Дремучие двери (Т2 часть 3)

Голосов пока нет

Юлия Иванова
ДРЕМУЧИЕ ДВЕРИ

ТОМ II
(продолжение, часть 3)

* * *

Так и шла её жизнь — подпольно-просветительская деятельность, цветы для поддержания бюджета, отец Тихон, иногда поездки по неотложным делам в Москву и к Гане. Казалось, так будет всегда. Так же незаметно будет клониться к закату её время вместе с лужинским солнцем, золотящим стволы сосен. И так же когда-нибудь растворится в густеющей звёздной тьме ганина «Иоанна». И её таинственно-прекрасный девичий лик за окном вечерней электрички, летящей к Москве почти три десятилетия назад, навсегда растает в вечности. Близилось пятидесятилетие, её ожидала закатная пора, и она мечтала написать книгу о пути к Богу, где надеялась донести до читателя основы богословия и Православия, что в то время было нужней воздуха. Но «завтра» вставало на горизонте неотвратимо и зловеще, как чудовище на картине раннего Дарёнова.
Наступал 1985 год.
Горбачёв позвонил Сахарову и вернул бунтаря из ссылки! Сбежавшей на запад балерине разрешили посетить Москву... Фантастика! — сказала потрясенная Наталья Макарова журналистам... «Свободу» перестали глушить!
Иоанна начала прислушиваться к новостям, не понимая, почему события, из-за которых у неё недоумённо и тоскливо сжималось в груди от дурного предчувствия, вызывали всеобщее ликование среди знакомых, в семье, у большинства верующих. Теперь, мол, разрешат Бога. Не говоря уже об интеллигентских кругах. «Свежий ветер перемен» врывался в трещины раскачиваемого всеми собственного дома.
Конечно, перемены назревали давно. Разлагающиеся низы и верхи, этот коллективный то ли дурдом, то ли детсад с кукишем в кармане... Наверное, необходимо было начать что-то осторожно подкручивать, где-то одновременно осторожно отпуская. Но в этой новой, с позволения сказать, мелодии с первых же шагов новой власти звучала сплошная фальшь, дисгармония, а то и просто молотком по роялю. Что-то нехорошее, сатанинское, начиная с кровавой отметины на темени генсека, главного дирижёра. Обрушившиеся вдруг серии аварий и катаклизмов, сбывающиеся библейские пророчества и, конечно же, первые аккорды новой власти — сплошные беспросветные провалы. Всё не туда, катастрофы с бесконечным продолжением. Она не могла бы назвать ни одной верной ноты — из двух зол всегда выбиралось большее, а чаще — оба. Менялись лидеры, власти, оппозиция, но к лучшему ничего не менялось. Вернее, получалось со знаком минус, всё было нелепо, вредно, беспомощно; не так, не то, не туда, ни к чему... Всё не удавалось. Ну хотя бы по теории вероятности хоть что-то должно было получиться — ан нет. Злобный целенаправленный развал, иначе не объяснишь, удушение, чтобы потом разорвать и сожрать. Когти хищника в беспомощно распростертом теле страны...
В августе 91-го она было обрадовалась — спасена Россия, одумались! А потом в бессильном отчаянии смотрела «Лебединое озеро», на пьяную массовку на московских улицах, на трясущиеся руки «заговорщиков» и тонула во лжи, которая, всё более наглея, наконец, восторжествовала. И более не заботясь о правдоподобии, завопила о своей «полной и окончательной».
Победный танец чёрного лебедя-оборотня... Через несколько лет он повторится, уже не на сцене. Поразительно похожая на Одетту Одиллия сеяла повсюду разрушение и смерть.
Мистически-ритуальный характер происходящего особенно потрясал — странные убийства и самоубийства, совпадение переворотов с церковными датами, массовое обретение мощей, тайные посиделки на далёкой Мальте... Бушующий океан, масонский орден, продолжатель великого дела партии с кровавой отметиной — рядом с масонами... И дьявольский коктейль всеобщего оцепенения, безразличия, властолюбия и алчности...
Ещё совсем недавно слова Валентина Распутина о возможности выхода Российской Федерации из состава Союза вызвали хохот, как нечто парадоксально-нелепое, более-менее удачная шутка. Но вот уже Верховный Совет, стоя, аплодирует собственному практически единогласному решению о российском суверенитете, не врубаясь, что проголосовали об отделении головы от тела.
— Белены они объелись в своём буфете!.. — в сердцах вырвав из штепселя вилку телевизора, Иоанна выскочила на улицу, где прогуливались местные бабки, обсуждая последнюю серию то ли Барбары, то ли Изауры. Всякие на высшем уровне заседания, судьбоносные решения, суверенитеты и участь отечества им были до фонаря. Напрасно Иоанна орала про неизбежный распад страны, в результате чего их Лужино потребует отделения от Московской области, заведет собственную валюту и армию. Что русских теперь будут отовсюду гнать. Что наши предки веками собирали земли, поливая их потом и кровью, что единственная наша возможность выжить — быть вместе. Что всё развалится и что этого не должно быть, потому что не должно быть никогда... Бабки лишь кивали вежливо, а сами думали про пенсии, привезут ли навоз из ближайшего совхоза — кому и почём, и кто это сейчас идет от станции — не клавкин ли парень? «Так ведь, его в армию забрали?» «Ничего не забрали, Клавка справку достала, она рожна достанет»... «Ой, девочки, опаздываем!»
И разбежались к своим Изаурам, Барбарам и донам Фернандасам.
Спустя несколько лет в Грозном после бомбёжки откопают женщину. Первое, что она спросит — не о судьбе других членов семьи, а чем окончилась очередная серия...
Самое трудное для Иоанны было свыкнуться с этой новой реальностью, вернее, ирреальностью, где всё, к чему ни прикасались новые правители, оборачивалось распадом и кровью; к этим апокалипсам в отдельно взятой стране, многосерийным ужастикам. То ли коллективное безумие, то ли атрофия. Как в фантастической повести, которую она когда-то написала о землянах, попавших на другую планету, где атмосфера убивала чувства, делая из людей нечто среднее между роботом и животным. И только двое с иммунитетом, Он и Она — среди живых мертвецов. Могла ли Иоанна тогда подумать, что такое случится с ней? Зомбирование? Зловещая роль СМИ, особенно Останкинской иглы? Козни «масонов»? Неужели это внезапное разрушение внешних барьеров, эти папуасские товары, лживые дешёвые байки по ящику лишили в одночасье вроде бы, как она привыкла думать, великий народ с великими духовными традициями разума и человеческого облика? Хотя бы сработал инстинкт самосохранения! Всё это ужасающе напоминало коллективное самоубийство, массовый выброс китов на берег.
Её тоже поначалу охмурил бывший свердловский секретарь своими поездками на трамвае в районную поликлинику, но Иоанна быстро разобралась, что к чему. Народ же, как и полагается запрограммированному на самоубийство, снова и снова выбрасывался на берег, где этот ошалевший от фортуны и власти, спившийся пожилой ребёнок дурил, куражился и ломал всё, что попадалось под его беспалую руку — судьбы, законы, жизни, границы страны с её обезумевшими жителями... Ну простой народ — пусть, — в Евангелии народ назван стадом, нуждающемся в добром пастыре. Народ просто сорвался с цепи. У чукчей, например, вместо слова «свобода» употребляют «сорвавшийся с цепи». Когда «сорвавшийся с цепи», с ошалелым лаем носящийся по прежде недоступным просторам, чужим дворам и сучкам Анчар осознает свою беду? Когда захочет есть, или получит удар палкой? Потеряется, а, решив вернуться, обнаружит хозяйские ворота закрытыми, а будку занятой другим псом? Или вообще пепелище? Или попадёт под машину, то бишь под колесо истории?
Их удалось купить дешёвым тряпьём, правом тявкать на кого вздумается и когда угодно, шляться, где угодно, и трахаться с кем угодно после семидесяти лет поста по-советски: отдавай все силы на благо Родины и общества... Личное обогащение и вещизм — недостойные пережитки прошлого... «Сам погибай, а товарища выручай», «хлеба горбушку, и ту пополам», будь скромен в быту, верен жене, подавай хороший пример детям. «Будут внуки потом, всё опять повторится сначала»... Всякие там диспуты о девичьей чести, может ли девочка дружить с мальчиком? Обсуждение аморалок на партбюро и комсомольских собраниях. Слушали — постановили: вернуться в семью... Смешно вспоминать? А как же в Библии насчет «соблазняющего ока», которое лучше вырвать? Тоже, вроде бы, не очень гуманно! А тут тебе как снег на голову, и «Эмманюэль» по ящику, и эротический массаж на дому и киви, Канары — пусть не по средствам, но ведь в принципе можно! Гуляй, Анчар, никаких цепей, всё дозволено. Что там Сочи, Ялта и Гагры с профпутевками, комнатами для дикарей рубль койка, с мандаринами и фейхоа по два рубля кило... Ату её, власть! Ещё вновь работать заставят на благо любимой Родины!.. Ату её, Родину! Кому она вообще нужна? Даёшь Америку! Вот, как мечтал когда-то Смердяков, «завоевала бы умная нация глупую», и победили бы нас немцы в 41-м, — жили бы сейчас, как в Америке... Будем у Запада прислугой, шлюхами, челноками — зато свободны!
«Никакие вы не свободные, а «отвязавшиеся»! — хотелось крикнуть глупому соблазнённому народу и особенно тем из бывшего её круга, кого она так хорошо знала, — с какой злобой они теперь кусали и грызли когда-то кормившую их руку, которую прежде так подобострастно лизали!
Участвовать в изощрённом обманном ограблении ближних в обмен на подачки с барского стола... «Зато я могу теперь поехать в Париж...» — как сказал один бывший «совестью нации» бард.
Топтать покойников и идеалы, традиции многовековой российской культуры, которым когда-то поклонялись и учили поклоняться народ. Выплёскивать в новых книжках и фильмах — отстойники собственной души. Будто вся их с Денисом многосерийная нечисть, недобитая Корчагиным-Кольчугиным попёрла из подполья, заследив всю страну кроваво-чёрными следами...
И это всё, что вы хотели сказать? Вы перекусаете прежних хозяев, прохожих и друг друга, затопчете и загадите все вокруг, перетрахаете таких же сорвавшихся шавок, а потом поползёте на брюхе к новым барам в новое рабство за миску похлёбки и кость. И будете брехать на кого велят — вот и вся ваша свобода!
«Он знал, что поднимется в России лакей в час великой опасности для нашей Родины и скажет: «Я всю Россию ненавижу». В 12-м году было великое нашествие императора Наполеона французского первого, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки». /Ф. Достоевский/
Иоанна стала выписывать газеты, слушать «Свободу» и новости по ящику, надеясь, что вот-вот что-то случится, изменится по всем законам здравого смысла. Народ очухается, выйдет на улицы, прогонит, сметёт...
Но ничего не случалось, разве что хужело день ото дня, развал давно переступил все мыслимые пределы. Невинные мальчики, открывшие первое частное кафе на Кропоткинской, первые фермеры, партийный миллионер Артём Тарасов, заплативший три миллиона членских взносов — давно ли все ахали по этому поводу, давно ли шла антиалкогольная кампания и жёны молились на портреты Горбачёва? И вот они же продают у метро низкопробную водку и сигареты, Тарасовы и частные кафе плодятся в геометрической прогрессии, а «слуги народа» публично сжигают партбилеты.
«Никто не ищи своего, но каждый пользы другого». /1 Кор. 10:24/
«Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков.» /1Кор. 7:23/.
«Случилось страшное», — как утверждала популярная реклама. Знакомый незыблемый мир, в чём-то смешной, показушный, условный, в чем-то, может, и дурной, но в котором и ляпы, и недостатки были «наши», не вызывающие глубинного протеста, вдруг закачался, стал расползаться, а на смену пришло нечто инородное, совершенно чуждое, отторгаемое. Происходящее было невозможно, немыслимо. Это был конец света.
Ганя, к которому она кидалась за разъяснениями и утешениями — снова превратился в диссидента и теперь пугал прихожан мрачными проповедями о нашествии темных сил на Россию, которую вновь распинают, и это только начало. Распинают святую Русь — да, не удивляйтесь мол, Русь советская была преемницей Святой Руси при всех злодеяниях власти, ибо удавалось держать народ в рамках заповедей. А за убийства священников и разрушение храмов ответят вожди, у которых народ был в послушании. Да, государство исповедывало атеизм, это его грех, но что касается народа — он хоть был невоцерковлён и лишён церковных таинств, но душа народная со всеми предрассудками, дуростью, суевериями была по-детски чиста и открыта вере, добру и любви. Бог жил в душах — об этом говорят плоды народного древа — самоотверженный патриотизм — и в войну, и во время восстановления разрушенного хозяйства, в чистоте семейных и дружеских отношений, в бескорыстии и нестяжании... Да, вслух о вере не говорилось, но «по плодам их узнаете их». Бог победно прорвал бесовские, атеистические преграды и пророс в душах советских людей их добрыми деяниями...
— А вы, так часто произносящие ныне имя Господне? — обличал отец Андрей — требующие от нас, пастырей, благословлять торжища, пиры, банки? Ваши деньги пахнут кровью вдов и сирот, ограбленного народа, убитых в братоубийственных раздорах жителей когда-то великой страны — престола Господня! Вы жертвуете на храмы, но разве не знаете, что Господь не примет неправедной жертвы? Вспомните Каина... Не обольщайтесь — нельзя одновременно служить Богу и Мамоне. Вы захотели быть князьями и позволили разодрать на части собственную страну, предав дело Сергия Радонежского и других святых. Вы захватили народное достояние, нажитое совместным самоотверженным трудом ваших отцов и дедов... Вы развращаете женщин, девушек, детей, забыв, что сугубое горе тем, от кого исходят соблазны. Вы радуетесь возможности творить грех. Оковы пали, долой их! Ваше благочестие, ваша готовность служить Христову делу были лицемерием, фарисейством.
