом развел руками.
    — Ладно... доложу... — отозвалась наконец трубка вялым голосом смертельно больного.
    Подполковник отправил переговорное устройство в карман и, утомленно приспустив веки, повернулся к Сашку.
    — Чего орешь? — холодно осведомился он. — В восемь, в полдесятого... Перехватить его мы так и так не успеваем.
    — Да, но тогда... — Сашок растерялся окончательно. — Какая разница?
    — Большая, — отрезал Выверзнев. — Или мы не успеваем, вылупив глаза и с языком на плече, или делаем то же самое, но уже спокойно и без паники...
    Глаза молодого поколения просияли пониманием, и Николай усмехнулся. Ох, пацанва-пацанва! До чего ж не терпится обоим заработать еще одну звезду для этого придурка Лютого!.. Ну вот как им объяснить, что ловить Африкана нужно всего в двух случаях: либо когда он сам себя зажмет в угол, либо когда он зажмет в угол тебя!..
 

*      *      *

     — В общем, так, Коля... — обессиленно сообщил генерал Лютый, входя в кабинет Выверзнева, что в общем-то случалось нечасто. Обычно звонил, вызывал. — Времени у нас с тобой — до завтра... То есть в обрез. Да ты сиди, сиди...
    — Почему до завтра? — осторожно осведомился тот, снова опускаясь на стул.
    — А завтра специальная комиссия ООН прибывает...
    Подполковник наморщил лоб.
    — Ага... — произнес он с мрачным удовлетворением. — А Африкан, стало быть, собирается встречу эту сорвать?
    — А хрен его знает, что он там собирается! — с усталой прямотой отвечал ему генерал Лютый. — Просто Кондратьич дал нам срок до завтра, понял?..
    Генерал замолчал и окинул недовольным взором подробную карту страны, что висела над рабочим столом подполковника. Отрезок шоссе Чумахла — Баклужино был исколот флажками на булавках. Пять флажков. Пять обнаруженных обрывков кумачовой ауры протопарторга...
    — Задачу уточнил? — негромко спросил Николай.
    Лицо генерала Лютого разом осунулось, стало хищным. Вот-вот укусит...
    — Толь Толич... — с нежностью глядя на задерганного шефа, взмолился красавец подполковник — Ну ты шепни хотя бы… Уничтожать его или как?..
    Собеседники не были колдунами, иначе они бы ни за что на свете не расположились таким вот образом — поперек силовых линий. Какое ж тут, к черту, согласие — если поперек? Имейся у Лютого и Выверзнева допуск в глубокий астрал, от внимания обоих не ускользнуло бы и то, что за спинами у них, предвкушая близкую ссору, уже собираются со всего здания МВД эмоционально оголодавшие страшки и прочая незримая погань.
    — Коля... — хрипло, с угрозой выговорил Лютый, рывком ослабляя узел галстука. — Я ж тебя насквозь вижу, Коля... Все ведь назло делаешь, так и норовишь подставить. Африкана вон в столицу допустил! Домового у любовницы прячешь!.. Ты о двух головах, что ли?..
    — Ка-кого домового? — ошалело переспросил Николай. — У какой любовницы?
    — У Невыразиновой!
    — Это Невыразинова — любовница?.. Да ты же мне сам дал задание ее прощупать!
    — Так я тебе в каком смысле велел ее прощупать?.. А ты в каком? Сколько ты на нее одной валюты извел?..
    — А вот этого не надо. Толь Толич!.. Список расходов был к отчетам приложен! Я ж тебя почему каждый раз прошу задачу конкретнее ставить? Надо же, любовница! Ты на себя посмотри! Второй таунхауз строишь! На жалованье, да?..
    — А ты... А ты... — Генерал уже задыхался. — А кто с дымчатых дань собирает?.. Ба-тяня!..
    — Да я-то хоть с дымчатых!.. — огрызнулся Николай. — А ты уже вконец оборзел — западных союзников шелушить!..
    — Обидно тебе... — не унижаясь до оправданий, гнул свое генерал. — Понимаю — обидно... Образование — юридическое, в уголовном розыске побегать успел... до распада области... Только не подсидишь ты меня, Коля, не надейся... И знаешь почему?..
    Выверзнев надменно вздернул брови. На высоких скулах подполковника обозначился легкий румянец.
    — Почему? — с вызовом спросил он.
    —Да потому что это я!.. — Ощерившись и слегка присев, генерал ударил себя кулаком в жесткую костистую грудь. — Понимаешь?.. Я!.. Еще когда участковым был! Это я их брал на том продовольственном складе, понял?.. Я их сажал, а не ты! И Никодима, и Глеба...
    Он распустил узел окончательно и, пройдясь по кабинету, сердито выглянул в окно. По тротуару с гиканьем и свистом ехал казачий строй... Собственно, не ехал, а шел, но фуражки с околышами были заломлены под таким немыслимым углом и сами станичники столь лихо пригарцовывали на ходу, что невольно казалось, будто они, хотя и пешие, а все же как бы на лошадях... На противоположной стороне улицы имени Елены Блаватской под вывеской «Афроремонтъ» стоял и с восторгом скалился на широкие казачьи лампасы ливрейный негр цвета кровоподтека...
    Надо полагать, станичники возвращались с похорон Есаула, по слухам, ведшего род от самого атамана Баловня и всю жизнь старавшегося подражать своему знаменитому предку...
    Колеблется, колеблется казачество: по колхозам тоскует, по храмам... И хочется, и колется... В Лыцке-то вон и храмы, и колхозы, зато в Бога-душу не заругаешься, а без этого тоже нельзя...
    Генерал обернулся. Лицо его заметно смягчилось. Теперь оба собеседника смотрели друг на друга уже не поперек, а вдоль силовых линий — и ссора мгновенно угасла, не успев разгореться как следует.
    — Раньше-то что ж молчал?.. — виновато молвил Николай, как бы невзначай касаясь кнопки диктофона. — Ну и что он, по-твоему, за человек?..
