Алая аура протопарторга. Часть 2

Ваша оценка: Нет Средняя: 1 (1 голос)

 

НАЧАЛО


 

Глава 9. НИКА НЕВЫРАЗИНОВА,
ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ЛЕТ, СВОБОДНЫЙ ХУДОЖНИК

    В детстве Нику Невыразинову учили играть на скрипке и по доброй тогдашней традиции часто при этом пороли. Придать ее шаловливым перстам привычную сухую беглость так, правда, и не удалось, зато удалось на некоторое время приучить их обладательницу к порядку. Невероятно, но даже выйдя замуж, Ника Невыразинова (фамилию она решила не менять) довольно долго сдерживала свои инстинкты. Однако к двадцати четырем годам воспоминания об отцовском ремне вымыло из памяти окончательно, и Ника, прочно осевши дома, предалась самому разнузданному эстетизму.
    Любой, зачастую необходимый в хозяйстве предмет, попав ей на глаза, рисковал превратиться в произведение искусства, иными словами, в нечто, ни на что уже отныне не употребимое.
    Внезапно надраенные до светлого сияния вилки втыкались в пробку от термоса, а возникшая в итоге ромашка водружалась на стену, где и висела до окончательного потускнения.
    Есть приходилось исключительно ложками, как на поминках.
    С людьми Ника обращалась столь же бесцеремонно и вдохновенно, прилаживая их по наитию друг к другу и азартно совмещая несовместимое. Всех своих друзей и подруг она успела свести и развести, а тех, кто не сообразил вовремя брызнуть опрометью, так даже по два раза.
    И все-то у нее было не как у людей! Известно, к примеру, что нормальный человек (в смысле — не колдун) может увидеть домового, лишь став на пороге и глянув промеж ног. Так вот ни черта подобного! Приняв эту рискованную позу, Ника как раз ПЕРЕСТАВАЛА видеть домовых... Сама о том не зная, она опустила однажды целую группировку, когда бригада Голбечика вылетела от нее вся расчесанная, исцелованная, завитая и, что самое страшное, в голубеньких бантиках... В голубеньких, прикиньте!..
    Слабая надежда на то, что супруг однажды возьмет ремень и вернет Нику обществу, исчезла после того, как в гости к ним затащили некого интуриста. Узрев на стене вышеупомянутую ромашку из вилок, он ахнул и спросил через переводчика, сколько этот шедевр может стоить. Ника, не думая, брякнула: «Тысячу!» — имея в виду, разумеется, тысячу ефремок. Гость, не чинясь, заплатил тысячу баксов, придурь стала профессией, а муж подал на развод.
    Естественно, что, будучи иностранцами, покупатели Никиных шедевров шпионили напропалую.  Вскоре Невыразиновой, на свою беду, заинтересовалась баклужинская контрразведка, и генерал Лютый дал круто идущему в гору майору Выверзневу секретное задание сблизиться с хозяйкой салона. Генералу и в голову не могло прийти, что Выверзнев (кобель известный!) давно уже сблизился с Никой и теперь не знает, как от нее отдалиться.
    В отместку Николай потратил на мнимое сближение чертову уйму казенной валюты — и все равно считал себя обиженным...
 

    В тот день Нике пришло в голову побелить скрипку...
    Видение ослепительно белого смычкового инструмента на фоне обожженной разделочной доски было столь впечатляющим, что Ника немедленно вознеслась на табуретку и распахнула настежь створки антресолей, в чьей пыльной и мрачной глубине вполне могла таиться виртуальная банка водоэмульсионки, а еще лучше — нитрокраски.
    Загрохотали, ссыпаясь на пол, тазики и помазки, а затем в пыльной и мрачной глубине что-то мягко шарахнулось, и перед отпрянувшей Никой воссияли два изжелта-зеленых зрачка.
    Табуретка вывернулась из-под ног, и грохоту стало больше.
    — Тихо ты! — прошипели с антресолей. — Распадалась!.. — И в темном прямоугольнике показалось мохнатое дымчатое личико — все в паутине и в известке.
    — Утя-путя... — сложив губы в трубочку, проворковала лежащая на полу Ника, зачарованно глядя на обаятельное существо. Она вообще обожала все пушистое.
    Вновь взметнулась на табуретку, и домовой отпрянул.
    — Куда лапу тянешь? — прошипел он. — Попробуй тронь только — враз памяти лишу!
    Нашел кого пугать! Не услышав угрозы, Ника попыталась провести ладонью по дымчатой шерстке, и домовой, осерчав, действительно лишил ее памяти.
    Нашел чего лишать! Табуретка вывернулась из-под ног, и грохот повторился.
    — Утя-путя... — сложив губы в трубочку, проворковала лежащая на полу Ника, зачарованно глядя на обаятельное существо. Вновь взметнулась на шаткий деревянный пьедестал, за что была лишена памяти вторично.
    Грохот.
    — Утя-путя...
    Тут наконец домовой уяснил, что полеты с табуретки и обратно могут продолжаться до бесконечности, смирился и с оскорбленным видом позволил себя погладить.
    — Все, что ли? — раздраженно осведомился он. — Теперь закрой дверцы, и если кто спросит — меня здесь нет, ясно? Чего уставилась? Ну скрываюсь я, скрываюсь!..
    — Ка-кой пушистенький... — зачарованно глядя, молвила Ника.
    — От кого, от кого!.. — передразнил домовой, тоже, видать, не слишком вслушивавшийся в слова собеседницы. — От кого надо, от того и скрываюсь!
    — Расче-ешем... — мечтательно молвила Ника.
    — Подставился, вот почему! — сердито ответил он. — Обложили, гады, со всех сторон...
    — И бантик на шейку...
    — Да свои же, лыцкие! — с надрывом объяснил домовой.
    Но тут дверной колокольчик (электричества Ника избегала, где только могла) звякнул, как заикнулся, — и в прихожей на секунду возникла чуткая тревожная тишина.
    — Створки закрой! — тихонько взвизгнул домовичок.
    Такой взвизг обычно издает загнанная в угол кошка, и Ника даже опомнилась слегка, что, кстати сказать, случалось с ней крайне редко. Во всяком случае, она, не переча, захлопнула дверцы и, спрыгнув с табуретки, пошла открывать.
    — А спросят, почему тазики на полу, — прошелестело из закрытых антресолей, — скажи: барабашки отвязались!..
 

    То ли норов такой, то ли аура медом намазана, но скандалы к себе Ника так и притягивала. Учрежденное Портнягиным Бюро астрального климата постоянно отмечало в своих сводках зону повышенной напряженности на углу проспектов Нехорошева и Нострадамуса, причем эпицентр таинственной напряженки каждый раз приходился на квартиру номер десять. Попытки объяснить это явление чисто естественными причинами убедительными не кажутся, поскольку, пока там проживали прежние хозяева, с астралом все было в порядке...
    Когда Ника, захлопнув за домовичком створки антресолей, спрыгнула с табуретки и пошла открывать, ей еще, разумеется, было невдомек, что двухкомнатка уже обложена сверху, снизу, а также со всех четырех сторон, включая проспект Нехорошева.
    А началось с того, что в одиннадцать часов утра глава лыцкой диаспоры домовых Кормильчик, заметно перепуганный, лично объявился в здании МВД республики и потребовал встречи с подполковником Выверзневым. Однако Николай к тому времени уже выехал со своими орлами в Чумахлу — расследовать чудо с гирей. Тогда отчаявшийся Кормильчик, рискуя навлечь на себя гнев Батяни, прямиком вышел на генерала Лютого и сообщил ему о появлении в столице того самого домового, что вчерашним вечером пересек Чумахлинку вместе с Африканом.
    Город немедленно был разбит на квадраты, начался розыск. Подняли всю нежить Баклужино — и дымчатых, и разношерсток, подключили колдунов... Уже к полудню генералу смущенно доложили, что беглеца в столице не обнаружено.
    Лютый задумался. За три часа домовой никак не мог достичь городской черты — ножки коротковаты... И генерал обратился к оперативной карте. Насчитывалось всего четыре объекта в городе, не обысканных дымчатыми бойцами Кормильчика. Правое крыло краеведческого музея для них недоступно, поскольку там хранится чудотворная икона... Офисы фирм «Дискомфортъ» и «Ограбанкъ» ежедневно окропляются святой водой — стало быть, тоже не в счет. И что остается? Остается, как всегда, квартира гражданки Невыразиновой. Вот туда нечисть способна в принципе проникнуть, но только не местная — пришлая... Местная не рискнет...
    Сначала генерал хотел сразу же выправить ордер на обыск, но подумал и решил лишний раз ни себя, ни Выверзнева не подставлять. Тем более что уж здесь-то подполковник скорее всего был чист. Во-первых, стопроцентное алиби, во-вторых, концы он обычно хоронил на совесть. А в данном случае прямо-таки лезли в глаза не свойственные Выверзневу неряшливость и небрежность... Прятать преступника у любовницы?.. Нет-нет, совсем на него непохоже...
    Кроме того, заподозрить Николая Выверзнева в двойной игре означало отстранить его от дела. На это генерал Лютый просто не имел права — особенно сейчас, когда Николай был позарез ему необходим для отмазки перед Президентом. Многоопытным нутром бывший участковый давно уже чуял, что Кондратьича не удовлетворит любой исход следствия и что придется искать крайних... А крайним, по замыслу генерала, должен был стать именно подполковник Выверзнев...
    Короче говоря, Лютый счел наиболее мудрым мягко намекнуть Николаю при встрече, чтобы тот разобрался со своей пассией, самому же больше в это дело не соваться. Вдобавок отвлекли тревожные сообщения с двадцать пятого километра относительно босоногости протопарторга, о чем генерал с перепугу доложил Президенту, получил втык — и загадочный дымчатый беженец как-то сразу отошел для него на второй план...
    Для него, но не для остальных. Остальные продолжали работать.
    Стены, примыкающие к квартире номер десять, равно как и смежные помещения, буквально кишели домовыми дымчатой масти. Кормильчик, остро чувствуя свою вину перед Батяней (сначала упустил беженца, потом вышел на генерала, минуя основного покровителя), готов был землю рыть, лишь бы загладить эти досадные оплошности.
    В подъезде, во дворе и на крыше, якобы не замечая друг друга, дежурили сотрудники контрразведки и террористы из «Красных херувимов», ибо Панкрату тоже почему-то запало в голову, что домовому, которого протопарторг на руках носит, наверняка известна истинная подоплека возвращения Африкана в Баклужино. Кроме того, поодаль, непонятно, на какой навар надеясь, отирались шестерки ныне покойного Есаула и кинутого им на пятнадцать сребреников Черепа... Ну и, само собой, несколько представителей иностранных спецслужб...
    Знай об этом хозяйка квартиры, на звонок она все равно бы открыла. Подобно горьковскому буревестнику, Невыразинова приветствовала бурю и очень плохо переносила штиль. И буря, как правило, ждать себя не заставляла — являлась по первому зову, готовая к услугам...
 

    Итак, ни секунды не колеблясь, свободная художница отвела защелку и настежь распахнула дверь (она все распахивала настежь!). На сплетенном из тряпочек произведении искусства, предназначенном для вытирания ног, сильно скособочившись и мелко помаргивая левым веком, стоял и непонятно куда смотрел жгучий брюнет — худой, невысокий, с кривоватым узким лицом.
    — Г-г-г... — загыгыкал он, затем содрогнулся и зачем-то порывисто сунул правую руку за борт пиджака.
    Ника с недоумением вгляделась в странного незнакомца, но уже в следующий миг зрачки ее расширились.
    — Наконец-то! — восторженно взвизгнула она, кидаясь на шею гостю. — Кому только не говорила!.. Аристарху говорила! Песику говорила! Где Кученог? Приведите мне Кученога! Такой лапушка!.. Террорист! Подпольщик! Я просто обязана выпить с ним на брудершафт!..
    Разумеется, Панкрат не ожидал столь бурной встречи. Кроме того, он еще не совсем оправился от недавнего припадка — и, практически не оказав сопротивления, позволил втянуть себя в прихожую, где сопротивляться было уже бессмысленно. С грохотом повалилась табуретка, загремели тазики, из-под ног враскат побежали помазки.
    — Не пугайтесь, у меня так всегда!.. — С этими гордыми словами Ника подставила скулу для поцелуя, и вконец деморализованный Кученог вынужден был неумело к оной приложиться...
    Известно, что царя играет свита. К сожалению, Панкрат ни разу не слышал об этом старом сценическом правиле — иначе бы он ни за что не оставил своих бойцов двумя этажами ниже. Глава подполья искренне полагал, что его одинокого появления будет вполне достаточно, чтобы все пали ниц — и хозяйка квартиры, и дымчатый наперсник Африкана.
    Понадеялся, короче, на свое грозное имя. «Не будешь тюрю кушать — Кученог заберет!..» Нашел кого пугать! И главное — чем!..
    Гордыня нас губит, гордыня!.. Хотя, появись он на пороге в сопровождении всей своей команды и с оружием наготове, реакция Ники, как мы вскоре увидим, была бы той же самой... А если вдобавок учесть, что Кученог вел трезвую безгрешную жизнь подпольщика и, сызмальства боясь женщин, предпочитал различать людей не по признаку пола, но исключительно по партийной принадлежности, то беззащитность его в данной ситуации становится очевидной.
    — И-й... й-й... — Он все-таки попробовал упереться, но безуспешно. Его уже сажали в кресло.
    — Нас так мало!.. — вдохновенно вещала Ника. — Нас!.. Творческих людей!.. Так мало!.. Нам надо встречаться!.. Как можно чаще!.. Я понимаю: некогда — теракты... Теракт — это вызов!.. Это вызов системе!.. Это вызов всему!.. Что вы чувствуете, совершая теракт?.. Я тоже хочу совершить теракт! То есть не-пре-менно возьмите меня на дело!.. И вот попробуй только не взять!.. Куда ты из Баклужино денешься?..
    Как всегда до распития благородного напитка на брудершафт, к гостю она обращалась то на «ты», то на «вы».
    Главарь боевиков судорожным движением отер покоробленный, взмокший лоб. Надо было что-то сказать... Но как?! Как это сделать, если зазора между словами Ника — Бог ей судья! — не оставляла вообще? Пока Панкрат пытался вспомнить, что он чувствует, совершая теракт, она уже трижды успела сменить тему.
    — Голова у мужчины должна быть чистая и пушиться!.. Если у мужчины сальные волосы — он для меня вообще не мужчина!..
    Кажется, Кученога уже отчитывали за давно не мытую башку.
    — Н-н...
    — Глава подполья!.. — в мистическом восторге восклицала Ника. — Это значит — черное кашемировое пальто!.. Шляпа с мягкими полями!.. Белое кашне!.. Но не пиджачок!.. Пиджачок снижает образ!..
    Тут Кученог окончательно уяснил, что за Никой ему не поспеть в любом случае, и попробовал приступить к делу напрямик, минуя светскую беседу.
    — Д-д... — начал было он, но тут в руке у него откуда-то взялась бутылка чумахлинского шампанского — и пришлось ее вскрыть. Ахнуло, как при покушении. Буйно закудрявилась пена, и Панкрата внезапно посетила тоска профессионала по навинченному на горлышко глушителю...
    Страшная это штука — профессиональное мышление. Те, что снаружи, разумеется, поняли все превратно... За распахнутым настежь окном мотнулось нечто вроде гигантского маятника — спецназовец на веревке. По счастью, Панкрат Кученог сидел к происходящему спиной — поэтому обошлось без жертв. А то бы снял влет. Чисто рефлекторно...
    Впрочем, спецназовец оказался приметлив и сообразителен. Уже отмахнув полпути, он разглядел, что в руках Панкрата не пистолет, а бутылка. Ухитрившись в последний момент изменить траекторию, отважный контрразведчик с маху вплющился в стену рядом с окном и, видимо, за что-то там ухватился. Внимания на него не обратили, поскольку шума он произвел немного, а тут еще отвлек нервно задергавшийся дверной колокольчик.
    Ника поставила бокал на столик, выпорхнула в прихожую и распахнула входную дверь. Настежь, естественно...
    — Аристарх!.. — в восторге взвизгнула она, бросаясь на шею Аристарху. — Да ты моя умница! Я так тебе благодарна!.. Такая лапушка твой Кученог!.. Общительный! Обаятельный!..
    Нет, нужно, конечно, быть Никой, чтобы при всем при том не заметить дюжину наставленных на тебя стволов!
    — Ой, да ты с друзьями! — обрадовалась она. — Заходи! И они пусть заходят!..
    — Нет... — несколько деревянным голосом отозвался Аристарх. — Я, пожалуй, зайду, а им некогда...
    Ника заметно огорчилась, но особо убиваться не стала — все-таки главной ее добычей был сам Кученог...
    Завидев непьющего Панкрата с бокалом шампанского, Ретивой остолбенел, а когда наконец пришел в себя, то обнаружил, что в его левой, свободной от пистолета руке тоже шипит и пенится неведомо как и откуда возникший бокал. Колдовство — да и только!.. Но колдовством это быть никак не могло — с «Красными херувимами» подобные штучки не проходят...
    Хотя, если вдуматься, бесцеремонность и напористость мало чем отличаются от колдовства: результаты и в том, и в другом случае — те же самые...
    — Ты насчет домового выяснил?.. — с недоумением спросил Аристарх.
    Панкрат хотел ответить, но, разумеется, не успел.
    — Ой, домовые!.. — Ника звучно ударила в ладоши. — Это такие лапушки! Такие пушистые, нежные!.. Погодите, не пейте!
    Она вновь поставила свой бокал и выскочила в прихожую. Террористы переглянулись. Слышно было, как Ника взбирается на табуретку и распахивает настежь створки антресолей. Затем раздалось обиженное восклицание — и вскоре художница, надув губки, вновь появилась в комнате.
    — Сбежал... — капризно пожаловалась она.
    — Дымчатый? — отрывисто спросил Аристарх, также ставя бокал на стол и вынимая из заднего кармана знакомую читателю серебряную масленку.
    Панкрат не сказал ничего — лишь подобрался по-волчьи.
    — Дымчатый... — В огромных по-детски глазах Ники уже стояли слезы. — Пушистый...
    — Спокойно... — сказал Аристарх. — Никуда он отсюда не денется. Сейчас быстренько все окропим — сам выскочит...
    Он поднял масленку, но тут последовал акустический удар такой силы, что Ретивой пошатнулся и едва устоял на ногах, а приподнявшийся Панкрат снова упал в кресло. Изданный Никой вопль по частоте был близок к ультразвуку.
    — С ума сошел?.. — крикнула она, возвращаясь в слышимую часть спектра. — Водой!.. Акварели потекут!..
    — Да она святая... — пробормотал смущенный Аристарх.
    — А от святой, думаешь, не потекут?.. Убери фляжку! Все! Пока я не выпью с Кученогом на брудершафт, никаких домовых!
    Панкрат бросил отчаянный взгляд на Аристарха, но тот лишь беспомощно приподнял брови. Сам он уже в подобной переделке побывал месяца полтора назад...
    Глава подполья и свободная художница переплели руки с бокалами и пригубили благородную лозу Чумахлы. Непривычный к вину Панкрат поперхнулся, но Ника так сверкнула на него глазами, что пришлось пить до дна. И только было собрался бедняга Кученог перевести дух, как его кривоватый рот оказался наглухо опечатан жаркими губами хозяйки.
    Глядя на них, Аристарх Ретивой крякнул и залпом осушил свой бокал...
    И никто, естественно, не услышал стремительного проворота ключа и звука распахнувшейся входной двери.
    — Не двигаться! — страшно скомандовал железный мужской голос, и все, вздрогнув, обернулись. — Отпусти ее!..
    В проеме, чуть просев в коленях и слегка откинувшись назад, стоял и целился во всех сразу из одного пистолета подполковник контрразведки Николай Выверзнев. Надо полагать, поднимаясь по лестнице, он услышал вопль и тоже истолковал его в меру своей профессиональной испорченности... Странный, ей-богу, народ эти мужчины!.. Можно подумать, Николая только сегодня угораздило познакомиться с Никой! Нашел, понимаешь, кого спасать!..
    Наконец Выверзнев всмотрелся — и чуть не плюнул.
    — М-милая... — с бесконечным терпением в голосе молвил он, нехотя пряча пистолет. — Когда-нибудь я тебя застрелю.
    — Песик! — взвизгнула Ника, кидаясь на шею Выверзневу. — Противный песик!.. Почему ты не предупредил, что Кученог придет сегодня?..
    Николай попытался освободиться из объятий, но это было все равно что откреплять пластырь, прилепленный к волосатой мужской груди. Назревала разборка. Лелея мечту отдалиться от Ники, Выверзнев тем не менее ревновал ее ко всем знакомым. Кстати, ситуация довольно распространенная...
    — И ведь на кого променяла... — процедил он, испепеляя Панкрата презрительным взором.
    Действительно, выглядел Кученог неважно. Глазенки у него разъехались окончательно, а на кривоватом лице террориста обозначилась бессмысленная шалая улыбка. Трудно было даже поверить, что это именно им стращают баклужинскую ребятню, когда та отказывается кушать тюрю...
    — Ты — мавр!.. — восхищенно ахнула Ника, отстраняясь и словно бы увидев Николая впервые. — Боже, какой ревнивый!.. Я боюсь тебя...
    Наглая ложь! Тем не менее разборка, не успевши расцвести, увяла на корню. Подполковник пораздувал ноздри, поворочал глазами — и наконец принял предложенный ему бокал шампанского. Все равно податься было некуда...
    Возникает вопрос: ну, подпольщики — ладно, подпольщики — люди наивные, оторванные от жизни, им главное — идея, но Выверзнев-то, Выверзнев! Человек практического ума, напрочь лишенный каких-либо иллюзий! Как объяснить его беспомощность — и перед кем?.. Перед Никой Невыразиновой, которая, судя по заезженности словесных оборотов, никогда интеллектом не блистала!..
    Давайте разберемся... Принято считать, что в равном споре обычно побеждает тот, кто умнее. Бред собачий!.. Во-первых, глупый всегда уверен в собственной правоте, в то время как умный вечно в ней сомневается. Кроме того, умный понимает доводы противника, а глупый — нет, хоть расколись... А если вдобавок вспомнить, что дуракам еще и везет, то кто же, спрашивается, из них двоих должен выйти победителем?
    Лишь в одном-единственном случае отягощенный интеллектом бедолага может кого-либо переспорить: если вовремя сообразит прикинуться совсем уже полным кретином. Возьмем, к примеру, тех же политиков... Вы думаете, они и в жизни такие же, как в Парламенте?.. Конечно, нет! В жизни это умнейшие люди. Ну сами прикиньте: разве сможет какой-нибудь средний заурядный дурачок достичь той высокой степени идиотизма, за которой доверие избирателей к своему депутату становится поистине безграничным?..
    Да, Николай Выверзнев был умен, но не настолько, чтобы не казаться таковым. Вот в том-то вся и беда...
    — Ну ты силен мочалки жевать... — с недоброй улыбкой молвил он, пристально глядя на Кученога поверх бокала. — Припадок у тебя как настоящий вышел... Я, главное, поверил, врача вызвал... Охрану-то хоть протопарторгу обеспечил? Или запудрил мне мозги, а сам прямиком сюда?..
    — А ну-ка хватит о работе! — скомандовала Ника. — Чем о работе — лучше бы домового помог найти! Сыщик называется! Домового найти не может!..
    Выверзнев едва не прикусил край бокала. Осведомленность Ники во всем, что ее не касалось, неизменно поражала его. Он действительно собирался заняться поисками дымчатого беглеца, только чуть позже, предварительно спровадив весьма некстати нагрянувших «херувимов»...
    — Хотели окропить — не разрешила... — не подумавши, виновато пояснил Аристарх.
    Подполковник медленно повернулся к Ретивому.
    — А вам-то он зачем?..
    — Не им, а мне! — вмешалась Ника. — Может, я ему уже панталончики сплела! Кружевные!..
    Николай досадливо склонил ухо к плечу и потряс головой — точь-в-точь вышедший из воды пловец. Надо полагать, вытряхал словесный мусор...
    — Та-ак... — молвил он наконец, с любопытством глядя то на Панкрата, то на Аристарха. — Тогда давайте колитесь... Сами пришли за домовым или Африкан прислал?..
    А вот этого тем более говорить не стоило.
    — Африкан — в городе? — взвизгнула Ника. — Мальчики! Так что же вы молчите?..
 

    К счастью, протопарторг еще не покинул офис коммерческой фирмы «Дискомфортъ», и с ним удалось связаться по служебному телефону Клима Изузова. Со сдержанным недоумением выслушал Африкан сбивчивую речь Аристарха Ретивого. Суть ее была такова: «Ограбанкъ» сильно засвечен, не исключено, что и «Дискомфортъ» — тоже. Встречаться по любому из этих двух адресов рискованно, а то и чревато провалом. Запросто могут, например, взорвать машину с динамитом у подъезда... Поэтому Кученог предлагает следующее: провести сходку в назначенное ранее время, но на конспиративной явочной квартире — под видом чаепития. Хозяйка (довольно известный в Баклужино художник-дизайнер) — абсолютно вне подозрений, давно сочувствует движению «Красных херувимов», не раз выполняла отдельные церковно-партийные поручения — словом, человек надежный...
    Протопарторг хмыкнул, подумал — и как-то слишком уж легко согласился.
 

    Аристарх Ретивой обессиленно положил трубку и обвел соучастников опустевшими глазами.
    Ника сияла. Совершенно измочаленный подполковник Выверзнев сидел в кресле, уронив лицо в ладони.
    — Ну ты можешь хотя бы понять... — безнадежно и глухо выговорил он, — что нельзя мне присутствовать на этом вашем чаепитии...
    Ника сверкнула глазами.
    — Ты хочешь оставить меня наедине с чужими мужчинами?
    Подполковник издал нутряной стон, каким обычно оглашают пыточную камеру перед тем, как всех выдать.
    — Ну сама подумай!.. — взмолился он. — Я и Африкан за одним столом!.. Да за это — под трибунал...
    — Да?.. — взвилась Ника. — А Панкрат?.. Он больше тебя рискует, а посмотри, как держится!..
    Выверзнев отнял ладони — и посмотрел. Панкрат был близок к обмороку...
    Боже мой! Боже мой! Одна взбалмошная бабенка — и вот уже все вокруг летит кувырком: явки, адреса, начало революции... Одно утешение, что из школьных учебников истории вырежут потом эту бредятину к чертовой матери! И правильно сделают. Нечего смущать юные неокрепшие умы...
 