— Вот вы скажете, как же так, священник взял под защиту безбожную власть!.. Ну, во-первых. Богу — Богово, а кесарю — кесарево... Да, церковь была отделена от государства, активным верующим было нелегко. Мы всё это на себе испытали. Но мы ходили в храм, причащали даже комсомольцев и членов партии. Хоть кого-то из вас заставляли отречься от Христа? Или государство вмешивалось в церковные каноны, в постановления соборов, учение наших святых отцов? А сейчас зарубежные секты хлынули потоком, не чаем, как отбиться... Священников на все модные тусовки тащат как свадебных генералов... По ящику колдуны, астрологи, экстрасенсы всевозможные — и все вроде бы с крестами, и все вроде бы от Бога... Серой попахивает ваша свобода, дети мои!
Да, мы жили за оградой, но, как сказал философ: «приказывают тому, кто не может повиноваться самому себе». Господь нам дал всё необходимое. Да, мы жили без роскоши, но разве излишки — не грех?.. Да, у нас были жесткие порядки в отношении тунеядцев, бездельников — так про то ещё апостолом Павлом сказано: «Кто не работает, тот не ест». В отношении прав так называемых сексуальных меньшинств, — так это Господь определил как страшный содомский грех, за который вообще сожжены два города. Наркоманы, блудники, расхитители — насчёт всех этих грехов в Библии — самые жёсткие определения. «Демократия — в аду, а на Небе Царство», — сказал Иоанн Кронштадтский. Христос был отдан на распятие демократическим путём — так решило большинство. Так вот, мы, православные, должны были бы ожидать от нового кесаря, кроме возможности нести Слово Божие в каждый уголок страны и восстановления храмов, более строгого ограждения общества от лукавого... А свободы сексменьшинствам пусть требуют служители иного ведомства, имя им легион! Так нет же — вы, воины Неба, радуетесь вакханалии!
— Господь дал нам защиту в лице государства. Учёба — бесплатно, многим — даром квартиры, возможность нормального достойного труда и отдыха. Хотя уже тогда, конечно, процветало всякое жулье от номенклатуры и прочей элиты — вот с чем вы должны были бороться, а не сажать эту шушеру на трон с правами неограниченной власти! Вы ненавидели номенклатуру за спецпайки, а нынешним прощаете спецдворцы. Видимо потому, что они отпустили и ваш поводок. Но у вас-то он должен быть внутренним! Да истинные коммунисты своими привилегиями и не пользовались, они работали сутками, в партию отбирали лучших, нравственных, трудоспособных, талантливых... Хотя были, конечно, карьеристы, но у большинства благами пользовалась лишь многочисленная родня с маникюршами и портнихами. Да и то это приняло характер серьёзного заболевания, когда была подорвана идеология, по сути, антихищническая. У наших отцов и дедов, настоящих коммунистов, была одна привилегия — первыми в бой, на стройку, туда, где труднее. Это не агитка с митинга красно-коричневых, у меня отец был в Сибири секретарём обкома, и я знаю, какие люди тогда двигали горы.
Господь даровал нам выстоять против фашизма, восстановить разрушенную страну — это сделали те, кого вы теперь топчете! Всё нам было даровано — мир, достаток, с голоду никто не умирал, на помойках не рылся. И лечили, и всякие путёвки,.. профилактории, детсады, пионерлагеря, — забыли? Туберкулёз, бездомность детская, проституция, наркомания — об этом при коммунистах слыхом не слыхали, а это дорогого стоит! И в храмы мы с вами ходили, хоть и были ограничения. Но тем больше венец претерпевшим скорби и гонения за веру... «Поживём во всяком благочестии и чистоте...» — молились мы, и Господь давал!
Мы жили в великой стране с православными традициями, в мире и согласии друг с другом. Конечно, всякое бывало, но ведь то была первая серьёзная попытка общества, — подчеркиваю — общества, а не отдельных религиозных общин! — противостоять падшей природе человека! Нас упрекают, что мы жили, будто Бога нет... Неправда! Мы жили, будто дьявола нет, будто мы можем в безопасности «жизнь красивую прожить» и шагать рука об руку в светлое будущее. И никто не будет нас искушать эгоизмом, жадностью, завистью, никто не будет нашёптывать: «съешь, не умрёшь»... Если бы не было дьявола, мы, возможно, и притопали бы в свой коммунизм, но он есть, дьявол. Он был тут как тут и одолел нас постепенно, а мы не призывали в помощь Господа, хоть «сей род одолевается лишь постом и молитвой» Как ни парадоксально, безбожное вроде бы государство заставляло нас жить по заповедям, проповедовало, что нет больше подвига, кто положит жизнь за други своя, «что хлеба горбушку и ту пополам»... А раз для людей, то и для Бога, ибо «кто их накормит, приютит, окажет милосердие, тот Мне помог». Вспомните притчу о Страшном Суде... Господь будет судить нас по делам милосердия, по отношению к ближнему, а не по тому, сколь часто ты повторяешь: «Господи, Господи».
— Не собирай себе тленных сокровищ на земле, но нетленные, на Небе — сказал Господь. Власть запрещала нам стяжать лишнее, особенно за счёт других и неправедным путём. Прудон сказал, что всякая собственность — кража. Вспомните: «Отойдите от меня, делающие беззаконие». Разве вам запрещала власть творить добро, жить скромно, честно, нравственно? Сейчас ваша свобода — не стремление жить по-Божьи, нет. Вы лукавите, вы хотите свободы непотребства.
Вы хотите пировать, когда у ног ваших сидит обобранный нищий народ. Вспомните — только за этот грех богач был низвергнут в ад, хотя наверняка тоже верил в Бога. А нищий Лазарь попал в рай. Кстати, про его веру тоже ничего не сказано. Один — сидящий в лохмотьях и другой — пирующий — только за это приговор вечной смерти. Ибо нельзя пировать, когда кому-то рядом плохо! Такая душа отторгается Светом, ибо она тьма.
Да, говорю я вам сегодня — мне, конечно, жаль нищих, обобранных и роющихся в помойках, но мне куда больше жаль вас, дети мои, богатых! Ибо обиженные получат награду свою, а обижающих и соблазняющих отвергнет Небо... И себя мне жаль, вашего пастыря, который отвечает за вас перед Небом.
Поэтому я за ту власть, которая помогала бы мне вас спасти и сохранить, как велел Господь, а не расставляла бы повсюду смертельные сатанинские ловушки, пробуждая самые тёмные звериные инстинкты. Даже в священники гомосексуалистов уже прочат, кричат о «правах человека»... А где тогда наши права, где защита самых основ нашей веры от сатанинских нововведений? Советская власть на каком-то этапе если и попускала бесноватым богоборцам крушить иконы и храмы, то, слава Богу, не лезла в основу основ православной этики со своими новшествами, что куда страшнее. В последнем мы уже скоро убедимся... И давайте подумаем, кто лучше — кесарь, который в силу своей должности вынужден проливать кровь, нарушать заповеди, хитрить, лгать, неважно даже из добрых или злых побуждений... Так вот, что лучше — чтоб этот кесарь никогда не появлялся прилюдно перед народом в храме, прося благословение у Высшего духовенства «на работу жаркую, на дела кровавые»? Осуществляя своё право на исповедь тайно, или даже просто в сердце своём израненном, ибо такая кровавая ноша непосильна для любого человеческого существа — пусть даже в сердце своём повинится Богу?.. — Или пусть этот кесарь принародно с телетрансляцией будет просить и получать у церкви добро на продолжение своей деятельности? Думайте, не страшный ли это соблазн для прихожан — освящение церковью не слишком, мягко скажем, праведных дел? Бог, как известно, поругаем не бывает, но как насчёт духовенства?
Такие случаи уже известны, приходит на память семнадцатый год, когда народ говорил: «До Бога высоко, до царя далеко» и «Никто не даст нам избавленья»... Так не должно быть, я глубоко в этом убеждён. Это я по поводу обвинения в адрес советской власти, особенно в кроваво-ассенизаторские периоды борьбы с врагами, что она не сближалась с церковью...
Так что свобода мальчишек продавать сигареты или бензин вместо того, чтобы ходить в школу, сомнительна. И я, ваш пастырь, буду за такую власть, которая если и не будет помогать мне пасти овец, то хотя бы не сделает из них волков. Жаль вас, дети мои, так рвущихся открывать кафе, фирмы и банки. Да, представьте себе, я за такой порядок, где не будет богатых, ибо мало кто использует данное Богом богатство, как завещано: оно, как правило, развращает и губит душу. Начинаются зависть, гнев, злоба, разборки, кровь, убийства, революции, а тут уж и бедным спасения не видать.
А национальные «суверенитеты»? Всё это грех идолопоклонства. Я понимаю стремление исповедывать свою веру, развивать национальную культуру, язык. Но свои армии! Эти царьки, готовые отделить руку от тела во имя получения личной власти и прибыли... Нет, лучше уж дружба в тюрьме, чем война на воле. Царьки нынче множатся как мухи. И всё себе хапают, начинаются разборки между собой, льётся кровь, «у холопов чубы трещат». И зарубежные болельщики тут как тут, им наши раздрай и слабость ох как кстати, ибо «разделяй и властвуй»... И о такой «свободе» вы просите Бога? Разве не догадываетесь, чем это кончится? Или ослепли, не понимаете, кто тут «правит бал»? Воистину, когда Господь хочет наказать, лишает разума. Вы имели возможность ходить в храм и причащаться, причащали детей и были за них спокойны. Да, вас могли за веру исключить из партии, иногда попросить с ответственной идеологической работы, исключить из комсомола, но разве это столь уж важно? Разве нас при Брежневе убивали за веру, как когда-то мучеников? Нет, Господь нас хранил в бесконечном Своём милосердии, и Церковь Православная молитвенно благодарила Его за это. Каких таких «прав человека» нам не хватало, где о них сказано в Библии? Свободы для «голубых», хищников, идолослужителей, блудников, наркоманов нам не хватало? Таковые Царство Божие не наследуют, забывших отсылаю к шестой главе Первого послания к Коринфянам.
Неужели в конце двадцатого века вы, дети Христовы, читавшие не только Пушкина, Гоголя, Достоевского, но и имевшие доступ к святоотеческой литературе, к русским религиозным философам так называемого серебряного века, — неужели вас ещё надо учить, что не свободы похотей, а свободы от похотей ждёт от нас Господь?
Как в Гоголевском «Вие» рвётся в наши души всякая нечисть. Та власть запирала двери, эта — распахивает.
Жизнь земная — пребывание в камере смертников. Добиваться помилования для новой жизни или развлекаться в ожидании казни — вот наш выбор.
— Я имею право так говорить, я прошёл весь ад земных «радостей» — И роптал, что мне не давали свободы безумствовать. Пока не подошел к черте...
Отец Андрей предрекал страшные испытания «сорвавшейся с цепи» стране, неблагодарным народам, не сумевшим ценить щедрые дары и милости Творца и впавшим в безумие. Рекомендовал выкинуть телевизор или смотреть только новости и научно-популярные передачи, а ходящих к экстрасенсам предупредил, что не допустит к причастию. Он не благословлял отдавать деньги в рост — не только во всякие «Тибеты» и МММ, но и в обычные «надёжные» банки, спекулировать ваучерами. Привечал лишь производителей товаров. Но такие быстро прогорали.
Ганина паства редела. Теперь прямо из храма, с исповеди, спешили на фирму. Приезжали на иномарках, в дорогих шубах и с мобильными телефонами, которые поднимали писк прямо во время службы.
«Батюшка, так ведь работа, иначе не получается...» Выходили часто зарёванными. «Посмотри, — распекал отец Андрей, — У Натальи дети в драных ботинках, вон ноги мокрые... Перед кем ты красуешься, побойся Бога, ведь отнимется всё в одночасье»... Дамы шморгали носами и жертвовали «для Наташи» скомканные денежные купюры, наверняка думая про себя, что лучше б шли Наташины ребята торговать ну не водкой и куревом, так бензином. И никаких проблем... А потом и вовсе многие дамы перестали приходить. И Наташа не ходила, вросла в рынок и моталась в Турцию за куртками.
— Вы лукавите, — повторял отец Андрей, — Вы ополчились на коммунизм не из-за его якобы безбожия, не из-за репрессий — крови прольётся и уже льётся неизмеримо больше... Вы жаждете воли своим непотребствам, которые сдерживала советская власть. «Все за одного, один за всех», — это не какая-то там «совковая» этика, это вторая новозаветная заповедь о любви к ближнему. Вся наша нынешняя жизнь — против этой заповеди, сам принцип конкуренции ей в корне противоречит...
Так повелось со времён первых христиан — они со своей проповедью были как бельмо на глазу у лежащего во зле мира...
— Да, сейчас можно проповедовать, распространять и печатать религиозную литературу, но много вы теперь проповедуете и распространяете? Когда ездили в последний раз в монастырь, как бывало прежде? Даже к преподобному Сергию, не говоря уже о Валааме? В Вавилон вы теперь ездите, господа.
«Чтут меня языком; усердие же их далеко отстоит от меня», «Поедают дамы вдов и лицемерно долго молятся, примут тем большее осуждение».
  Ганя пророчествовал в начале перестройки, что власть грядет хуже некуда. Пребывающей в переетроечной эйфории пастве это не слишком нравилось, а после августа 91-го перестало нравиться и кое-кому из церковного начальства.