    — Выключи, — буркнул генерал.
    Подполковник пожал плечами и выключил. Генерал хмурился, оглаживая старый шрам на запястье — явно след от собачьих челюстей. («Овчарка? — машинально прикинул Николай. — Нет, скорее мастиф...») Оконные стекла заныли, грозя лопнуть... Опять эта палубная авиация!.. Ну вот какого лешего они болтаются над Баклужино?.. Здесь-то им чего разведывать?..
    — Отморозок... — нехотя проговорил наконец Лютый. — Отморозком был, отморозком остался. Укусил вот тогда... при задержании...
    — Я не о том, — сказал Николай. — Чего от него ждать?
    — Ничего хорошего... — Лютый вздохнул. — Тогда ничего хорошего, а уж теперь... Кстати, не вздумай перевербовывать! И сам тоже гляди... не перевербуйся... Ну, чего смотришь? Нет нам смысла перевербовываться, Коля. Нету...
    Стекла продолжали ныть.
    — Знать бы точно, зачем его сюда Порфирий наладил... — как бы не услышав последних слов шефа, промолвил Николай. — Запросили агентуру в Лыцке — молчит пока...
    Генерал с интересом повернул голову:
    — Думаешь, Порфирий все это затеял?
    — Ну, не сам же Африкан, в конце-то концов! Если бы сам — хрен бы он здесь такие чудеса творил!.. Его бы тогда в шесть секунд из Политбюро вышибли и статуса лишили... Там ведь с этим строго: дисциплина, иерархия...
    — Да, верно... — подумав, согласился Лютый. — Ну так что делать-то будем?
    Подполковник уныло шевельнул высокой бровью.
    — Усилю сегодня засаду... в краеведческом... Пожалуй, Павлика с Сашком подошлю. Какие-никакие, а все-таки колдуны, ясновидцы... Старые связи проверю... Хотя подполье-то давно уже на нас работает, чего там проверять? — Внезапно Николай замолчал и с любопытством поглядел на генерала. — Слушай, Толь Толич... А ты чего так испугался, когда я сказал, что он босой?..
    — Ч-черт его знает... — помявшись, признался генерал. — Шел-шел в ботинках — и вдруг разулся... Аж не по себе стало!.. До сих пор вон мурашки бегают...
    Как бы стряхивая наваждение, мотнул головой и в тревожной задумчивости направился к выходу. Уже ступив на порог, обернулся. В желтоватых глазах генерала Николай увидел искреннее и какое-то совершенно детское недоумение.
    — И ты ж ведь смотри, как все странно выходит!.. — то ли подивился, то ли посетовал шеф. — Ну а если б я, скажем, тогда на складе не Африкана, а Глеба дубинкой огрел?.. А?.. Хрен бы ведь стал генералом...
    Хмыкнул и, озадаченно покачивая жесткими проволочными сединами, вышел из кабинета.
 

    Да, при такой раскладке Лютого, пожалуй, и не свалишь… По опыту Николай знал, что, если кого сажаешь правильно, не навешивая лишнего, он тебе потом будет всю жизнь благодарен. А с другой стороны, приди тогда к власти не Глеб, а Никодим (он же Африкан) — ох и припомнили бы кое-кому ту резиновую дубинку... Нет, но каков поворот!.. Оказывается, у бывшего участкового — старые счеты с протопарторгом... Любопытно, любопытно. Толь Толич — мужик злопамятный, укуса наверняка не простил. А тут Африкан переходит границу, представляется возможность расквитаться... И как же ведет себя генерал Лютый? А никак... Спихнул все на подполковника Выверзнева — и устранился... Надеется, что Николай на свой страх и риск попробует убрать Африкана? Ну что ж, надежда — чувство благородное...
    А вот с чего это он Невыразинову приплел? Как всегда, к слову? Да нет, не похоже. «Домового у любовницы прячешь...» Вполне конкретное обвинение... О каком же это он домовом? Уж не о том ли, с которым протопарторг границу переходил?.. Да нет, не может быть!.. Хотя... Если в происходящее, не дай Бог, вмешалась Ника Невыразинова, то жди чего угодно!.. И перед содрогнувшимся Николаем невольно возникло маленькое, как бы чуть приплюснутое лицо Ники. Глаза — размера на два больше, чем следует, высокая шея... Вообще было в ее облике что-то от «тойоты» последней модели: красиво, но непривычно.
    Как это ни рискованно, а придется к ней сегодня заглянуть. Но не сейчас. Попозже...
    Конечно, в другое время загадочная фраза генерала Лютого заставила бы Николая насторожиться куда сильнее, но дело в том, что астральный микроклимат в помещении резко изменился. Почуяв приближающийся скандал, в кабинет стаями начали сплываться не только страшки, но и угланчики. Однако ссора не состоялась, и вся эта незримая прожорливая мелюзга мигом подъела отрицательные эмоции, нарушив энергетический баланс. Поэтому, оставшись в одиночестве, подполковник Выверзнев еще около получаса пребывал в легкой эйфории, граничащей с полной утратой бдительности...
    Насвистывая что-то народное лирическое, он повернулся к компьютеру и вывел на монитор данные по «Красным херувимам». Та-ак... Клим Изузов. Глава фирмы «Дискомфорта». В прошлом — рэкетир. В еще более глубоком прошлом — правая рука Никодима Людского. Не вмешайся вовремя Выверзнев, влепили бы Климу пожизненное зомбирование, и горбатился бы сейчас Клим возле Передвижников в зоне номер три... Далее... Панкрат Кученог. Глава фирмы «Ограбанкъ». В прошлом — то же самое... Ну, на этом вообще клейма негде ставить. Вот с них двоих, как всегда, и начнем...