Глава 10. НИКОЛАЙ ВЫВЕРЗНЕВ,
ТРИДЦАТЬ ЛЕТ, ПОЛКОВНИК

    Представьте себе одну из великих битв прошлого — не важно какую... Вершина холма. На барабане истукан истуканом сидит полководец и вот уже несколько часов подряд в тупом отчаянии смотрит на поле боя. Там валяются вразброс тысячи полторы трупов, дымится сотня воронок, а сама битва давно уже вышла из-под контроля и разбрелась по округе. За рощицей, судя по воплям и треску выстрелов, все еще дерутся. Иногда пролетает шальное ядро, выпущенное наобум и неизвестно кем. Время от времени к холму прорываются галопом осунувшиеся ординарцы с безумными глазами и сообщают одно и то же: генерал такой-то попал в переделку и просит подкрепления. Короче, разгром...
    Покряхтывая, полководец угрюмо косится на свиту. Бледная свита переминается и тоже покряхтывает. На лицах — вежливое сомнение: сдаться прямо сейчас — не слишком ли торопливо?.. Может, все-таки немного погодить?..
    Внезапно полководец в сердцах поворачивается к трубачу, колеблется еще секунду, а потом развязно говорит: «Да пошло оно все на хрен! Наглеть —так наглеть!.. Труби победу!»
Приблизительно так были выиграны все величайшие сражения нашей эпохи — и граф Толстой тому порукой...
    Нечто подобное произошло и с подполковником Выверзневым, невольно угодившим в положение вышеописанного полководца. За чаепитие с Африканом могут съесть с потрохами — это Николай понимал с предельной ясностью. Не арестуешь — спросят: «Почему не арестовал? Сидел за одним столом — и не арестовал!..» Уйти?.. Ника сказала: только через ее труп... Ладно, допустим, ушел через труп... Все равно ведь спросят: «Как же это ты, а?.. Знал место сходки, знал время — почему не накрыл всех разом?..»
    А оно ему надо?..
    Минут пятнадцать Выверзнев пребывал в тупом отчаянии, не видя выхода. А потом с ним произошло то же самое, что и с полководцем: он задумался на секунду — и вдруг на красивом лице его оттиснулось выражение, соответствующее историческим словам: «Да пошло оно все на хрен! Наглеть — так наглеть!»
    И подполковник Николай Выверзнев приказал трубить победу.
    — Значит, так... — вымолвил он, упруго поднявшись из кресла и уперев указательный палец во впалую грудную клетку Панкрата. — Я — ваш человек в контрразведке... О том, что «Ограбанкъ» и «Дискомфортъ» засвечены, вам тоже сообщил я... Африкан — он как? Только чудотворец или еще и ясновидец?
    «Херувимы» переглянулись и пожали плечами. Способности протопарторга за время его отсутствия в Баклужино неминуемо должны были возрасти... Может, и ясновидец...
    — Понятно, — сказал Николай. — Значит, сведем вранье к минимуму... — Он повернулся к Нике. — К чаю что-нибудь нужно? Ну там, я не знаю, коржики, печенье...
    — Ой! — всполошилась Ника. — Чай! Чаю купи...
    — Ладно, сейчас схожу... — Подполковник шагнул было в направлении прихожей, как вдруг замер, пораженный какой-то внезапной и, надо полагать, неприятной мыслью. — Что-то не хочется мне тебя здесь оставлять... — с мужской прямотой сказал он Панкрату. — Пошли вместе!..
    Вот что значит вовремя сыграть победу! Совсем еще недавно разбитый, смятенный, чуть ли не заживо себя хоронивший Николай снова был собран, боеготов, изобретателен. Последний же его ход просто поражал своей виртуозностью.
    — Панкрат — гость! — немедленно вскинулась Ника. — Не хватало еще гостей за чаем гонять! Аристарха возьми...
    Именно на такую реакцию Выверзнев и рассчитывал.
    — М-м... Аристарха?.. — с сомнением промычал он, меряя взглядом Ретивого. — Да нет, Аристарх лучше побудет здесь. Так спокойней...
    Все, что нужно было Николаю, это оторваться от «Красных херувимов» минут на десять.

    Последний раз в жизни подполковник Выверзнев сбежал по лестнице и отворил дверь подъезда. Вечерело. Удалившись от крылечка шага на три, он выхватил из кармана трубку сотового телефона.
    — Толь Толич? Докладываю обстановку. Вышел на Африкана. В девять встречаемся... Нужна твоя санкция.
    —А-ы... — Такое впечатление, что генерал Лютый начал заикаться похлеще Кученога. Видимо, не ожидал он от Николая такой прыти...
    — Ну что «аы»?.. Все! Край, понимаешь? У меня минут пять — не больше!.. Уничтожать его?
    — А... — Кажется, генерал приходил в себя. — А почему, собственно, уничтожать?..
    Голос у него был несколько блеющий.
    — Толь Толич! Ну ты что, с коня упал?.. Это же Африкан! Выходи на Кондратьича, делай что хочешь, но установку мне — уточни! И быстрее давай — нас уже прослушивают наверняка!
    Ну просто нет слов! Интригу подполковник плел напоследок блестяще. Заключительная фраза насчет прослушивания была — брильянт! Голубой карбункул! Дескать, каждое твое заикание, генерал, каждое блеяние — фиксируется, а то и пишется. Так что не поможет тебе твой обычный трюк: отдать полприказа — и в кусты...
    —Да, и еще одно... — уже подходя к мини-маркету, добил окончательно Николай генерала Лютого. — Вместе с Африканом на явочной квартире собираются «Красные херувимы»... Так что есть возможность накрыть всех разом...
    Генерал подавился вновь — и Николай не смог удержаться от злорадной улыбки. «Херувимов» Лютый берег, как зеницу ока, поскольку с каждого заказа брал втихаря весьма крупные комиссионные. Выверзнев, правда, тоже, но он хотя бы совесть знал...
    — Сейчас... перезвоню... — выдавил наконец генерал — и отключился.
    Над перекрестком каплей чернил в стакане воды расплывался лиловый вечер. В прозрачнейших сиреневых сумерках возникали бледные очертания неоновых реклам, вспыхивали квадраты окон. Благословенная прохлада коснулась на прощание разгоряченного лба подполковника...
    Купив цейлонского чая, торт и солоноватые крекеры (на тот случай, если протопарторг не употребляет сладкого), Выверзнев вышел из стеклянного, сияющего белыми лампами теремка и хотел уже достать пачку сигарет, когда телефон застрекотал снова.
    — Ну что, Толь Толич?.. — нетерпеливо спросил Николай, прижав трубку к уху. — Какие распоряжения?..
    — Э-э... Полковник Выверзнев?.. — осведомился наушник глубоким звучным баритоном.
    Николай тихонько крякнул.
    — Подполковник, Глеб Кондратьич... — почтительно, но с достоинством поправил он.
    На том конце провода недовольно помолчали, подумали.
    — Нет... — вымолвил наконец баритон. — Подполковник — это слишком длинно... Пусть лучше будет — полковник...
    И подполковника Выверзнева — не стало. На долю секунды Николай лишился дара речи.
    — Служу Баклужино! — несколько сдавленно выговорил он.
    — Вижу... — с мрачным удовлетворением изрек Президент. — Когда и где намечена встреча с Африканом?..
    — В двадцать один ноль-ноль, Ефрема Нехорошева двадцать один, квартира десять...
    — Тогда слушай задание... — Баритон потеплел, зазвучал более интимно. — Никакой пальбы, никаких захватов... Только присутствовать и наблюдать. Это все. Меня интересуют планы протопарторга... И учти: с этого момента ты подчиняешься не Лютому, а лично мне...
    Услышав такое, Николай, признаться, ошалел вконец. Больше всего он боялся, что Глеб Портнягин потребует немедленного захвата Африкана любой ценой, и мучительно прикидывал, как бы поделикатнее убедить Президента в преждевременности этой акции... ан фиг — полный консенсус!.. И полковничьи погоны в придачу...
    — Вопросы?..
    — Никак нет, Глеб Кондратьич!..
    — Тогда все... — И Президент дал отбой. Кстати, весьма вовремя — Николай уже входил в подъезд. Хотел сунуть трубку в карман, но не успел — опять застрекотала. Пришлось задержаться на крылечке.
    — Ну? Что решили? — жадно спросил генерал Лютый.
    — Толь Толич... — взмолился Николай. — Некогда мне...
    Генерал обиделся.
    — Но должен же я знать... — оскорбленно начал он.
    — Не должен, — жестко прервал его Выверзнев. — Теперь уже не должен. Сведения совершенно секретные и сообщить их я тебе имею право только с разрешения Кондратьича. Так что не могу, не проси...
    Гробовая тишина в наушнике. Кажется, до генерала наконец дошло, что его все-таки подсидели...
    С недоброй ухмылкой Выверзнев отключил сотовик и вошел в подъезд. Незримая война с бывшим участковым вступала в новую фазу...
    На промежуточной площадке между вторым и третьим этажами в уголке притулился начекалдыкавшийся бомж. Поравнявшись с пьянчужкой, полковник приостановился и достал сигареты.
    — Всем накрыться хвостом... — процедил он, прикуривая. — Быть на местах, носа не высовывать...
    Спрятал зажигалку и бодрым пружинистым шагом взбежал по ступеням. В глазах сияли звезды — большие и светлые. Всего два обстоятельства тревожили теперь Николая. Первое — это удивительная сговорчивость Африкана. Как-то уж слишком легко согласился протопарторг изменить место встречи — и вроде бы ничего не заподозрил, что уже само по себе вызывало смутные подозрения. Но это ладно, с этим разберемся. А вот о втором обстоятельстве, честно говоря, даже думать было страшновато. Потому что называлось оно — Ника Невыразинова...
 

    Притушив звезды в глазах и вообще убрав с лица какое-либо подобие знаков различия, Николай Выверзнев с озабоченным хмурым челом (скромный работяга-подполковник) ступил в комнату, где немедленно был исцелован Никой и лишен покупок.
    — Я там своим приказал, чтобы не светились... — буркнул он, поворачиваясь к Панкрату. — И ты тоже давай с «херувимами» разберись... А то расхаживают, понимаешь, по тротуару в рясах, в бронежилетах...
    Будучи профессионалом, Выверзнев редко опускался до лжи и зачищал концы преимущественно с помощью правды. Кроме того, на улице за ним, разумеется, следили и просто не могли не заметить, что до мини-маркета и обратно он шел, не отнимая трубки от уха.
    Квартира звенела Никиным щебетом, с грохотом разъезжалась мебель, дребезжала посуда, над раздвинутым столом парашютно взметнулась скатерть... Подготовка к историческому чаепитию шла полным ходом...
    К девяти часам начали собираться встревоженные гости. Все они были знакомы Николаю, поскольку все на него работали. При виде контрразведчика, обомлев, замирали — и, с опаской косясь на главарей, подсаживались к накрытому столу.
    — Ну так где он, ваш Африкан?.. — вот уже, наверное, десятый раз капризно вопрошала Ника. — Чай стынет!..
    Протопарторг не спешил. Будет печально, если, заподозрив провокацию, он не придет вообще... Подобная мысль, судя по выражению лиц, пугала Панкрата с Аристархом не меньше, чем самого Выверзнева. Страшнее могло быть только одно: Африкан ничего не почуял — и в самом деле скоро явится...
    Без пяти девять Кученог, чьи волосы уже не облепляли узкое мятежное чело подобно струйкам смолы, но пушились и кудрявились от чистоты, приказал затворить окна, задернуть шторы и, скособочившись сильнее прежнего, настроил приемник на волну Лыцкого радио.
    — ...разучиваем цитаты из Святого Писания, — любезно известил прекрасный женский голос. — Итак: «Не любите мира, ни того, что в мире...» Первое соборное послание апостола Иоанна. Записали?.. Отлично! Следующий стих: «Отрясите прах от ног ваших...» Евангелие от Матфея. Записали? Прекрасно!.. «Не сотвори себе кумира!..» Вторая заповедь Моисеева... А теперь все вместе — хором!..
    И в динамике запели — стройно, мощно и душевно:

Отречемся от старого мира,
Отрясем его прах с наших ног!
Нам не нужно златого кумира...
    Далее в пение мелодично вплелся дверной колокольчик. Это пришел Клим Изузов и с ним кто-то еще — впоследствии оказавшийся Африканом. Никем не узнанный, протопарторг сел прямо напротив Выверзнева и, поскрипывая стулом, осмотрелся. Встретившись взглядом с полковником, подался к нему через стол и дружески полюбопытствовал вполголоса:
    — А ты, мил человек, случаем, не из контрразведки?..
    — Ну почему же случаем?.. — холодно отозвался тот. — Из контрразведки...
    — И в чинах небось?..
    — В чинах...
    Неузнаваемый протопарторг уважительно кивнул. А может, просто спрятал усмешку, наклонив лицо...
    За окном куранты на Ефреме Великом внятно пробили девять, и участники сходки, внезапно прозрев, увидели, что Африкан-то — вот он, уже среди них... Онемели все — даже динамик. Даже Ника! Протопарторг поднялся, кряхтя, и отвесил собранию низкий поклон, что, учитывая его корпуленцию, было не так-то просто сделать.
    — Каждому — по потребности... — протяжно молвил он в звонкой предрасстрельной тишине. Собравшиеся шевельнулись — и встали.
    — Воистину по потребности... — прошелестело в ответ — испуганно и нестройно.
    — Аминь... — с удовлетворением заключил протопарторг и дал знак садиться.
    Перед тем как сесть, все перекрестились — в том числе и Выверзнев. Поступок подкупающий, но рискованный: Николай был без бронежилета, зато в пиджаке, заговоренном от клинка и от пули. После крестного знамения чары, ясен хрен, развеялись, и теперь только оставалось надеяться, что ни перестрелки, ни поножовщины сегодня тут не приключится...
    — Африкан! — опомнившись, взвизгнула Ника, и Выверзнев зажмурился, не решаясь даже представить, что произойдет дальше. Панкрат с Аристархом, видимо, сделали то же самое.
    — А ты разливай, девонька, чай, разливай... — благостно и неторопливо молвил в пятнистой вибрирующей темноте голос Африкана. — А косыночку-то кумачовую — повяжи, повяжи, будь ласкова... Нехорошо распокрытой-то...
    Николай сделал над собой усилие и осторожно разъял веки. Увиденное ошеломило. Ника, боязливо глядя на протопарторга, покорно завязывала под подбородком кончики алой косыночки... Выверзнев был не робкого десятка (в контрразведке других не держат), но сейчас ему стало по-настоящему страшно. Лучше, чем кто-либо из присутствующих, он понимал, насколько Африкан опасен. Переход границы по воде, аки посуху, чудо с гирей, первичные половые признаки, выросшие на пятке у незадачливого жулика... Но чтобы вот так — походя, парой небрежных фраз! — усмирить Нику Невыразинову?..
    Да, это еще вопрос: кто кого заманил на чаепитие...
    Полковник сделал повторное усилие и осмелился взглянуть в упор на грозного собеседника. Словесный портрет Африкана он помнил наизусть, но среди перечисленных примет отсутствовала самая существенная... Протопарторг был на кого-то неуловимо похож, и Выверзнев судорожно пытался припомнить: на кого именно?..
    Африкан тем временем с видимым удовольствием отхлебнул чаю, надкусил крекер (сладкого, видимо, и впрямь не уважал) и, прожевав, заговорил — все так же размеренно и неспешно:
    — Что должна дать людям Пресвятая Революция?..
    Некоторое время все вдумчиво ожидали продолжения. Потом дошло, что пауза сделана не для красоты и что Протопарторг действительно интересуется мнением собравшихся.
    — Свободу... — кашлянув, отважился Ретивой, за что был удостоен благосклонного взгляда.
    — Верно, свободу... — как бы удивляясь слегка смекалке Аристарха, согласился прогопарторг и пронзительно оглядел присутствующих из-под лохматых пегих бровей. — А где ее взять?..
    Кто крякнул, кто заморгал, кто потупился... Уж больно неожиданной показалась постановка вопроса!.. В наступившей тишине отчетливо было слышно постукивание носика заварочного чайника о края чашек — бессловесная Ника в алой косынке шла вокруг стола и обслуживала гостей. Жуть — да и только...
    — Чтобы дать кому-нибудь свободу, — назидательно молвил Африкан, — надо ее сперва у кого-нибудь отнять... Иначе и давать будет нечего... А у кого?
    Все выжидательно посмотрели на Ретивого. Отвечай, дескать — никто тебя за язык не тянул...
    — У колдунов?.. — безнадежно предположил тот.
    — А сколько их, колдунов-то? — пренебрежительно хмыкнул протопарторг. — Раз, два — и обчелся! Нет, если, конечно, взять порыльно, то свободы у них много. А сгрести ее вместе — ан и нет ничего... Так что единственно возможный выход — это отнять свободу у тех, кому мы ее собираемся дать...
    Он снова сделал паузу и доел крекер. Остальные машинально прикоснулись к фарфоровым ручкам чашек, но отхлебнуть так и не решились.
    — Как думаете: отнимем?.. — полюбопытствовал Африкан, неспешно обмахнув усы и бороду от крошек.
    Сходка молчала, уставив напряженные лбы в чайные приборы.
    — Не отнимем! — раздельно и веско, словно ставя камень на камень, кирпич на кирпич, ответил себе протопарторг. — Если сами не отдадут — ни за что не отнимем... Стало быть, надо, чтобы отдали сами... Как?.. — Он обвел сходку лукавым всезнающим взглядом. — Клим!.. Вот ты, я слышал, принимал денежные вклады от населения... Как ты это делал?
    Клим Изузов, полный розовый блондин с личиком несколько поросячьих очертаний, вздрогнул и вытер вспотевшие ладони о выпуклый животик.
    —Н-ну... Известно... Под проценты...
    — Под проценты!.. — многозначительно повторил Африкан, поднимая толстый указательный палец. — Вот где собака-то зарыта!.. Дайте нам вашу свободу, а мы ее потом вернем вам с процентами... И несли, Клим?..
    — Ну а как же... Несли, конечно...
    — А почему?
    — Кризис был... — поеживаясь от неловкости, пояснил тот. — И потом, мы ж навару больше всех обещали...
    — Кризис!.. — тихонько воскликнул протопарторг, вздымая брови и таинственно выкатывая глаза. — То есть с денежками было туговато. Вот так же оно и со свободой! Чуть поприжмет — и повалит, повалит к нам народ, понесет сдавать под проценты свою свободушку... А уж проценты-то мы пообещаем!.. Двести, триста... Да хоть тысячу!..
    — Н-но... потом-то ведь все равно отдавать! — испуганно напомнил кто-то.
    Африкан одарил спросившего отечески ласковым взглядом и снова повернулся к Изузову.
    — Клим!.. — позвал он. — Кстати!.. А ты деньги-то вкладчикам — вернул?..
    Полный блондин жарко порозовел, как умеют розоветь одни лишь полные блондины.
    — Верну! — истово пообещал он. — С процентами! Честное экспроприаторское!.. Ну не сейчас, конечно... Попозже...
    — Во-от... — удовлетворенно протянул Африкан. — Так же и со свободой... Вернем. Но не сейчас. А в светлом будущем. Ну а пока потерпите...
    Старейший подпольщик Маркел Сотов со смятым в сплошные морщины лицом уныло вздохнул и почесал просвечивающую сквозь редкую седину макушку.
    — Что, Маркел? — соболезнующе обратился к нему Африкан. — Сложно?..
    — А то нет, что ли?.. — расстроенно отозвался тот. — Тебя, Никодим, послушаешь — умом тронешься. Раньше оно как-то все проще было... Кто виноват — понятно, что делать — тоже... Знаешь, что я тебе скажу? Зря мы тогда всех жидочков побили... Надо было хоть на развод, что ли, оставить...
 

    И вдруг — словно пелена упала с глаз Николая Выверзнева. Он понял, кого ему напоминает протопарторг. Сквозь телесную оболочку Африкана с каждои секундой яснее и яснее проступал совсем другой человек, знакомый Николаю до мельчайших черт. Та же мягкая и одновременно властная речь, та же державная неторопливость и убежденность в том, что любой его жест — достояние истории... Протопарторг Африкан был точной копией Глеба Портнягина — несмотря на все их внешние различия.
    Обыватель спросит: «Ну и что? Они же ведь бывшие друзья!» На то он и обыватель... А Выверзнев был психолог-практик и точно знал, что похожие люди друзьями становятся редко... Нет, сгоряча, конечно, сойтись они могут, но вскоре каждому начнет мерещится, что приятель нарочно его передразнивает... Кончается все, понятно, ссорой навек... Кому охота, скажите, постоянно иметь при себе живое зеркало? Да еще и кривое вдобавок!..
    А Глеб Портнягин с Никодимом Людским несколько лет подряд (вплоть до злосчастного взлома продовольственного склада) дружили — и дружили крепко... Остается предположить, что в отрочестве это были совершенно разные натуры. А похожими их сделала многолетняя непримиримая вражда... Схватившись не на живот, а на смерть, каждый из бывших подельников незаметно, исподволь вылепливал себя по образу и подобию противника...
    Кстати, никакого парадокса здесь нет. Возьмем, к примеру, златые времена, о которых недавно с тоской поминал старейший подпольщик Маркел Сотов. Скажем, почему антисемиты поголовно отличались склочным еврейским характером? Все просто. Чтобы одолеть сильного, надо самому быть сильным. Чтобы одолеть хитрого, надо самому быть хитрым. Чтобы одолеть еврея... Да-да, вот именно...
 

    — И вот, стало быть, в чем весь вопрос... — раздумчиво и неторопливо продолжал тем временем Африкан. — Готов ли народ Баклужино отдать свою свободу в рост?.. Нет, не готов. Не прижало еще как следует... Значит, первейшая задача «Красных херувимов» — сделать так, чтобы прижало... А чем занимаются «Красные херувимы»?.. А Бебель знает чем, прости мою душу грешную!.. Взять того же Панкрата... Кремень-человек, да и в порядочности ему не откажешь...
    — А откажешь — пристрелит, — тихонько, не без ехидства примолвил полный блондин Клим Изузов.
    Панкрат немедленно дернулся и уставился на Клима.
    — Может и пристрелить... — с уважением согласился Африкан, тоже, видать, обладавший чутким слухом. — И как же этот кремень-человек приближал Пресвятую нашу Революцию? А никак. Перебил пол-Парламента, развлек народ, желтую прессу потешил... Панкрат!.. — с мягкой укоризной молвил протопарторг, поворачиваясь всем корпусом к Кученогу. — Не пойму я: ума ты, что ли, решился?.. Вместо того чтобы ни в чем не повинных людей поприжать, ты тех, кто действительно виноват, прижимать вздумал! Да разве ж так революцию делают? Вон, смотри, карниз универмага на одном заклинании держится! Ну так и перекрести его разок, а лучше перезвезди — рухнет, да еще и, глядишь, кого-нибудь придавит! Вот тут-то народ и всколыхнется... Это уже не на колдунов, смекнет, это на нас карнизы падают... Словом, работать еще с населением и работать...
    Африкан приостановил свою плавную речь и поднес чашку к губам, а Выверзнев, воспользовавшись такой оказией, оглядел исподтишка собравшихся. Панкрата крутила судорога. Был он, во-первых, не согласен, во-вторых, разобижен. Остальные тихо качали головами — то ли дивясь мудрости протопарторга, то ли наоборот. Большеглазая Ника смирно сидела в дальнем конце стола и восторженно пялилась на Африкана... Этакий тополек в красной косынке...
    Наконец чашка звучно коснулась блюдца.
    — Вот глядите вы все на меня и думаете... — со вздохом продолжал Африкан. — И чего, дескать, ради этот старый хрен границу переходил? По воде, аки посуху... Не сиделось ему в Лыцке!..
    После таких слов головами качать вмиг перестали. Панкрата — и того слегка отпустило... Судя по всему, с предисловием протопарторг покончил. Сдвинул сурово лохматые пегие брови, упер бороду в грудь и вновь надолго задумался.
    — Суета, суета... — молвил он, вскидывая многомудрые, исполненные глубокой скорби глаза. — А того не помним, что, не будь рядом православного социалистического Лыцка — прихлопнул бы Глеб Портнягин подполье — ровно муху... ан боязно!.. Знает, поганец, что вдоль границы дождевальные установки «Фрегат» наготове... Как пройдут, орошая святой водой, — мало не покажется! Потому он и НАТО науськивает... Да кто это меня там всю дорогу за рясу дергает?!
    Все вздрогнули и диковато переглянулись. Мысль о том, что кто-то из присутствующих мог залезть под стол и подергать за край рясы Африкана, не укладывалась в головах. Протопарторг нахмурился, с кряхтеньем запустил руку под сахарно-белые висячие складки скатерти и, к изумлению присутствующих, извлек за шкирку крупного домового дымчатой масти.
   — Ба! — сказал он грозно и насмешливо. — Анчутка? Ты, брат, откуда?..
    — А он... А она... — Вцепившись коготками в рясу и тыча пальчиком то в Нику, то в Аристарха, домовичок принялся упоенно закладывать всех подряд. — Панталончики сплела — кружевные!.. А вот он святой водой брызгать хотел!..
    — Ай-яй-яй-яй-яй... — огорчился Африкан. — Нехорошо... Нехорошо Божью тварь мучить... — Он оглядел сходку. Один лишь Клим Изузов догадался скроить умильную физию, отчего окончательно стал похож на подсвинка. Остальные глядели на дымчатую нечисть с оторопелой брезгливостью. Старейший подпольщик Маркел Сотов отпрянул и занес троеперстие, явно собираясь перекрестить домовичка, но столкнулся со взглядом протопарторга — и троеперстие увяло, скукожилось, уползло под стол...
    — Эт-то еще что за чистоплюйство?! — прикрикнул Африкан на всех сразу. — Вы где? В Лыцке или в Баклужино?.. Пусть она нечистая, а все же сила!.. Ишь, скосоротились! Вот придете к власти — тогда и кривитесь — сколько влезет!.. А пока что нам любой союзник сгодится — чистый, нечистый...
    Никто уже не смел и слова молвить. Протопарторг еще раз фыркнул негодующе, но, кажется, помаленьку успокаивался... Пронесло грозу.
    — Так о чем бишь я?.. — рек Африкан, оглаживая широкой ладонью нежную дымчатую шерстку. Домовичок довольно заурчал. — Ах да, Лыцк... Лыцк помогает нам во всем, поможем же и мы Лыцку... Наступают для Лыцка черные дни, и приблизить их — наша святая обязанность! Если вера не закалена в пламени — грош ей цена... Это — первое. Второе... Святыня. Ну как в черные дни без святыни? — Африкан приостановился и пытливо оглядел собравшихся. Те сокрушенно замотали изможденными от сочувствия лицами. Да уж, без святыни в черные дни — это ложись и помирай...
    — Что делать конкретно?.. — продолжал чудотворец. — Об этом я скажу каждому по отдельности — и в самое ближайшее время... Ну а пока...
    Протопарторг не договорил, потому что в ночи за окном оглушительно грянуло, стекла содрогнулись, взрывной волной настежь распахнуло форточку. Проспект Нехорошева огласился испуганными удивленными вскриками...
    — Панкрат... — опомнившись от изумления, с упреком сказал Африкан. — Ну ты что ж, другого времени найти не мог? Твоя работа?..
    — Нь-нь... — начал было Кученог — и беспомощно толкнул локтем Аристарха.
    — Не наша... — торопливо перевел Ретивой. — Мы сегодня вообще ничего не планировали... Кроме изъятия компромата, конечно...
    Тогда протопарторг пристально взглянул на Выверзнева. Тот лишь мелко потряс головой и, поскольку пиджак так и так уже был расколдован, повторно осенил себя крестным знамением — неповинен, мол...
    — Шумно живете, — заметил Африкан и встал, по-прежнему держа домовичка на руках. — Ну, что ж... Спасибо, хозяйка, за чай!.. Посидели — пора и честь знать...
    Тонкий политик Клим Изузов приблизился к протопарторгу и с умильной миной почесал Анчутку за ухом.
    — Расходиться — по одному? — озабоченно спросил старый подпольщик Маркел Сотов.
    — Да почему же по одному?.. — удивился протопарторг и лукаво покосился на Николая. — Расходитесь — как хотите... Хоть толпой, хоть под гармошку... Верно я говорю, полковник?
 