ПРЕДДВЕРИЕ

СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ

Соборность — совокупность личных совестей. Коллективизм — одна коллективная совесть, которая всё-таки лучше, чем коллективное или индивидуальное изживание совести. Не говоря уже о коллективной бессовестности.


Центр совести — в личности, понятие «советский человек» куда богаче, чем «татарин», «казах» или «эстонец». Национализм — языческого происхождения, а коммунизм — христианского. Великая советская культура с многоцветьем разных наций и узкая местечковость национальной культуры... Через идолопоклонство национализма лечится комплекс неполноценности маленького человека. Но национализм — тупик, ибо ценность нации может существовать по Замыслу лишь в контексте Целого. То есть лёгкие, рука или печень с их уникальными специфическими функциям вне Целого теряют всякий смысл. Поэтому «национальный вопрос» не может быть разрешен. Православие — религия универсальная, а не национальная, как само учение Христа. Ближний — тот, кто в данный момент нуждается в твоей помощи, независимо от национальности. /Притча о добром самарянине/.


Только Божье можно в объективном мире объявить священным. Поэтому утопия священной монархии, теократического государства — отдание кесарева Богу. Равно как и обожествление идеи нации, пролетариата и т.д.


В Вампирии хищников несовершенный сильный всегда довлеет над слабым, и поэтому отрицание необходимости изменения такого миропорядка — поддержка зла. Но и коммунизм нельзя построить из-за несовершенства людей. Значит, необходимо искать третий путь.
«Подлинно человеческое, человечное общество есть общество братское, в нём не может быть классового иерархизма, в нём по-другому будут определяться различия людей, в нём лучшие, качественно высшие будут определяться не правами, а обязанностями, долгом.» /Н. Бердяев /
«Больший из вас да будет вам слуга.» / Мф. 23:11/
«Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей;
Ибо всё, что в мире: похоть плоти; похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира (сего).
И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек». /1-е Иоан. 2:15-17/.
«Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души свои за братьев.
А кто имеет достаток в мире, но видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце своё, — как пребывает в там Любовь Божия?
Дети мои! станем любить не словом или языком, но делом и истиною.
И вот, по чему узнаем, что мы от истины, и успокаиваем пред Ним сердца наши;
Ибо, если сердце (наше) осуждает нас, то кольми паче Бог, потому что Бог больше сердца нашего и знает всё.
Возлюбленные! если сердце наше не осуждает нас, то мы имеем дерзновение к Богу.» /1-е Иоан. 3:16-21/
Каждое слово этого послания апостола Иоанна осуждает Вампирию. Осуждение сердца... Лучшие люди России криком кричали более сотни лет при полном молчании церкви о жестокости и несправедливости окружающего мира. Что вынудило их искать истину вне храма.
Советские люди имели «дерзновение к Богу», пусть «неведомому», ибо сердца не осуждали их, стоящих на Пути.
Тот, кто живет в добровольном соответствии со вписанным в сердце Законом /совестью/, не делая над собой усилия — естественно, как дышит, — тот СВОБОДЕН. Внешне рабье советское государство давало свободу внутреннюю. В Вампирии свобода личности состояться по Замыслу Божьему ограничена прежде всего необходимостью «сколотить состояние», затем гипертрофированным потреблением» — соответственно «положению в обществе», искусственно подогреваемым рекламой, в том числе и «маркетингом греха». Здесь — власть конечного, потенциальное рабство у «смерти второй».
Рабы Истины свободны относительно, они в послушании. Лишь святые — свободные, преображённые Светом сыны уже на земле.
«Познай Истину, и Она сделает тебя свободным.»
Конец мира — это Суд. Его боятся и рабы, и господа, все, кроме свободных...
Личность первичнее бытия. Освободитель явился в мир не как власть, а как распятая любовь.
Бог — освободитель, а не властелин. Принц спящего царства, заключённой в тереме невесты своей. Но, чтобы он мог свершить их пробуждение и освобождение — она должна полюбить принца. Хотя бы захотеть любви и свободы. « Верую, Господи, помоги моему неверию...» что означает: «Люблю тебя. Господи, помоги моей нелюбви, омертвелости, холодности...» Бог тоскует по ответной любви заколдованной князем тьмы души человеческой, ждёт от неё духовного подвига — продвижения навстречу...
«Царство Божие внутри вас есть», — то есть обоюдное сближение Бога и человека, жизнь по-Божьи — вот единственный путь к освобождению от плена у злого мира, от собственных сна дремучего и мёртвости, которые святой Григорий Нисский назвал «Мёртвой жизнью» /некросбиос/, существованием на биологическом уровне.
«Миссия позорно провалена. В прожитой жизни душа беспробудно храпела».


Просто бегство из мира внешней суеты во внутреннюю пустоту и спячку — скорее, модель ада, которую постепенно заполняют силы тьмы.
Бог сотворил каждую личность свободной, отпавшие от Него оказались во «тьме внешней». Бог находится ВНУТРИ души, а не извне, страдая с каждым, кто Его призывает. Укрепляя и спасая. О чём свидетельствует мученический подвиг святых.