    Существует широко распространенное заблуждение, якобы правоохранительные органы не уничтожают преступность из боязни лишиться работы. Все это, конечно, измышления досужих газетчиков... На самом деле преступность не уничтожают совсем по другой причине. Начнем с того, что искоренить ее до конца просто невозможно, поскольку свято место пусто не бывает. Отправив к стенке или за решетку старых испытанных уголовников, с которыми следователи давно сработались, а кое с кем даже и сдружились, ты тем самым освобождаешь жизненное пространство для подрастающего поколения воров и бандитов. И как оно себя, это поколение, поведет, ты не знаешь, но можно поспорить, что хуже, чем предыдущее... Так какой же смысл менять шило на мыло?
    Вот и незабвенный шеф охранки Сергей Васильевич Зубатов в свое время говаривал: не все корчевать — когда и насаждать. Мудрец был, ах мудрец... На то и правоохранительные органы, чтобы вместо бездумного уничтожения преступности беречь ее, культивировать, организовывать, приводить в более или менее цивилизованный вид. Организация — великое дело... В конце концов, что такое государство, как не наиболее организованная и многочисленная преступная группировка?..
    Так (или приблизительно так) благодушно размышляя между делом, Николай Выверзнев почти уже составил план оперативных мероприятий на сегодняшнюю ночь, когда его отвлек внутренний телефон.
    — Николай Саныч? — подобострастно осведомились на том конце провода.
    — Слушаю... — рассеянно отозвался он.
    — Капитан Коцолапов. Уголовный розыск Баклужино...
    — Слушаю, — повторил Николай.
    — Тут воришка пришел с повинной. Явно по вашей части...
    — Воришка?.. Хм... Ладно, ведите...
    Подполковник Выверзнев, недоумевая, положил трубку. «По вашей части...» Этак они скоро бомжей к нему таскать начнут.
    Уголовный розыск и контрразведка располагались в одном и том же здании, но в противоположных крыльях. Вскоре в дверь вежливо постучали и, получив разрешение, ввели раскаявшегося преступника. Был он жалок с виду и сильно хромал на правую ногу, касаясь пола лишь кончиками пальцев. Поврежденная ступня — спеленута грязной тряпицей. В отнесенной как можно дальше руке жулик нес за шнурки высокие ботинки солдатского образца. Обширная мордень сопровождающего милиционера была как-то слишком уж насуплена и странно подергивалась, точно владелец ее из последних сил удерживался от зычного утробного гогота.
    — Садитесь, — сухо сказал Николай, указав подбородком на стул.
    Воришка бережно, с опаской поставил ботинки на пол и неловко сел. Всхлипнул — и принялся разматывать тряпицу. Размотав, поднял босую ногу — пяткой к подполковнику. Тот сначала не понял, подумал — опухоль какая-то хитрая, сильно запущенная... Потом наконец дошло.
    — Йо-о... — только и смог вымолвить Николай. — Слышь, мужик... Да где ж это тебя так угораздило?..
    — На двадцать пятом километре... — размазывая слезы по небритым щекам, простонал несчастный. — Смотрю: сидит прямо на обочине, отдыхает, к столбу привалился... Ботинки рядом стоят... Ну я их и...
    Дальнейшее потонуло в рыданиях. Выверзнев встал из-за стола и подал пострадавшему воды.
    — Ну-ка, покажи еще раз... — хмуро приказал он, забрав пустой стакан. Брезгливо осмотрел поднятую пятку. — Й-эх... Да не суй под нос!.. Ну а как он выглядел-то? Тот, у кого ты ботинки стянул...
    Злобно скривясь, воришка смотрел на подполковника сквозь стремительно просыхающие слезы:
    — А как еще может Африкан выглядеть?.. Ряса, орден...
    — Стоп! Так ты что, знал, у кого крадешь?!
    Воришка скривился пуще прежнего:
    — Ага, знал! Кабы знал, я б к нему и близко не подошел!
    — А с чего взял, что это вообще Африкан?
    — Ну а кто же?.. — Он снова всхлипнул. — Кто у нас еще такое сможет?.. Увидел: нет ботинок — взял и сказанул... со зла!.. А я, главное, обулся, Дурак, на радостях, иду себе... Чуть не помер, пока расшнуровал...
     Выверзнев метнул строгий взор на взгоготнувшего все-таки милиционера и вернулся за стол.
    — Расколдуйте... — сдавленно попросил незадачливый воришка. Ногу он держал на весу, перехватив ее под коленкой обеими руками.
    Николай усмехнулся — не без злорадства.
    — А вот раньше надо было думать — когда правонарушение совершал! — назидательно молвил он. — Тут тебе не то что контрразведка, вся Лига Колдунов — и та не поможет... Это ж не сглаз, это чудо... Вот погоди, поймаем Африкана...
    Калека тихонько завыл. Он явно не верил во всемогущество баклужинской контрразведки. Николай, морщась, набрал номер и попросил зайти Павлика. Положил трубку и снова поглядел на воришку — на этот раз с нездоровым любопытством.
    — Слышь, мужик... — позвал он, понизив голос. — А у тебя как? Вырос или просто на другое место перескочил?..
    — Вырос... — плаксиво отвечал несчастный. — Мой-то — на месте... Вот...
    И он с готовностью взялся за ширинку.
    — Не надо, — поспешно сказал подполковник. — Верю...
    Сдав Павлику жертву Африкана вместе с ботинками, Николай Выверзнев встал и прошелся по кабинету, задумчиво потирая подбородок. Ну, с обувью, во всяком случае, разобрались... Но каков протопарторг!.. Крут, ох крут!.. Стало быть, одно из двух: либо работать с ним мягко и бережно — так, чтобы, упаси Боже, не обиделся, либо жестко и быстро — так, чтобы ничего не успел...
 

Глава 8. ПАНКРАТ КУЧЕНОГ,
ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА, ПОДПОЛЬЩИК

    Вывернувшись на проспект с улицы имени Елены Блаватской, по тротуару с гиканьем и свистом ехал казачий строй... Собственно, не ехал, а шел, но фуражки с околышами были заломлены под таким немыслимым углом и сами станичники столь лихо пригарцовывали на ходу, что невольно казалось, будто они хотя и пешие, а все же как бы на лошадях...