    За столом остались двое: Выверзнев и Ника — оба в полном оцепенении. Особенно Ника. С застывшей восторженной улыбкой она глядела во все глаза на то место, где еще недавно сидел Африкан, и иных признаков жизни не подавала... Интересно, надолго это с ней? Вот бы надолго!.. Николай достал сотовик.
    — Что там за взрыв был?.. — устало осведодомился он и, выслушав ответ, чуть не выронил трубку.
    Ему сообщили, что пятнадцать минут назад прямо напротив подъезда фирмы «Ограбанкъ» неизвестными лицами была взорвана легковушка с динамитом. Середина здания обрушилась. Имеются легкие повреждения и в соседних домах. Количество жертв — уточняется...
    Прямо напротив подъезда фирмы «Ограбанкъ»?.. То есть там, где, согласно первоначальному замыслу Африкана, должна была состояться сходка... Оч-чень интересно! Кто-то начал охоту за протопарторгом... Но кто? Контрразведка — исключается, «херувимы» вроде бы — тоже... Криминалитет? На кой дьявол баклужинскому криминалитету убирать Африкана?.. Спецслужбы НАТО?.. Бред!.. Они же так союзников лишатся... Может быть, все-таки совпадение?.. Местная разборка с «Ограбанкомъ»?..
    — Песик!.. — внезапно ожив, взвизгнула Ника, срывая с головы алую косынку. — Да ты моя умница!.. Какой лапушка этот твой Африкан! Вежливый! Обходительный!.. А уж как даме ручку целует!..
    ...Кое-как выбравшись на улицу, Николай немедля связался с Президентом.
    — Срочно давай ко мне! — отрывисто приказал Портнягин, выслушав краткий доклад полковника. — Расскажешь все по порядку...
 

    Президент был мрачен. Он предложил Выверзневу присесть и приступить к подробному повествованию, сам же остался на ногах и принялся расхаживать по кабинету, время от времени резко поворачиваясь к полковнику и пытливо высматривая что-то у него за спиной. Николай даже оглянулся однажды, улучив момент, но, разумеется, никого сзади не обнаружил... Стало быть, в астрал вглядывается...
    — Ну а сам как думаешь?.. — ворчливо спросил Президент. — Раскусил он тебя?
    — Думаю, да... — честно сказал Николай. Врать — вообще глупо, а уж в такой ситуации — тем более. Наверняка страшки за спиной. Чуть соврешь — сразу же продадут. — Раскусил... Уходя, полковником назвал...
    Признание Выверзнева Глеб Портнягин воспринял с заметным удовлетворением. Крупные губы его сложились в некое подобие улыбки. Такое впечатление, что Президент в какой-то степени даже гордится Африканом. И Николая вновь поразило неуловимое сходство двух заклятых врагов...
    — Твои выводы!..
    — На государственный переворот в Баклужино протопарторг не надеется... — сосредоточенно, обдумывая каждое слово, произнес полковник. — Сам видит, что население не поднять. Насколько я понял, собирается стравить НАТО с Лыцком, а во время заварухи спихнуть Порфирия и стать Партиархом самому. Думаю, завтра следует ожидать серии провокаций, ну и... — Николай помедлил. — Видимо, все-таки икона...
    Лежащая на письменном столе ручка внезапно стала торчком, затем упала и закрутилась на месте. Президент лишь покосился хмуро и погрозил ручке пальцем.
    — Вот и я тоже думаю, что икона, — задумчиво молвил он, снова поворачиваясь к Николаю. — Засада в краеведческом — оставлена?..
    — Так точно. Усилить ее?
    — М-м... Да нет, не стоит... — поколебавшись, сказал Президент. — Знаешь, как мы лучше поступим?.. Снимем-ка эту засаду вообще...
    Полковник вздернул брови, затем твердое мужественное лицо его обмякло, даже слегка обвисло... Такое впечатление, что Портнягин решил идти навстречу всем сокровенным желаниям Николая Выверзнева...
 

    В приемной полковника поджидал генерал Лютый. Извелся уже — надо полагать. Подхватил Николая под локоток и, опасливо озираясь, увлек в коридор — подальше от глаз секретаря.
    — Ну, слава Богу, живой! — блуждая воспаленным взором, зашептал он. — Как долбануло — ну, думаю, все... Аминь Коляну!.. Как же ты уберегся — не пойму...
    — Да мы ж не в «Ограбанке» заседали, — пояснил Николай, тоже понизив голос. — На частной квартире...
    Генерал оторопело взглянул на полковника — и желтоватые глаза его внезапно остекленели, обессмыслились...
    — А-а... — с уважением протянул он. — Вон оно что... А мне доложили — в «Ограбанке»...
 

Глава 11. ПОРФИРИЙ,
ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ЛЕТ, ПАРТИАРХ

    Партиарх Лыцкий Порфирий был не в духе. Он вообще терпеть не мог неожиданностей, справедливо усматривая в них вызов своей прозорливости.
    — Дидим!.. — позвал он, подавая звук несколько в нос.
    Вошел заранее испуганный комсобогомолец — ясноглазый седенький старичок хрупкого сложения. По возрасту ему давно полагалось выбыть из коммунистического союза богобоязненной молодежи, но Партиарх полагал, что преклонные лета членству не помеха. Была бы душа молода.
    — Ну в чем дело, Дидим?.. — Глава Лыцких Чудотворцев с отвращением шевельнул развернутый перед ним на столе свежий номер «Ведуна», официального органа Лиги Колдунов Баклужино. — Я же просил не кропить и не крестить... Пришла газета заряженная, заговоренная — значит такой ее и подавай.
    Старичок задохнулся, всплеснул черными рукавами рясы.
    — Да вот честное сталинское, не кропил и не крестил!.. — побожился он всуе. — Может, на таможне кто...
    — На таможне?.. — Партиарх нахмурился, подумал. — Ладно, иди, разберемся... Да скажи, чтобы выговор тебе записали...
    Старичок-комсобогомолец с отчетливым позвоночным хрустом махнул поясной поклон и, переведя дух, выпорхнул из кельи.
    Как и всякий опытный политик, Партиарх Лыцкий Порфирий исповедовал старое правило: карать немедленно — и только невиновных. Виновные — они ведь никуда не денутся, придет со временем и их черед. Не век же им быть виновными-то...
    Партиарх вздохнул и вновь занялся вражеской прессой — проглядел заголовки. «БАКЛУЖИНО ГОТОВИТСЯ К ВСТРЕЧЕ ВЫСОКИХ ГОСТЕЙ...» Ладно, пусть готовится... Так, а это что? «НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ ЧУМАХЛИНСКОЙ ТРАГЕДИИ...» Вот поганцы!.. Так и норовят под крылатые ракеты подвести!..
    Стекла заныли — очередное звено американских самолетов вторглось в воздушное пространство Лыцка... Партиарх лишь досадливо повел бровью и приступил ко второй странице. Хм... «ТЕЛЕГА СТАРАЯ, КОЛЕСА ГНУТЫЕ...» Это о чем же?.. «Сбежавшее колесо президентского лимузина ловили всем миром...» Игриво, игриво...
    Вот, мол, мы какие нехристи смелые — даже своего Президента покусываем...
    И реклама, реклама... Добрая половина газеты — сплошь из одной рекламы. «ФИРМА «ДИСКОМФОРТЪ» РЕАЛИЗУЕТ КРУПНЫЕ ПАРТИИ САХАРА. КРАДЕНЫЙ — СЛАЩЕ...» Совсем обнаглели!..
    Об одном лишь беглом протопарторге — ни полслова...
    Порфирий отложил газету и задумался.
    Итак, верный друг и соратник, провались он пропадом, почуял беду и сообразил, что во вражеском логове куда меньше опасности, нежели в дружеском. Политической слепотой Африкан отличался всегда, но вот малодушия Порфирий от него, признаться, не ждал. Ну как это — взять и сбежать? Неужели протопарторг сам не понимает, насколько в данный момент его трагическая гибель необходима Лыцку?.. Видимо, не понимает. Не желает понять!..
    Ведь если разобраться: кто виноват во всей этой заварухе? Кто раздул в средствах массовой информации заурядную пьяную драку лыцких механизаторов с баклужинскими до размеров танкового сражения у хутора Упырники? Кто обещал уничтожить в воздухе специальную комиссию ООН? Кого объявили на днях политическим террористом? По ком плачет международный суд в Гааге? Из-за чьих проделок вот уже вторую неделю воют над Лыцком турбины американских штурмовиков? Из-за кого все это?..
    Из-за Порфирия, что ли?! Да нет, не из-за Порфирия... Из-за тебя, дорогой товарищ Африкан!..
    Даже если допустить, что ты и впрямь баклужинский шпион, — кого это оправдывает?.. Раз уж на то пошло, все самые неистовые и крикливые члены любой партии наверняка внедрены в нее врагами — на предмет раскола и хулиганских выходок... И ничего — втянулись, работают. Не хуже других...
    В свое время нарком инквизиции митрозамполит Питирим представил Порфирию подробнейшую информацию об Африкане. Среди прочих сведений там фигурировали и отроческая дружба с Портнягиным, и сомнительный взлом краеведческого музея, и откровенно подстроенный побег из камеры предварительного заключения... Тем не менее Партиарх счел возможным ввести Африкана в Политбюро и приобщить к лику Лыцких Чудотворцев. Ну, подумаешь, шпион!.. Значит, золото, а не работник! Это свои — лодыри, а вражеский агент будет пахать день и ночь, лишь бы подозрений не навлечь...
    Ну, не без греха, конечно... Бывает, передаст за кордон кое-какие секретные материалы — так ведь их же все равно не используют... Случая еще не было, чтобы использовали!.. Вон Рихард Зорге прямым текстом передавал, когда война начнется. Много его послушали?.. А Шелленберг!.. Все данные выложил фюреру — как на блюдечке, чуть ли не на пальцах доказал: нельзя на СССР нападать... И что в результате?.. А ведь это Зорге! Это Шелленберг! Что уж тогда говорить о разведчиках поплоше! Да их донесений вообще не читают — недосуг...
    Короче, шпион, не шпион — какая разница? Главное — что в тот момент протопарторг идеально соответствовал роли политического отморозка... Во-первых, можно было спихнуть на него при случае грехи любой тяжести, а во-вторых, все прочие Чудотворцы смотрелись бы рядом с космобородым, звероподобным Африканом чуть ли не европейцами.
    «Да нехай себе шпионит! — решил Порфирий. — Зато рыло, рыло какое!..»
    В ту пору Партиарх и представить не мог всех последствий злосчастного своего решения... Хотя с протопарторгом-то он как раз не промахнулся — протопарторг повел себя прекрасно: порол кровожадную чушь с высоких трибун и яростно призывал всех к беспощадной борьбе не с тем, так с этим... Ошибка Партиарха была в другом, вечная роковая ошибка политических деятелей... Как это ни прискорбно, но Порфирий недооценил идиотизм народных масс. Народные массы пошли за Африканом...
    Трудно сказать почему, но каждому из нас в глубине души непременно хочется быть посаженным, расстрелянным, пораженным в правах до седьмого колена. Смутное это желание мы называем обычно стремлением к порядку и социальной справедливости... Да, говорим мы себе, меня прижмут. А может, и не прижмут. Но уж соседа прижмут наверняка... Ностальгия — не иначе. Тоска по утраченному пещерному раю. Безбожники-антропологи спорят по сей день о том, где возник человек... Видимо, все-таки в исправительно-трудовой колонии.
    Так вот задача политика — нащупать в душах избирателей эту первобытную жилку, затем подкрутить колок, натянув ее до отзвона, а дальше уже — дело техники... Кричи, струна, пока не лопнешь! В этом плане, конечно, претензий к Африкану быть не может: и струнку нашел, и сыграл вполне душераздирающе... Пока население Лыцка с упоением корчевало светофоры и бегало по соседским дворам со святой водой в поисках нечистой силы — это было еще терпимо. Но ведь дальше-то пошло откровенное разжигание ненависти к Баклужино!.. Нет, конечно, внешний противник тоже необходим... Без него государство просто не выживет. Уж на что был велик Советский Союз, а стоило со всеми помириться — тут же и распался!..
    Однако меру-то — знай! До войны-то зачем доводить?..
    Ах, протопарторг, протопарторг... Раздразнил НАТО, смутил народ — и поди ж ты! Бежал! Заварил кашу, а расхлебывать?.. Такой тебе выпал случай принести себя в жертву, войти в историю, стать легендой... В голове не укладывается!..
    Партиарх был не просто возмущен — он был искренне расстроен обывательским поступком Африкана.
    Назвался политическим деятелем — будь любезен, осознай, что совесть дело тонкое. Подчас исчезающе тонкое... Но ведь не до такой же степени, в конце-то концов!..
    Над Лыцком громоздились облака и шепелявили турбины. Ныли оконные стекла...
 

    От гневных раздумий Партиарха Порфирия отвлек все тот же хрупкий ясноглазый старичок-комсобогомолец, уже схлопотавший сегодня один выговор по церковно-партийной линии. Не иначе — мало показалось...
    — Что там еще у тебя?.. — брюзгливо спросил Партиарх.
    — Правительственный бюллетень... о состоянии здоровья... — пугливо доложил юный душою старец, кладя на стол перед Порфирием машинописный лист. (Компьютерной техники Партиарх не понимал.)
    — Африкана, что ли?.. — желчно осведомился Порфирий. — Ну и как там у него со здоровьем?..
    (По официальной версии, протопарторг прихварывал. Надо же было как-то объяснить народу отсутствие всеобщего любимца!)
    Хрупкий старичок вытянулся в струнку, пергаментное личико его просветлело, стало вдохновенным.
    — В целом идет на поправку, но возможны осложнения... — трепетно отрапортовал он.
    — М-да?.. — с сомнением молвил Партиарх, склоняясь над листом. — Осложнения — это хорошо... Да, кстати... Что там за шум на площади?..
    И вправду — такое впечатление, будто под окнами высотной кельи собрался довольно многолюдный митинг.
    — Да вот как раз бюллетеня ждут... В доноры просятся... Ну там... лимфу для Африкана сдать... костный мозг, ауру...
    Порфирий шумно вздохнул и вернул бумагу.
    — Мозг... — недовольно повторил он. — С мозгами у него все в порядке... Своими поделиться может. Да и аурой тоже... Ладно, текст одобряю, иди вывешивай...
    Комсобогомолец сломился в поясе и вышел, а Партиарх вновь вернулся к прерванной череде тревожных мыслей...
    Окажись Африкан более мужественным или менее умным (что, впрочем, одно и то же), проблем бы не возникло вообще. Ну похоронили бы его, ну задавили бы, как водится, в толчее пару чрезмерно любопытных старушек, переименовали бы село Звездоочитое в город Африканок... Памятник бы воздвигли на площади, мавзолей... Дальше уже мелочи... Втайне от народа извиниться перед Баклужино, перед странами НАТО, свалить все на покойного протопарторга, совершить какой-нибудь там акт доброй воли — и считай, что конфликт исчерпан!..
    А теперь — как поступать прикажете?..
    Объявить, что Африкан бежал в Баклужино?.. Да Боже упаси! Америка не поверит, поскольку это — правда. А Портнягин — калач тертый и наверняка будет все отрицать напропалую: и факт перехода границы, и прочие проказы Африкана, включая чудо с гирей, о котором Партиарху сообщили нынче утром...
    Первым побуждением Порфирия было вычеркнуть протопарторга из списка Чудотворцев и немедленно предать событие огласке, но, к счастью, остановила мысль о том, что народ не поймет. Вернее — поймет, но правильно... А с народом, как известно, шутки плохи: сорвется — на цепь не посадишь... За своего любимца столицу разнесут. Следовательно, придется усмирять. Армия, конечно, не подведет, поскольку гражданской совести у военных не может быть по определению, но устраивать пальбу в тот момент, когда у тебя над головой ревет палубная авиация шестого флота?..
    Еще никогда в жизни Порфирий не чувствовал себя столь беспомощным. Если Африкан в ближайшее время не будет предан суду в Гааге (или, на худой конец, не погибнет внезапно), американцы запросто нанесут ракетно-бомбовый удар по Лыцку. С них станется! В прошлом году Нижний Чир разбомбить грозили — за непомерно большое количество наездов автотранспорта на пешеходов... Геноцид, дескать! Собственный народ давят...
 

    Ближе к вечеру, как было назначено, пожаловал с докладом глава контрразведки.
    Нарком инквизиции Питирим (в миру — Кудеяр) являл собою полную противоположность робкому комсобогомольцу, что сидел в приемной Порфирия. Во-первых, был он до неприличия молод, во-вторых, совершенно бесстрашен... Ибо что есть бесстрашие? Это такое состояние духа, когда человек настолько очумел от страха, что ему уже все равно... В-третьих, востренькое верткое личико молоденького митрозамполита отмечено было скорее печатью хитрости, нежели ума, — причем хорошо отмечено! С маху печать прикладывали, не иначе...
    Словом, фигура довольно неожиданная.
    Казалось бы, должность наркома инквизиции требует мудрого старца, но это — очередное общепринятое заблуждение. Дело в том, что, забрав такую силу, мудрый старец неминуемо спихнет главу государства и сядет на его место сам. Поэтому в данной должности как раз более уместен ушибленный высоким доверием юноша, от которого требуется одно: рвение, рвение, рвение.
Кроме того, известно, что, достигнув высшей власти, всяк норовит как можно быстрее устранить свидетелей этого своего преступления: друзей, соратников, а если хватит твердости характера — то и родственников. Затем приходится устранять непосредственных исполнителей устранения — и так несколько раз подряд. Естественно, что в результате подобных ротаций кадровый состав контрразведки неминуемо омолодится.
    Отсюда — юность, отсюда — бесстрашие, отсюда — сметка.
    — Возможен вариант Че Гевары, — шмыгнув востреньким носиком, сообщил митрозамполит и разъял тоненькую папку без опознавательных наклеек. — Пламенный протопарторг решил на свой страх и риск объявить себя частным лицом, повстанцем, перейти границу и начать партизанскую войну с колдунами на их собственной территории... Пытались вразумить. Уговоры не подействовали...
    — Он же, по официальной версии, болен!.. — напомнил Партиарх.
    — Ну вот в бреду, стало быть, и перешел...
    — Допустим... А кто уговаривал?
    — Все Чудотворцы во главе с Партиархом!.. — без запинки отбил бойкий отрок.
    — А как докажешь, что он это сделал?.. Баклужино-то — молчит, не протестует!..
    Все-таки запнулся митрозамполит.
    — Да... — с легким оттенком сожаления признал он и отложил листок в сторону. — Поэтому я считаю, что более приемлем следующий сценарий, — продолжал он дробить языком как ни в чем не бывало. — Обратиться завтра в ООН с жалобой на спецслужбы Баклужино: дескать, выкрали Африкана и тайно умертвили... Волну народного гнева организовывать не стоит — поднимется сама...
    Партиарх слушал, сдвинув брови, и время от времени кивал. «Молодой... — одобрительно думал он. — Мысль с перепугу играет... Все-таки правильно я его назначил...»
    Негромко крякнул — и митрозамполит умолк.
    — А сопротивления он по болезни оказагь не смог... Ты ведь к этому клонишь?.. — уточнил Партиарх. — Общий упадок сил, в том числе и чудотворных?.. Ну, допустим, допустим... А спросят: на кой это пес вообще понадобилось баклужинским спецслужбам?..
    Однако на сей раз сбить наркома инквизиции не удалось.
    — Боялись, как бы он их не разоблачил на процессе в Гааге...
    — В какой Гааге?.. — страшно раскрывая глаза, угрожающе переспросил Партиарх. — Ты... Ты соображаешь, что говоришь? Да чтобы мы... любимца партии, любимца народа... выдали этим собакам империалистам? Этим еретикам?..
    — Нет, мы-то, понятно, выдавать не хотели... — поспешил объясниться Питирим. — А в Баклужино думали, что выдадим... Ну и выкрали...
    — М-да?.. — Порфирий подумал. — А в чем он собирался их разоблачать?
    —Преступления подберем... Фактуры хватает...
    — Почему не разоблачил раньше?
    — Так ведь Гаага же... — тонко заметил митрозамполит. — Мировая огласка...
    Партиарх помычал, в сомнении качнул головой:
    — Тогда выходит — Африкан сам должен был потребовать суда...
    — А он и требовал!.. — со всей убежденностью подхватил Питирим. — Хотел явиться в Гаагу добровольно, а мы его не пускали... боясь за его безопасность...
    Партиарх призадумался.
    — Труп нужен, — сурово молвил он наконец.
    — Нужен... — сокрушенно подтвердил Питирим.
    — А спросят: где взяли?
    — Выкрали из баклужинских застенков...
    — То есть сами признаемся, что наш спецназ шурует на их территории?
    — Ну почему же спецназ?.. Местные патриоты выкрали — и нам передали...
    — Хм... — сказал Партиарх. Все еще колебался. — Ну а умерщвлять-то как собираешься? — прямо спросил он.
    Питирим крякнул. Честно сказать, задача казалась ему неразрешимой. Пока Африкан жив, статуса чудотворца его никак не лишишь! А пока у него статус чудотворца — покушаться нет смысла: ни пулей не достанешь, ни ножом...
    — Н-ну, может быть... как-нибудь все-таки... вычеркнуть его из списка?.. — с надеждой молвил он.
    — Как?.. — сдавленно спросил Партиарх. — Как ты это сделаешь без огласки?.. А в него три четверти избирателей верят!.. Хочешь их переубедить? Иди — переубеждай!..
    Молоденький нарком инквизиции пригорюнился, затосковал.
    — Динамитом попробовать? — расстроенно предположил он.
    — С ума сошел? — вскинулся Партиарх. — Динамитом!.. А что тогда в ООН будешь предъявлять? Клочья?..
 

    За окнами высотной кельи Партиарха черной глухой стеной стоял двенадцатый час ночи по лыцкому времени. Сам Порфирий восседал за столом, угрюмо вслушиваясь в зловещий шелест над столицей. «Ночные призраки» шестого флота США возобновили разведку целей. Мало им было той катастрофы...
    Вся эта история с Африканом настолько удручала Порфирия, что пару часов назад он вывел из состава Политбюро и отправил на пенсию престарелого протопарторга Василия, имевшего неосторожность внешне напоминать собою Африкана. Причем формулировка была страшна: «Отстранить от занимаемой должности с острой сердечной недостаточностью...»
    Тоненько прозвенев, на левую руку Партиарха опустился прозрачный худосочный комар. Видимо, прилетел откуда-нибудь из-за Чумахлинки. Лыцкие на подобное кощунство просто бы не отважились... Любой на месте Порфирия сразу бы согнал его к чертовой матери, а то и размазал единым взмахом. Но Партиарх был политик во всем. Сокрушенно покачивая головой, с мягкой укоризной следил он за тем, как, вызревая в рубиновую каплю, раздувается брюшко неразумного кровопийцы... «Ну куда же ты столько пьешь, дурашка? — казалось, говорили скорбные глаза Порфирия. — Меня, допустим, не убудет, но ты хотя бы о себе подумай...» Наконец зарвавшийся комар всполошился и, натужно зазвенев, попробовал взмыть. Поздно. Перебрал. Кровушка тут же потянула вниз... Лишь тогда Партиарх вздохнул и погрозил пальцем изнемогающему в полете насекомому...
    — У, нехристь!..
    И то ли этого легкого сотрясения оказалось достаточно, то ли случилось одно из мелких нечаянных чудес, которыми славен был Партиарх, но брюшко мгновенно лопнуло, оросив столешницу невинной кровью, а сам комар (вернее, верхняя его половинка) вознеслась, звеня, к потолку...
    Не так ли и душа человеческая?..
    Внезапно Партиарх насторожился. Встал, прошелся по келье, выглянул в окно... Внизу сиял золотыми огнями ночной Лыцк... Вдалеке над пятиэтажным магазином «Культтовары» пылали алые неоновые буковки: «СЛАВА БОГУ!» Столица мирно отходила ко сну...
    И тем не менее секунду назад что-то случилось... Что-то очень и очень серьезное... Впрочем, кажется, не здесь — за Чумахлинкой...
    Прозорливец не ошибся. Именно в этот миг перед зданием, где располагалась фирма «Ограбанкъ» и где должна была, по первоначальному замыслу Африкана, состояться сходка «Красных херувимов», рванула легковушка с динамитом...
 