«Русская способность — незримо возрождаться в зримом умирании, да славится в нас воскресение Христово!» /И. Ильин/
«Службу преврати в служение, работу — в творчество, интерес — во вдохновение. «Дела» освяти духом. Дела, заботы возвысить до замысла, жизнь освятить идеей, или, что то же самое, ввести себя в предметную ткань дела Божия на земле» /Революция сознания/.


Убийство Раскольниковым старухи-процентщицы — направлено не на само ЗЛО, а на следствие ЗЛА. Обычно дурные люди — лишь следствие болезни общества, где внутренний вирус первородного греха, попадая в благоприятные условия Вампирии, начинает усиленно размножаться. Воинство Неба не может отменить первородный грех, но обязано бороться за максимально неблагоприятное для его разрастания общественное устройство. При котором было бы исключено появление и таких старух, и нищих-студентов, и президентов-самодуров и генсеков-оборотней.
Следует ли насильственно изменить МИРОПОРЯДОК, плодящий старух-процентщиц, и жаждущих их убить нищих-студентов? — вот как правомерно ставить с вопрос.


Дело Христово — СПАСЕНИЕ. Он — СПАСИТЕЛЬ. Нисхождение Высшего к низшему. Неба на землю, тем исполняющее Замысел. ВОСХОЖДЕНИЕ через НИСХОЖДЕНИЕ. Больший служит меньшему.
И послушание Воле Отца /Замыслу/ до последнего вздоха. Верность Замыслу — суть учения Христова, ибо оно — в тайне Его личности: /Я — Путь, Истина и Жизнь/. Послушание Отцу до последней капли крови, ибо Бог не может ошибаться. И спасение мира, восхождение к Отцу через НИСХОЖДЕНИЕ — служение «малым сим».


Представьте себе, что каждая клетка тела конкурирует с другими. Или рука с ногой, один глаз с другим за выживаемость, за блага в снабжении?
Именно в этом искажение Замысла падшей цивилизацией, которое должна преодолеть РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ. Нельзя ставить грех, сеющий смерть и разобщение, локомотивом так называемого «прогресса». Конкуренция ведёт к заболеванию и гибели Целого, при ней каждый — потенциальная жертва или вампир. Или ты, или тебя.
Господь дал российским народам эту великую, огромную и прекрасную землю по молитвам предков — христиан, мусульман, иудеев, буддистов, язычников... Все они хотели достойной чистой жизни и просили Иисуса Христа, Аллаха, Иегову или просто «неведомого Бога» уберечь тело для земной жизни и душу для вечности. Дал всем народам вместе, заповедал беречь и хранить, жить дружно — единой семьёй под крылом православной Руси. Помогал одолевать внутреннего и внешнего врага и каждый раз воскресать из пепла ещё более сильной и могучей. Не случайно страну называли «Святой Русью», «Третьим Римом». Поэт Рильке сказал, что «Россия единственная страна, граничащая с Богом».
Народы Великой России были призваны Божьим Замыслом противостоять апокалиптической «вавилонской блуднице», «Вавилон» — собирательный образ мирового зла, торгашеского, ростовщического, растленного и роскошного сборища всех пороков, противных Богу и его законам.
«Изнеженного, живущего беспечно»... Это, по толкованию лопухинской Библии, общество безудержного потребления, неудержимого распутства, гордого упоения собственной роскошью и богатством. Презревшего все повеления Божии об умеренной, достойной, целомудренной, милосердной к ближним и благодарной Богу жизни. Боговраждебного и развращающего другие народы.
«С ней блудодействовали цари земные и вином её блудодеяния упивались живущие на земле». Блудница — «в пустыне», что в религиозно-нравственном смысле означает полную богооставленность за её злодеяния. Духовную смерть. «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным».
«Жена эта сидит на Звере», то есть драконе, дьяволе, который был скован, побеждён Христом, но снова выйдет из бездны в последние времена.
«Воды, которые ты видел, где сидит блудница, суть люди и народы, и племена и языки. Восьмое последнее царство — антихриста, последнее, обречённое на погибель».
«И десять рогов, которые ты видел, суть десять царей, которые ещё не получили царства, но примут власть со зверем, как цари, на один час».
Это — пророчество о всемирном правительстве.
Не дай Бог России стать одним из «рогов зверя»...


Служить своему богатству, равно как и служить чужому, чужим страстям и похотям, потратить на это бесценный дар жизни — это ли не кощунство со стороны детей Неба, «купленных дорогой ценой»?
Мы каемся, исповедуем свои излишества и страсти, как грехи перед Богом, но ревностно служим целым отраслям «темного царства» новоявленных нуворишей. Для нас даже престижно работать в их типографиях, где печатается порнопродукция, сроить им дворцы и казино, шить их блудницам прикольные шубы за счет тысячи ограбленных «лазарей»... Для вас грех самому украсть булку, но не грех помогать разворовывать страну, жизни, судьбы...
Большинство советских людей уживалось с советской властью, ибо властью были «охранники», думающие о безопасности государства, о хозяйственных и прочих неотложных делах, взявшие на себя материальную сторону бытия. Иногда бездарно, глупо, наивно, порой и приворовывая, порой излишне опекая, наказывая, «закручивая гайки». Но они оберегали худо-бедно народ от всяких внутренних и внешних бед, а не «резали и стригли», подобно нынешним.
Была и определённая мещанская прослойка Смердяковых, с первых же шагов советской власти — да она и до революции была в России /вспомним классику/: рвущаяся в объятия Вавилонской блудницы, а пока до поры до времени притворяясь — самыми что ни на есть «правоверными», чтобы не отпасть от кормушки. Эта «прослойка» и явилась идейной вдохновительницей Вампирии, посадив на трон упырей.
Равнодушные к поискам истины эстеты — душевные, а не духовные. Их интересовало не «Что?», а «Как?» И, разумеется, гонорар.
Советские люди подсознательно понимали необходимость некоторого над собой насилия со стороны государства, «твёрдой руки», цементирующей общество, превращающей его в единый организм согласно Замыслу.


СВОБОДА — в верном направлении духа человека, — ввысь. Подлинная революция — освобождение ДУХА, а не тела, не телесных и душевных страстей. Внутреннее рабство гораздо страшнее внешнего — когда освобождённые бесчинствующие страсти пленяют дух.
 

* * *

Страх Жизни /подлинного бытия/; страх смерти — /небытия/. А между ними — царство обыденности. У «рождённых свыше» — ужас именно перед «обыденностью».


Правомерен ли выбор государства СПАСАЮЩЕГО, А НЕ ГОСУДАРСТВА УТОПЛЯЮЩЕГО? Оборудованного хотя бы спасательными лодками и табличками «за буйки не заплывать!», а не штатными русалками, которые «защекочут до икоты и на дно уволокут»?
Исторический патриотизм утверждается на одинаковом подчинении всех социальных групп народа идее государства, как дела Божьего. Он предполагает родину-мать, которая не знает различия сынов и пасынков; он предполагает отчизну-семью, где все люди-братья, отличающиеся между собой лишь природными дарованиями и личными заслугами, понимаемыми, как долг.
 

* * *

«Некоторые ещё и сами не сознают, кто они в действительности, им ничего пока ещё не ясно. А вокруг Хрущёва объединилась вся верхушка. Вся верхушка. Насколько требовала революция в наших условиях более глубокой, более деятельной работы и преодоления ещё многих таких вещей, которые как будто уже ясны! А оказывается, ан нет. Даже для людей, которые как будто проверены уже, и то не достаточно. Настолько глубоко ушла революция и настолько не сразу она всё это показывает. Нет документов, статей, выступлений открытых, но Сталин всё это учитывал и, конечно, не без нарушений формальной демократии проходила эта политика 30-40-х годов, вплоть до 50-х. Тут, конечно, была крепкая рука и без этого мы бы не могли выдержать. Поскольку был такой авторитет у Сталина, он, безусловно, признавался и в партии, и в народе. Конечно, не все формальности нужны были, не всегда они проводились, но несмотря на это, лучшего-то, более демократического пути нельзя было избрать, иначе мы были бы ещё в более трудных условиях. Благодаря авторитету Сталина в этот период многое держалось крепко даже там, где были очень слабые люди, где были ненадёжные люди, — только потому что побаивались...» /Молотов — Чуев/


«Хрущёв в душе был противником Сталина. Сталин — всё и вся, а в душе другое. Личное озлобление его на любые шаги толкает. Озлобление на Сталина за то, что его сын попал в такое положение, что его расстреляли фактически. После такого озлобления он на всё идёт, только бы запачкать имя Сталина.
— Никита от сына отказался, да?
— Да.
— У него сын был вроде изменника. Это тоже о нём говорит. Хорош политический деятель, у которого даже сын и тот...
— Сталин сына его не хотел помиловать. Хрущёв лично ненавидел Сталина. Это добавилось. Но не это главное. Он не революционер. В 1918 году только в партию вступил — такой активный! Простые рабочие были в партии. Какой же это лидер партии у нас оказался! Это абсурд. Абсурд.» /М. — Ч/
 