    Схоронили, стало быть. Есаула...
    Панкрат Кученог (тот самый светлый муж, что когда-то вывел за руку протопарторга из темницы) нахмурился, дернул углом рта и, коснувшись кнопки, убавил прозрачность оконного стекла. Казачество он недолюбливал — до сих пор не мог ему простить 1613 год, атамана Неупокой-Каргу и роковой выстрел из пищали по чудотворному образу.
    Однако сейчас его занимало другое...
    «К-к-кто же я т-такой?.. — мучительно думал Панкрат, заикаясь чисто по привычке. Это случалось с ним каждый раз, когда он пытался мыслить членораздельно, то есть словами. — Т-теневик или в-все-таки п-п... п-подпольщик?..»
    Оглянулся через нервное плечо и с неприязнью окинул оком просторный офис. В офисе было прохладно и гулко. Известный террорист (он же эксперт по ксенофинансам) Аристарх Ретивой, развалясь в полукресле, морщил лоб над толстенной книгой.
    Почувствовав, что Панкрат на него смотрит, Ретивой поднял округленные малость глаза и, как бы оправдываясь, поцокал ногтем по странице.
    — Не, ну крутой Исайя!.. — хрипловато восхитился он. — Пророк в законе, да?.. Ты послушай, какой у него базар — завидки берут... — И далее — напевно, с наслаждением, точно затверживая наизусть: — «Против кого расширяете рот, высовываете язык?..»
    Узловатые пальцы его при этом дрогнули и растопырились над книгой. Действительно, произнести такое без распальцовки было просто немыслимо.
    «П-переродились... — глядя на Ретивого, с горечью думал Панкрат. — П-партийную к-кассу уже а-общаком н-называем... Ш-штаб-к-кварти-ру — х-хазой...»
    Возглавляемая им фирма «Ограбанкъ» являлась официальным прикрытием террористической организации «Красные херувимы», одним из лидеров которой опять-таки был он, Панкрат Кученог. Проблема же заключалась в том, что в последнее время глава боевиков напрочь перестал различать, когда он действует по идейным соображениям, а когда по рыночным... Это ведь только нам, жалким обывателям, все равно, с какой целью нас берут в заложники: обменять ли на томящегося в заключении пламенного революционера, или же так — для выкупа... По узости нашего мышления мы даже не в силах уразуметь, в чем, собственно, состоит разница между политическим деянием и уголовным, тем более что их и впрямь легко спутать...
    Но мы-то — обыватели, а он-то — Панкрат Кученог...
 

    Должно быть, волосатый отступник Виталя в самом деле не читал газет и не смотрел телевизор — иначе бы ему было известно, что подполье ни в коем случае не распалось и вполне исправно продолжает поставлять баклужинской и мировой прессе темы для сенсационных материалов.
    Да и протопарторг Африкан, выспрашивая Виталю о состоянии дел, видимо, слегка кривил душой. Ну кто поверит, что второе лицо государства знакомится с зарубежными новостями, читая официальный орган Лыцкой Партиархии, им же самим курируемый! Скорее всего беглый чудотворец просто-напросто испытывал Виталю, а заодно и прощупывал настроения народных масс..
    Теперь уже мало кто помнит об этом, но изначальной целью организации «Красные херувимы» являлся отнюдь не террор, а вполне соответствующая букве закона пропаганда революционной активности в рамках истинно христианского смирения.
    Когда же пришедшие к власти колдуны ни с того ни с сего по нахалке взяли Африкана неподалеку от краеведческого музея и пришили ему попытку похищения чудотворного образа, стало ясно, что одной пропагандой не обойдешься. И убежденный трезвенник Панкрат Кученог вынужден был спровоцировать грандиозную пьянку прямо на службе у своего родного дяди, работавшего тогда (да и сейчас тоже) в Министерстве внутренних дел. Дальнейшее известно из секретного файла, представленного генералом Лютым подполковнику Выверзневу: решетки отверзлись, замки распались... ну и так далее. Одно непонятно: каким образом жгучий брюнет Кученог ухитрился оттиснуться в памяти свидетелей в образе светлого мужа, то есть, по всем признакам, блондина?.. Хотя, с другой стороны, чумахлинский самогон — зелье весьма коварное, так что сотрудники КПЗ запросто могли допиться до полного негатива. На ту же мысль наводят зафиксированные в протоколе угольно-черные голуби на свежеуложенном белом, как кипень, асфальте.
    Браконьер Якорь, и раньше выполнявший за умеренную плату кое-какие поручения «Красных херувимов», переправил Африкана на лыцкий берег, а сам Панкрат вернулся в Баклужино, где вместе с Климом Изузовым возглавил осиротевшую организацию. После неслыханно дерзкого побега протопарторга «Красным херувимам», естественно, грозили повальные аресты. Дяде — тому просто светил трибунал... Но, к удивлению Панкрата, ни арестов, ни чистки рядов МВД так и не последовало. Как выяснилось позже, генералу Лютому очень уж не хотелось обратно — в участковые, и происшествие оформили как чудо, совершенное при отягчающих обстоятельствах. Дело было явно липовое. Чтобы сотворить диво, которое ему шили, Африкану бы потребовалась поддержка по меньшей мере четверти населения Баклужино, в то время как на недавних выборах за него (по официальным данным) проголосовали от силы десять процентов избирателей! Тем не менее Президент Глеб Портнягин помычал, поморщился — и оставил историю без последствий... Вообще такое впечатление, что побег Африкана устраивал всех. Даже членов подполья.
    Колдунов Кученог не терпел с отрочества за то, что они его, суки, сглазили. Жутко вспомнить: до двадцати лет ходил и подергивался — дурак дураком. Парни скалились, девки шарахались... Взвыть впору от такой жизни! А попробуй взвой — если заика!.. Спасибо, встретил Африкана — право слово, как заново родился! Подергиваться и заикаться, правда, не перестал, но хотя бы понял, что делать... Мочить их, гадов, до последнего экстрасенса!..