    — Чадо... — елейно промолвил Порфирий. — Мы же вроде договаривались: никаких взрывов...
    — Взрыв — не наш, — побледнев, открестился Питирим.
    Отвага — отвагой, но при виде такого смирения струхнет любой. Кротость, по Достоевскому, это вообще страшная сила, а уж кротость Партиарха... Сразу можно гроб заказывать.
    — Не наш, говоришь? — с детским недоумением переспросил Порфирий. — А чей же?..
    — Пока трудно сказать... Уточняем... Главное — Африкана там не было... Видно, почуял опасность... собрал подполье по другому адресу...
    Глаза Партиарха ласково просияли, прозревая грешную душу митрозамполита до самого донышка... Испугался — значит не врет. Потому что врут в таких случаях — без страха и упрека. Стало быть, взрыв и впрямь не его рук дело...
    — Даже если не наш!.. — проворчал наконец Партиарх, снова становясь придирчивым и брюзгливым. (У Питирима сразу отлегло от сердца.) — Ты-то куда смотрел?.. Хорошо еще, что уберегся Африкан! А разнесло бы его в мелкие дребезги?.. Тут же бы легенда возникла: дескать, жив, уцелел, тому являлся, этому... А как опровергнешь? Мы ж без трупа — как без рук! — Порфирий фыркнул, помолчал, потом спросил отрывисто; — Что Баклужино?
    — Молчит... Скорее всего свалят на пролыцкие элементы.
    — Ну, это понятно... Думаешь, он уже и там кого-то успел достать?.. Кого?
    — Завтра выясним!.. — стремительно оживая, заверил Питирим. — Кое-какие данные уже есть. Наводчик — наверняка кто-то из «херувимов», скорее всего перевербованный нами шофер джипа. Не знал, что место сходки меняется, ну и дал прежний адрес... И, видимо, не только нам...
    — Что ж, оперативно, оперативно... — похвалил Порфирий.
    Услышав комплимент, нарком инквизиции встревожился вновь. «С острой сердечной недостаточностью...» — прозвучал в ушах официальный траурный голос диктора.
    Необходимо было что-то предпринять. Причем немедленно... И ширнутый адреналином мозг не подвел.
    — Я вот думаю, — осторожно покашляв, отважился Питирим. — А так ли уж необходим этот труп?..
    — То есть? — опешил Партиарх.
    — Если похороны выльются во всенародную демонстрацию... Мне кажется, на Западе и без трупа поверят... А у нас — тем более...
    — Погоди-погоди... — отстраняясь, сказал Порфирий. — Ты что предлагаешь?
    — Самое простое. Национальный траур. Похоронить цинковый гроб — да и дело с концом!..
    Несколько секунд Порфирий пребывал в неподвижности. Потом встал. Случай — редкий. Как это ни печально, но ростом Бог незаслуженно обидел Партиарха. Поэтому с людьми Порфирий предпочитал говорить сидя, а на трибуну всегда поднимался в одиночестве — чтобы не с кем было сравнивать.
    Неслышным шагом лунатика прошелся он по устланной ковром келье. Искоса, как бы заново запоминая черты лица, взглянул на Питирима.
    — А как быть с самим Африканом? — вкрадчиво осведомился он.
    — Самозванец! — истово отвечал нарком инквизиции.
    — Как же самозванец?.. А чудеса в Баклужино творит!..
    — Да какие там чудеса? Его же весь народ хоронить будет! Искренне!.. Со слезами!.. То есть чудотворная сила сразу же перейдет с самого Африкана на его мавзолей! А уж самозванца, лишенного благодати, убрать — проблем не составит...
    Партиарх слегка изменился в лице и, обойдя стол, медленно взъерзнул на высокое кресло. Кажется, выход был найден, но следовало еще продумать детали — и тщательнейшим образом...
    — Ты говоришь: цинковый гроб? Значит, погиб при взрыве. То есть патриоты извлекли останки из-под обломков, передали нам... — Тут на лице Партиарха обозначилось некое сомнение. — Цинковый... — повторил он с неудовольствием. — Н-нет, несолидно! Лучше урну с прахом... Конечно, идеальный вариант—это мумия, н-но... На то, чтобы изготовить мумию, у нас просто нет времени... — Вновь призадумался. — Позволь!.. А как же официальная версия с болезнью?..
    — Вполне стыкуется... Почувствовал приближение смерти — и решил пасть в бою. Тот же вариант Че Гевары, только чуть усложненный...
    — Ну хорошо! А сегодняшние бюллетени? Кто их вывешивал?
    — Враги — кому ж еще?.. — преданно глядя на Партиарха, молвил Питирим. — Внутренние враги... Открытый процесс над ними — сразу после похорон! Без этого — никак...
    Порфирий вздохнул. Очень не хотелось жертвовать седеньким ясноглазым Дидимом — но что делать!.. Надо.
 

Глава 12. САШОК,
ДВАДЦАТЬ ОДИН ГОД, ЛЕЙТЕНАНТ

    Везет дуракам. Ну как это: появиться средь бела дня в приметном монашеском одеянии на главной площади Баклужино — и не быть задержанным?.. На площади, полной цветов, детей и контрразведчиков, где каждый квадратный метр заговорен! Уму непостижимо... И ладно бы колдун, ладно бы чудотворец — это бы еще можно было понять! А то ведь лох лохом — и надо же! Просочился...
    Оперативники, правда, говорили потом, что приняли гада за своего. Да им и в голову не приходило, что на площадь может проникнуть посторонний! Кое-кто даже утверждал, будто где-то уже видел эту волосатую гниду: не то на приеме в посольстве Башкортостана, не то при штабе танкового корпуса...
    Короче говоря, никем не остановленный провокатор достиг благополучно узорчатой решетки перед Президентским Дворцом и, выждав, когда вереница широких правительственных машин выплывет из-за универмага, быстренько приковался к чугунному глухому завитку ограды. Забросил ключ от наручников в клумбу и, вытащив из-под черного подола алое полотнище с серпом и молотом, потребовал раззомбирования политзаключенных...
    — Отставить!.. — отрывисто произнес в десятке шагов от места происшествия старший лейтенант Обрушин (для друзей и начальства — Павлик).
    Двое сотрудников в штатском, метнувшиеся было за ключом, тут же сделали вид, что просто споткнулись, и, мечтательно вскинув брови, вновь залюбовались кустами роз.
    — Сашок!.. — озабоченно позвал старший лейтенант, глядя исподлобья на приближающийся лимузин Президента, окутанный зыбким золотистым сиянием. — Займи его... А я пойду приведу разъяренных женщин из универмага...
    Лейтенант Александр Корепанов скроил простецкую физию и ленивым прогулочным шагом двинулся к провокатору.
    — Ты чего это, мужик?.. — наивно подивился он, остановившись перед прикованным. — А заклятие наложат?..
    — Изыди, сатана! — сквозь зубы отвечал ему тот. Был он взвинчен, изможден и волосат до невозможности. — Не боюсь я ваших дьявольских козней!..
    Аура — жиденькая, скорее жертвенных, нежели агрессивных оттенков... Оружия и взрывных устройств тоже не видно... Неужто и впрямь протестовать вышел?..
    — Почему это «наших»?.. — обиделся Сашок. — Может, я и сам в комсобогомоле состою!..
    Он приосанился и осенил себя даже не крестным, а звездным знамением, метнув собранную в щепоть пятерню молниевидным зигзагом: лоб — левый сосок — правое плечо — левое плечо — правый сосок. Однако схитрил: чуть просунул большой палец между указательным и средним, а мизинец — между средним и безымянным, так что знамение силы не возымело. Кто руку не набил — лучше не пробовать. А то в самом деле долбанет благодатью — и прощай карьера колдуна!.. Да и вообще карьера...
    Приковавшийся моргнул и с недоверием уставился на слишком уж подозрительного союзника. А тот подступил поближе и, как бы нечаянно заслонив подруливающий кортеж, с интересом потрогал приколотый к рясе орден Ленина, искусно выпиленный лобзиком, раскрашенный и местами даже вызолоченный.
    — А чего это он у тебя из фанеры? Под Африкана, что ли, работаешь?
    Действительно, пламенный протопарторг, как доподлинно было известно лейтенанту Корепанову, тоже носил на груди подобную самоделку и уже многих ею исцелил.
    — Да хоть бы и под Африкана!.. — огрызнулся волосатик, безуспешно пытаясь выглянуть из-за лейтенанта.
    — Чего там?.. — простодушно полюбопытствовал тот — и обернулся.
    Кильватерная колонна иномарок успела причалить к полого ниспадающим ступеням Дворца. Президент покинул лимузин и, лучась незримым для простых избирателей золотистым ореолом, стоял теперь в компании седого негра, двух махоньких очкастых японцев и рослого длиннозубого англосакса... Прочих иностранцев в расчет можно было не принимать: Москва, Петербург, Казань... Все со сдержанным удивлением смотрели на странную парочку у чугунной ограды.
    — А знаешь что?.. — с азартом предложил Сашок, вновь поворачиваясь к провокатору. — Грянем «Интернационал», а? Хором! Слабо?
    — Изыди, говорю!.. — беспомощно просипел тот, наглухо отгороженный от крыльца.
    —Да ладно тебе! Заладил: «изыди-изыди»... Ну-ка!.. Чтоб знали! Хором! Ну! А то уйдут сейчас!..
Лейтенант Корепанов оглянулся. Все верно — комиссия ООН, ведомая Президентом, уже поднималась к распахнутым дверям... И тут наконец со стороны универмага подлетели науськанные Павликом разъяренные женщины. Впереди с брезентовым рюкзаком в отведенной руке катилась некая миниатюрная особа. Впрочем, нет, отнюдь не миниатюрная. Скорее приземистая, поскольку при всем своем малом росте была она большеголова и весьма широка в кости. Кажется, Сашок уже имел счастье встретиться с нею однажды...
    — Ах вы, поганцы!.. — взвизгнула атлетического сложения коротышка, с маху опуская жесткий рюкзачок на голову Сашка. — И так мужиков не хватает, а они тут в монахи намылились?
    Корепанов сноровисто упал на асфальт и, пинаемый в ребра, пополз из общей свалки.
    — Э! Бабоньки! Бабоньки!.. — бормотал он, прикрывая затылок. — Меня-то за что? Я ж так, из любопытства...
    Выбравшись на свет, огляделся. Комиссия ООН в полном составе стояла на крыльце и, заинтересованно прищурившись, следила за развитием потасовки. Два милиционера в парадной форме кинулись в толпу. Стараясь не причинить никому увечий, они протиснулись к прикованному и прикрыли его собой. Третий милиционер рылся в клумбе — искал ключ от наручников.
    Президент с извиняющейся улыбкой повернулся к зарубежным гостям и слегка развел руками. Вот так, дескать... Защищаем жизнь и здоровье любого гражданина, каких бы убеждений он ни придерживался...
    Раскованного волосатика вели к милицейской машине. Возле самой дверцы он вдруг извернулся, выпростал правую руку и, видимо, чувствуя, что терять уже больше нечего, торопливо перезвездил напоследок угол универмага. Лепной карниз второго этажа, державшийся на одном заклинании, откололся от стены и с тяжким грохотом рухнул на асфальт...
    — Скажешь, не гад?.. — процедил вернувшийся Павлик, с неприязнью провожая взглядом отъезжающий «воронок». — Ну вот откуда он такой взялся?.. Менты-то куда смотрели?..
Сашок, морщась, потрогал круглую румяную щеку с царапиной от пряжки рюкзачка и нервным щелчком сбил с лацкана хрупкое перышко папоротника.
    — Слушай, ну достали дилетанты!.. — пожаловался он. — Работать уже невозможно!..
    И Сашка можно было понять... Вот попробуй растолкуй этому волосатику, что своей дурацкой самодеятельной вылазкой он сорвал серьезную, тщательно спланированную провокацию... Отморозок — он и есть отморозок... Прокукарекал —а там хоть не рассветай! А ведь его еще и допрашивать придется... Зла не хватает!
    Из толпы столичных жителей, пришедших приветствовать прибытие специальной комиссии ООН, выступил и остановился в растерянности щуплый, похожий на подростка мужичок в черной приталенной рясе. На вид ему можно было дать и тридцать, и сорок, а со зла и все сорок пять лет. С недоумением и обидой глядя на контрразведчиков, он бесстыдно задрал подол и предъявил им краешек красного знамени. Дескать, что с ним теперь делать-то?..
    Старший лейтенант Павел Обрушин досадливо мотнул головой, как бы стряхивая комара, умыслившего сесть на правое ухо: не до тебя, мол... Мужичок мигом все уразумел и, прикрыв срам, канул в толпу.
 

    Всем известно, что милиция и контрразведка недолюбливают друг друга, но мало кому приходит в голову, что взаимная эта неприязнь берет начало еще со школьной скамьи. Если в контрразведку отбирают, как правило, отличников с примерным поведением, то в патрульно-постовую службу идут в основном мальчики из неблагополучных семей. Иными словами, налицо слегка видоизмененный конфликт первой и последней парты, извечная ненависть двоечника к зубриле — и наоборот.
    Когда педагогов прямо спрашивают, зачем будущему рэкетиру знать тригонометрию, те обычно отвечают сердито и уклончиво, что, мол, для общего развития. Как и всякое лишенное смысла сочетание слов, звучит это дьявольски красиво, и от педагога быстренько отвязываются, чтобы не показаться дураком. Если же преодолеть застенчивость и задать еще более бестактный вопрос: на кой дьявол нужно внушать завтрашним солдатам, что драться — это нехорошо, педагог занервничает окончательно, поскольку давал подписку о неразглашении.
    Так вот, разглашаем: всеобщее обязательное образование есть отчаянная попытка государства обезвредить собственных граждан с младых ногтей, заморочив неокрепшие детские головы абсолютно бессмысленными науками и не менее бессмысленными нормами поведения. Проще говоря: воспитать лохов, поскольку управлять лохами — одно удовольствие. Но пацанва настолько сообразительна, что наиболее сообразительных приходится даже отправлять в колонии для малолеток...
    Поэтому подходы к подготовке сотрудников у ментовки и у контрразведки — совершенно разные. Главная задача милиции — научить бывшего трудного подростка составлять протокол из заранее затверженных слов и произносить несколько фраз подряд без матерных вкраплений. Остальное он уже все умеет — вопреки воспитанию... Задача контрразведки — прямо противоположна: сделать из бывшего паиньки и отличника хладнокровного убийцу и лжеца-виртуоза.
    Кстати, задача не такая уж и сложная. Стоит интеллигенту переступить некую внутреннюю черту — и бандиту рядом с ним становится нечего делать! Вспомним того же Раскольникова... Любой громила на его месте ограничился бы одной старушкой — Родион же кокнул двух... Поэтому как-то даже обидно слышать грязные абсурдные обвинения в адрес Владимира Ильича Ленина! Все всякого сомнения, это был честнейший человек кристальной души, интеллигент с высокими идеалами, ибо пролить такое количество крови можно лишь во имя добра и справедливости...
    Если верить свидетельствам современников (хотя, конечно, верить им нельзя ни в коем случае), Игнатий Лойола якобы говаривал, что, дескать, цель оправдывает средства... Да! И чем омерзительнее средства, тем более великая цель требуется для их оправдания... И коль скоро ученый обнаруживает в исторических документах совсем уже из ряда вон выходящую мерзость, он вправе предположить, что она была совершена либо во имя Родины, либо ради достижения какой-либо светлой мечты человечества.
    Однако вернемся к нашим героям...
    Насколько можно судить по надменным, небрежно оброненным фразам относительно дилетантов, молодые люди полагали себя умудренными профессионалами, усталыми циниками — и были, понятно, не совсем правы. Полгода работы с Выверзневым — это, конечно, школа, но для полной утраты иллюзий срок явно недостаточный...
    Некую внутреннюю черту Павлик с Сашком переступили давно, и все же пудра, которой в лицее, а затем и в колледже обрабатывали им извилины, выветрилась едва лишь наполовину. Например, оба искренне верили, будто враги находятся по ту, а не по эту сторону кордона, и, стало быть, вражеский агент опаснее, чем подсиживающий тебя соратник... Павлик еще куда ни шло, а вот Сашок — тот был настолько наивен, что до сих пор полагал, будто в споре рождается истина. (Для читателей помоложе поясним: в споре рождается коллективное заблуждение, а истиной мы его называем для краткости.)
    Вот и сейчас Павлик с Сашком озабоченно прикидывали, как бы это поделикатнее доложить Выверзневу, что запланированная провокация сорвана, а взамен имела место незапланированная. Как говорится, комментарии излишни...
 

    — Разрешите, Николай Саныч?..
    —Угу...
    С незажженной сигаретой на откляченной нижней губе и с дистанционным пультом в руках полковник Выверзнев сидел бочком на краешке рабочего стола, напряженно всматриваясь в экран телевизора. Передача шла по служебному кабелю прямо из Президентского Дворца. Глеб Портнягин принимал высоких гостей в кленовом зале.
    — В принципе особых разногласий с комправославием у нас нет, — обаятельно улыбаясь, излагал он приятным баритоном. — Это у них с нами разногласия! Вот говорят, что мы против святой воды... Да не против мы!.. Кропите на здоровье!.. Но нужно ж знать, куда кропить!.. Они ведь в агитхрамах вслепую кропят: вправо, влево, куда ни попадя... А бес — вот он! Сидит себе на потолке и смеется...
    Иностранные гости взглянули на потолок, куда указал глава государства, и заинтригованно прислушались к торопливому бормотанию переводчика.
    — А митрозамполит его не видит!.. — Президент возвысил голос. — Потому что не колдун! А заговоры наши? Как они все начинаются? «Выйду я, раб Божий...» Или там «раба Божия...». То есть сами-то мы себя рабами Божьими — признаем, это они нас не признают... Мы для них вообще не люди — так, антихристы беспартийные...
    Президент обиженно умолк, потом вдруг грозно взглянул в пустой угол и на кого-то там дунул. Находись Сашок в зале, он бы, конечно, увидел, на кого именно, а вот так, с экрана, трудновато... Проникнуть в астрал по телевизору — это надо быть как минимум членом Лиги...
    А Глеб Портнягин властно шевельнул бровью и продолжал с нарастающим возмущением:
    — Запретили девкам на Великий Октябрь приворотное зелье варить — и еще жалуются, что рождаемость у них падает!.. Дескать, баклужинцы порчу навели... А то, что мы якобы раздавили танками колхозную церковь в Упырниках, — так это клевета-а... Во-первых, не церковь это была, а овощной склад, а во-вторых, никто ее не давил. От сотрясения — да, согласен: могла развалиться... Да сами они ее трактором под шумок и разутюжили!..
    — Негра дай... — буркнул Выверзнев. Сашок хотел переспросить, но выяснилось, что обращались не к нему. Глеб Портнягин свалил с экрана, а камера, мазнув по лицам сидящих за столом, остановилась на негре преклонных годов. Надо сказать, очень кстати, поскольку в следующий миг чернокожий разомкнул длинные обезьяньи губы и, сильно окая, громко спросил по складам:
    — В Бок-льюжн прой-зо-шоль зрыв... Кто узор-валь? И ко-во?..
    Изображение дернулась. Должно быть, оператор снова хотел показать Портнягина.
    — Держи негра... — процедил Выверзнев. — Укрупни...
    Лицо укрупнилось, привлекательней от этого не ставши. За кадром послышался исполненный сожаления прекрасный бархатный баритон Президента:
    — Если мистер Джим Кроу имеет в виду вчерашний взрыв на проспекте Нострадамуса, то пока что ни одна организация не взяла на себя ответственность за этот террористический акт. Расследование — ведется...
    — М-да, — сказал Выверзнев и приглушил звук. — Что-то не ладится пока у Кондратьича... Видал, какая у негритоса морда подозрительная? Причем третий раз он уже этим взрывом интересуется... Слышишь? — Полковник поднял палец.
    Сашок прислушался. Приглушенно бормотал телевизор. Кто-то возился, шурша, в кирпичной стене кабинета. То ли домовой, то ли коловертыш.
    — Н-нет... Ничего не слышу...
    — Вот и я тоже, — удрученно молвил Выверзнев. Прикурил, взглянул на Сашка. — Что у тебя?
    —Да вот... Павлик послал... доложить...
    — Ну-ну?..
    Сашок трагически заломил брови и доложил о случившемся на площади. Выверзнев слушал вполуха и все косился на экран...
    — Жаль... — рассеянно молвил он наконец. — Конечно, с «Интернационалом» вышло бы покрасивше... А что баб привести догадались — это вы молодцы!.. Хорошая драка получилась, я прямо залюбовался — издали... Так что благодарю за своевременные и грамотные действия!
    — Служу Баклужино... — зардевшись, выдавил Сашок.
    Ему еще трудно было уразуметь, что провокация — скорее искусство, нежели наука. Поэтому экспромт зачастую бывает гениален, оригинал впечатляет сильнее, чем самая тщательная подделка, а любитель, уступая профессионалу в мастерстве, сплошь и рядом превосходит его в искренности...
    — У тебя все?
    — Никак нет, Николай Саныч! С задержанным проблемы...
    — А что такое?
    — На Африкана ссылается... — Сашок замялся. — И на вас тоже...
    — Да-а?.. — Выверзнев задумался, погасил сигарету. — А какой он из себя?
    — Волосатый такой...
    — Волосатый?.. Хм... Ладно, начинайте допрос, а я к вам чуть позже загляну...
 

    Допрос начался с технических неполадок.
    — Да что за черт?.. — озабоченно пробормотал Сашок, извлекая из восковой куколки железную иглу и поднося ее ржавое жало к ослепительной лампе. — Почему не действует?
    Провокатор сидел на привинченном к полу стуле и, судя по шевелящимся волосяным покровам, надменно улыбался. Руки его были скованы за спиной.
    — Может, его вручную допросить? Мануально?..
    — Мы ж не менты, Сашок... — укоризненно напомнил более опытный Павлик. — Нет уж, давай как положено...
    И старший лейтенант сосредоточенно оглядел разложенные на письменном столе инструменты и вещественные доказательства.
    — Ну еще бы она тебе действовала!.. — проворчал он. — Рядом вон Микола Угодник лежит и этот еще, лысый... Дай-ка в сейф приберу...
    Он завернул в алый шелк изъятый образок Миколы Угодника вместе с орденом Ленина и направился к сейфу. Сашок бросил пытливый взгляд на задержанного и снова пронзил куколку. Допрашиваемый тут же замычал и заворочался на стуле.
    — У, нехристи!.. — сдавленно произнес он, гордо уставив на мучителя набитые волосами ноздри — Режьте — ничего не скажу...
    — Все равно слабовато... — посетовал Сашок. — А-а... Так на нем же еще чертогон!.. Слушай, помоги, а то опять укусит...
    Вдвоем они кое-как освободили яростно отбивающегося провокатора от нательного креста.
    — Ну, вот теперь другое дело... — удовлетворенно молвил Сашок. — Итак... С какой конкретно целью и по чьему заданию вы проникли на территорию суверенной республики Баклужино?
    И волосатик пошел колоться на раз... Примерно на двадцатой минуте допроса лязгнула тяжелая дверь подвала. Сотрудники оглянулись и выпрямились. Сашок отложил иглу.
    Открытое, прекрасно вылепленное лицо полковника Выверзнева было сумрачно. Видимо, предварительная беседа Президента с представителями ООН по-прежнему шла из рук вон плохо. Хмуро кивнув, полковник взял со стола протокол допроса.
    — Эк понаписали!.. — подивился он, проглядев первый лист. — Лыцкий агент? Надо же! Прямиком из-за Чумахлинки?..
    Павлик с Сашком, почуяв нутром неладное, переглянулись. Кажется, переусердствовали... А полковник рассеянным жестом отодвинул истыканную иглой восковую куколку и присел на край стола, со всевозрастающим интересом вчитываясь в протокол.
    — Да раскуйте вы его... — ворчливо приказал он, не поднимая головы.
    —Так, Николай Саныч!.. —всполошился Павлик. — Он же сейчас углы крестить начнет!..
    — Не начнет, — сказал Выверзнев. — Раскуйте.
    Пожав плечами, Сашок освободил поганца от наручников.
    — Йо-о!.. — поразился Выверзнев какому-то новому перлу. — Попытка покушения на Президента... по личному заданию Африкана... Ребята, вам что, очередного звания сильно захотелось?
    Молодые люди дружно порозовели в четыре щеки.
    — Круто, круто... — с уважением молвил полковник. — И главное, всего ведь полчаса допрашивали, даже меньше!..
    Он отложил протокол и, не слезая со стола, повернулся к волосатику. Выкатив глаза, тот с безумной надеждой смотрел на своего избавителя. В жесткой бороде сияли слезы.
    — А ну-ка оставьте меня с ним минут на десять...
    Сашок и Павлик беспрекословно повернулись и вышли. При помощи нехитрых колдовских приемчиков они, конечно, запросто могли бы подслушать беседу боготворимого ими Николая Саныча с задержанным, но, разумеется, не посмели. А жаль. Половину бы иллюзий как ветром сдуло...
    — Виталя... — позвал полковник, дождавшись негромкого лязга железной двери. — Так когда ты виделся с Африканом?
    — Позавчера в ночь... — просипел горлом доморощенный провокатор.
    — Почему не сообщил?
    Кудлатая башка бессильно упала на грудь.
    — Понятно... А на площадь зачем выперся? Африкан велел?
    — Нет... Сам...
    — Да ты что? Это за каким же лешим?
    — Подначил он меня... И на колдунов я в обиде...
    — А на колдунов-то за что?
    — Дом сломали... Обещали сразу же в новый переселить — не переселили...
— Эх, Виталя-Виталя... — с упреком сказал полковник. — А ко мне обратиться?.. Ну вспомни: было хоть раз, чтобы ты попросил, а я тебе не помог?..
    Подавив рыдание, Виталя вскинул мохнатое, как у домового, личико. Наслезенные глаза обезумели. Пористый кончик носа побелел. Не иначе — гордыня обуяла...
    — В содеянном — не раскаиваюсь!.. — Голос Витали, по идее, должен был окрепнуть, зазвенеть, но вместо звона вышел скрип. — Знал, на что иду, и готов на любую расплату!..
    — А в чем тебе раскаиваться-то?.. — удивился Выверзнев. — Мы, собственно, так все и планировали, только с другим исполнителем. Сработал ты чисто, даже вон карниз универмага перезвездить сообразил... А расплата — как обычно... — Полковник вздохнул, слез со стола и запустил руку во внутренний карман пиджака. Вынул пачку, отлистнул несколько зеленых бумажек, извлек ведомость. — Распишись вот здесь — и свободен... Понадобишься — дам знать...
    Медленно и неловко Виталя поднялся с привинченного к полу сиденья. Пошатываясь, подошел к столу. Непонимающе взглянул на доллары, на ведомость, потянулся было за шариковой ручкой и вдруг замер. Ах, будь здесь Павлик с Сашком — уж они-то бы наверняка заметили, что аура Витали пошла пятнами! Да и полковник, хотя и не был колдуном, мог бы, кажется, обратить внимание на общую взвинченность провокатора. Однако в данный момент Выверзнева интересовали куда более важные проблемы: Африкан, странное поведение комиссии ООН, загадочный взрыв у подъезда «Ограбанка»...
    — Да здравствует Пресвятая Революция!.. — испуганным шепотом сказал Виталя. Затем дрогнувшей рукой ухватил еще не расколдованное орудие допроса и, всхлипнув от ужаса, одним судорожным движением свернул восковой куколке голову.
    Отчетливо хрустнули позвонки, волосатое лицо страдальца нелепо вздернулось, оскалилось, выпучило глаза — и с этой-то жуткой гримасой бедолага черным длинным мешком осел на бетонный пол подвала.
    Полковник поспешно прибрал ведомость, баксы — и кинулся к самоубийце, зная наверняка, что можно уже не кидаться... Перелом позвоночника, да еще и у основания черепа?.. Нет, безнадежно...
    — Ах ты, дурачок-дурачок! — удрученно произнес наконец Выверзнев, поднимаясь с колен. — Ну как же можно... так все принимать близко к сердцу!..
    Сзади лязгнуло — гулко и негромко. Николай оглянулся. На железном пороге стояли, остолбенев, Павлик с Сашком. Молодые люди с ужасом глядели то на оскалившийся труп Витали, то на восковую куколку со свернутой головой, то на полковника...
    — Медэксперта пригласите... — буркнул Выверзнев.
    Долговязый Павлик сглотнул и кинулся выполнять поручение. Снова лязгнула дверь.
    — Николай Саныч... — с запинкой вымолвил Сашок. — Это вы его?..
    — Нет... Сам...
    — А... А как теперь это оформить?..
    Полковник задумался на секунду, взглянул на распростертое тело, поиграл желваками.
    — Как-как... — расстроенно сказал он. — Его ж бабы из универмага били! Ну вот, стало быть, позвонок и сдвинули...
 