* * *

В день, когда было объявлено о ликвидации СССР и спущен красный флаг над Кремлём, Иоанна уверовала окончательно в правильность ганиного утверждения насчёт зловеще-мистической сущности происходящего. Ее великую Родину распинали те, кто ещё вчера кричал «Осанна!», и безмолвствовал народ, и пилаты умывали руки... Начался многосерийный страшный сон, где всё было не так, всё распадалось, дробилось, где любое сопротивление и протест умирали, едва возникнув, а зло было бессмертно. Российский ужастик. Повзрослевшие советские мальчики и девочки с такими хорошими добрыми лицами, мыслями, поступками — о, Иоанна умилилась, когда одна женщина заявила, что « у нас секса нет». А другая на выставке-продаже шуб отмахнулась равнодушно — мол, ни к чему нам это баловство, было б побольше товаров практичных и дешёвых. А третья, едва живая бабуля, отказалась от гуманитарной помощи, сказав корреспондентке, чтоб отдала всё детишкам, а ей, старой, ничего не надо, поскольку всё есть...
Так вот, у этих хороших советских людей — широкоскулых, курчавых, смуглых, светловолосых, узкоглазых, таких разных, но родных, своих, наших, таких замечательных — вдруг в одночасье что-то испортилось, зачернело внутри. Загорелись дурной алчной зеленью глаза, стали расти звериные клыки, когти, шерсть, гениталии... И вот уже новоиспечённые оборотни впились, жадно и победно рыча, брызгая слюной, кровью и спермой, дыша ресторанным перегаром — впились в шеи ближних и друг друга, в девчонок, в страну, раздирая «святую, великую и могучую» на части. Сердце, печень, руки лебединые, глаза синие — ничего не жалко, лишь бы жрать, жевать, захлёбываясь кровью. И всё, к чему прикасались эти звероподобные, тоже заражалось жаждой крови, власти, денег и совокупления...
Называлось все это то перестройкой и «свежим ветром перемен», то суверинизацией и ваучеризацией, потом приватизацией, рыночными реформами... Они тянули каждый к себе огромное беззащитное распятое тело страны с рехнувшимся — не народом, нет, уже населением. И вот свершилось — разбежались главные вурдалаки, волоча за собой кто руку, кто ногу, кто печень, оставляя кровяные следы, а другие вурдалята помельче, заражённые смертоносной суверенной эпидемией, жадно склёвывали остатки жуткого пиршества.
— Родина-мать, великая Русь, — горестно размышляла Иоанна, — собравшая под своим материнским крылом народы... Для того ли берегли, защищали, отдавали за тебя жизни дети твои, чтобы их одуревшие бесноватые потомки погубили в одночасье, растащили по самостийным углам?.. «Моё! Моё!» Всё отделяется, народ приветствует, кричит «Распни?» Пипл хавает, ему до фонаря. От этих бредовых новостей хотелось зажать уши и биться головой о стену... «Целились в коммунизм, попали в Россию»... «СССР больше нет! Советский Союз приказал долго жить!» — ликующие вопли забугорных и, что убивало, «наших» палачей вызывали ассоциацию с «Распни!», с мистерией апокалипсиса.
«И померкло солнце, и завеса в храме разодралась посредине...»
И пока рядовые обладатели партбилетов, виновные разве что в своих высоких морально-деловых качествах, без коих какому-нибудь инженеру в партию было не пробраться, пока они терпели издевательства от «сорвавшихся с цепи» граждан, оборотни торжественно объявили, что Советского Союза, общего дома. Российской империи больше нет, как нет и общенародной собственности. Что всё отныне принадлежит им — земля, её недра, заводы и фабрики, пионерлагеря, дома отдыха и санатории, сберкассы вместе со вкладами, радио и телевидение. А сами упыри — русские, еврейские, кавказские, украинские, прибалтийские и среднеазиатские приступили к безнаказанному наполнению собственной ненасытной утробы, своих вампирш, вампирёнышей и голозадых блудливых ведьм — согласно поделённым зонам — зверо-волчьим... И при этом оборотни-борзописцы, лицедеи, телевизионщики воспевали свободу жертв орать при экзекуции, а некоторым — и славить прильнувшую к собственному горлу нечисть в надежде, что пробьёт и их час присосаться к чьей-либо шее...
«Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит». /Мф. 2:25/
«Советского Союза больше нет»... «Несуществующее государство»... «Родины больше нет», «Отчизны, матери-Родины больше нет».
Мы все земляне. Можно сказать: моя Родина — земля. Советский Союз — моя страна. Потом — моя республика, мой город, улица, двор, дом. Моя комната, или мой угол в комнате — всё более мелкое деление, само по себе совершенно не принципиальное. Это национальные, бытовые, культурные, религиозные различия, вполне позволяющие людям дружно жить вместе, бок о бок. Индивидуальные, национальные, расовые особенности никак не означают вражды — исповедуйте по-своему Бога, совершайте свои обряды, говорите на своем языке, учите детей, живите, в конце концов, в одном доме, районе, местности /«Китайский квартал», например, республики в бывшем Союзе/... Но зачем границы, своя валюта, армия, свои тысячи чиновников? Это уже не от Бога, это их, хищников, почерк — административное деление не для удобства, не для писем, а волчье-звериное, мафиозное, на зоны владения. Разделяй и властвуй. Многонациональная Святая Русь была объединена не национальной идей, а идеей единой богоспасаемой страны.
«Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой и назовёт меня всяк сущий в ней язык: и гордый внук славян, и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык»... Идея общей отчизны, где гений-поэт считает своё творчество принадлежащим в равной степени всем народам, населяющим Русь. Он даже говорит не «народам», а «народу». Любезен «народу», объединяя всех именно любовью к «чувствам добрым». То есть Закону Божьему в сердце, восславлению «свободы» и призывом «милости к падшим». Причём под «свободой» подразумевается отнюдь не беспредел похоти...
 

В часы забав иль праздной скуки
Бывало, лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства, лени и страстей.
/Филарету/
 

«Хочу воспеть свободу миру, на тронах поразить порок».
Вампирский порок тронов, развращающих и губящих всех и каждого — вот оно, рабство лежащего во зле мира.
«Да будет воля Твоя на земле как на Небе»... Почему же мы сомневаемся в правомерности стремления к созданию Божьего порядка уже в этой жизни в противовес «лежащему во зле» миру? Разве не исполним тем самым волю Неба? Да, первая попытка была не слишком удачной, «строители отвергали камень, лежащий во главе угла», но разве не обязаны мы, пусть порой ценой крови и насилия, строить справедливый, угодный Богу мир? Или ценой ещё большей крови и насилия отдать его на произвол царству зверя?
Когда делаешь добро — приходит Господь. И уходит, когда творишь злое. Независимо от того, атеист ты или верующий.
ВАМПИРИЯ. Человеку заповедано в поте лица добывать хлеб свой. Нигде не разрешено питаться силами и жизнью других, ничего не отдавая взамен. Здесь сатана пасёт свою добычу — откормленный кровью других грех. Не ты ли в праздности и роскоши бредёшь, погоняемый его кнутом, в преисподнюю?
РОДИНА — часть замысла Божия о тебе. Своеобразный предназначенный для тебя футляр, который не может быть сам по себе свят или грешен. Служить тьме, ради якобы Родины — идолопоклонство, жертва Небесным отечеством ради земного, вечностью ради временного.
СЛУЖЕНИЮ ЧЕМУ была жизнь совков? Праздности и похоти номенклатуры? Очень в малой степени. Собственным похотям? Тоже нет, наверное, ибо была своеобразная «цензура похотей». Государственной машине? Родине? Да, скорее всего. И это служение было во многом положительным, ибо позволило уберечь от Вампирии православное отечество, дав народу шанс служить ближним добрыми самоотверженными делами. То есть жизнью «по-Божьи», несмотря на государственный атеизм.
— Враньё, что самая производительная работа — на себя. — спорила Иоанна с видимыми и невидимыми оппонентами, —Вот где-то на севере строят в невероятных условиях город, куда должны скоро приехать люди его обживать. Прокладывать рельсы, долбить вечную мерзлоту... Эти люди делали чудеса... Работать на себя — пошло. На господина, алчного хозяина — унизительно, это вообще с церковной точки зрения человекоугодие. На благо отечества, если оно не принадлежит хищникам — да. На прогресс со знаком плюс /наука, техника, культура/ — да, но здесь очень легко заблудиться со знаками. На дела добра и милосердия — да, ибо это служение Небу.
— А на кесаря?
— Здесь по известной формуле: «Богу — Богово, а кесарю — кесарево». — Солдаты шли в бой «За Родину, за Сталина!» Но если кесарь — вампир, предатель интересов отечества, самодур и пьяница, наплевавший на высшее свое предназначение — он губит паству, вместо того чтобы спасти и сохранить /не случайно слово «спасти» от «пасти».../
Служить такому кесарю — не только идолопоклонство, но и отдание Богова... Мы разделяем с ним грехи перед народом и Небом, ибо сами посадили его на трон.


СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ

Формула Достоевского «если нет бессмертия, то всё дозволено» была опровергнута исторической жизнью «товарищей» за семьдесят лет советской власти. В том смысле, что душа изначально знает, что она бессмертна, и стихийно живет согласно этому своему тайному знанию. Одни лихорадочно собирают материальные ценности, подобно пушкинскому скупому рыцарю, забывая, что придётся всё оставить, то есть перенося свою веру в личное бессмертие на земную жизнь. Другие инстинктивно находят верный путь и вершат дела Света — просто как потребность души летать. Инстинкт самосохранения в вечности порой сильнее греха, ибо все земные мощные стимулы — самоугодие, размножение, гордое тщеславие — лишь извращенные болезненные проявления заложенного в душе ведения о полноте бытия. Бог прорастает в душах людей.
Весной 98г. новый премьер Кириенко заявил, что был убежденным комсомольцем, коммунистом, да и сейчас убеждён, что это самая лучшая и справедливая идея... Но поскольку она неосуществима, он стал банкиром и капиталистом. Вроде бы умный, обаятельный молодой человек... То есть корабль плыл к Земле Обетованной, потом капитан свихнулся и повернул к вечной мерзлоте, штурман и боцман передрались из-за корабельной казны, матросы спились, в трюме течь. И вообще на корабле чума. Но часть команды, здоровая, разумная, вместо того, чтобы взять руль в свои руки, арестовать предателей, заделать течь, излечить или изолировать чумных, протрезвить алкашей и попытаться всё-таки спастись, достичь Берега, — заявляет: «Раз на корабле всё плохо, давайте поплывём к айсбергам».
Несколько веков Откровение Неба призывало «глаголом жечь сердца людей» лучшие умы и совесть Руси, отвергая категорически «широкий путь в погибель», которым вы сейчас собрались следовать. Открывая, ремонтируя, восстанавливая храмы, жертвуя на церковь и на словах примиряясь с Богом, вы отвергаете самое главное — курс, в котором одно несомненно — он указывает на «Прочь!» Вы можете не очень чётко знать «Куда?», колебаться, плыть по синусоиде, блуждать — Господь вам простит, но мы точно знаем, где это «не туда!», мы его выстрадали. Прочтите Евангелие и подумайте о пассажирах на корабле, за загубленные души которых Небо спросит с вас, с команды...
Мы на словах начали исповедывать Бога, но Его стало меньше в нашей жизни, несмотря на открывающиеся церкви. Звериная лжесвобода поработила страну, и теперь мы пожинаем горькие гибельные плоды. Нынешние беды нам даны для нашего вразумления, ибо Небу нужна иная Россия, хранительница православных традиций, удерживающая мир от падения в бездну. Если мы не осознаем, что происходит, если сомкнёмся во зле с окружающим миром, с Вампирией, то пропали. В мире не станет «удерживающего», и мы всех утянем за собой пропасть.
«Горе городу нечистому и осквернённому, притеснителю!
Не слушает голоса, не принимает наставления, на Господа не уповает, к Богу своему не приближается.
Князья его посреди него — рыкающие львы, судьи его — вечерние волки, не оставляющие до утра ни одной кости.
Пророки его — люди легкомысленные, вероломные; священники его оскверняют святыню, попирают закон.
Я истребил народы, разрушены твердыни их; пустыми сделал улицы их, так что никто уже не ходит по ним; разорены города их: нет ни одного человека, нет жителей.
Итак ждите меня, говорит Господь, до того дня, когда Я восстану для опустошения, ибо Мною определено собрать народы, созвать царства, чтоб излить на них негодование Моё, всю ярость гнева Моего; ибо огнём ревности Моей пожрана будет вся земля.» /Соф. 3:1-4, 6, 8/
«Ревность» — это так понятно человеческому сердцу! — размышляла Иоанна, — это измена Богу, Его делу. Его замыслу о тебе.
«Тогда опять Я дам народам уста чистые, чтобы все призывали имя Господа и служили ему единодушно.» /Соф. 3:9/. То есть приобщение всех народов, в сердце чтущих Бога, — к истинной вере.
«Горе тому, кто без меры обогащает себя не своим, — надолго ли? — и обременяет себя залогами!»
Не восстанут ли внезапно те, которые будут терзать тебя, и не поднимутся ли против тебя грабители, — и ты достанешься им на расхищение?
Так как ты ограбил многие народы, то и тебя ограбят все остальные народы за пролитие крови человеческой, за разорение страны, города, и всех живущих в нем.
Горе тому, кто жаждет неправедных приобретений для дома своего, чтобы устроить гнездо своё на высоте и тем обезопасить себя от руки несчастия!
Бесславие измыслил ты для твоего дома, истребляя многие народы, и согрешил против души твоей.
Камни из стен возопиют и перекладины из дерева будут отвечать им:
«Горе строющему город на крови и созидающему крепости неправдою!».
Горе тебе, который подаешь ближнему твоему питье с примесью злобы твоей и делаешь его пьяным, чтобы видеть срамоту его!
Ты пресытился стыдом вместо славы; пей же и ты и показывай срамоту — обратится и к тебе чаша десницы Господней и посрамление на славу твою». /Авв. 2:6-12, 15-16/
«И будет в день жертвы Господней: Я посещу князей и сыновей царя и всех, одевающихся в одежду иноплеменников;
Посещу в тот день всех, которые перепрыгивают через порог, которые дом Господа своего наполняют насилием и обманам.
Рыдайте, жители нижней части города, ибо исчезнет весь торговый народ, и истреблены будут обремененные серебром.
И обратятся богатства их в добычу и домы их — в запустение: они построят домы, а жить в них не будут, насадят виноградники, а вина из них не будут пить.
Близок великий день Господа, близок — и очень поспешает: уже слышен голос дня Господня. Горько возопиет тогда и самый храбрый!
День гнева — день сей, день скорби и тесноты, день опустошения и разорения, день тьмы и мрака, день облака и мглы.
И Я стесню людей, и они будут ходить, как слепые, потому что они согрешили против Господа, и разметана будет кровь их, как прах, и плоть их — как помет.
Ни серебро их, ни золото их не может спасти их в день гнева Господа, и огнём ревности Его пожрана будет вся эта земля, ибо истребление, и притом внезапное, свершит Он над всеми жителями земли. /Сф. 1:8-9,11, 13-15,17-18/
 