    Но Африкан сказал: «Рано...» — чем сильно разочаровал Панкрата. Спорить, однако, не приходилось, рано — так рано. И вот наконец, переправив друга и учителя через Чумахлинку, Кученог почувствовал, что руки у него развязаны...
    Все же, оставшись в подполье за главного, он проявил неожиданную зрелость и решил на некоторое время затаиться. Черта с два ему это удалось!.. Вскоре столица была потрясена серией дьявольски рискованных и неизменно удачных покушений на видных членов Лиги Колдунов, причем каждый раз баклужинская пресса нагло заявляла, что ответственность за случившееся взяла-де на себя подпольная организация «Красные херувимы». Нет, Панкрату и самому было бы лестно взять на себя такую ответственность, но совесть-то тоже надо иметь!..
    Кученог начал подергиваться и заикаться пуще прежнего... Не отмени сгоряча Лига Колдунов смертную казнь, он бы заподозрил, что генерал Лютый с майором Выверзневым готовы уже своих замочить, лишь бы подвести его, Панкрата, под расстрельную статью. А покушения продолжались — одно удачнее другого... Наконец главному подпольщику надоела вся эта загадочная чертовщина, и он тоже решил вступить в игру. Первым от руки боевиков из организации «Красные херувимы» пал чародей Игнат Фастунов, спикер Парламента, близкий друг Президента. Поливальная машина, заправленная под завязку святой водой, окатила «мерседес» Игната прямо на проспекте Нострадамуса, затем откинулись крышки канализационных люков — и четверо террористов изорвали беспомощного колдуна в клочья автоматными очередями. Пули были — из-под семи икон и с крестообразным пропилом.
    Следующей жертвой подпольщиков должен был стать сам Глеб Портнягин, но тут на конспиративную квартиру Панкрата заявилась баклужинская контрразведка в лице одинокого и безоружного майора Выверзнева. Сдержанно поблагодарив главу подполья за помощь, тот попросил вскрыть три изъятых у него конверта и, если можно, развязать руки. В одном из конвертов оказалась крупная сумма в долларах (за устранение Игната Фастунова), в другом — сумма поменьше (за согласие публично принять на себя предыдущие покушения), в третьем — аванс.
    Первым побуждением Панкрата было всадить в провокатора всю обойму, но некий внутренний голос (возможно, болтунец) тихо и внятно напомнил ему о скудном состоянии партийной кассы. Кученог подергался еще немного, после чего спрятал пистолет и велел развязать мерзавца.
    Нимало не смущаясь, гость размял запястья и вежливо осведомился о дальнейших его, Панкрата, планах. Предполагая застрелить шантажиста сразу после окончания беседы, Кученог с легким сердцем сообщил ему про Глеба Портнягина. Майор понимающе наклонил голову и в мягкой учтивой форме предложил несколько иной план действий. Портнягина пока трогать не стоит, Портнягин — заказчик... А вот как насчет списка из конверта номер три? Обратите внимание: все как на подбор прожженные чародеи, нигроманты, дьяволисты... Может быть, их сначала? Платим, как видите, хорошо...
    — Н-н-н... Н-на... — подергиваясь, сказал изумленный Панкрат. — Х-х... Н-на хрена?..
    Выверзнев терпеливо дослушал вопрос и вкратце обрисовал обстановку. В Лиге Колдунов, изволите ли видеть, два крыла. И если правое исповедует белую магию, то левое явно тяготеет к черной. Нуте-с, стало быть, между этими-то двумя крыльями и разворачивается вся борьба. Президент, как известно, белый маг и дьяволизма на вздым не любит. Недавно вот издал Указ о непередаче души в чужие руки. Естественно, что черные тут же возмутились, закричали о подрыве экономики... «Души оптом» — слышали про такую фирму? На каждом перекрестке их перекупщики с плакатиками стоят: «Куплю душу, орден, часы в желтом корпусе». Чистый грабеж населения — за бесценок ведь скупают... А Указ это дело подсекает под корень... Так что в Парламенте сейчас раскол... И либо правые — левых, либо левые — правых... А вы — все-таки подполье... Кому ж, как не вам, вмешаться-то!.. Нет, мы, конечно, можем и сами, но...
    Тут беседу пришлось прервать, поскольку Панкрата накрыло эпилептическим припадком. Впервые в жизни. Кученог не был силен в диалектике, поэтому ему просто никогда не приходило в голову, что чем ближе родственные души, тем сильней они друг друга ненавидят. Примирить их может лишь наличие общего врага. Будь Панкрат чуть наблюдательнее, он бы вывел эту истину самостоятельно, причем на чисто бытовом материале.
    Почему, скажем, молодые супруги столь редко уживаются под отчим кровом? Зачем воюют со стариками, норовя отделиться? Да чтобы потом без помех закатывать друг другу скандалы! Так и в политике... Стоит кому сообща прийти к власти — глядь, уже через год две трети победителей отстранены, посажены, а то и вовсе расстреляны — причем своими же единоверцами, товарищами по партии...
    Будучи приведен в чувство, лидер «Красных херувимов» первым делом удостоверился, что майора еще не прикончили, и велел оставить себя с ним наедине. Ранее баклужинская Лига Колдунов представлялась Панкрату единой темной силой. Теперь же он прозрел — ценой припадка. Так вот, значит, как у нас обстоят дела!.. Ну что ж... Если победившие на выборах чернокнижники принялись с дура ума уничтожать друг друга, то со стороны Панкрата просто грех не помочь им в таком благородном деле... В конце концов, это его партийный, да и просто человеческий долг. А заодно и касса пополнится...
    — С-с... С-с... — решился Панкрат. — С-согла-сен...