    Каких-либо особых сложностей безвременно почивший Виталя контрразведке не доставил. Эксперт не глядя подмахнул акт, и тело отправили в морг. Все знали, что день прибытия комиссии ООН будет сумасшедшим. Отягощать его добавочными проблемами не хотелось никому...
    К полудню сумасшествие обострилось... Очередной переполох возник сразу после окончания предварительной беседы, когда зарубежные гости, покинув Президентский Дворец, садились в машины, чтобы ехать в Чумахлу, где им должны были предъявить следы варварского артобстрела. Внезапно двое неизвестных в опасной близости от иностранцев начали применять друг против друга приемы кунг-фу. Когда же их повязали, выяснилось, что оба они глухонемые и что вовсе не драка это была, а жаркая полемика относительно галстука негра: от Кардена или не от Кардена?..
    В двенадцать ровно Сашок не выдержал.
    — Николай Саныч!.. — жалобно возопил он, врываясь в кабинет. — У меня по списку одиннадцать лыцких провокаций! А на проспекте сейчас уже двадцать первая идет!..
    В отличие от молодой поросли полковник Выерзнев вел себя все спокойнее и спокойнее. Казалось, нарастающая неразбериха действует на него умиротворяюще.
   — Серьезно, что ли? — переспросил он. — Ну так включи их в список — делов-то!..
    — Но мы же их не планировали!..
    — Значит, Африкан планировал, — невозмутимо откликнулся Николай Саныч. — А может — так, самотек...
    Сашок взялся за пылающий лоб и тихонько застонал.
    — Мигрень?.. — осведомился Выверзнев, запуская руку в ящик стола, где хранились таблетки.
    — Крыша едет... — сдавленно признался Сашок. — Николай Саныч! Скажите честно! Вы что, завербовали Африкана? Он что, на нас работает?..
    — Ну почему же? — мягко отозвался Выверзнев. — Африкан работал и работает против нас... Просто задачи наши в данном случае полностью совпадают... Застращать комиссию ООН лыцкой угрозой, накалить обстановку...
    — В астрал уйду... — безнадежно пообещал Сашок.
    — Не вздумай! Ты мне еще тут понадобишься. — Полковник вздохнул и, помрачнев, добавил: — Беда, Сашок, в другом... Что-то ни у нас, ни у Африкана ни черта пока не выходит... А Павлик где?
    — Вы ж его в Чумахлу откомандировали!..
    —А! Ну да... Стало быть, поедем с тобой... Надо, видишь ли, встретиться с одним авторитетом...
    — С кем?! — Сашок не поверил собственным ушам.
    — С Черепом... — терпеливо пояснил Выверзнев. — Весьма любопытные данные на него поступили... Кстати, Африкан утром осматривал краеведческий... На белом «мерседесе» приезжал... Чуешь, чем пахнет?
    Безработный Максим Крохотов был оскорблен случившимся на площади до глубины души. Выверзнев его еще таким не видел ни разу.
    — Нет, ну обидно, Николай Саныч!.. — навзрыд жаловался Максим, мечась по кухне и взмахивая черными широкими рукавами приталенной рясы. В углу на спинке стула праздно сиял алый шелк непригодившегося знамени. — Ну я же вас никогда еще не подводил!.. И вдруг взять променять меня на какого-то... недоделанного!.. Ну хотя бы намекнули заранее, что не доверяете! Но вот так-то зачем же?..
    — Да ладно тебе... — миролюбиво проворчал Выверзнев. Он сидел, закинув ногу за ногу, хмурился, курил... Много курил полковник. — Мы ж тебе за беспокойство заплатили... Какой-никакой, а навар...
    — Да разве в этом дело?.. — тоненько взвыл Максим. — У меня ж ведь тоже гордость есть! Ну, видел я этого вашего... волосатого!.. Ряса — болтается! Явно чужая! Дикция — ни к черту! Уже в десяти шагах ни слова не разберешь!.. А я — рясу приталил, «Вставай проклятьем» выучил... Эх, Николай Саныч! Да я его, «Проклятье» это, так бы на площади грянул, что нас бы тут же, не глядя, в НАТО приняли! С перепугу!..
    — Комиссия-то не из НАТО... — тонко заметил стоящий в дверях Сашок. — Из ООН...
    — Да это — что в лоб, что по лбу!.. Обидели вы меня, Николай Саныч... Иду домой, как дурак, в рясе этой — глаза уже не знаю, куда девать... Домового по дороге встретил — и тотлыбится... Эх!..
    — Ладно, Максим, не горюй. — Выверзнев погасил сигарету. — Какие твои годы!.. Снимай-ка ты свое облачение да поди на часок прогуляйся, лады?..
 

    И разобиженный Максим Крохотов, ворча, отправился переодеваться. Честолюбив. Первоклассный будет провокатор... Без огонька в этом деле никак нельзя...
     Настоящая фамилия Черепа была отнюдь не Черепанов и даже не Черепицын, как предположили бы многие, а всего-навсего Калинников. То есть Черепом его прозвали за внешность. Росту он был среднего, а все остальное соответствовало кликухе.
    — Зачем вызывал, начальник?..
    — Да вот о прошлой жизни побеседовать... — невозмутимо отозвался Выверзнев. — Как там оно у тебя в прошлой жизни?
    — Все путем... — осторожно ответил Череп.
    — Никто больше на пятнадцать сребреников не кинул?
    С помощью чего Череп строил гримасу — непонятно. Кожа да кости. Ни единой лицевой мышцы...
    — Зря смеешься, начальник... Тебе вот смех, а я в натуре верю...
    — Да я думаю!.. Раз Есаула схоронили — значит веришь.
    — А как иначе? Уважать перестанут...
    — Это понятно... — Выверзнев покивал. — Стало быть, выходит, Кученог тебя не в прошлой, а в этой жизни достал?..
    Череп дернулся и вопросительно уставился на полковника.
    — Легковушка с динамитом... — напомнил тот. — Череп!.. Ты ж вроде никогда в политику не лез... Жить надоело?.. Ну, подойди к Панкрату, прямо скажи: так, мол, и так, надоело. И станет у тебя одной прошлой жизнью больше...
    Секунду Череп сидел, наморщив высокое, стиснутое впалыми висками чело.
    — А с чего это я к нему подойду?..
    — Ну, давай я подойду, если хочешь...
    Морщины облегченно разгладились.
    — Да кто ж тебе позволит, начальник?.. — с искренним недоумением сказал Череп. — Ты что, бугра своего не знаешь? Ну, давай я тебе про него что хочешь расскажу... Он меня еще до распада области два раза сажал...
    — Понял! — бодро и весело прервал его полковник. — Это все, что я хотел выяснить. Лейтенант, проводите...
    Сашок моргал. Сбитый с панталыку Череп поднялся со стула и, слегка приподняв плечевые кости, вышел в прихожую. Так и не уразумел, видать, что к чему...
    — Николай Саныч... — закрыв за гостем дверь, растерянно обратился к Выверзневу более сообразительный Сашок. Румянца на его округлых щеках заметно поубавилось. — Что же это выходит?.. Что генерал Лютый... — Он свел голос на шепот. — ...заказал вас Черепу?..
    — Не меня... — ворчливо поправил Выверзнев, прикуривая очередную сигарету. — Африкана... Меня ему взрывать смысла нет... Просто выбора не было у Толь Толича. Ему же стукнули, что мы с Африканом в одной компании будем...
    — И вы теперь... доложите об этом Президенту?.. — со страхом спросил Сашок.
    Позабавленный испугом юного сйтрудника Выверзнев вздернул брови и насмешливо оглядел Сашка.
    — Достоевского читал?
    —Д-да... Кое-что...
    — «Дневник писателя», например?
    — Н-нет...
    — Так вот сказано у Федора Михайловича: «В России истина почти всегда имеет характер вполне фантастический...» И ты хочешь, чтобы с этой фантастикой я пошел к Кондратьичу?..
    — Но он же колдун, Николай Саныч! Глава Лиги!.. Неужели не поймет?..
    — Понять-то — поймет. А вот неправдоподобия не простит. И правильно сделает!.. Потому что неправдоподобие, запомни, — это первый признак непрофессионализма...
    Выверзнев помолчал, потом тоскливо глянул на облупленный потолок кухни.
    — Тишина... — заметил он. — С самого утра...
    И тут наконец Сашок сообразил, в чем дело. Сипловатый вой американских турбин умолк. Небо над Баклужино оглохло. Да и над Лыцком, наверное, тоже... Погода начинала хмуриться. Со стороны Чумахлинки ползла чреватая молниями туча свинцовых оттенков.
    Внезапно полковник прихлопнул левый карман пиджака, как бы ловя за руку незримого жулика. Видимо, пейджер у него был настроен на вибрацию, а не на звуковой сигнал. Выверзнев извлек устройство, нажал кнопку...
    — «Машку... уломали...» — прочел он сообщение вслух. — Ну вот тебе и разгадка... Лыцк принял все условия НАТО... Включая выдачу Африкана...
    — Не может быть!.. — ахнул Сашок.
    — Не может, — хмуро согласился Выверзнев. — А значит, скорее всего так оно и есть...
    В этот миг из вентиляционного отверстия послышалось тихое призывное поскуливание. Полковник нахмурился, сунул пейджер в карман и, встав, открепил гипсовую решетку. В квадратной черной дыре немедленно возникло мохнатое личико гороховой масти. Выпуклые глазенки так и выскакивали.
    — Сегодня в четыре икону будут брать из краеведческого! — с ходу отрапортовал Лахудрик. — Африкан, Панкрат, Ника — и дымчатый с ними, если не врет!..
 

Глава 13. АНЧУТКА,
ВОЗРАСТ НЕИЗВЕСТЕН,  КОНСПИРАТИВНЫЙ

    Человеку для счастья достаточно склероза... Сделанного не поправишь, а мерзавцем себя считать тоже не хочется. Проще уж все забыть и спать спокойно. Домовым в этом смысле — еще хуже, чем нам с вами. Мы-то живем от силы лет восемьдесят, а они-то лет триста... Ну вот сами прикиньте, сколько гадостей можно натворить за триста лет!..
    А впрочем, срок жизни тут особой роли не играет, поскольку неприятные факты своей биографии и люди, и домовые забывают практически мгновенно. Поэтому не стоит напоминать старому диссиденту о том, что в психушку его отправила теща, а вовсе не КГБ, как ему теперь представляется. Он просто не сможет в это поверить и, пожалуй, чего доброго, решит, что вы на него клевещете...
    Особенно успешно все дурное забывается во дни удач. Даже сны Анчутке являлись на этот раз такие ласковые, что просто не хотелось просыпаться. Никто не учинял ему допросов, никто не гонялся со святой водой, не замахивался кадилом, не заставлял стучать на квартиросъемщика. Снились ему дымчатые сородичи — доброжелательные, душевные...
    — Братан, братан... — напевно окликали они. — Сливок хочешь?.. Не магазинные — рыночные...
    Анчутка приоткрыл выпуклый любопытный глазенок — и узрел прямо перед собой глубокую керамическую миску со сливками. Вскинул личико — и обнаружил рядом с миской присевшего на корточки Кормильчика.
    — Мохнатый зверь на богатый двор... — лучась радушием, приветствовал проснувшегося главарь лыцкой мафии. — Ты на нас, братан, не серчай... — искательно добавил он. — Ну не разобрались поначалу... С кем не бывает?..
    Анчутка вылез из-за ребристой батареи парового отопления и облизнулся. Как и всякий домовой, при виде рыночных сливок он терял волю.
    — Думали, ты лох... —доверительно сообщил Кормильчик. — Кто ж знал, что у тебя крыша такая!.. С Батяней за одним столом сидишь...
    — С Батяней? — не понял Анчутка. — С каким Батяней?
    Кормильчик удивился, потом призадумался, что-то про себя, видать, смекнул — и с уважением взглянул на сородича.
    — Нет, ну Африкан, конечно, покруче... — вынужден был признать он. — Но это ж в Лыцке, прикинь!.. А здесь-то все-таки Баклужино... Здесь мы все под Батяней ходим... Да видел ты его за столом: большой такой, почти с Президента... А чего это ты сливки не ешь?..
    Анчутка зажмурился — и лизнул. Трудно было даже решить, что приятнее: лакать сливки или же слушать вкрадчивые речи дымчатого главаря мафии. Льстил главарь: понятно, что не за столом сидел Анчутка во время сходки, а под столом... И тем не менее поправлять Кормильчика не хотелось.
    За окном в непривычно тихом рассветном небе монументально громоздились облака. На проспекте кто-то одиноко скандировал натощак: «Yankee, go home!» и «Руки прочь от Лыцка!» Потом вдруг — ни к селу ни к городу: «Пушкин, убирайся в Африку! Есенин, убирайся в Рязань!..» Видимо, репeтировал — связки разминал...
    Конспиративная квартира была обставлена по-спартански: ящик патронов в углу да прислоненный к стеночке гранатомет. Пусто и гулко. Ни страшка, ни угланчика, ни барабашки. За стеной, завернувшись в плащ-палатку, похрапывал Африкан.
    — Мы же все дымчатые, братан... — журчал Кормильчик, сопровождая слова проникновенной распальцовочкой. — Чего нам делить-то?..
    Тут стену пронизало зыбкое алое сияние — протуберанец, оторвавшийся от мощной кипучей ауры протопарторга. Что-то, должно быть, приснилось... Возможно, Пресвятая Революция... Косматое мерцающее облачко проплыло сквозь домовых, обдав обоих не то жаром, не то холодом.
    Кормильчик встряхнулся, как щенок, окутавшись золотыми и красными искорками. Золотые (если приглядеться) имели форму серпа и молота. Красные были пятиконечны.
    — Слышь, братан... — опасливо понизив голосок, молвил он. — У нас толкуют, ты вчера с самой Никой разобрался. Она тебя типа опустить хотела, ну, как Голбечика... Панталончики уже сплела... Ну а ты ее типа вроде как с понтом причесал, завил... Бантик повязал... розовый... Правда, что ли?..
    Анчутка только зажмурился и уклончиво промурлыкал в ответ нечто невнятное. Опровергать не стал... Хотя, если честно, повязал-то не он — повязала сама Ника по просьбе Африкана. И не бантик, а косынку... И не розовую, а кумачовую...
    Да ладно, пусть их толкуют.
    За стеной хрипловато откашлялся Африкан. Кормильчик тут же встрепенулся, сообразил, что времени маловато.
    — Я к тебе вот чего, братан... — озабоченно и торопливо проговорил он. — Проснется бугор — скажи, Батяня, мол, просил передать: засада в краеведческом снята... По дружбе, понял? Так что, если нужна ему доска, пускай берет...
    — Умгу... — в упоении отозвался Анчутка, размашисто вылизывая керамическое донышко миски.
 

    С первыми лучами солнца выбрались на разведку.
    — Х-х... — озабоченно произнес Панкрат, вглядываясь в затененное заднее стекло «мерседеса».
    В черном кашемировом пальто, в шляпе с мягкими полями и в белом кашне выглядел он весьма импозантно.
    — Вижу... — равнодушно откликнулся с переднего сиденья Африкан, головы не повернув. Не было у него такой привычки. Если уж поворачивался — то всем корпусом...
    Действительно, за «мерседесом» давно уже следовал хвост в виде «тойоты» с чумахлинскими номерами. Должно быть, столица патрулировалась всеми силами МВД республики, в том числе и оперативными группами стажеров-нигромантов. Естественно, что выпускники колледжа имени Ефрема Нехорошева просто не могли не обратить внимание на «мерседес», окутанный алой косматой аурой.
    — Ты мне вот что лучше скажи, Панкрат... — задумчиво молвил Африкан. — Сам-то ты почему ни разу не попытался?.. Охраны — никакой, двери — и то зачаровать не смогли...
    — П-п... — начал было Панкрат, потом досадливо крякнул и толкнул Аристарха.
    — Это ж другая икона! — с готовностью пояснил Ретивой, давно уже привыкший исполнять при Кученоге ту же роль, что Аарон при Моисее. — Оригинал продан Портнягиным за границу, сейчас находится в какой-то частной коллекции... Ну мы и подумали: подделку-то какой смысл экспроприировать?..
    — Хм... Вот вы как рассуждаете?.. — ворчливо отозвался Африкан. — А откуда же чудотворная сила, ежели подделка?
    — Да нет там никакой чудотворной силы... — помявшись, возразил Аристарх. —Доска и доска... Это уже портнягинские шестерки про чудеса гонят, чтоб история наружу не выплыла...
    Свернувшись клубочком, Анчутка дремал на коленях Африкана и к разговору особо не прислушивался. Слова Кормильчика он протопарторгу передал, а остальное его мало трогало...
    — Хай, пал!..
    Анчутка вздрогнул и открыл глазенки. Из бардачка глядела рыжая наглая мордашка гремлина.
    — Ладн йессь?.. — спросила нечисть почти без запинки. Наблатыкался, поганец! Способный... «Мерседес»-то новенький, от силы второй месяц бегает по баклужинским дорогам — а он, глянь, как уже русским владеет!..
    — Не-а, — испуганно шепнул в ответ Анчутка. — Откуда? Завязал я с ладаном... Давно завязал...
    Гремлин недоверчиво шевельнул носопыркой. От бороды и от рясы Африкана явственно веяло опиумом для народа и прочей наркотой.
   — Щ-щет!.. — шаркнул инородец и снова исчез в бардачке.
    «Мерседес» затормозил у краеведческого музея. «Тойота» с чумахлинскими номерами проплыла мимо и вильнула в переулок. Наверняка сдали объект следующей группе наблюдателей.
    Водитель выскочил наружу и, шустро обежав машину спереди, открыл дверцу протопарторгу. Тот поставил косолапую ступню на парапет (так и расхаживал босиком!) и, кряхтя, выбрался из кабины. Вослед ему пушистым дымчатым комочком выкатился Анчутка.
    — Значит, говорите, нету никакой силы?.. — усмехаясь в обширную пегую бороду, сказал Африкан. — А вы почувствуйте, почувствуйте...
    Панкрат и Аристарх переглянулись. Подпольщики не были ни чудотворцами, ни ясновидцами. И тем не менее каждый внезапно ощутил некое биение, исходящее из правого крыла музея.
    Анчутка поежился. Флюиды низали пушистое тельце навылет.
    — Я смотрю, вы сюда ни разу и не заглядывали... — мудро подметил Африкан. — Понимаю: некогда...
    — Н.. н-н... — начал Панкрат, выкатывая глаза и дергая за рукав онемевшего Аристарха.
    — Так это что же?.. — очнувшись, проговорил тот. — Выходит, икона все-таки — настоящая?!
    Африкан издал шумный страдальческий вздох — почти стон. Наивность подпольщиков подчас удручала...
    — Если народ верит, что икона настоящая, — терпеливо пропустил он сквозь зубы, — значит, настоящая...
    — Т-то есть н-никакой разницы?.. — Аристарх даже начал заикаться, чего обычно никогда себе не позволял. Кученог был обидчив и подозрителен — мог подумать, что передразнивают.
    — Никакой, — подтвердил Африкан.
    «Херувимы» были потрясены. Слова протопарторга прозвучали для них откровением. Хотя в чем откровение-то?.. Когда еще было сказано, что глас народа — глас Божий?..
    Поэтому скептики могут подсчитывать хоть до пятого знака, с какой силой вылетала пуля из фашистского пулемета и на сколько метров она должна была отбросить от амбразуры рядового Александра Матросова. Если народ верит, что подвиг был, — значит был. И не фиг тут подсчитывать!..
    Утро плавно переходило в день. Народ стягивался к центру города, где вот-вот должна была начаться встреча специальной комиссии ООН, митинги, провокации... Короче, праздник.
    Мимо причаленного к тротуару «мерседеса» в направлении Дворца Президента прошествовал щуплый, похожий на подростка мужичок в черной приталенной рясе. На вид ему можно было дать и тридцать, и сорок, а со зла и все сорок пять лет... Лицо — отрешенное, вдохновенное... В светлое будущее идут с такими лицами.
    — Ваш? — спросил Африкан, кивнув на прохожего.
    — Нь-нь... — Панкрат затряс головой. — П-п...
    —Да я так и понял... — сказал со вздохом про-топарторг. — Ну что ж... Поехали обратно...
    — А-ы?.. — Кученог растерянно потыкал пальцем в сторону парадного крыльца музея.
    — Не время, Панкрат... — мягко урезонил его Африкан. — Ну, допустим, возьмем мы ее сейчас... И кто об этом узнает? Кто в это поверит?.. Нет уж, брать так брать — с грохотом и с чудесами! Ты думаешь, почему дружок твой, контрразведчик, засаду снял?.. Именно поэтому... Чтобы шуму было поменьше. У них же наверняка еще пара дубликатов наготове. «Как украли? Кто украл?.. — скажут. — Ничего подобного! Вот она, икона-то: как висела — так и висит...» Стало быть, задача наша — подобрать даже не исполнителей, а свидетелей... Таких, чтобы тут же раззвонили по всему городу. Та, например, художница, у которой мы вчера чай пили... Ты вроде, Аристарх, говорил: она уже отдельные церковно-партийные поручения выполняла...
    «Херувимы» содрогнулись. Аристарх сглотнул.
    — У нее телефона нет... — сипло сказал он.
    — Курьера пошлем, — утешил Африкан. Насмешливо взглянул на подергивающееся несчастное лицо Кученога. — Да отделайся ты от меня, Панкрат, поскорее... Вот уйду я с иконой в Лыцк — и станешь ты снова сам себе хозяин... Анчутка!.. Вылазь, поехали...
    Услышав зов, домовичок мигом вылез из-под «мерседеса» и юркнул в кабину.
 

    Прав был прозорливец Африкан: для святого дела и нечисть сгодится. Панкрату с Аристархом очень уж не хотелось идти по указанному протопарторгом адресу, и оба ловко уклонились от задания, сославшись на то, что неразумно, мол, использовать главарей подполья в качестве простые курьеров. Субординация, то-се... А посвящать простых курьеров в суть тайного замысла тоже не стоило. Поэтому послать пришлось Анчутку.
    Как и всякий порядочный домовой, Анчутка предпочитал со двора носа не высовывать. Но раз Африкан говорит: «Надо», — значит надо...
    Такое чувство, что на улицы сегодня вышло все население столицы. Кто ликовал, кто ругался... На площади у подножия Царь-ступы разворачивался митинг крутого замеса под лыцким флагом. «Люди!.. — гремел динамик. — Вспомните, кем вы были и что вы ели!.. Кем вы стали и что вы едите теперь?..» Перед Дворцом Президента кого-то уже били, причем мужиков среди бьющих не наблюдалось — одни бабы с сумками... Потом набежали менты, отняли у баб их жертву, хотели запихнуть в «воронок» — и тут ни с того ни с сего обрушился лепной карниз универмага. Слава Богу, никого не прибило...
    Зазевавшись, Анчутка чуть было не угодил под скоростной трамвай, с лязгом и грохотом выползший из бетонной норы на свет Божий. Припав к шершавой стене какого-то министерства, домовичок с бьющимся сердчишком смотрел, как проплывает мимо этот страшный аквариум на колесах. Внутри аквариума сидели и стояли баклужинцы, сплошь уткнувшиеся в раскрытые книжки...
    Да, меняются времена. Раньше небось, до распада области, за чтение в общественном транспорте запросто можно было и по рылу схлопотать. А теперь, глянь, все наоборот... Ничего не попишешь — столица. Положение обязывает...
    Имей Анчутка склонность к философским размышлениям, он бы неминуемо задумался: как же так? Читать — читают, а живут — как жили... Когда ж поумнеют-то?
    Но философствовать Анчутка не любил, да и не умел — так что придется это сделать за него...
    Борхес, ссылаясь на свидетельство Блаженного Августина, утверждает, что в конце IV века люди перестали сопровождать чтение голосом... Мы же, ссылаясь на Николая Васильевича Гоголя, утверждаем, что примерно с середины XIX столетия чтение не сопровождалось уже и мыслительными процессами... Хотя, возможно, данный качественный скачок произошел у нас много раньше. Когда человек читает молча, не шевеля губами, это заметно всем и каждому. Но подметить, что читающий к тому же еще и мозгами не шевелит, мог только Гоголь с его поистине дьявольской зоркостью...
    Да, мы — самые усердные читатели в мире, и никакого парадокса здесь нет...
    Примерно так рассуждал бы Анчутка, имей он склонность к умозаключениям...
    Добравшись до перекрестка двух проспектов (Нехорошева и Нострадамуса), домовичок проник в угловой дом и, пробираясь по вентиляционным трубам, быстро достиг третьего этажа. Дыра, выводящая в кухню, была забрана гипсовой решеткой, а решетка для домовых, следует заметить, — препятствие непреодолимое, поскольку сплошь состоит из крестов. Хотя — это что!.. Был однажды Анчутка в доме сталинских времен — так там вообще: то в виде звезды решетка, то в виде серпа с молотом. Жуть — да и только!..
    — Слышь, дымчатый... — тихонько окликнули из темноты.
    Анчутка всмотрелся и различил чуть выдвинутую из стены мордочку горохового цвета.
    — Ну ты, я гляжу, отважный! — подобострастно восхитился незнакомец. — Не боишься?..
    — В первый раз, что ли? — процедил Анчутка и тоже ушел в стену.
    Бояться-то он, по правде сказать, боялся, но уж больно хотелось сделать приятное Африкану...
    Ника Невыразинова в заляпанных краской брючках и такой же маечке стояла посреди кухни и, критически прищурившись, разглядывала ослепительно белую скрипку на фоне разделочной небрежно обожженной доски.
    Осмотрительно выйдя из стены лишь наполовину, Анчутка помедлил, являя собой нечто вроде барельефа, потом набрался храбрости и мелодично прочистил горлышко.
    Ника обернулась.
    — Ка-кой пушистенький!.. — в полном восторге вскричала она.
    — Я — от Панкрата... — поспешно предупредил домовичок, на всякий случай упячиваясь в стену поглубже. Вчера он это все уже проходил... Сперва погладит, потом понянчит, а там, глядишь, кружевные панталончики, голубенький бантик — и аминь!..
    — Ой, Панкрат!.. — Ника всплеснула руками.
    — И от Африкана... — добавил Анчутка.
    — Ой, Африкан!..
    К счастью, Панкрат с Африканом интересовали теперь Нику гораздо больше, нежели заурядный дымчатый домовенок.
    — Противный Панкрат!.. Он обещал взять меня на теракт!.. Ну и когда же?..
    — Сегодня!.. — выпалил Анчутка. — В четыре часа дня возле краеведческого музея...
    Зрачки Ники расширились.
    — Со стрельбой?.. — ахнула она.
    — Н-не знаю... — честно ответил Анчутка. — Сказано: встречаетесь с Панкратом у крыльца и ждете нас с Африканом. Икону брать будем!.. — не удержавшись, похвастался он.
    Ника подхватилась, кинулась к платяному шкафу и настежь распахнула дверцы. По комнате полетели выбрасываемые вместе с вешалками наряды.
    — Блин! Надеть нечего!..
    Наконец на свет явился камуфлированный комбинезон.
    — Н-ну... вот это вроде ничего... — в сомнении молвила Ника и вопросительно оглянулась на домовичка. — А?..
    Но домовичок уже сгинул. Из стены торчало только чуткое ушко, тут же, впрочем, скрывшееся. Причем было оно почему-то не дымчатого, а нежно-горохового цвета...
 