ПРЕДДВЕРИЕ

СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ

Благоприятные условия для создания Мирового правительства во главе с антихристом, согласно пророчеству: Всемирный экономбанк, Международный валютный фонд, объединение Европы, расширение НАТО, пожирающее остатки «соцлагеря», Интернет, единый социальный номер у каждого, единые кредитные карты /печать зверя/, кабальная зависимость от мировых финансовых центров — всё это признаки «последних времён».
 

* * *

«Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие, Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое...»/Втор. 30:19/

* * *

«Антихрист назовёт себя проповедником и восстановителем истинного богопознания: не понимающие христианство увидят в нём представителя и поборника истинной религии, присоединятся к нему».
«Предложит антихрист человечеству устроение высшего земного благосостояния и благоденствия, предложит почести, богатство, великолепие, плотские удовольствия и наслаждения: искатели земного примут антихриста, нарекут его своим владыкой. Он удовлетворит безрассудному людскому любопытству и грубому невежеству, удовлетворит тщеславию и гордости человеческой: все человеки, руководствующиеся светом падшего естества своего, отчуждавшиеся от руководства светом Божьим, увлекутся в повиновение обольстителю».
Противники же антихриста: «сочтутся возмутителями, врагами общественного блага и порядка, подвергнутся и прикрытому, и открытому преследованию... Малое число их будет казаться ничтожным перед всем человечеством, и мнению их будут предавать особенную немощь; общее презрение, ненависть, клевета, притеснения, насильственная смерть соделаются их жребием». /Св. Игн. Брянчанинов/
Сейчас вовсю орудует «коллективный акгихрист», «Зверь, выходящий из моря и бездны». Моря житейского, бездны грехов и преисподней.
Царство Зверя — «уныние народов и недоумение». «Ангел влил чашу свою на престол зверя: и сделалось царство его мрачно, и они кусали языки свои от страдания».
Душа чует опасность и болит, умирая духовно.


«Западом и наказывал и накажет нас Господь, а нам в толк не берётся. Завязли в грязи западной по уши, а всё хорошо. Есть очи, но не видим; есть уши, но не слышим и не разумеем. Господи, помилуй нас! Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся, как помешанные, сами себя не помня». Св. Феофан Затворник.


«Всякое такое приобщение народа к сознательности или его обинтеллигенчивание» начинается безразлично во всех интеллигентских партиях и по всем их программам разрушением религиозной веры и прививкой догматов материализма и философии нигилизма. Конечно, это детская, наивная вера, но ведь всё-таки она давала ему различие между добром и злом, учила жить по правде. По долгу, по-божески. Она воспитывала ту дивную красоту народной души, которая запечатлена и в русской истории, и в житиях русских святых, и в русской литературе, и в искусстве». /И. Гончаров/.


Жажда деятельности, достойной жизни. Что делать среди моря слез и крови? Совесть обличает бездействие и покорность. Огненная молитва, святость — удел святых. А миряне, задыхающиеся в «лежащем во зле» мире? Нельзя ставить образ Христа на службу вампирам, твердящим о том, что грех менять злой порядок. Его менять необходимо, как ежеминутно порождающий зло и вводящий человечество в соблазн богоотступничества /Бог не даст нам избавления/, губящий души. «Да будет Воля Твоя на земле как на Небе», — заповедал молиться Господь. Если заведённый миропорядок противен Богу, о чём свидетельствует, вопиет Библия, то не нам ли, детям Неба, приказано: «разреши узы неправды, невольников отпусти на свободу!..»


Всякое добро в злой среде обычно встречает сопротивление и сопровождается насилием. Общественная жизнь в миру зиждется, как правило, на «полезной лжи». Это к вопросу о советской пропаганде и агитации. Есть «положительные настрои» лжи. Своего рода прагматизм. В бывшем Союзе жажда Бога остро проявлялась в жажде Красоты, высокой культуры.


Истинное духовное христианство — избранничество, «рождение свыше».
Много ли таких? Народной массе в деле спасения нужно «сердце чистое», послушание пастырю «от Бога.»
 

Ещё невольник суетному миру
Под грубою корою вещества
Так я прозрел нетленную порфиру
И ощутил сиянье божества.
 

Поэт и религиозный философ Владимир Соловьев прозревает, как в коконе падшего человечества под грубою «корою вещества» формируются небесно-радужные крылья преображенного богочеловечества.

Всё, чем красна Афродита мирская,
Радость домов, и лесов, и полей, —
Всё совместит красота неземная,
Чище, сильней, и живей, и полней.
/Вл. Соловьёв/
 

Русский народ — народ конца. От некогда Святой Руси пришло сознание, что прочно «устраиваются» на земле силы, отступившие от Евангелия, добрые же силы ищут Града Небесного.
«Итак не заботьтесь и не говорите: «что нам есть?» или: «что пить?» или: «во что одеться?»
Потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всём этом.
Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам.
Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы.» /Мф. 6:31 -34/


Иосиф Сталин любил рассказывать историю про молодого послушника, который спросил своего духовного отца, можно ли ему купить собственную Библию? Наставник ответил: «Сегодня ты хочешь иметь свою Библию, а завтра скажешь: «Принеси мне мою Библию».


Организация общества должна способствовать осуществлению Замысла о богочеловечестве, умножению жатвы Господней. Помешать «правящему бал» князю тьмы вершить своё чёрное дело.
Христианское откровение эсхатологично, оно свидетельствует о неизбежном конце падшего мира, о грядущем Царстве «не от мира сего». В отличие от укоренившихся в царствии земном западных христиан восточные исповедуют «странничество» — отрицание существующего злого миропорядка. Русская идея также исповедует коллективное, соборное спасение, где «все за одного, один за всех», что соответствует Замыслу. По этому принципу было организовано и государство Иосифа, установлена «государственная мораль».
Оно противостояло миру, полагающему, что «Истина в гонораре» /Б. Парамонов/ и «лишь то, что съел — твоё». Оно вышло из злого исторического процесса и укрылось в подобии искусственного заповедника.
Достоевский признаёт, что бунт против христианства — «тоже суть Христова лика».
«Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; Но между вами да не будет так». /Мф. 20:25-26/
«Князья твои законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки, и гоняются за мздою; не защищают сироты и дело вдовы не доходит до них». /Ис. 1:23/
«И земля осквернена под живущими на ней; ибо они преступили законы, изменили устав, нарушили вечный завет. За это проклятие поедает землю, и несут наказание живущие на ней». /Ис. 24:5, 6/


«Горе живущим на земле и на море, потому что к ним сошел дьявол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени!» /От. 12:12/
Согласно Откровению сатана будет освобождён в последние времена, а мир будет предан подчинению Вавилонской блуднице — в рабство безудержному потреблению, распутству, эгоизму, накопительству...
«Пойди, народ мой, войди в покои твои и запри за собою двери твои, укройся на мгновение, доколе не пройдёт гнев;.. и земля откроет поглощённую ею кровь, и уже не скроет убитых своих». /Ис. 26:20-21/
Советский союз прорвался в иное измерение на неуправляемой русской тройке.
Формула спасения: «ВСЕ ИЗ НЕГО, ИМ И К НЕМУ». /Римл. 11:36/
 

И вещим сердцем понял я,
Что всё, рождённое от Слова,
Лучи любви кругом лия,
К нему вернуться жаждет снова.
И жизни каждая струна,
Любви покорная закону,
Стремится силой бытия
Неудержимо к Божью лону.
/Тютчев/
 

«Доколе будете вы судить неправедно и оказывать лицеприятие нечестивым?
Давайте суд бедному и сироте; угнетенному и нищему оказывайте справедливость;
Избавляйте бедного и нищего, исторгайте его из руки нечестивых.
Не знают, не разумеют, во тьме ходят; все основания земли колеблются.
Я сказал: вы боги, и сыны Всевышнего — все вы.
Но вы умрёте, как человеки, и падете, как всякий из князей».
/Пс. 81:2-7/.
 

Таков грозный приговор Творца сильным мира сего, не оправдавшим своего пастырского призвания.