    Именно с этого момента подпольная организация «Красные херувимы» стала, так сказать, совмещать приятное с полезным. А поскольку каждый террористический акт подготавливали совместно с контрразведкой, осечек практически не случалось. Панкратом уже стращали детей («Не будешь тюрю кушать — Кученог заберет...»). Слышать о себе такое было, конечно, приятно, и все же грызли Панкрата сомнения... Правильно ли он сделал, вступив в сговор с врагом? Можно ли назвать честными те доллары, которыми он пополняет партийную кассу? Панкрат нервничал, у него резко ухудшилась речь, усилилось косоглазие... Наконец он не выдержал — и в знак протеста организовал покушение на заведомо белого мага, в списке, естественно, не значившегося...
    Реакция подполковника Выверзнева (недавно его повысили в чине) на столь откровенное самоуправство поразила Панкрата.
    — Слушай, а ведь ты прав... — задумчиво сказал ему при встрече подполковник (к тому времени они уже оба перешли на «ты»). — Как же это мы сами-то не просекли? Если устранять одних только черных, любой дурак догадается, что происходит. Давай-ка мы еще штучки три беленьких туда внесем... Для полного натурализма...
    И подполковник с подпольщиком озабоченно склонились над списком...
    Так прошло несколько лет. Панкрат стал поспокойнее, в глазах проглянула мудрая задумчивость, а дерготня и заикание пошли на убыль. Когда кто-нибудь из его бойцов предлагал по молодости лет совершить террористический акт безвозмездно, Панкрат только морщил узкое кривоватое лицо в улыбке и качал головой.
    — 3-запомни... — говорил он. — Одна цель — это н-не цель... Й-й... если бьешь — б-бей по двум... Л-лучше — по трем...
    И бил как минимум по двум, нанося врагу одновременно и физический урон, и финансовый. То есть без заказа уже никого не мочил.
    Время от времени из-за Чумахлинки пробирались связные с приветом от Африкана. Панкрат охотно сообщал о проделанной работе, причем устраненные колдуны проводились им по статье индивидуального террора, а полученные от Выверзнева доллары проходили как результат экспроприации, каковым они, по сути, и являлись. Клим Изузов отчитывался отдельно...
    Криминальные баклужинские авторитеты уважали Панкрата и считали настолько крутым, что лезть в политику даже никому и не советовали. «Там у него уже все схвачено...» — со знанием дела говорили они...
    В тот роковой год, когда опальный протопарторг, бежав из Лыцка, пересек по воде, аки посуху, государственную границу, в делах наметился некоторый застой: всех, кого нужно, уже убрали и заказов от Выверзнева больше не поступало. Вроде бы пришла пора заняться самим Глебом Портнягиным, но Кученог все еще выжидал, надеясь, что вдруг да перепадет напоследок хоть плохонький, а заказик. Когда партийная касса оскудевала окончательно, он брал какой-нибудь не слишком крупный банк и проводил прибыль по графе экономического подрыва демократии. До раскулачивания фермерских хозяйств — не опускался...
 

*      *      *

    Аристарх Ретивой взглянул на часы и захлопнул книгу.
    — На дело пора, — сказал он, поднимаясь из полукресла.
    Кученог зыркнул на Аристарха сквозь неистово бьющееся веко. Никогда раньше он не принял бы заказа от коммерческой структуры — тем более на уничтожение компромата. Но, во-первых, Клим Изузов очень просил, а во-вторых, кто ж знал, что сейфы садоводческого банка, взятого на прошлой неделе, окажутся практически пустыми!..
    Когда-то, спровадив Африкана в Лыцк, Панкрат Кученог и Клим Изузов поделили между собой обязанности, а заодно и личный состав подполья. Панкрат со своими боевиками должен был заняться собственно террором, а Клим — его финансовым обеспечением, для чего основал и возглавил коммерческую фирму «Дискомфорта». Но тут как раз косяком пошли заказы от Выверзнева, и нужды в деньгах у Панкрата так и не возникло. Несколько лет подряд обе группировки существовали раздельно и независимо. Теперь же Клим крепко проворовался и кинулся за помощью к Панкрату, тоже присевшему на мель в связи с общим понижением спроса на теракты...
    — С-сам... п-пойдещь?.. — полюбопытствовал Кученог.
    — Новичка проверить надо... — нехотя отвечал Ретивой.
    — Н-н-н... н-н... — начал было Кученог.
    — Да в бойцы просится... — пояснил Ретивой, давно уже понимавший Панкрата с полуслова.
    Он достал из кармана пульт и направил на стену. Нажал на кнопку — и добрая треть стены уехала вправо, открыв проход в соседнюю комнату, где расположившиеся в креслах боевики чистили оружие и окуривали ладаном партбилеты. Кто в рясе, кто в камуфле. В дальнем углу жужжала фреза. Там пропиливали накрест головки пуль.
    — П-постой!..
    Ретивой обернулся.
    — Й-й... я т-тоже с-с... тобой...
    Ретивой сочувственно покивал. Он знал, что это не просто прихоть. Ничто так не успокаивает расшатавшиеся нервы, как личное участие в деле. Хотя бы даже и в таком пустяковом... Впрочем, акцию, в которой задействован сам Панкрат Кученог, пустяковой уже и не назовешь, потому что была у Панкрата одна нехорошая, связанная с заиканием привычка — не одолев слова, сразу же открывать огонь на поражение...
    — Только, слышь... — озабоченно предупредил Ретивой. — Ты уж не серчай, но говорить, если что, буду я...
 

    — Вы к кому?.. — привскочил в вестибюле бритоголовый охранник в нарядном камуфляже — и осекся, уставившись на просторную рясу новичка.
    — Не к тебе, не к тебе... — бросил, не повернув головы. Ретивой. — Живи пока...
    Втроем они поднялись по устланным ковром ступеням на второй этаж. Новичок, следует отдать ему должное, вел себя неплохо и признаков страха не выказывал.
    — Ты, главное, не тушуйся, — тем не менее втолковывал ему дружески Ретивой. — Не боги горшки обжигают... Я вот тоже поначалу тушевался. Закажут, бывало, знакомого — ой неловко... А потом ничего, привык... Стой! Пришли...