    Среди белесых тектонических руин «Ограбанка» копошились ярко одетые спасатели и скромно одетые мародеры.
    — Не слушают родителей... — вздыхая, сетовал вполголоса один из них. — Приходит вчера под утро весь в синяках! Ну сколько раз можно повторять: не ходи ты ночью по освещенным местам... Там же ментов полно!..
    Анчутка приостановился послушать и вновь столкнулся все с тем же невзрачным мужичком в приталенной рясе. Только на этот раз шел мужичок в обратном направлении: не к Дворцу, а от Дворца. Да и не шел он, точнее сказать, а плелся. Личико его обрезалось от горя.
    Что до Анчутки, то он передвигался незримо — перебегая вдоль стен и подпитываясь от жилья. То есть увидеть его мужичок вроде бы возможности не имел... Однако известно, что в минуты сильных потрясений в человеке просыпаются дремлющие способности, о которых он и не подозревает.
    Короче, встретившись взглядом с Анчуткой, мужичок жалко скривил рот и произнес с проникновенной горечью:
    — Нет, но, главное, на кого променяли!.. На какого-то волосатика... Чего лыбишься-то?.. И ты туда же?..
    Должно быть, все-таки заметил...
    Анчутка опасливо посмотрел ему вослед. Из-под черного подола рясы волочился по асфальту краешек алого полотна...
    В этот миг сердечко ударило, как колокольчик, и надолго замерло. Увы, Анчутка хорошо знал, что это означает. Первый раз подобное ощущение он испытал, когда беднота еще только шла раскулачивать Егора Карпыча, за которого ему долго потом пенял следователь НКВД Григорий Семенович Этих. В другой раз Анчутка почувствовал то же самое перед тем, как арестовали завмага Василия Сидоровича Лялькина, изъяв у него из-под паркетины брильянты и прочее. Домовые всегда чуют сердечком, когда хозяину дома грозит опасность...
    Анчутка заковылял по тротуару со всей быстротой, на какую был только способен. Страх нарастал с каждым шажком. Умишком своим домовичок понимал, что особых неприятностей у столь могущественного чудотворца, как протопарторг, быть не может, но ничего не мог с собой поделать...
    Вокруг шумела столица. Прошла непонятно откуда взявшаяся компания моряков киевского военно-морского флота. За каждой бескозыркой вились многочисленные шелковые ленты всех цветов радуги...
    Облака громоздились выше и выше. Со стороны Лыцка наезжала чреватая молниями туча свинцовых оттенков.
    Изнемогая от тревоги, Анчутка проник в подъезд, вскатился по лестнице и прошел в конспиративную квартиру сквозь стену. Жуткое зрелище предстало его глазенкам.
    Протопарторг Африкан сидел на ящике с патронами — громоздко и недвижно, как глыба, причем глыба, выветрившаяся настолько, что толкни — рассыплется и осядет грудой трухи. Одышливый рот — как у театральной трагической маски. Большие руки бессильно уронены на колени. Обессмыслившиеся незрячие глаза устремлены в противоположный угол.
    Даже на берегу Чумахлинки перед переходом государственной границы Африкан не выглядел столь плачевно.
    Но самое главное — аура... Вместо мощного алого сияния, сравнимого разве что с солнечной короной в моменты полного затмения, грузную фигуру протопарторга облекало теперь что-то весьма не определенное, рыжеватое с подпалинами... Изредка в подозрительной этой дымке сквозил алый косматый язык, но тут же съеживался, гас...
    Это уходило доверие избирателей, уходила народная любовь. Где-то там, далеко, за Чумахлинкой, безутешный Лыцк прощался со своим любимцем — с предательски выкраденным, убиенным и вновь выкраденным Африканом, о чем Анчутке было, конечно же, невдомек... Кое-кто в Лыцке поначалу просто отказывался верить в гибель пламенного протопарторга, но рыдающие толпы, скорбные голоса в динамиках, приспущенные флаги с черным крепом — все это быстро убеждало усомнившегося, и еще одним кумачовым протуберанчиком в ауре чудотворца становилось меньше. И по мере того как увитый траурными лентами лафет проплывал главной площадью Лыцка, уже носящей имя Африкана, благодать покидала Анчуткиного хозяина, переходя на урну с Бог знает чьим прахом и на возведенный за ночь мавзолей...
     Дымчатая шерстка стала дыбом. Поскуливая от жалости, Анчутка подобрался к Африкану, вцепился коготками в рясу.
    Протопарторг с трудом перекатил глаза на домовичка — и уставился непонимающе.
    — Все-таки вычеркнул... — с безмерным удивлением хрипло вымолвил он. — Смотри ж ты! Себя не пожалел, а вычеркнул... Как же это он решился?..
    В комнату, сначала робко, потом осмелев, стали помаленьку проникать представители астральной фауны: проплыла стайка угланчиков, за спиной протопарторга сел и грузно ссутулился средних размеров страшок. Откуда-то взялся шустрый маленький барабашка, пробежался по потолку, тронул люстру. Потом упал на стол, дернул протопарторга за рукав рясы... Ах ты, гад!.. Небось, когда Африкан был в силе, ручонки-то не распускал! А теперь отвага прорезалась?..
    Вне себя Анчутка ухватил прозрачного наглеца за шкирку (ловить барабашек за все прочее бесполезно — не удержишь) и готов был уже метнуть тварь сквозь стену, как почувствовал вдруг, что к Африкану подкрадывается еще одна опасность — на этот раз смертельная. В дверном замке шуршала отмычка.
    В страхе Анчутка огляделся и увидел, что из-за стоящего в углу гранатомета злорадно таращится изумленная дымчатая мордашка Кормильчика, видимо, опять присланного Батяней — сообщить о каком-нибудь новом свидетельстве дружбы.
    — Помоги, братан!.. — взмолился Анчутка. Кормильчик цинично посмотрел на него — и сгинул. В этот миг дверь распахнулась, и в прихожей возник молодой человек в рясе и с тупорылым пистолетом. Анчутка видел этого юношу в первый раз, протопарторг — во второй. Шофер джипа.
    — Привет из Лыцка!.. — зловеще произнес вошедший.
    Африкан с отвращением взглянул на водилу, уже вскинувшего оружие, и лишь брезгливо скривил рот. Утрата собственной жизни по сравнению с утратой народного доверия казалась ему пустяком.
    Да, но Анчутке так не казалось! Домовичок (для убийцы он был незрим) взвизгнул и с маху швырнул в злодея барабашкой. Цепкая тварь схлестнула всеми четырьмя руками курносое рыло пистолета и упоенно затрясла добычу. То ли от неожиданности, то ли от толчка киллер нажал на спуск. Грохот и пороховая вонь... Пули полетели куда попало — только не в Африкана, по-прежнему сидевшего неподвижно.
    На лице убийцы отобразился ужас. Бедняга решил, будто его подставили. Не являясь ни колдуном, ни ясновидцем, он не мог удостовериться воочию, что благодать покинула протопарторга. Происшедшее показалось негодяю чудом. Стало быть, соврали... Стало быть, в силе еще лидер правых радикалов...
    В нежных Анчуткиных ушонках звенел отголосок выстрелов, и поэтому тяжкий стук от упавшего на пол пистолета прозвучал еле слышно. Убийца, мелко звездясь, пятился к двери... Потом резко повернулся — и вылетел стремглав из квартиры...
    — Зря... — равнодушно каркнул Африкан.
 

    Башенные часы на Ефреме Великом пробили вдалеке три часа пополудни.
    — Анчутка... — обессиленно позвал протопарторг. — Поди скажи Панкрату, что все отменяется... А то ждать будет... Не дай Бог еще чего натворит... от большого ума...
    Анчутка отступил, наежинился и упрямо затряс головенкой. Оставить хозяина одного?.. В таком состоянии?.. Как и всякий порядочный домовой, на это он пойти просто не мог...
    Протопарторг взглянул на домовичка из-под всклокоченной пегой брови и заставил себя усмехнуться.
    — Ладно... Тогда — вместе... Помоги-ка подняться...
    Вдвоем они покинули конспиративную квартиру и, оставив ее открытой, спустились по лестнице, выбрались на проспект... Казалось, Африкана покинула не только чудотворная, но и физическая сила: ковылял, изнемогая. Каждый шаг приходилось одолевать... Наряд протопарторга внимания не привлекал — по случаю приезда специальной комиссии ООН город был наводнен провокаторами в рясах.
    Навстречу шли два милиционера, лица которых показались Анчутке знакомыми. Да и голоса тоже.
    — У, ш-шакалы... — приглушенно возмущался один из них. — Как прибыла комиссия — сразу небось хвост поджали!.. Слышь?.. Молчат... Ни самолетика не подняли!..
    — Да это не из-за комиссии... — ворчливо отвечал ему второй. — Африкан загнулся... Ну, этот... экстремист... В Лыцке сегодня хоронят... Только что передали...
    — И чего?..
    — Ну так американцы-то! Они ж его выдачи требовали... А теперь и требовать нечего...
    Протопарторг остановился и долго глядел им вослед.
    — А-а... — потрясенно протянул он наконец. — Вон оно что, оказывается...
    — Глянь! — с надеждой выпалил Анчутка, тыча пальчиком.
    Африкан нехотя взглянул. В рыжеватой сомнительной дымке, окутывавшей руку, упрямо сквозили алые прожилки и волокна.
    — Думаешь, кто-то еще верит, что я живой? — с сомнением проговорил протопарторг. — Да нет, Анчутка, вряд ли... Скорее всего пьяные лежат и ни о чем пока не знают...
    Над головами потемнело, затем полыхнуло. Гром откашлялся — и гаркнул... Далее тучи, словно испугавшись собственной выходки, стали стремительно разбегаться, и над проспектом Нострадамуса снова проглянула синева...
    Двинулись дальше. Вернее сказать, двинулся один Анчутка. Услышав сзади болезненное покряхтывание протопарторга, он оглянулся и увидел, что тот изо всех сил пытается стронучь правую ступню, как будто приросшую к асфальту. Домовичок кинулся было на помощь — и ту г с ним произошло то же самое. Правую ножку — ровно примагнитило.
    — Ну все, Анчутка... — с мрачным удовлетворением подвел итог Африкан, прекращая попытки. — Аминь, приколдовали! Не иначе — контрразведка работает...
    Интимно прошепелявили шины, и к бровке прильнул длинный темный автомобиль. Выплыл — словно из небытия. Дверцы разом распахнулись — и какие-то люди в штатском кинулись к Африкану.
    — Ну, слава Богу, успели... — с облегчением выдохнул, останавливаясь перед протопарторгом статный моложавый красавец лет тридцати. Полковник Выверзнев. Батяня.
    — Куда успели?.. — с язвительной горечью осведомился Африкан.
    — Не куда, а откуда... — поправил полковник. — За вами сейчас, гражданин Людской, как минимум три бригады киллеров охотятся. Из-под носа у них, можно сказать, вас выхватили... — С этими словами он вежливо, но твердо взял Африкана за локоть. — Прошу в машину!..
    — Как?.. — брюзгливо спросил протопарторг, безуспешно пытаясь отнять босую ступню от тротуара.
    — Сашок!.. — процедил Выверзнев, оборачиваясь. — Ну в чем дело?..
    Юный круглолицый Сашок метнулся к протопарторгу и в три пасса расколдовал ногу. Двое кряжистых сотрудников тут же подхватили Африкана и сноровисто затолкали его в кабину. Тот было оглянулся, ища глазами Анчутку, но дверцы захлопнулись — и машина рванула с места.
 

    Поскуливая, Анчутка сидел на корточках посреди тротуара и время от времени силился оторвать от асфальта правую ножку. Находись он поближе к стене здания, можно было бы зарядиться от жилья и попробовать расколдоваться самому. А так — хочешь, не хочешь — придется сидеть и ждать, пока заклятие не выдохнется. Силенок хватало лишь на то, чтобы сохранять невидимость. Хорошо еще колдун попался молоденький. Вот если кто матерый, из Лиги Колдунов, заклятие наложит — день просидишь прикованный, а то и сутки...
    Откуда-то взялись трое граждан, уже встретивших комиссию ООН. Колеблясь, как полосы на государственном стяге, они остановились рядом с Анчуткой.
    — В Лыцке — как?.. — с недоумением жаловался один. — Выпьешь — двухпартийная система, протрезвеешь — опять однопартийная. А у нас в Баклужино даже и не знаешь, пьяный ты или протрезвел уже...
    Второй слушал и время от времени ронял башку — вроде бы соглашался.
    — Вы мне дайте автомат!.. — куражился третий. — Я их, козлов, враз перестреляю!.. Загубили область!.. Всех, гады, продали!..
    — Халявщик ты, — твердо сказал первый. — Автомат ему! Да ты хоть знаешь, сколько он сейчас стоит, автомат?.. А самому на ствол заработать? Слабо?..
    Вроде бы заклятие стало помаленьку выдыхаться... Анчутка поднапрягся — и пяточка с чмокающим звуком отделилась от шершавого покрытия. Домовой метнулся вправо, влево — и остановился в растерянности. Ну и куда теперь? Следовать за Африканом в контрразведку или пойти предупредить Панкрата? «Херувимов» Анчутка побаивался, но в то же время понимал, что, кроме них, никто ему сейчас не поможет...
    И домовенок торопливо заковылял в сторону краеведческого музея.
    Он опоздал всего на несколько минут. На крыльце музея шел захват — и тоже с применением самой черной магии... Члены террористической организации «Красные херувимы» застыли без движения в скучающих позах. Видимо, заклинанием их накрыло совершенно внезапно. Меж ними, сноровисто изымая все взрывчатое и огнестрельное, сновали хмурые озабоченные люди в штатском. Разоружив, снимали боевика со ступеней и уносили в фургон.
    Круглыми от ужаса глазенками Анчутка смотрел, как исчезают в черном проеме рифленые подошвы ботинок Аристарха Ретивого. Колыхнулось, словно помахало на прощание, белое кашне заносимого в фургон Панкрата. Все. Уехали...
    Горестно уронив хрупкие плечики, домовой подобрался к опустевшему крыльцу. Больше рассчитывать было не на кого — только на себя...
    — Не поняла!.. — прозвучал сзади мелодичный голос — и домовичок, вздув дымчатую шерстку, подскочил на месте.
    Обернулся. Перед ним в пятнистом десантном комбинезоне и с помповым ружьем в руках стояла оскорбленная в лучших чувствах Ника Невыразинова, опоздавшая, по обыкновению, на полчаса...
    — Не поняла! — холодно повторила она. — Где остальные?
 

Глава 14. ГЛЕБ ПОРТНЯГИН,
СОРОК ЧЕТЫРЕ ГОДА, ПРЕЗИДЕНТ

    Экстренный выпуск «Краснознаменного вертограда», целиком посвященный грандиозным похоронам Африкана, Глеб Портнягин читал на грани апоплексического удара. Ах, сволочи! Ведь это ж надо, что придумали!.. Портнягин заставил себя оторваться от мерзкой газетенки — и прочистил чакры...
    За стеклами потемнело, затем полыхнуло. Гром откашлялся — и гаркнул. Президент схватил трубку.
    — Ну и что это у нас делается за окном?.. Ах, из Лыцка приползло?.. И что теперь? Мне самому облака разгонять?..
    Он бросил трубку, едва не разбив аппарат. Ополоснулся изнутри энергией — и вновь взбычился над распластанным по столу «Вертоградом»...
    Следующая заметка взахлеб расписывала чудеса, уже имевшие место во время погребения... Комсобогомолка Сериознова при одном только взгляде на мавзолей протопарторга излечилась от бесплодия и забеременела прямо на площади. Несколько слепых, дотронувшихся до лафета, на котором везли урну с прахом Африкана, прозрели политически и прилюдно заявили, что в следующий раз обязательно придут на выборы...
    У, словоблуды!.. Портнягина душила ненависть. Трудно было с этим смириться, но на сей раз Партиарх Порфирий переиграл его с блеском... Пришлось прочистить чакры повторно.
    Погода за окном стремительно улучшалась... И попробовала бы она не улучшиться! Наконец замурлыкал телефон, которому, честно говоря, давно уже пора было замурлыкать...
    — Ну?..
    — Привезли, Глеб Кондратьич...
    — Что он?
    — Жив... — как-то слишком уж уклончиво отозвались на том конце провода.
    — Ведите!..
    Глеб Портнягин откинулся на спинку кресла и воззрился на дверь. Лицо Президента окаменело — и не потому, что он опасался, как бы какой-нибудь подкравшийся со спины страшок не выдал ненароком его чувств. Во-первых, страшки сидели, как положено, за портьерой. А во-вторых, глава Лиги Колдунов Баклужино в данный момент ничего не думал скрывать. Большое человеческое сердце Президента, о котором столь часто писали столичные газеты, било, как колокол. Наконец кивнула сияющая дверная ручка — и в кабинет, сильно ссутулившись и глядя исподлобья, косолапо ступил...
    Президент задохнулся и встал.
    В кабинет ступил обрюзгший старик с сократовской выпуклой плешью и пегой разлапой бородой. Был он почему-то бос и одет в просторную старую рясу с бурыми подпалинами... Для полноты картины не хватало только венка из полевых цветов. Боже, что с нами делает время!.. Неужели с этой вот дряхлой развалиной Глеб Портнягин когда-то, по молодости лет, пытался взять на пару продовольственный склад? Боже мой, Бож-же мой!..
    За понурым плечом вошедшего возвышался статный полковник Выверзнев. Красивое мужественное лицо его выражало приличную случаю сдержанную скорбь.
    Глеб Портнягин повел бровью. Полковник понимающе наклонил голову — и вышел, а запавшие от жалости глаза Президента вновь обратились к бывшему другу и подельнику.
    Душераздирающие зрелище... Вместо мощного алого ореола — какие-то жиденькие клочья и колтуны из рыжеватых паутинчатых лучиков. Даже кинозвезды, чья аура давно выпита зеркалами и съемочными камерами, не выглядят столь удручающе.
     Следом за Африканом прямо сквозь стену в кабинет вперлась целая толпа обрюзгших сгорбленных страшков. Огромное горе протопарторга было для них все равно что званый обед.
    Президент вышел из-за стола, шагнул навстречу и бережно, как на похоронах, обнял бывшего друга.
    — Эх, Никодим... — с болью выговорил он.
    Сократовская плешь протопарторга ткнулась в широкую грудь колдуна.
    — Глеб... — В горле поверженного всклокотнуло рыдание. — Ты не поверишь... сам сдаваться шел...
    Продолжая придерживать за плечи нетвердо стоящего на ногах Африкана, Глеб Портнягин подвел его к креслу, усадил.
    — Мерзавцы, ах мерзавцы... — сдавленно приговаривал он. — Что же они с тобой сделали!..
    Опустившись в кресло, Африкан сгорбился окончательно.
    — В Гаагу отправишь? — старчески шамкая, осведомился он с видимым равнодушием к своей дальнейшей судьбе. Предыдущих сочувственных слов протопарторг либо не расслышал, либо не принял всерьез.
    Глеб выпрямился. Глаза его метнули темные молнии.
    — В Гаагу?.. — оглушительно переспросил он, широко разевая львиную пасть. — Ну, нет!.. Такого подарка они от меня не дождутся!..
    Гневно оглянулся через плечо и легким дуновением развеял толпу рассевшихся посреди кабинета страшков. Раздражали...
    Медленно, скорее с досадливым недоумением, нежели с надеждой, Африкан поднял измученное лицо, всмотрелся... Зная Портнягина с детства, на пощаду он даже и не рассчитывал... Одного не учел Никодим: с возрастом люди иногда становятся мудрее. Особенно если достигнут высшей власти...
    Великодушие Президента застигло Африкана врасплох — и протопарторга накрыло синдромом Иоанна Грозного, любившего в трудные минуты предаться самоуничижению...
    — Глеб... — надломленно, с покаянной слезой в голосе выдохнул Африкан. — Прости меня, Глеб!.. Кругом перед тобой виноват, кругом!.. Даже тогда... Даже тогда на складе... Не урони я там ящик с водкой — хрен бы нас повязал участковый! — У протопарторга вновь перемкнуло гортань. — Глеб, я уйду из политики!.. — надрывно поклялся он. — Уже ушел... Давай забудем все... Давай снова станем друзьями...
    Эта сбивчивая речь произвела на Президента весьма сильное впечатление, но отнюдь не то, на которое надеялся втайне сам Никодим. Поначалу Глеб Портнягин слушал протопаргорга с изумлением, переходящим в оторопь. Когда же дело дошло до заверений в дружбе, тяжелое лицо колдуна из бронзового стало чугунным. Воздух в кабинете отяжелел, как перед грозой. По углам испуганно заклубились угланчики и прочая мелкая проглядь. Под потолком треснул ветвистый разряд, а за всколыхнувшейся гардиной поднялась яростная толкотня...
    — Да на хрен ты мне здесь нужен в друзьях? — воздевши к люстре огромные кулаки, грянул Портнягин во всю мощь своих обширных легких. — Ты мне там!.. Там во врагах нужен! — И Президент неистово ткнул в сторону Лыцка. — Пока ты там — ты страшилище! Тобой в Америке детей пугают!.. Им же против тебя союзник позарез необходим!.. А союзник — это кто? Это — я!.. Это — Баклужино!.. Значит, гуманитарная помощь, значит, вступление в НАТО!.. Займы, инвестиции, черт побери!.. А теперь?.. Слышишь?..
    И оба старых врага оторопело прислушались к тишине над Президентским Дворцом.
    — Все... — простонал Глеб. — Отлетались... Только что сообщили: десантный вертолетоносец «Тарава» развернулся в Щучьем Проране и идет обратно в Каспий!.. Ничего не будет... Нет тебя в Лыцке — значит и бояться нечего! А ты тут какую-то партизанщину самодеятельную развел!.. Ну вот чего ты забыл в Баклужино? Зачем ты сюда вообще приперся?..
    — Меня там убрать хотели, Глеб...
    — А со мной ты связаться не мог?.. Связаться, объяснить: так, мол, и так, убрать хотят, выручай... Что тебе нужно?.. Икону?.. На, возьми икону, возьми что хочешь, возвращайся в Лыцк, спихни этого недоноска Порфирия, но верни мне Запад!.. Верни мне союзников!..
    Смаргивая слезы умиления и не веря своим ушам, Африкан смотрел на взбешенного Глеба... Видимо, все-таки в глубине души протопарторг был очень хорошим человеком. Потому что только очень хороший человек может оказаться таким дураком.
 

    Враг — это вам не друг. Друзья — как девушки с вокзала: только свистни — тут же и набегут... А вот врага следует выбирать осмотрительно, как супругу, — чтобы раз и на всю жизнь.
    Взять того же Наполеона... Ведь как начинал, как начинал! И что в итоге? Ватерлоо — и остров Святой Елены. А почему? Да потому что старыми врагами слишком легко бросался!.. То с одним повоюет — помирится, то с другим, то со всеми сразу. Вот и пробросался...
    То ли дело Петр Первый!.. Как выбрал себе Карла, так всю жизнь с ним и воевал. Застрелили Карла — с его наследниками продолжал воевать. Потому и Великий! Историк Ключевский что про них написал? «Враги, влюбленные друг в друга». Соображал историк, что пишет... Враг — он кто?.. Он прежде всего — учитель твой! Он — лучшая твоя половина! Чем больше он тебя бьет, тем умнее ты становишься. Поэтому врага надо беречь. К примеру, видишь: трудное у него положение — ну так помоги ему и ни в коем случае не добивай. Скажем, свалял он дурака под Полтавой — тут же окажи ответную любезность: устрой сам себе конфузию на реке Прут...
    Вообще нужно быть очень наивным человеком, чтобы, попав в беду, кинуться за помощью к друзьям. Друзья скорее всего пошлют вас куда подальше, а вот враги — навряд ли. Конечно, при условии, что вы себе выбрали умных врагов...
    В остальном же и те, и эти удивительно схожи между собой. И прав, бесконечно прав был полковник Выверзнев, когда, еще будучи подполковником, выразился в том смысле, что вражда, мол, — это продолжение дружбы иными средствами.
    — Да теперь-то что толковать!.. — с горечью сказал Африкан. — Если бы да кабы... Поздно, Глеб...
    — Это почему же поздно?..
    — Н-ну... — Вместо ответа протопарторг, не вставая с кресла, неловко повел плечами и руками, словно предъявляя все изъяны костюма, неудачно купленного по дешевке. — Сам видишь. Нет уж, похоронили — значит похоронили...
    — На покой собрался?.. — задохнувшись, зловеще спросил Портнягин. — Жди!.. Скажите, какие нежности: похоронили!.. Ничего!.. Воскреснешь как миленький!..
    — В таком виде?.. — Африкан еще раз безнадежно оглядел свою жиденькую ауру.
    —Да почему же в таком?.. — рявкнул Глеб, выведенный из себя неподатливостью Никодима. — У тебя же в руках икона будет! Чудотворная, прикинь!..
    Протопарторг покряхтел, посомневался:
    — Чудотворная... Нет, Глеб, без народной поддержки даже с иконой в руках ничего не сотворишь...
    — А вот это уже не твоя печаль... — процедил Портнягин, хватая телефонную трубку. — Матвеич у меня в шесть секунд любое чудо организует... Если надо — всю Лигу подключим, но чудеса — будут!.. Выверзнева ко мне!.. — отрывисто повелел он и снова повернулся к Африкану — Когда назначен налет на краеведческий?
    Тот лишь улыбнулся в ответ — ласково и печально, как улыбаются, вспомнив наивные отроческие мечты об ограблении продовольственного склада.
    — Сегодня в шестнадцать... — со вздохом ответил он.
    Портнягин взглянул на часы:
    — Ну, с этим сроком мы уже пролетели... Стало быть, все переносится на семнадцать тридцать... Ровно в семнадцать тридцать на глазах у всех ты выносишь чудотворную из музея. По тебе открывают огонь... — Президент запнулся, пощелкал пальцами. — Вот тут-то и нужно первое чудо... — озабоченно сообщил он то ли Африкану, то ли самому себе.
    — Ты понимаешь или нет, что официально я — покойник? — Протопарторг через силу возвысил голос. — Ну, допустим, в Баклужино поверят, что я жив... А в Лыцке?
    —Лыцк тоже обработаем... — сквозь зубы ответил Глеб и пробежался по кабинету. — Значит, так... Ты выбираешься на шоссе и с иконой в руках движешься в сторону Чумахлы. М-м... — Портнягин помедлил. — Н-нет... — добавил он с видимым сожалением. — Артобстрела устраивать не стоит — ооновцы не поймут... Ограничимся взрыв-пакетами...
    — Разрешите, Глеб Кондратьич?..
    Портнягин обернулся. В тамбуре, придерживая дверь, стоял подозрительно угрюмый полковник Выверзнев.
    — Заходи! — бросил Портнягин и далее — напористым, не допускающим возражений голосом: — У краеведческого музея сейчас собрались террористы и ждут... — Президент вонзил пристальный взор в пустоту за плечом Выверзнева. — Что стряслось?..
    — Уже не ждут, Глеб Кондратьич... — виновато доложил полковник. — Все повязаны...
    — Кто приказал?!
    Полковник потупился и не ответил. Однако первый чародей страны понял его без слов. Мимика страшков, столпившихся за спиной Выверзнева, была достаточно красноречива...
    — Лютого мне!..
    — Да он уже здесь, Глеб Кондратьич...
    В кабинет генерал Лютый проник бочком.
    — Вредительством занимаешься?.. — свистящим шепотом осведомился Глеб Портнягин. — Что? Ностальгия одолела?.. По должности участкового затосковал?.. Присаживайся!.. — приказал он, кивнув бровью в сторону длинного стола для посетителей. Обернулся к Выверзневу. — Ты — тоже!..
    Присели. Генерал Лютый украдкой покосился на Африкана. Никаких теплых чувств во взгляде его не прослеживалось. Как, впрочем, и в ответном взгляде протопарторга.
    — А ну-ка прекратить! — громыхнул Президент, ляпнув по столу тяжеленной ладонью. — Ишь, искосырились!.. — Перевел дух и продолжал сквозь зубы: — Все мы сейчас в одной луже! Вот выплывем — тогда и разбирайтесь промеж собой: кто там кого укусил, кто кого дубинкой огрел... Кто под кого динамит подкладывал...
    Оба контрразведчика замерли на секунду, потом с огромным уважением посмотрели на Глеба Кондратьича. А тот уже мыслил вовсю. Выразительные пальцы Президента трогали хмурое чело, словно нащупывая нужную извилину.
    — А может, и хорошо, что всех повязали... — задумчиво пробормотал наконец Портнягин. — Искать не надо, собирать. Ну-ка, этого... лидера их... дерганого... Тоже сюда!
    Генерал Лютый торопливо выхватил сотовый телефон и отдал приказание немедленно доставить задержанного Кученога в кабинет Президента.
    Протопарторг старчески почмокал губами. Кажется, оживал. Из-под лохматых пегих бровей насмешливо с пониманием глянули глубокие пристальные глаза.
    — Значит, даешь ты мне, Глеб, икону... — с расстановкой и вроде бы даже укоризненно проговорил он. — Спроваживаешь меня в Лыцк... По старой, говоришь, дружбе... Или там, я не знаю, вражде... Ой, Глеб!.. Ты уж не крути, скажи сразу: чем с тобой расплачиваться буду?..
    Снайперский вопрос! Президент крякнул и опустил глаза. Потом встал, прошелся по кабинету. Брови — сдвинуты, губы — задумчивым хоботком. Наконец остановился перед креслом протопарторга.
    — Запуск боевой ракеты по моему Президентскому Дворцу — организуешь?.. — негромко осведомился он.
    Генерал с полковником, напрочь забыв о присутствии сзади страшков, ошалело взглянули друг на друга, и каждый мысленно покрутил пальцем у виска. Впрочем, Африкан тоже несколько обомлел. Запустить по дворцу Портнягина боевую ракету?.. Да он об этом всю жизнь мечтал!..
    Президент Республики Баклужино с надеждой смотрел на своего бывшего подедьника. И то ли показалось Президенту, то ли в самом деле поприбавилось алых прожилок в ауре Африкана: вспыхнули, заиграли...
    Тот подумал, пошевелил бородой.
    — Хм... Ракету! — буркнул он и поправил орден. — Легко сказать... Там только название одно, что ракета. Кропил — знаю... Нет, взлететь-то она, конечно, взлетит... Ежели освятить да с молитовкой, то, глядишь, с Божьей помощью до границы дотянет. А вот дальше...
   — Дальше — уже забота моя, — с облегчением прервал его Глеб. — Перехватим, зачаруем — и точнехонько в шпиль!
    — Только взрываться в ней нечему, — честно предупредил Африкан. — Покулачили крепко...
    — А и не надо!.. — Повеселевший Президент звучно свел и потер большие ладони. — В крайнем случае дворец заминируем. Но сделать это необходимо завтра, во время очередной встречи с комиссией ООН... — Лицо его вновь омрачилось. — Да, и вот еще что, — озабоченно добавил он. — Хорошо бы пометить ракету... Написать на ней что-нибудь этакое... «Смерть колдунам!» или там, скажем, «Наш ответ империализму!». Чтобы ясно было, откуда запустили... Короче: «Привет из Лыцка!..»
 

    Кученога доставили в нерасколдованном состоянии. Детскими нетвердыми шажками он приблизился к столу Президента, чем-то похожий на гиббона в долгополом кашемировом пальто. Глаза Панкрата не выражали ничего, кроме благостного слабоумия.
    Портнягин досадливо поморщился и одним мановением мизинца снял чары. Кученог вздрогнул — очнулся... Узрев прямо перед собой врага человечества номер один, судорожно сунул правую руку под белое кашне, но пистолета, понятное дело, нигде не раскопал.
    — Так... — властно сказал Президент. — Уговаривать мне тебя некогда. Поэтому слушай внимательно... Боевиков твоих сейчас освободят... Вместе с ними ты отправляешься к музею и завершаешь то, что начал. Врываешься в правое крыло и, пока Африкан будет брать икону, устраиваешь там как можно больше шума...
    Продолжая испепелять Портнягина исполненным ненависти взором, Панкрат Кученог содрогнулся и мелко затряс смоляными кудрями. Дескать, с чернокнижниками — никаких переговоров.
    — Хорошо... — процедил Президент. — Не веришь мне — поверь хотя бы ему...
    Зачарованный плавным широким жестом первого чародея страны, Кученог обернулся. При виде откинувшегося в кресле Африкана дернулся, придурковато закатил глаза, и полковник Выверзнев, зная пристрастие главы подполья к эпилептическим припадкам, поспешно встал, готовясь подхватить оползающее в конвульсиях тело. Однако припадка не последовало.
    — Ах ты, гад!.. — злобно выпалил Кученог, выпрямляясь и делая шаг к протопарторгу. — Лиге продался?..
    Ни Африкан, ни Портнягин, ни Выверзнев, ни Лютый, ни даже сам Кученог в первые секунды не уразумели, что произнесено это было чисто, без заикания... Человеческая психика тоже имеет пределы прочности. Видимо, шок оказался настолько сильным, что выправил речь и осанку Панкрата раз и навсегда.
    — Бог с тобою, Панкрат... — с шутливым упреком молвил Африкан, поднимаясь из кресла. — Кто кому продался?.. Мы с Глебом по-прежнему враги — ну и что из этого?.. Вас вон с полковником тоже ведь друзьями не назовешь, а гляди, как сработались...
    Плавный размеренный говор протопарторга обволок Панкрата подобно теплой колышущейся влаге. Чудотворная сила покинула Африкана, но красноречия он не утратил... Чтобы заговорить зубы главе подполья, ему потребовалось немногим более пяти минут.
    Еще пять минут ушли на то, чтобы развернуть посреди стола подробную карту города и составить план операции по изъятию чудотворной иконы. Но тут в кармане генерала Лютого ожил сотовый телефон. Извинившись, генерал отступил в сторонку и злым звонким шепотом произнес в трубку:
    — Слушаю... Кто-кто?.. Позвоните в другое время... Как ограбили?!
    Услышав это восклицание, все вскинули головы и тревожно уставились на генерала. Из наушника явственно раздавалось взволнованное старушечье кваканье.
    — Ну, что там еще?.. — процедил Президент.
    Закончив разговор, Лютый некоторое время стоял и моргал, плетью уронив руку с сотовиком. Два генеральских страшка устроили за его спиной целую пантомиму. Глава Лиги Колдунов холодно смотрел, с каким злорадством и торжеством энергетические двойники Толь Толича корчат рожи полковнику Выверзневу — расширяют рот, высовывают язык... Наконец Лютый, как ему самому казалось, взял себя в руки и, притушив внутреннее ликование, повернулся к Портнягину.
    — Звонила директриса краеведческого музея... — доложил он. — Десять минут назад на музей был совершен вооруженный налет. Зданию нанесен ущерб, чудотворная икона — похищена.
    Такое впечатление, что это роковое известие позабавило Президента — и только. С огромным интересом разглядывал он суровое непроницаемое рыло бывшего участкового.
    — Чья работа?..
    — Гражданки Невыразиновой... Директриса ее опознала... — нехотя выдавил генерал и хмуро покосился на Николая. Ты уж прости, дескать. Дружба—дружбой...
    — Хозяйка конспиративной квартиры, — вздохнув, пояснил Африкан. — Тоже из «херувимов»... Я ее как раз собирался задействовать в акции...
    Пожимая плечами, озадаченно покручивая головой, Президент вернулся за свой рабочий стол, сел.
    — Подробности!.. — негромко потребовал он, прихлопнув тяжелой дланью номер «Краснознаменного вертограда».
    — Грабили на пару с дымчатым домовым... — скупо сообщил генерал.
    — Анчутка... — понимающе наклонил голову Африкан.
    Задумчиво вздернув брови, глава Лиги Колдунов продолжал изучать генерала Лютого. Чувствовалось, что Президент сильно разочарован.
    — Толь Толич... — молвил он наконец. — Я не спрашиваю тебя, с какой целью ты хотел накрыть все подполье разом... Но уж коли решил повязать всех — вяжи всех!.. А ты даже этого сделать не смог... Да и с динамитом тогда... Стареешь, Толь Толич, стареешь...
    Страшки за спиной генерала прижухли, зато встрепенулись за спиной полковника.
    — Что будем делать? — полюбопытствовал Глеб Портнягин, переводя взгляд на Выверзнева.
    — Мне кажется, все идет великолепно, — нагло заявил тот и как ни в чем не бывало продолжал: — Честно сказать, в нашем плане меня кое-что тревожило с самого начала... Во-первых: отсутствие внезапности... К блокпосту Африкан выходит, насколько я понимаю, часам к девяти и всю ночь идет в Лыцк с иконой в руках, творя по дороге всяческие чудеса... Поначалу с нашей помощью, а потом уже — своими силами. Ход, конечно, красивый, проверенный: побег Наполеона с Корсики... Но получается, что мы даем противнику целую ночь на то, чтобы опомниться...
    — Ну-ну?.. — подбодрил его Президент.
    Страшки за спиной полковника возбужденно потерли руки.
    — Второе, — невозмутимо гнул свое Выверзнев. — Убедить Баклужино труда не составит — в нашем распоряжении средства массовой информации... Но главная-то задача — убедить Лыцк!
    — Короче! — проскрежетал Президент. — Что предлагаешь?
    — Африкан должен воскреснуть в Лыцке. Иначе всей нашей затее — грош цена...
    — Хм... — Президент задумался, прикинул. — Ну... а как ты это видишь конкретно?..
    Если бы не страшки, Портнягин бы и впрямь решил, что план операции обдуман полковником заранее.
    — Работаем по сценарию воскрешения царевича Димитрия — то есть на фоне нарастающих слухов, что похоронили не того и что Африкан на самом деле жив... Спасся чудом... В Лыцке сейчас разлив, и несколько населенных пунктов отрезаны от столицы. Там-то, я считаю, в первую очередь и надлежит заняться обработкой общественного мнения... Таким образом мы хотя бы частично вернем Африкану веру избирателей, то есть все ту же чудотворную силу...
    — И сколько на это уйдет времени?.. — ревниво вклинился генерал. Лучше бы ему, конечно, пришипиться, но не мог же он смотреть спокойно, как Батяня развивает успех!..
    Президент недовольно покосился на генерала — и смолчал.
    — Думаю, хватит двух часов с момента начала операции, — спокойно ответил Выверзнев Лютому. — Восстановить благодать в прежнем объеме мы за это время, понятно, не сможем, да этого и не потребуется. Для начала в Лыцке гражданину Людскому надо будет совершить одно-единственное и довольно скромное чудо, а именно: стать на некоторое время незримым для простых избирателей...
    Портнягин мыслил... Он видел, что, пытаясь вывернуться из неприятного положения, полковник Выверзнев противоречит сам себе. Если Африкан, согласно сплетне, уцелел после взрыва в Баклужино, то за каким, скажите, чертом ему воскресать в Лыцке? За каким чертом ему вообще воскресать?! Впрочем, это-то как раз меньше всего занимало Президента... Он знал, что сплетня в первую очередь должна быть нелепой — иначе ей просто никто не поверит... Достаточно ли она нелепа — вот что интересовало в данный момент Глеба Портнягина...
    Он вопросительно взглянул на протопарторга и, признаться, оторопел. Аура Африкана и впрямь потихоньку наливалась алым зыбким сиянием. Означать это могло лишь одно: граждан Лыцка, верящих в то, что протопарторг жив, становилось с каждой минутой все больше и больше...
 

    Собственно, в чем состоит истинная мудрость? Во-первых, в том, чтобы уяснить себе, куда мы катимся, и, если катимся в нужном направлении, убедить окружающих, будто происходит это исключительно благодаря тебе.
    В этом смысле полковник Выверзнев все сделал правильно: предвидел надвигающиеся события и решил, так сказать, в них вписаться. Единственная к нему претензия: немножко опоздал.
    Слухи возникли раньше, чем он их начал распространять...
    Что же произошло изначально?.. Лыцкая Партиархия не смогла утаить от простых избирателей свое согласие выполнить требования блока НАТО. А людская молва не могла не связать этого позорного факта с гибелью протопарторга, при котором, как известно, Америка боялась Лыцка до судорог, да и богопротивный атлантический блок сидел тише травы ниже воды, а то и наоборот...
    То есть к тому моменту, когда Николай Выверзнев только еще собирался изложить свой хитроумный план, в Лыцке вовсю уже выдавали желаемое за действительное: дескать, жив отец наш, вот-вот объявится и задаст кое-кому чертей по первое число... И желаемое становилось действительным.
    — Н-ну... я смотрю, обсуждать это уже нет смысла... — промычал наконец Президент. — Африкана мы переправим в Лыцк прямо сейчас... А каким образом туда попадет икона?
    — Кто грабил, тот и доставит, — твердо сказал Николай.
    — Это... гражданка Невыразинова?.. Хм... А согласится?
    — Думаю, да.
 

Глава 15 (начало). ВСЕ СКОПОМ,
ВОЗРАСТ — РАЗНООБРАЗНЫЙ, ОД ЗАНЯТИЙ — ТОЖЕ

    Значит, так... — сосредоточенно произнес Николай, берясь за шнурок дверного колокольчика. — Говорю — я, а вы вдвоем — на подхвате... Позволь, а где Панкрат?..
    — Да внизу задержался... — смущенно отвечал Ретивой. — У подъезда...
    Вид у Аристарха был несколько диковатый. Слишком уж много впечатлений обрушилось на него сегодня: заклятие, арест, освобождение... И самое главное — Кученог, переставший заикаться. А также дергаться и кособочиться...
    — То есть как задержался? — не поверил Выверзнев. — На дело идем!..
    — Одноклассницу встретил... — ошалело глядя на Николая, пояснил Аристарх. — Н-ну... вот и... разговорились...
    Выверзнев приглушенно заматерился и прыжками ринулся вниз по лестнице. Выскочил из подъезда — и понял, что, кажется, опоздал. Стройный импозантный брюнет Кученог беседовал с пикантной блондинкой бальзаковского возраста. Точнее, беседу вела она, но, когда выпадала возможность вставить несколько слов, Панкрат делал это с видимым наслаждением.
    — Достал он меня своей ревностью, Панечка! — заливалось склочное сопрано. — Развод, и только развод!.. Вчера на пять минут опоздала — я, говорит, тебе нос откушу!.. Да на фиг он мне такой сдался?.. Скажи!..
    — Ситуация... — гордый собою, плавно вымолвил Кученог.
    На глазах у Выверзнева, продолжая беседовать в том же духе, парочка повернулась и под ручку направилась к скамейке посреди двора. Николай хотел было окликнуть переродившегося Панкрата, но раздумал. Опыт подсказывал Выверзневу, что с Кученогом теперь лучше дела не иметь. Перестав быть уродом, Панкрат утрачивал всякую ценность в глазах контрразведки. Ну зачем ему теперь политика — нормальному человеку?.. Ясно было, как Божий день, что Аристарх Ретивой, при всех своих теплых чувствах к Панкрату, тем не менее вскорости спихнет его и станет главой подполья сам...
    Николай круто повернулся и единым духом взбежал на третий этаж.
    — Работаем без Кученога... — сказал он Аристарху и, не вдаваясь в подробности, дернул за шнурок звонка.
    Хорошо еще, что дверь квартиры номер десять распахивалась вовнутрь, а не наружу: иначе бы Ника с ее манерой открывать каждый раз причиняла гостям серьезные увечья...
    — Явились?.. — выпалила она с порога, сверкая глазами то на Песика, то на Аристарха. — Ну и что все это значит?.. Почему я должна, как дура, брать музей на пару с каким-то домовым? Мы как договаривались? Где Африкан? Где Панкрат?..
    — Тихо ты, тихо... — сдавленно проговорил Выверзнев и опасливо оглядел лестничную клетку. Столь интригующее начало произвело на Нику определенное впечатление. Быстро пропустив гостей в прихожую, она в свою очередь пристально осмотрела площадку и прикрыла дверь почти бесшумно.
    Пройдя в большую комнату, Николай упал в кресло и долго не мог произнести ни слова. Чудотворная стояла в углу рядом с прислоненным к стеночке помповым ружьем. В противоположном углу с очумелым видом переминался взъерошенный домовичок дымчатой масти, явно готовый в случае чего дать тягу.
    — Ты хоть сама понимаешь, что натворила?.. — безнадежно спросил Выверзнев.
    — А что я натворила?! — немедленно взвилась Ника. — Ни Панкрата, ни Африкана — вообще никого! Стою на крыльце, как дура, одна, в камуфле, с ружьем!.. Жду! Никто не подходит!..
    — Да нельзя... нельзя тебе было брать эту икону!
    — Почему нельзя?.. А это что в углу стоит?..
    — Нет, я не могу... — простонал Николай. — Аристарх, ну хоть ты ей растолкуй!..
    — А как это я растолкую? — испуганно сказал Аристарх. — Ты же сам говорил, что данные секретны...
    Отменно сказано! Можно было побиться об заклад, что после таких слов Ника выпотрошит обоих, но до истины докопается... Так оно и случилось. Уже через несколько минут совершенно измочаленный Николай Выверзнев сидел в кресле, уронив лицо в ладони, и старческим бессильным голосом излагал все как на духу:
    — Наша сотрудница...
    — Ах, ваша сотрудница?..
    — Да... наша сотрудница... должна была взять чудотворную икону и выйти к блокпосту... А у баклужинских пограничников задание: попытаться ее задержать... но при виде иконы все они падают ниц... по команде...
    — Прелестно!.. Значит, как выкрадывать икону — так я, а как падать ниц — так перед ней?..
    — На лыцкой стороне все тоже падают ниц...
    — Ах, и на лыцкой тоже?..
    — Да... К мосту сбегаются толпы комсобогомольцев... Ну, в смысле, наши люди в комсобогомоле, а там уже все прочие... Сопровождаемая толпой, сотрудница идет с иконой в Лыцк...
    — А почему не я?!
    Ахнула тишина. Выверзнев и Аристарх, глядя на разъяренную Нику, слегка отшатнулись. Анчутка наполовину ушел в стену.
    — Да потому что я тебе запрещаю! — опомнившись, рявкнул Выверзнев.
    Собственно, с этого момента операцию можно было считать начавшейся...
 

    Приблизительно в то же самое время или даже чуть пораньше того в служебное помещение чумахлинского блокпоста ворвался разъяренный кряжистый отрок в бронежилете поверх пятнистого комбинезона.
    — Пристрелю падлу!.. — кровожадно пообещал он.
    — Какую?.. — с интересом спросили у него, прекращая чистить оружие.
    — Какую-какую!.. Хренопятую! Лезет и лезет за шлагбаум! Вышвырну — опять лезет!..
    — А чего это он?
    — Чего-чего... Африкан его перед смертью проклял, а наши расколдовать не могут!.. Теперь вот к мавзолею рвется — в Лыцк...
    — А как проклял-то?..
    Отрок хотел снова заругаться, но вместо этого взгоготнул, повеселел и ясными простыми словами сообщил товарищам по оружию, как именно покойный протопарторг проклял стащившего ботинки воришку и что у того выросло на пятке...
    — Да гонишь!.. — усомнился кто-то.
     — Не веришь — поди посмотри...
    Несчастный сидел понурясь на обочине метрах в двадцати от шлагбаума. Правая нога была замотана тряпицей.
    — Здорово, контрабандист... — приветствовал его один из подошедших. — Давай показывай, чего ты там без пошлины в Лыцк провезти хотел... Декларацию заполнять будем...
    Калека затравленно посмотрел на балагура и не ответил.
    — Показывай давай, а то обыщем... — Погранец слегка повысил голос.
    — На, обыскивай! — остервенело бросил калека и ткнул в воздух спеленутой пяткой.
    Пограничники с несколько оскорбленным видом отодвинулись и заложили руки за спину.
    — Гля, обиделся!.. — с удивлением сообщил один другому.
    — Жрать охота... — злобно сказал калека. — С утра не жрамши...
    Сторговались за буханку хлеба и банку тушенки. Обиженный Африканом бедолага размотал тряпицу и выставил половозрелую пятку на всеобщее позорище. Потом, не обращая внимания на жизнерадостный гогот погранцов, накинулся на жратву. Утолив первый голод, вскинул голову и заметил, что народу вокруг поприбавилось.
    — Так! — решительно сказал он, вновь пеленая ступню. — А вы куда, на халяву? Ишь, деловые...
    — Сколько за погляд? — ухмыляясь, осведомился огромный шофер следующего за бугор фургона.
    — Червонец, — отрубил калека, кладя перед собой кепку. Еще раз осмотрел толпу и, заметив миловидное девичье лицо с наивно распахнутыми глазами, добавил сурово: — С баб — четвертак!..
    Машин у моста скопилось в тот день много. В кепку летели алые червонцы с профилем Нехорошева и радужные четвертаки, где старый колдун Ефрем был изображен вполоборота. Затем уникумом заинтересовались интуристы — и в кепке зазеленело.
    Озадаченно помаргивая, страдалец пересчитал выручку, как вдруг сообразил, что за такую сумму он запросто может нанять любого контрабандиста и без проблем переправиться на тот берег. Огляделся. Облака над лыцкой стороной уже розовели и золотились, отражаясь в перламутровой наклонной поверхности Чумахлинки. Вдали в недвусмысленной близости от нейтральных вод болталась моторка известного браконьера Якоря. Сам Якорь беседовал с кем-то, уцепившимся за борт, — должно быть, с водяным... Потом дернул тросик стартера — и лодка двинулась к баклужинскому берегу. За клиентом поплыл...
    Калека еще раз заглянул в лежащую перед ним кепку — и поймал себя на мысли, что за кордон его уже как-то не тянет. Здесь-то все-таки какая-никакая, а Родина...
 

    Середина и конец мая для маломерного флота время сложное. Впрочем, другого флота на Чумахлинке и не водится... Мало того, что разлив, а тут еще чехарда с календарями! То в одну сторону поверхность наклонена, то в другую... Сколько из-за этого моторок каждой весной опрокидывается — лучше не считать...
    В Баклужино воду уже неделю как подобрало, а в Лыцке она только-только еще собирается пойти на убыль — застоялась в низинах и оврагах, подернулась пленкой, как глаз курицы...
    Паспорт у Якоря был баклужинский, поэтому в светлое время суток он в территориальные лыцкие воды старался без нужды не соваться. В тот самый час, когда над левобережьем начинает розоветь и золотиться закат, а правобережью еще хоть бы хны, за кормой плеснуло не по-рыбьи, затем на борт легла пятерня с перепонками — и показалась лягушачья морда размером чуть меньше человеческой. Глаза — как волдыри.
    — Ну и чего?.. — лениво спросил Якорь.
    — Да за тобой послали... — простуженно, с хрипотцой отвечал речной житель.
    — А чего надо?.. — все так же равнодушно осведомился старый флибустьер речных затонов.
    — В Лыцк кое-кого переправить...
    — Обождут... — обронил Якорь. — Стемнеет — тогда...
    — Не! Не обождут... — сказал водяной. — Велено: прямо сейчас...
    Якорь потянулся.
    — Слышь, Хлюпало... — поинтересовался он через зевок. — А хочешь, гребень на дембель подарю? Бороду расчесывать...
    В следующий миг лодка резко накренилась, и контрабандист едва не вошел торчмя головой в пологий скат реки.
    — Ты чего?! — заорал он. — Шуток не понимаешь?..
    Лягушачий рот распялился ширше прежнего.
    — Не-а!.. — хрипловато и глумливо отозвался Хлюпало. — И те, что тебя ждут, — тоже...
    — А кто ждет?.. — малость ошалев, спросил Якорь.
    — «Херувимы» ждут... Погранцы ждут... Президент...
    — Какой еще, в жерлицу, Президент?..
    —Какой-какой... Портнягин!
    —Да поплыл ты... куда подальше!.. — пробормотал Якорь, но мотор все-таки запустил...
    Черт его знает, Президент — не Президент, но народ на берегу скрытого от посторонних глаз затончика собрался и впрямь крутой. Заплатили столько, что Якорь поначалу глазам не поверил. Правда, предупредили: лучше сам утони, а клиента — доставь. Сказали, где высадить, сказали — встретят... А когда Якорь заикнулся, что хорошо бы до сумерек подождать — успокоили: мол, никто ничего не увидит и не услышит... Стало быть, колдуны...
    Клиент оказался грузным, лысым и бородатым. Одет в рясу. Не иначе — шпион...
    — Слышь, — сказал ему Якорь, присмотревшись. — А ведь я тебя уже однажды в Лыцк переправлял... Понравилось, что ли?..
 

*      *      *

     Правый берег был еще позолочен закатом, а по левому уже воровато крались сумерки лиловых денатуратных тонов, когда баклужинцы внезапно и без каких-либо видимых причин подняли заставу в ружье. С недоумением и тревогой наблюдали пограничники Лыцка за странными действиями противника. Такое впечатление, что их баклужинские коллеги с минуты на минуту ожидали нападения со стороны Чумахлы — из глубины своей же собственной территории.
     Дальше началась и вовсе какая-то загадочная чертовщина. На шоссе загремели взрывы. Вне всякого сомнения, кто-то с боем прорывался к мосту. Неистово полосовали прожектора, слышались надсадные команды... Затем суматоха перекинулась на левый берег. Неизвестно откуда взявшиеся толпы молодых и не слишком молодых граждан Лыцка хлынули на шоссе, заполнили терминал, проникли к шлагбауму. От них-то и стало известно, что комсобогомолка Ника в одиночку средь бела дня грабанула краеведческий музей в Баклужино, похитила чудотворный образ Лыцкой Божьей Матери и теперь направляется, осененная благодатью, прямиком к блокпосту...
     Начальник лыцкой заставы попробовал связаться со штабом, но пока связывался, на шоссе в скрещении прожекторных лучей показалась одинокая стройная фигурка в черной прекрасно сидящей рясе. Видно было, как, не в силах противиться чудотворной силе иконы, пятятся и, роняя оружие, повзводно простираются ничком поганые пособники колдунов. Шлагбаумы поднялись сами собой...
     Единственный человек на баклужинской стороне, не павший ниц и не пустившийся наутек, сидел на обочине, выставив перед собой босую ступню, и оцепенело смотрел, как шествует мимо большеглазое существо в черной рясе и с иконой в руках.
    Поравнявшись с убогим, Ника вдруг остановилась и, видимо, по наитию навела на него чудотворный образ... Лишь тогда бедняга сообразил, что давно уже пора удирать. Вскочил — и стремглав кинулся прочь, припадая на правую ногу и стараясь касаться покрытия лишь кончиками пальцев... Однако не удержался и с маху ступил на асфальт всем весом. Повалился, обмер в ожидании боли... Потом, отказываясь верить в случившееся, сел, ощупал пятку. Пятка была как пятка — без каких-либо излишеств...
      Ошалело перевел глаза на удаляющуюся по мосту Нику... Это уходило счастье: безбедные сытые дни, шорох зеленых кредиток в кепке и — чем черт не шутит! — благосклонность какой-нибудь состоятельной натуралки, уставшей от натурализма...
    — Да чтоб тебе пусто было!.. — плачуще выкрикнул он, грозя кулаком вослед чудотворице. — Ведь только-только жить начинал!..
 