    Он отступил на пару шагов, собираясь выбить дверь ногой.
    — 3-за... — недовольно предупредил Панкрат.
    — Думаешь, заговоренная?.. — усомнился Ретивой, но на всякий случай внимательно осмотрел петли. — Да, гляди-ка, и впрямь заговорили... Эх ты! Еще и смык-траву под язычок заправили... нехристи беспартийные!..
    Трижды перекрестил и перезвездил притолоку, порог, оба косяка, потом, достав плоскую серебряную масленку, залил концентрированной святой воды в петли и в замочную скважину. Зашипело, из увлажненных щелей поползли зеленоватые струйки дыма. В замке заверещала какая-то нечисть — и, судя по всему, сгинула.
    Аристарх Ретивой снова отступил к противоположной стене и, пробормотав краткую молитву: «Верхи не могут, низы не хотят, аминь...» — вышиб дверь каблуком с первого удара.
    Истерически задребезжал тревожный звоночек, замигала красная лампочка. Из соседнего кабинета высунулась на шум чья-то излишне любопытная голова, но своевременно скрылась.
    — Так-то вот, новичок, — назидательно молвил Ретивой. — Знахарь бы какой-нибудь на нашем месте полдня с этой дверью провозился... А мы, видишь, с Божьей помощью...
    Взял новичка за рукав рясы и ввел во вскрытое помещение. Мрачный Панкрат Кученог задержался на пороге, с сожалением озирая пустой коридор и нервно оглаживая рукоятку пистолета. Искомый атташе-кейс с компроматом вызывающе лежал на самом краю письменного стола.
    — Бери, — приказал Ретивой.
    Кандидат в боевики помедлил и протянул руку.
    — Караул!.. Грабят!.. — скрипучим голосом отчетливо произнес атташе-кейс. Новичок опешил и вопросительно поглядел на Ретивого.
    — Ты чего? — ласково сказал тот. — Это ж сторожок!.. Тот же болтунец, только фиксированный...
    — Говорит: грабят... — понизив голос, сообщил новичок — и вдруг подмигнул таинственно.
    Ретивой растерялся, удивленно взглянул на подельника и, пожав плечами, сунул кейс под мышку. Троица налетчиков покинула кабинет, спустилась по лестнице и, миновав вымерший вестибюль, направилась к джипу.
    В небе громоздились облака и заунывно ревели турбины. По тротуару, всхлипывая и размазывая слезы по небритым щекам, хромал какой-то бродяжка. Правая ступня была туго спеленута грязной тряпицей. Странно... Завтра специальная комиссия ООН прибывает, а тут по проспекту бомжи шляются!.. И как это его еще до сих пор не забрали?..
    — Караул!.. Грабят!.. — скрипуче раздавалось из-под мышки. — Караул!.. Грабят!..
    — В контору, — приказал Ретивой, устраиваясь на заднем сиденье. Потом достал из-под куртки небольшой гвоздодер и, смочив его из той же серебряной масленки, с коротким хрустом вскрыл атташе-кейс.
    — Караул!.. Гра... — скрипучий голос оборвался.
    — Хм... — озадаченно молвил Ретивой, разглядывая извлеченные из кейса документы. — Взгляни-ка... Вроде то, что надо...
    Панкрат, сидящий рядом с водителем, брезгливо принял бумаги через плечо, проглядел без интереса, хотел вернуть...
    — Ну-ка, дай... — неожиданно послышалось с заднего сиденья — и властно растопыренная пятерня бесцеремонно сграбастала компромат.
    Джип вильнул. Кученог и Ретивой остолбенели. Потом медленно повернулись к новичку — и остолбенели вторично. На заднем сиденье, вздернув пегие брови и сердито склонив обширную выпуклую плешь, сутулился, разглядывая неправедно добытые бумаги, протопарторг Африкан.
    — Ну, здравствуй, Панкрат, — сурово молвил он. Потом, не повернув головы, перекатил глаза на Ретивого. — Здравствуй и ты, Аристарх...
    — З-з... з-д-д... — очумело уставясь на протопарторга, завел было Панкрат, но слово заклинило — и рука чуть не дернулась по привычке за пистолетом.
    Ретивой молчал как пришибленный, хоть и обещал давеча, что в случае чего говорить будет именно он, и за язык его, кстати, тогда никто не тянул!..
    — Останови... — сказал протопарторг. Водитель был совсем молод — Африкана, понятно, в глаза никогда не видывал, — тем не менее поспешно сбавил скорость и притер джип к бровке метрах в двадцати от светофора.
    — Ну, что ж, Панкрат... — задумчиво рек протопарторг, тряхнув бумагами. — За уголовщину — не похвалю. А вот что подполье сохранил — молодец... — Открыл дверцу, поставил замшевую от пыли босую ногу на вымытый со стиральным порошком асфальт. — В двадцать один ноль-ноль собираемся у тебя в конторе. А документики эти, ты уж не обессудь, я сам Климу занесу — ближе к вечеру... Думаю, потерпит...
    Вылез, хлопнул дверцей — и пошел, не обращая внимания на тормозящие с визгом машины. На бедре Панкрата тонюсенько затявкал пейджер. Три восковые фигуры в салоне джипа ожили, шевельнулись. Не спуская безумных глаз с круглой удаляющейся спины Африкана, Панкрат снял с пояса крикливое устройство. Дождавшись, когда спина окончательно скроется из виду, нажал кнопку и, по привычке заикаясь, прочел сообщение:
    «Т-тетя п-при смерти. Ж-желательно т-твое п-присутствие в 1-1-16. 4-40. Д-дядя».
    Контрразведка наконец-то решила порадовать заказом...
 

    Подполье было поднято на ноги до последнего «херувима» — и через каких-нибудь полчаса Панкрат уже знал все. Доложили ему и про пешее пересечение водного рубежа с домовым на руках, и про утреннее чудо с гирей... Кученог был вне себя.