     Коньяк «Старый чародей» чумахлинские виноделы гнали в основном на экспорт.
     — Вмажем!.. — решительно сказал Выверзнев, разливая по трем стопкам благородную влагу. — За удачу!.. Без нее нам сегодня — аминь...
     Дело происходило в бывшем кабинете Толь Толича.
     — Кому удача, а кому... — Полковник Лютый не договорил, скривился и безнадежно махнул рукой. Сильно переживал...
     — Толь Толич... — укоризненно молвил Николай. — Ну ты что, Кондратьича не знаешь?.. Разжалует сгоряча, потом снова пожалует... при случае... — Он взглянул на часы. — Однако они уже там к мосту подходят... Матвеич!.. С чудесами точно проколов не будет?..
     Матвеич принял стопку без закуски, пожал мятыми плечами и возвел скучающие глаза к потолку — то ли прикидывая, то ли дивясь наивности начальства. Когда же это у Матвеича проколы были?.. Тем более с чудесами...
     Лежащая на краю стола трубка сотового телефона верещала ежеминутно. Стопку до рта не давала донести.
     — Слушаю... Входят на мост? Как там Ника держится?.. А, черт! Ну не может без отсебятины!.. Ага... Наши пали ниц... А лыцкие?.. Тоже?.. Кто стрелял?!
     Лютый и Матвеич пристально взглянули на Выверзнева. Тот дослушал и с загадочным видом отложил трубку на край стола.
     — Лыцкий погранец пальнул с перепугу... — в недоумении, словно бы не зная, как относиться к такой новости, сообщил он. — Тут же и затоптали... Слава Богу, промазал...
     Поднял непригубленную стопку, но до рта опять донести не сумел.
     — Да чтоб тебя! Слушаю! Так... То есть вы уже в столице? Ах, даже на площади?.. Быстро... А, на джипе добрались? Ну, с Богом, ребята, с Богом!..
     Вновь сменил трубку на стопку, но на этот раз поступил мудрее — сначала выпил, а потом уже поделился новостью:
     — Африкан — в Лыцке. Стал в очередь к мавзолею...
     — Зримый?.. — ворчливо спросил Лютый.
     — Пока — да...
     — Не узнают его?..
     — Н-ну, в крайнем случае подумают, что похож. Прикрытие у него вроде надежное — всех тамошних агентов подняли... Давайте-ка еще по одной... для успокоения нервов...
 

    Проводив Лютого и Матвеича до дверей кабинета, временно исполняющий обязанности шефа контрразведки Баклужино Николай Выверзнев хотел вернуться к столу, когда из стены вышел вдруг дымчатой масти домовой с конвертиком в правой лапке.
     — Вовремя... — сварливо заметил полковник. — Ну так что с тобой делать будем, а?.. Клювом щелкаешь, Лютому стучишь... Африкана из-за тебя чуть не замочили...
    — Батяня! — испуганно пискнул домовой. — Это же не он! Это я!..
     Николай всмотрелся. Перед ним, взъерошив шерстку, стоял и опасливо протягивал конвертик вовсе не Кормильчик, а любимец Африкана Анчутка.
     — Та-ак... — озадаченно протянул Выверзнев, принимая из замшевых пальчиков неправедную мзду. — А я-то, признаться, думал, ты с Африканом в Лыцк отправишься... Хотя да!.. Ты же сам оттуда бежал... А что с Кормильчиком?..
     — Завили Кормильчика! — ликующе известил домовенок. — Всей диаспорой завивали! И бантик привязали... голубенький!
     — Давно пора... — проворчал Выверзнев, бросая конверт в ящик письменного стола. — А братва, значит, тебя в главари выбрала?..
     — Батяня... — укоризненно мурлыкнул Анчутка, и замшевые пальчики его слегка растопырились. — Ну ты сам прикинь...
     Николай глядел на него с интересом и прикидывал, каким же авторитетом должен пользоваться домовой, на руках Африкана пересекший границу по воде, аки посуху, отбившийся от Ники и ограбивший с ней на пару — жутко молвить! — краеведческий музей... Да, это лидер. Это легенда... Живая легенда...
     — Ну что ж... — задумчиво молвил Батяня. — Верной дорогой идешь, Анчутка...
 

Глава 15 (окончание). ВСЕ СКОПОМ,
ВОЗРАСТ — РАЗНООБРАЗНЫЙ, РОД  ЗАНЯТИЙ — ТОЖЕ

    День клонился к вечеру. Над Лыцком подобно знаменам реяли алые облака с золотой бахромой. Победно реяли...
    Партиарх Порфирий стоял у окна своей высотной кельи и смотрел вниз, на мавзолей Африкана. Толпа еще не рассеялась, но упорядочилась. По площади вилась Чумахлинкой нескончаемая очередь к безвременно почившему протопарторгу. Была она как бы вся черна от горя, поскольку многие пришли в рясах. Там, внизу, наверняка творились неслыханные доселе чудеса. Будучи первым ясновидцем страны, Партиарх отчетливо различал ало-золотое лучистое сияние над мавзолеем.
    Несколько раз Порфирию мерещилось, будто в очереди стоит сам Африкан, чего, конечно, просто не могло быть. Долго, ох долго будет он еще мерещиться Партиарху...
    Явился с докладом озабоченный митрозамполит Питирим. Партиарх принял его, стоя у окна, — даже не стал влезать на свое возвышенное кресло, настолько был удовлетворен видом осененного благодатью мавзолея.
    — Как там Дидим? — не оборачиваясь, с затаенной грустью спросил Порфирий.
    — Сперва упрямился... — сокрушенно сообщил молоденький нарком инквизиции. — А как растолковали, что все это не во зло, а во благо, — тут же и подписал... Теперь вот покаянную речь разучивает...
    — А самозванец?.. Ну, тот, который в Баклужино...
    Питирим тихонько покряхтел, и Порфирий оглянулся. Верткое личико митрозамполита выглядело удрученным.
    — Упустили, что ли?
    — Хуже... — признался Питирим. — Сидит в баклужинской контрразведке.
    — Сам сдался?
    — Нет, захватили... На пять минут раньше нас успели...
    Однако даже это прискорбное событие не смогло расстроить Партиарха.
    — Думаешь, Портнягин отправит его в Гаагу?.. Вряд ли... Там ведь скорее всего решат, что он им двойника подсунуть хочет... Нет-нет... Портнягин, конечно, мерзавец, но отнюдь не дурак... У тебя все?
    — Нет, к сожалению... — сказал, как в прорубь шагнул, Питирим. — Все-таки подгадил нам напоследок протопарторг!.. Выяснилось, что он планировал выкрасть из музея чудотворный образ Лыцкой Божьей Матери (митрозамполит перезвездился) и с ним вернуться в Лыцк...
    — Что ж, это неглупо, — после краткого раздумья признал Партиарх. — Вернуться героем... А героев сразу не убивают — сначала чествуют... Но его же, ты говоришь, арестовали?..
    — Арестовали... — со вздохом подтвердил Питирим. — И его, и подпольщиков... А одна фанатичка (по слухам, любимица Африкана) осталась на свободе... В шестнадцать тридцать пять она ограбила музей самостоятельно. А полчаса назад вышла к блокпосту и прорвалась на нашу сторону...
    — С иконой? — отрывисто уточнил Партиарх.
    — С иконой...
    Порфирий насупился и все-таки вернулся за стол. Взъерзнул на высокое сиденье, огладил столешницу... Последнее известие было самым неприятным. Во-первых, если икона возвращается в Лыцк, то одной претензией к Баклужино становится меньше... А во-вторых, как-то это все сразу осложняет международную политическую обстановку... Впрочем, есть тут и положительные стороны: восторг трудящихся, например... А то, стоило с НАТО договориться, сразу брожение какое-то завелось в народе...
    — Но она точно не агент Портнягина?
    — Скорее всего нет... Слишком уж засвечена...
    — А что Баклужино?
    — Требует выдачи.
    — Чьей?
    — Обеих...
    Партиарх подумал, вздохнул.
    — Перебьются! — решил он. — Божью Матерь не выдадим!.. Фанатичку? Н-ну, эту можно... Со временем... Что там сейчас происходит? Я имею в виду — на границе...
    — Народ сбежался... — уныло сообщил митрозамполит. — Всей толпой идут в Лыцк, несут икону... К утру будут здесь.
    И к утру они были там. Однако слухи о возвращении в Лыцк чудотворной иконы и об отважной комсобогомолке с победным именем Ника достигли столицы куда раньше самой процессии... Задолго до рассвета все улицы, прилежащие к главной площади, были вновь запружены народом. Многие плакали от счастья.
    С первыми лучами солнца людское скопище всколыхнулось и зашумело. Пытаясь очистить дорогу шествию, попятились — и задавили еще четверых старушек в придачу к тем пятерым, что были задавлены вчера.
    Это был звездный час Ники Невыразиновой. В черной рясе и алой косынке, с чудотворным образом в руках, ступила Ника на площадь. Глаза художницы пылали. Наконец-то она удостоилась такой встречи, какую заслуживала! Толпы склонялись перед ней в благоговении. Хотя, конечно, не столько перед ней, сколько перед иконой, однако многие, сравнивая чудотворный образ с большеглазым лицом Ники, не могли не отметить определенного сходства. (Между нами говоря, ничего удивительного: копиист, выполнявший в свое время тайный заказ Портнягина, был близко знаком с Невыразиновой.)
    Толпа раздалась, образовав узкий прямой проход к мавзолею Африкана. И по этому-то проходу Ника приблизилась к приземистому, но тем не менее величественному сооружению.
    Лыцкие Чудотворцы (все Политбюро в полном составе) стояли на первой ступеньке. На третьей, вознесшись над остальными, стоял один Порфирий. Выше, по сторонам от прямоугольного, заполненного чернотой проема, располагались только замершие навытяжку часовые.
    Обеими руками Ника воздела икону — и тут произошло то, о чем жители православного социалистического Лыцка долго еще будут впоследствии рассказывать внукам и правнукам.
    Негромкий, но мощный вздох прокатился над толпой, и трудно было сказать: сама ли толпа ахнула, или же все-таки звук этот донесся из мавзолея. Затем в наступившей тишине послышались шаркающие шаги, и из темноты проема косолапо ступила на свет Божий знакомая до слез сутулая грузная фигура, облаченная в старую просторную рясу с бурыми подпалинами... С недовольным видом внезапно разбуженного Африкан оглядел простирающуюся у ног бесконечную брусчатку голов...
    Запоздало почуяв беду, Партиарх Порфирий обернулся — и, к ужасу своему, встретился глазами с протопарторгом. Страшная пауза длилась секунду, а то и две. Наконец сердце Партиарха не выдержало — и он черной тряпкой опал на свежеуложенные мраморные плиты...
    Толпа взревела. Агент баклужинской разведки, следивший за происходящим с крыши одного из домов, торопливо набрал номер сотовика, хитро приконтаченного к взрывному устройству. Рев людской был настолько оглушителен, что грохота не услышали. Медленно и беззвучно мавзолей за спиной протопарторга как бы провалился сам в себя.
    В недоумении Африкан посмотрел на тело Порфирия, потом — на часового. Часовой стоял без сознания... Перевел взгляд на Нику. Та шла прямо на воскресшего протопарторга, протягивая чудотворный образ.
    Он принял икону — и в этот миг не только ясновидцы, но даже простые избиратели узрели, как возникло и взмыло до небес зыбкое золотисто-алое сияние. Благодать помножилась на благодать, аура — на ауру...
    Вне всякого сомнения, это была самая блестящая операция баклужинских спецслужб, проведенная за границей.
 

    Хотя, если вдуматься, в чем их заслуга-то?.. Произошло неизбежное. После сговора с блоком НАТО Партиарх Порфирий сам напросился на роль Бориса Годунова. Шепотки о том, что из-под развалин «Ограбанка» извлекли вовсе не Африкана, а какое-то совершенно постороннее тело (зря, что ли, урну хоронили вместо мумии!), поползли еще во время траурной церемонии. Заставляла задуматься и поспешность погребения... Словом, народ уже тогда был морально готов ко второму пришествию протопарторга. А когда народ бывает готов к чему-нибудь морально, это что-нибудь неминуемо сбывается.
    Даже если бы Африкан не встретился с Глебом Портнягиным и не воспользовался помощью баклужинской контрразведки, аура так или иначе налилась бы вскоре алым сиянием и погнала его в Лыцк все с той же иконой в руках...
    Кое-кто скажет: ну а если бы Анчутка промахнулся, метнув барабашкой в убийцу? Если бы, короче, застрелили Африкана?.. Да воскрес бы как миленький!.. Коли верит народ, что Африкан жив, — стало быть, жив. И не фиг тут мудрствовать!..
    Ладно. Предположим: убили — и не воскрес! Все равно ведь тут же найдется кто-нибудь похожий! Или даже непохожий — такое тоже бывало... По большому счету: разница-то в чем?.. Лжедимитрий Второй действовал нисколько не хуже Лжедимитрия Первого...
    Обыватель, разумеется, ужаснется, ахнет: «Как это никакой разницы? Человека-то — нет!» Но на то он и обыватель, чтобы сходить с ума по пустякам и задавать совершенно вздорные вопросы. Ну, скажем: «Почему должен погибнуть обязательно я?..» И никак его не убедишь взглянуть на это дело с государственной точки зрения...
    Да, но если все прекрасно осуществилось бы само собой, то зачем понадобились Выверзневу эти лишние хлопоты: вводить в действие Нику, взрывать мавзолей?.. То есть как это «зачем»? Как это «зачем»?.. А звание генерал-майора?.. А кресло шефа баклужинской контрразведки?.. Поймите вы наконец: свержение Партиарха Порфирия было лишь средством! А истинной-то целью операции, как ни крути, было свержение Толь Толича!..
 

    Африкан не обманул подельника. Да он и не собирался его обманывать. Очередная беседа Глеба Портнягина со специальной комиссией ООН должна была произойти в десять утра в кленовом зале Президентского Дворца. Полдевятого протопарторг прибыл с иконой на заброшенный комплекс ПВО. Из шести изделий лишь одно — хотя бы в общих чертах — напоминало ракету. Его-то и взгромоздили на пусковую установку, и отступив, сокрушенно покачали головами. Особенно удручающе смотрелись дыры в обшивке — результат прошлогодних учений, когда сгоряча пытались перегрузить изделие, не дождавшись полной остановки гироскопов. Бешеные волчки выскочили наружу и наделали много бед, прежде чем армейский митрозамполит сообразил смирить их молитвой...
    Выбирать, однако, не приходилось... Да и время поджимало. Разом и кропили, и освящали, и красили... Понятно, что без накладок не обошлось: заодно освятили художника-шрифтовика, что ползал по корпусу изделия, нанося на него надпись: «Лыцк — не сломить!» Закончив работу, бедолага сломал кисточку, опрокинул краски — и ушел в монастырь. А двое прапорщиков, опрометчиво сунувшихся под кропило, тут же, не сходя с места, покаялись в лихоимстве и потребовали над собой трибунала...
    К десяти подготовка была закончена. Африкан вынул трубку сотового телефона и набрал номер Глеба.
    — У меня все готово... Пускать?
    — Талан на гайтан... — растроганно отозвался Президент, и у протопарторга защемило сердце... Повеяло юностью. Именно эти слова произнес Глеб Портнягин той давней весной, когда они вдвоем остановились в нерешительности перед железными дверьми продовольственного склада...
Ровно в десять был произведен пуск изделия. Понятно, что в обычных условиях далеко бы оно не улетело... Но в данном случае слишком многие были заинтересованы в удачном старте. Осененная благодатью и направляемая с земли идеологически, ракета покувыркалась со свистом и грохотом в воздухе, затем выровнялась и стремительно ушла в сторону Баклужино... Над Чумахлинкой, черт его знает с чего, вырубился жидкостный реактивный двигатель. Либо забилась какая-нибудь трубка, либо кончилось топливо, а может, иссякла благодать...
    Но это уже было несущественно... Серебристую, остроносую, оперенную палочку эстафеты дружно приняла вся Лига Колдунов. Подхваченный коллективным заклинанием неслыханной мощи, очарованный реактивный снаряд, при полном отсутствии бортовых приборов, узрел цель и ринулся к ней неведомо на чем...
    Как и предсказывал вчера Глеб Портнягин, угодил он точно в шпиль. Попадание было исключительным. Пронзив перекрытия, ракета с грохотом просунула рыло прямиком в кленовый зал, словно бы желая полюбопытствовать: «А чем это вы здесь, господа хорошие, занимаетесь?» Взрываться в ней, разумеется, было нечему, и все-таки без жертв не обошлось. Мистера Джима Кроу (того самого негра преклонных годов) ударило куском штукатурки с потолка, а у длиннозубого англосакса, как это принято у них за границей, отшибло память...
    И самое главное — на любопытном носу ракеты, начертанное крупными алыми буквами, пылало гордое слово: «Лыцк...» Остального можно было не читать...
 

    Мир содрогнулся. Десантный вертолетоносец «Тарава» вновь вошел в Щучий Проран. Блок НАТО заявил, что намерен нанести ракетно-бомбовый удар по Лыцку немедленно — благо разведка целей была проведена заранее. Все же предъявили для приличия очередной ультиматум. В ответ Партиарх Всего Лыцка Африкан, сменивший скончавшегося от острой сердечной недостаточности Порфирия, с присущей ему дерзостью заявил, что сам выйдет навстречу поганой палубной авиации США. Чтобы легче было целиться...
    В Лыцке, как, впрочем, и в Баклужино, объявили повышенную боевую готовность, разослали повестки рядовым и офицерам запаса. В Чумахле срочно подняли по тревоге силы гражданской обороны и привели в исполнение давнюю угрозу относительно мобилизации домовых.
    Старший лейтенант Павел Обрушин (для друзей и начальства — просто Павлик) был срочно откомандирован в Чумахлу — как крупный специалист по домовым, коловертышам и прочей городской нечисти. Угрюмый и долговязый, он сидел на положенной набок табуретке посреди актового зала, откуда вынесли зачем-то всю мебель, и проводил инструктаж:
    — Значит, повторяю... Американцы объявили, что ровно в три часа начинают бомбардировку Лыцка. Но!.. Повторяю, но!.. Возможно, что это — умышленная дезинформация... То есть бомбардировка может начаться на час раньше, на час позже, а может и не начаться вообще... Пусть это вас не огорчает и не радует... Рано или поздно она начнется... Не сегодня — так завтра...
    Разношерстные чумахлинские домовые смирно сидели на корточках вокруг инструктора. Слушали, затаив дыхание, и боязливо лупали глазенками.
    — Ваша задача... Разойтись по домам и быть там предельно внимательными... Предельно!.. Если вдруг почувствуете, что вашему дому грозит опасность (в данном случае разрушение), немедленно известите хозяев и старшего по званию. Ни в коем случае не пытайтесь своими силами сбить крылатую ракету с курса или отразить ее каким-либо другим способом. Даже если это у вас получится, ракета наверняка попадет в дом соседа, откуда мы уже эвакуировать жильцов просто не успеем... Что?.. Вопрос?.. Кто там ручонку тянет?..
    Из пушистой толпы встал невзрачный лопоухий трехцветка, с которым старший лейтенант беседовал вчера утром относительно Африкана, и, запинаясь, спросил:
    — А... почему американцы будут нас... бомбить?..
    — Повторяю... — процедил Павлик. — Для особо тупых... Бомбить нас американцы не будут... Они будут бомбить Лыцк... Но!.. Крылатая ракета, хотя и считается весьма высокоточным оружием, все равно может случайно... Понимаете? Случайно!.. промахнуться и угодить не туда...
    — А... почему она так... может?..
    — Да потому что ладан гремлинам не фиг было продавать!.. — не выдержав, рявкнул Павлик. — Наркобароны хреновы!..
 

    Закончив инструктаж и распустив мобилизованную нечисть по домам, старший лейтенант Павел Обрушин поднялся с табуретки, поставил ее как следует и, подойдя к распахнутому настежь окну, оперся на подоконник. Актовый зал штаба гражданской обороны располагался на четвертом этаже, и вид с этой высоты открывался широкий. Внизу из зелени садов выступали крыши частного сектора. Чуть поодаль лежали пыльные развалины двух окраинных кварталов, подвергнутых недавно лыцкими варварами жестокому артобстрелу... Еще дальше сверкала и ершилась Чумахлинка, а на том ее берегу... Павлик выпрямился и досадливо мотнул головой — как бы стряхивая комара, умыслившего сесть на правое ухо.
    На том берегу чешуйчато сверкающей Чумахлинки шевелилась огромная толпа. Но даже не это поразило Павлика. Выпускник колледжа имени Ефрема Нехорошева, дипломированный колдун, он ясно различал взмывающее в зенит зыбкое ало-золотое сияние, осеняющее народ. Коллективная аура... Такое явление обычно возникает во время молебнов, митингов, погромов и прочих массовых проявлений единомыслия. На погром не похоже. Стало быть, либо митинг, либо молебен...
    Средоточие сияния, несомненно, приходилось на грузного невысокого человека в просторной рясе, стоящего впереди всех с иконой в руках... Вот оно что! Значит, не шутил Африкан, когда заявил, что сам выйдет навстречу крылатым ракетам. Фанатик — он и есть фанатик!.. (Павлик был возмущен до глубины души.) Людей-то зачем привел? Сколько их там? Тысяч десять? Нет, больше... Двадцать, тридцать... И все почему-то с разинутыми ртами... Поют, что ли?..
    Павлик торопливо пробормотал заклинание и прислушался.

Кипит наш разум возмущенный... —
пели на том берегу.
    Ну, естественно... Кстати, ало-золотистая вздымающаяся до небес аура и впрямь вскипала благородной яростью, раскаляясь кое-где добела...
    Уловив краем глаза движение по эту сторону Чумахлинки, Павлик заставил себя оторваться от завораживающего зрелища и взглянул на шоссе. Там в направлении блокпоста на приличной скорости шли две машины: черный лимузин и чуть по-отставший джип с охраной. Неужели Президент?.. Куда это его понесло?..
    Додумать Павлик так и не успел... Лежащая в развалинах окраина Чумахлы вспучилась грязным облаком, а долю секунды спустя пришла громоподобная ударная волна. Ладно еще окно, у которого стоял инструктор, было распахнуто — в двух соседних вылетели стекла. Сады взбурлили, с одной из крыш сдуло пару листов шифера. Воздух потемнел от взметнувшегося с земли сора...
    Остается лишь поражаться, насколько грамотно старший лейтенант Обрушин провел инструктаж... Бомбардировка Лыцка началась раньше назначенного срока и именно с промаха.
 

    Как только Портнягину доложили, что на противоположном берегу Чумахлинки собралась неслыханно огромная толпа, он тотчас прервал экстренное заседание Лиги Колдунов и, не теряя ни минуты, выехал к месту грядущих событий. Зачем?.. А в самом деле — зачем? Что за нужда? Все счеты были сведены, итоги подбиты. Африкан честно запустил ракету по его дворцу, а больше никто ни о чем не договаривался...
    Искать разумные объяснения этой странной эскападе Глеба Портнягина бесполезно. Потому что единственной ее причиной был страх. Страх за кореша...
    Неужели у него и впрямь хватило глупости выйти навстречу палубной авиации США? На что же он рассчитывает? На то, что в толпу стрелять не будут?.. Ну разумеется, не будут!.. Будут стрелять в Африкана, а за остальных потом в крайнем случае извинятся...
    На повороте к блокпосту Президент приказал остановить машину и с несвойственной себе поспешностью выбрался наружу. И именно в этот миг крылатая ракета угодила в руины частного сектора...
    — Глеб Кондратьич! — цепляясь за рукав пиджака, истошно, по-бабьи заголосил референт. — Нельзя вам здесь быть!.. Опасно!..
    Движением локтя Портнягин стряхнул его с рукава, но сзади уже набегали мордовороты из охраны... Пришлось обездвижить всех одним заклинанием.
    На округу тем временем лег тяжкий шепелявый гул турбин. Над поймой, содрогая и морщиня гладь заливных лугов, хищно и лениво разворачивалось «крыло» американских самолетов.
    Убийцы!.. Портнягин ненавидел их. Ненавидел эти акульи оскаленные рыла, эти черно-желтые стабилизаторы, ненавидел сиплый тупой звук двигателей... Ибо там, на левом берегу Чумахлинки, среди огромной вдохновенно поющей толпы стоял с иконой в руках единственный близкий ему человек...
Заклятие... — вкрадчиво шепнул некий внутренний голос (возможно, болтунец). — Наложи на них заклятие... Ты глава Лиги...
    Какой соблазн!
    «С ума сошел? — мысленно прикрикнул Президент. — Тут же все выплывет наружу!..»
    — Ты про черные ящики?.. — глумливо осведомился все тот же шепоток.
    «Я про гремлинов! Ящик, допустим, смолчит, но гремлины-то молчать не станут!..»
    Портнягин не выдержал и зажмурился, но даже это ему не помогло. Вспышка в небе на миг затмила солнце. Веки как бы истаяли, став желто-розовыми и почти прозрачными. А потом по округе словно хватили огромным тугим кулаком— блуп!.. Звук был настолько плотен и упруг, что воспринимался чуть ли не осязательно.
    Глеб сделал над собой усилие и открыл глаза, нечаянно подгадав мгновение, когда в небе полыхнула еще пара таких же ослепительных вспышек — и по округе уже хватили не одним, а двумя кулаками сразу.
    Осененная золотисто-алым сиянием толпа на том берегу стояла невредимая. Зато в вышине над почерневшей Чумахлинкой вздувались несколько белых шаров с темными прожилками. Из густого молочного дыма, беспорядочно кувыркаясь, выплывали черные обломки. Это, не устояв перед чудотворной силой иконы и благородной яростью лыцкого народа, взрывались в воздухе штурмовики шестого флота США...
    Президент стоял оцепенев.
    — Дружище... — еле слышно выдохнул он.
    На столь щедрую благодарность Глеб даже и не рассчитывал. Нет, не обломки — золотой дождь падал на Баклужино: займы, инвестиции, гуманитарная помощь... Вступление в НАТО, черт побери!..
    И этот дурак еще собирался выйти в тираж! Чуть ли не сам в Гаагу просился!..
    — Нет, дружище... — сдавленно произнес Глеб Портнягин, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Мы еще с тобой повоюем...

2000 г.