    Да кто он такой, этот Африкан? Ах основатель... Скажите пожалуйста: основатель!.. Основатель чего? Чем были при нем «Красные херувимы»?.. Клубом! Сборищем болтунов!.. А теперь это боевая организация!.. При чем тут Африкан? Пока он там в Лыцке трепал языком в Политбюро и искоренял светофоры, здесь стреляли, взрывали, работали... А теперь — конечно! Явился! На г-гото-венькое...
    Мысли сменялись столь стремительно, что Кученог забывал заикаться. Ишь, чудотворец... выискался!.. Нет, ну вообще-то, конечно, чудотворец... Чумахлинку вон перешел по воде, аки посуху... Да, но первое-то, самое первое чудо!.. В камере предварительного заключения! Когда решетки распались, замки отверзлись... Кто это все сотворил? Сам Африкан?.. А вот хренушки! Кученог это все сотворил! Панкрат Кученог!.. Рискуя собой, дядей рискуя, черт побери!..
    Панкрат, чуть не плача, метался по офису под понимающим сочувственным взглядом Аристарха Ретивого. Давно пора было вызывать врача и ставить главе подполья укол... Но Аристарх медлил, опасаясь показаться бестактным...
    Вождь называется! Бросил организацию на произвол судьбы, то есть на того же Панкрата, а сам сел себе преспокойно в лодку — и на тот берег!.. Вожди так поступают?..
    Однако в глубине души Панкрат Кученог прекрасно сознавал всю несправедливость своих упреков. Именно так вожди и поступают... Случая еще не было, чтобы поступили иначе... И чем яростнее порочил он в мыслях Африкана, тем явственней омывал отважное сердце террориста некий холодок. Вряд ли это был страх — скорее совесть. Все-таки протопарторг, что ни говори, сделал для Панкрата немало: подобрал, воспитал, заместителем назначил...
    Короче, сложная это ситуация, когда ученик точно знает, что превзошел учителя, а учитель из чистого упрямства не желает признать себя превзойденным...
    — Слушай... — покашляв, сказал Ретивой. — А может, нам его... м-м...
    Панкрат замер и испепеляюще воззрился на товарища по партии. За долгие годы совместной работы он тоже привык понимать Аристарха с полуслова. Несколько секунд прошло в тяжелейшей внутренней борьбе.
    — Н-нет... — бросил наконец Кученог почти без запинки — и Аристарх позволил себе слегка расслабиться. Насколько он знал Панкрата, ответ мог быть каким угодно: от согласия до выстрела в упор...
    — Д-д...
    — Домового — ищем... — со вздохом сообщил Аристарх. — Причем не мы одни...
    — К-к...
    — Да и контрразведка тоже...
    — Б-б...
    — Да и так уже стараемся...
    Кученог, недовольный собой, кое-как преодолел косоглазие и взглянул на часы. Пора было ехать принимать заказ...
 

    Звонок не работал, пришлось стучать. Дверь открыл сам подполковник Выверзнев. Хозяина квартиры он, надо полагать, по обыкновению, отправил прогуляться...
    — З-з-з... — начал Панкрат.
    — Здравствуй-здравствуй... — не дослушав, приветливо отозвался подполковник. — Как жизнь молодая?..
    — Х-х...
    — Вот и славно, — рассеянно молвил тот. — Ты заходи...
    Расположились на кухне. От нервного глаза Панкрата не ускользнуло, что Выверзнев вроде бы немного не в себе. То ли чем-то раздосадован, то ли просто растерян... Впрочем, и сам Панкрат тоже пребывал не в лучшем настроении.
    — Предупреждаю сразу: заказ необычный... — нарушил наконец молчание подполковник и нахмурился. — Вчера вечером твой друг и наставник Никодим Людской перешел через кордон. Сегодня он объявился в столице... Да что я, собственно, тебе рассказываю! Ты же сам с ним недавно говорил...
    Панкрат сидел неподвижно, как изваяние. Даже левое нижнее веко перестало биться. Ему предлагали устранить Африкана! На секунду перед внутренним взором Панкрата обозначились все благоприятные последствия этой сделки. Он остается главой подполья. И никто не будет мешать ему в борьбе с колдунами дурацким словечком «рано», никто не переподчинит его Лыцку. И малых детей в Баклужино по-прежнему будут пугать Панкратом, а не Африканом...
    — Значит, в чем необычность заказа... — покряхтывая, продолжал тем временем подполковник. — В том, что работать придется не как раньше, а скорее наоборот...
    Наоборот. Ну, естественно, наоборот! Раньше контрразведка подставляла колдунов Панкрату, а теперь Панкрат должен будет подставить контрразведке протопарторга. Долг-то — он платежом красен...
    Ну нет! Зря надеетесь!.. (Левое нижнее веко затрепетало надменно.) Никогда Панкрат Кученог не примет этого позорного заказа! Ах, подполковник-подполковник... Ничему ты, видать, не научился! Ну кто же дважды испытывает судьбу и совершает одну и ту же ошибку? Первый раз Панкрат раздумал пристрелить тебя, когда ты был еще в чине майора — несколько лет назад... Но теперь-то уж пристрелит как пить дать!.. Так что говори, говори...
    Или все-таки, может быть... Истрепанное сердце Панкрата, болезненно сжавшись, приостановилось секунды на полторы, а воображение вновь соблазнительно перечислило все выгоды, проистекающие из скоропостижной кончины протопарторга...
    — Короче... — Выверзнев поднял на Панкрата глубокие, чуть запавшие глаза и внятно произнес: — Африкан мне нужен живым, здоровым и на свободе... Обеспечь ему такую охрану, чтобы ни один волос у него с головы не упал. Как? Берешься?
    Панкраг Кученог дернулся, придурковато закатил глаза, потом ополз в конвульсиях с табуретки на дырявый линолеум кухни — и заколотился в эпилептическом припадке. Второй раз в жизни.
 

ОКОНЧАНИЕ