Когда человек выходит из комнаты, её изображение в зеркале исчезает — оно существует лишь в человеческом глазе! Если бы не было Бога, уход, смерть означал бы конец света.
Наша свобода — в пределах исполнения собственной роли в сценарии Божьего Замысла. Чем больше наша жизнь ей, роли, соответствует, тем результативнее помогаем мы Творцу осуществлять Замысел, изменять мир в нужную сторону. Или, сопротивляясь — мешаем, разрушаем Замысел, служим князю тьмы, привнося в мир зло.
Замысел — конечная победа Добра над злом, Света над тьмой — свершился «в Предвечном Совете» и теперь свершается в историческом времени. Здесь не поведение персонажей диктует идею, а Всеблагая Идея, Истина милостиво подсказывает людям верный путь к положительному решению собственной судьбы в вечности. Наиболее мудрые смиренно отрекаются «отсебятины» и свободной волей молят великого сценариста Самому во всех деталях продиктовать слово за словом их роль, продиктовать Волю, которая всегда благая, во спасение.
Россия шла имперским, а не империалистическим путем. Российская соборность означала свободное единение людей на основе общего признания ими одних и тех же абсолютных ценностей.
«Свободность, всеединство не подавляют тех, кто объединяется. Каждый момент может и должен быть всеединством, а следовательно, всеми прочими, но может только в своём индивидуальном бытии — как особая индивидуализация всеединства.» /Л.П. Карсавин/
Вавилонская башня... Безумие гордыни забраться во грехе на Небо объединило людей, и Господь разделил их, вдруг переставших понимать друг друга, и осудил тем самым единение во грехе.
Сошествие на апостолов огненных языков Духа, в результате чего они стали говорить на разных языках, но понимая смысл — указание пути в Небо. Соборность в Духе.
 

* * *

Приговор дьяволу-змею: « ты будешь ходить на чреве твоём, и будешь есть прах во все дни жизни твоей.» /Быт. 3:14/. -
Наказание гордому отщепенцу от Света — предельная приземлённость. Владение князя тьмы — прах. И те из человеков, которые не избежали участи «из праха в прах».


СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

— Господь заповедал иметь лишь самое необходимое, насущное на сегодняшний день, а они, как безумные, набивают барахлом закрома. Бедные, бедные!.. Их такой внешне нарядный и благопристойный мирок, эти легковесно-мишурные жилища — почему они так сразу вспыхивают и разлетаются в фильмах — все, как один похожие на гибнущих в огне мотыльков, на однотипные ночные кошмары... Некто за кем-то неотвратимо гонится — среди нагромождения техники, пультов, автомобилей, труб, котлов, картонных коробок, хищных прессов, лифтов — катакомбы из всесильных бездушных машин. Пытаетесь спастись, удираете из последних сил, задыхаетесь, а этот «некто» снова и снова настигает вас. И гибель неизбежна.
Не это ли зловещая символика загнанности, порабощённости хищной материей? Они в плену у самих себя, у собственного непослушания Творцу, призывающему довериться Его Воле — иметь лишь «хлеб насущный», никому не рыть яму и бежать «от Лукавого», могущего отдалить от Творца.
Бежать от соблазнов, а не гоняться за ними! Гомосексуалы-священники — они даже до этого додумались! И ещё смели осуждать Иосифа за «железный занавес», которым тот пытался оградить свой народ от их обезумевшего «свободного» мира!
Они ждали своего часа, передавая «своим» волчьи позывные...
Они осмеивали бескорыстное служение, дружбу народов, целомудрие. Они прямо обхохотались, когда одна из советских женщин заявила, что «у нас секса нет». Теперь секс их стараниями есть, во всех витринах, экранах, киосках, на все содомогоморрские вкусы — спасибо, просветили! Забыв, что тем, через кого приходят соблазны, «лучше бы вовсе не родиться».
Но Слову им верить не хочется. «Не бойся, ешь, не умрёшь... — ублажает их вкрадчивый шёпот, — солгал Бог...»
Расплатиться придётся жизнью, ибо по Замыслу всякая бесполезная для Целого часть или, ещё хуже, оттягивающая на себя, отбирающая у других и Целого жизненные соки, разрастающаяся раковой опухолью — обречена на уничтожение.
«Не было ни коллективизма, ни героизма, ни бескорыстия, ни нравственности, ни дружбы! — орут они, — Всё только из-под палки! Тюрьма народов, которые ждали лишь их долгожданной «свободы», чтобы вцепиться друг другу в глотку из-за территорий, власти и собственности.
Вчерашние друзья станут заклятыми врагами, научатся друг друга убивать, жёны станут блудницами, дочери — шлюхами, а «освобождённые товарищи» ограбив, предав, обманув — начнут проматывать миллионы на курортах и в казино. А потом в безумии, не поделив добычу, — кромсать Родину, пока не разрушат. Кромсать и сетовать, что когда СССР был «тюрьмой народов», в этой самой «тюрьме» их волчьи инстинкты искусственно сдерживались. И обнаружилось, что волки сидят во всех. В самых добрых соседях, стоит лишь начать делить общий колодец или тропинку. В самой верной супружеской паре, если ежедневно показывать и пропагандировать порнуху. Самый честный и порядочный врач может отказаться лечить бедных, если его ежедневно будут искушать большими гонорарами «новые русские». И самый талантливый режиссёр поставит на низменную потребу публике нивесть что, если отменить цензуру и ориентироваться исключительно на кассовые сборы. То есть, если дать установку, что «истина в гонораре», что покупается всё, стоит лишь заплатить нужную сумму. В том числе и души. Что всё имеет цену, но ничто не имеет ЦЕННОСТИ. Значит ли это, что с крушением Союза ОСВОБОДИЛИСЬ народы, супруги, врачи, режиссёры и прочие товарищи? Или это просто означает, что освободился ГРЕХ, который прежде сдерживался «железным занавесом»? Можно ли назвать такое освобождение СВОБОДОЙ или всё же разнузданностью, вседозволенностью, распущенностью — тайной легализацией падшей человеческой изнанки, ведущей к «смерти второй»? За редким исключением, вроде расширения научных и культурных связей и возможности зарубежных путешествий, — освободилось греховное подполье, искусственно прежде сдерживаемое советской идеологией, близкой к христианской. Впрочем, и поездки эти имеют обратную сторону — отток бывших «товарищей» от науки и культуры из православного отечества в устоявшееся общество потребления, обслуживающего Маммону.
Хорошо ли это для Замысла? Ответ — в Евангелии, да и в «Откровениях» других религий. Хорошо ли для тех, кто ни во что не верит? Тоже сомнительно, судя по всенародным проклятиям в адрес «новых русских» и кровавым разборкам при делёжке благ и территорий.
В каждом сидит зло. Наряду с Замыслом и Образом — тёмная изнанка первородного греха, хищник Каин, готовый убить брата Авеля. То есть в каждом «Советском Союзе» заключается в потенции и расстрел Белого дома, и Чеченская бойня, и связанные с величайшей катастрофой всех времён и народов (так как освободилась, иначе не назовёшь, гигантская ядерная энергия зла и распада) — настоящие и грядущие немыслимые бедствия, имя им легион...
— Да уж, — покачал чёрной головкой в белой панамке АГ, — грех — это спящая собака, которую надо разбудить...
— Девушка может прожить чистейшую богоугодную жизнь, не зная, что она — потенциальная блудница и пища адова, могущая утащить с собой в преисподнюю немало господ и товарищей:
«Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: «два будут одна плоть». /1-е Кор. 6:16/
И многие советские люди тоже прожили чистую счастливую жизнь, не подозревая о «тюрьме народов» и «империи зла». И молодёжь из Латвии купалась в Чёрном море и каталась в Домбае на горных лыжах, не ведая о сговоре Молотова-Риббентропа, и процветали прибалтийские курорты за счёт «российских оккупантов». Теперь «просвещённые» народы разделились, и, как всякое разделившееся в себе царство, которое «не устоит», попали в явное или скрытое рабство к мировой Вампирии.
Теперь они благодарят её за «просвещение», которое на языке Неба называется просто-напросто «СОБЛАЗНОМ».
«Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит». /Мф. 18:7/
Это к вам обращается Слово, господа благодетели и просветители, знаменосцы дурной «свободы». К вам, «посеявшим ветер», превратившим дев в блудниц, товарищей и братьев — в самостийных идолопоклонцев, в оголтелых фанатов вражды и мести, а способную предприимчивую молодёжь — в воров и хищников, обобравших «вдов, детей и стариков»!
«И многое простится тому, кто удержит грешника от греха», — говорится в Писании. Это я в защиту Иосифа. Но там ничего не говорится о нарушении прав хищников, ростовщиков, блудниц и сексуальных меньшинств.
«К свободе призваны вы, братия, только бы свобода (ваша) не была поводом к угождению плоти; но любовью служите друг другу». /Гал. 5:13/
Может быть, не всегда «любовью» — она даётся благодатью «рождённым свыше», — но «товарищи» в царстве Иосифа служили друг другу по завету апостола. Хоть кнутом, хоть «железным занавесом», но добрый пастырь обязан сохранить стадо. Да, мы не знаем, призывал ли Иосиф на помощь Имя Божье, Небо ему судья. Но страшно даже помыслить, представить себе, что нынешние «свободы» обрушились бы на Русь в двадцатые, тридцатые, сороковые, пятидесятые... По меньшей мере три поколения огромной страны держал Иосиф в рамках заповедей, пусть «жезлом железным», но какой пастырь придумал лучшее в условиях схватки вселенской за души — отзовись, ау?.. Преображение, рождение свыше подвластно одному Господу... А человек Иосиф дерзнул лишь построить для вверенного ему Небом стада Антивампирию, оградить и отбиться от волков внешних, вырвать клыки и когти у волков внутренних. И попытаться если не изменить человека, то хотя бы обуздать, уберечь от соблазнов чёрных дыр тьмы.
Худо-бедно, но он сберёг Великую Русь на несколько десятилетий. Из «Шариковых» сделал Матросовых, Гагариных, Стахановых, Ильюшиных...
Коммунизм — это вера в божественное начало в человеке, в некий Образ и Замысел в нём, хотя имя Божье при этом не называется. Это «ход к Богу с чёрного хода», порой более результативный, чем «парадный» для некоторых фарисеев от веры. Коммунизм — это тоска по Небу и созидательное стремление к нему. Это бой буржуазности, «знающей цену всему и не видящей ни в чём ценности», бой болоту мещанской обыденности.
Иосиф сделал всё, что мог. И всё, что мог, сделал народ. Страну погубила интеллигенция, культурная, литературная и окололитературная элита, которой дан был Творцом великий и страшный дар Слова, всесильное и грозное оружие. Чтобы им не разрушать, а созидать, не развращать, а укреплять «во всяком благочестии и чистоте»; не жрать, а пасти, соблюдать; короче, воевать на стороне Творца. Перевести революцию материальную в революцию Духа — для этого были созданы все исторические условия... Подхватить эстафету из рук ослабевшего Иосифа, а не стрелять «нашим» в спину, не дезертировать с кукишем в кармане. Активно искать Истину, а не отдавать это предназначение на откуп бездарным чиновникам. И не искать её «в гонораре»... Служить мостом между Небом и невоцерковлённым народом, — прямая высокая миссия жрецов от культуры. Стать «инженерами человеческих душ», как говаривал Иосиф, а на языке Евангелия — умножить жатву Господню... Сделаться «ловцами человеков».
Вы отвечали за идеологию и обязаны были осторожно, шаг за шагом приближать её к божественному Откровению о Замысле. Напряжённо искать Путь в Небо и великими дарами своими помогать пастырям вести по этому Пути народ. Не позволять вливать молодое вино формирующегося в условиях Антивампирии нового человека — в «старые мехи» материальной заинтересованности. «Зачем нам нужно догонять Америку, которая стоит на краю пропасти?» — в этом анекдоте тех лет — разгадка того самого трагического противоречия: убежавшие от Вавилона вдруг бросились его догонять...
Коммунизм — это свободно избранная жизнь по-Божьи в миру. Это мечта, которая, скорее всего, неосуществима полностью на грешной земле, недостижима, как звёзды. Но человек всё равно ориентируется в ночи, глядя на них.
«Не бойся, малое стадо», — это Божье благословение христианам относится и к «коммунистам верующим», сражающимся против Вампирии на стороне Неба.


«Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на Земле. Природа повелевает ему удалиться, и не замедлит сама привести в исполнение приговор.» /Мальтус/
Таким образом, мир свободной рыночной конкуренции убивает слабых и лишних, что в корне противоречит Замыслу.
«За столом никто у нас не лишний», пелось в стране Иосифа.
 

* * *

«Союз перестал существовать!», «Союза больше нет!» — откровенно ликующие вопли наших и зарубежных СМИ напоминали шабаш ведьм. Эта вселенская мистерия, катастрофа с её Родиной казалась настолько невероятной, что разум не хотел верить. Казалось, вот-вот они опомнятся, что-то случится, кого-то объявят врагом народа... Кто-то ведь должен был остановить это безумие, от которого она испытывала незнакомое, почти физическое страдание — смесь боли с яростью. Когда хотелось немедленно записаться добровольцем. И на коне в доспехах, как Орлеанская дева, именем которой когда-то нарёк её отец, сокрушить врага. Но враг был везде — не только эти то ли придурки, то ли оборотни в Кремле, не только обалдевшие от неожиданной добычи забугорные стервятники, но и этот самый народ, простые бывшие советские люди, взирающие на происходящий апокалипсис с тупым равнодушным любопытством олигофрена, у ног которого крутится граната.
«Родина моя, ты сошла с ума!» — пел Тальков, пока его не убили.
«Бойся равнодушных! — предупреждал Бруно Ясенский, — С их молчаливого согласия делаются все злодейства на земле». Но вокруг были не просто равнодушные, это были зомби. Они смотрели «Санта Барбару», жрали сникерсы и чизбургеры, радовались дешевым папуасским тряпкам и читали бульварную прессу. Что-то с ними сделалось. Это был уже не народ, а тупой, неорганизованный и трусливый табун, то ли не замечающий, что конюшня горит, то ли не желающий замечать. «А в остальном, прекрасная маркиза». Всё хорошо, лишь бы не коммуняки. Пусть всё пропадёт и сгорит, лишь бы не коммунисты... СССР, Россия, мы сами, весь мир — пусть всё сгорит, лишь бы коммуняки не вернулись...
В этой ненависти тоже прозревалось что-то мистическое, сродни гонению на христиан. «Меня гнали, и вас будут гнать»... Мир любит своё. Не дадут грешить, заставят работать, будут всё на всех делить...
Если живущим мирно народам предложат заново всё поделить — непременно начнутся войны. Если верному мужу каждый день показывать голых баб, он неизбежно начнёт шляться.
Вам надо что-то сказать миру? — Говорите! Но держу пари, вам нечего сказать!
Глаза у собственников стекленели. Глас вопиющего в пустыне. Иоанна ловила себя на том, что защищает Союз и советскую власть с религиозных позиций. Власть, в общем-то, не давала грешить! — не в этом ли ещё одна причина, о которой никто не говорил — ненависти к ней? Вернутся коммуняки и загонят в стойло заповедей.
— Ты что, коммунистка? — злобно спрашивали Иоанну во время этих споров. — Я — христианка, — отвечала она с вызовом.
Чем более трескалось здание, тем яснее проступал зловеще-мистический смысл происходящего.
Когда Господь хочет наказать, отнимает разум. Красный флаг опустили воровски, ночью. Давно, на сценарных курсах, им показали документальные кадры взрыва храма Христа Спасителя. Его взорвали красные, но такой же запредельный ужас она испытала, глядя ночью в Лужине, одна с Анчаром, по ящику, кадры спуска красного знамени. «Их» знамени. Нет, это было наше знамя! Её знамя, как и её храм. Иоанна не могла ещё в точности сформулировать понятие «наше», но «земля содрогнулась и завеса разодралась надвое»... Будто вырванное, истекающее кровью сердце миллионов их, живших когда-то, беспомощной красной тряпкой дрогнуло в агонии и мёртво повисло.
Вот оно, знамение на темени последнего секретаря... Прелюдия большой крови. Собственная реакция на увиденное тоже ошеломила. В таком состоянии, наверное, поджигают, взрывают, нажимают на кнопки и курки... «Что же вы, иуды, делаете?!» — казалось, молча кричала застывшая, как перед казнью, декабрьская Красная Площадь.
«Широко ты, Русь, по лицу земли в красе царственной развернулася...» «Цепи гор стоят великанами...» «Чуден Днепр при тихой погоде...» «Ташкент — город хлебный...». «Поднимает грудь море синее, и горами лёд ходит по морю...» — пульсировало в ней нестерпимой яростной болью.
 

«Нет, не помогут им усилья подземных и крамольных сил.
Зри: над тобой, простерши крылья, парит Архангел Михаил!»

«Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,
От Финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясённого Кремля до стен недвижного Китая,
Стальной щетиною сверкая, не встанет Русская земля?»
 

Народ безмолвствовал. Будто не было великой веры, великой истории, великой культуры и крови великих мучеников тысячелетней Православной цивилизации... Они смотрели по другой программе «Рабыню Изауру».
«Есть лишь одна страна, граничащая с Богом — Россия».
Земля, где каждая пядь полита слезами, потом и кровью собравших её, отстоявших целостность и великое право не жиреть за счёт других, осознавших жизнь лежащего во зле мира как недостойную, ведущую в вечную погибель. И защитивших, казалось, навеки свои великие просторы, где человек человеку «друг, товарищ и брат», где «хлеба горбушку, и ту пополам» где «все за одного, один за всех», где «умри, но не давай поцелуя без любви»... Где верили, что человек приходит в мир не получать, а отдавать, послужить другим, а не чтоб ему служили. И что свобода не в бесконечном удовлетворении эгоистических и плотских желаний, а в освобождении от них во имя высокого предназначения человека.
Пусть назвали свои мечты «светлым будущим», «счастьем человечества» — разве не для поиска путей к этому самому «счастью» призвал нас Господь?
Пусть заблудились, пусть не раз принимали за свет в конце тоннеля прожектор встречного поезда, который крушил многих из нас... Пусть было в нас мало веры, или не было вовсе, пусть мы ещё не нашли «спасенья узкий путь и тесные врата». Но и «широкий путь погибели», куда нас сейчас так неистово тянут... узаконенная страна Вампирия, Вожделения, Сребролюбия — эта ВВС не для нас. И если сказано, что нельзя одновременно служить Богу и Мамоне, то мы, по крайней мере, не служили мамоне — мы строили города и заводы, возделывали землю, учили детей, лечили больных, защищали Родину, писали книги и верили, каждый по-своему, в Небо.
Мы победили хищников и угнетателей, но не разглядели их оскал в нас самих. Падшее человечество перманентно беременно вампиризмом. О, как мы теперь это хорошо поняли, когда взлелеянные и призванные беречь нас охранники нас же стали пожирать, заражая «святую Русь» «болезнью к смерти».
Ну и что же теперь? Приятного им аппетита?.. «Вампиры всех стран, объединяйтесь?»
Большинство, как известно, идёт широким путём погибели. А демократическим путём был приговорён к распятию безвинный Иисус. Народ в массе своей предпочитает земные дары небесным и распинает Истину...
Вдохновение, Воздержание, Восхождение. Против Вампирии, Вожделении и Вакханалии.
Что-то глобально изменилось в мире, как после убийства, старухи-процентщицы для Раскольникова. Иоанна не убивала свою страну, но после уничтожения Союза, даже не территориального, нет, — а будто душу вынули у Родины — что-то зловеще изменилось в мире. Всё вокруг стало мертвым, катастрофически распадающимся, всё гнило и тлело, всё пахло мертвечиной. И её мучил страшный комплекс вины, как, наверное, их, стоявших когда-то в бездействии у распятия.
Данная Богом земля-мать. Святая Русь — где душа твоя? Воскреснешь ли на третий день, или так и будешь на коленях вымаливать зарплату, заглатывать мыльные сериалы и рыть себе могилу, требуя лишь, чтоб выдали поострей лопату, да накормили перед тем, как туда спрыгнуть...
 

Иль, судеб повинуясь закону
Всё, что мог, ты уже совершил?
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?
 

«Не обманывайтесь, братие: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники царства Божия не наследуют».
«Ни хищники, ни воры, ни блудники, ни лихоимцы»...
Нам были дарованы Небом просторы, чтобы враг ими подавился, не смог проглотить.
Знамя цвета крови... Куликово поле, Бородино, Севастополь, Прохоровка, Сталинград... Дмитрий Донской и Александр Невский, Сусанин, Зоя, Матросов, Неизвестный солдат и ещё миллионы неизвестных.
«Мы просвистели наш простор, проматерили дух...» Где душа твоя, Русь?
Великая богоизбранная земля «от потрясённого Кремля до стен недвижного Китая» умирала, истекая кровью, становясь просто «территорией». Непокорившаяся врагам, но распятая собственными детьми. Страна смотрела «Изауру», и красно-зелёные экраны телевизоров — миллионами вампирьих глаз наблюдали за величайшей агонией всех времён и народов. Вынести это было невозможно.
 

Гибни, Отечество, стадо покорное!
Свалка народов сгорит и сгниёт,
Знамя советское, знамя народное,
Вождь наш на рынке продаст и пропьёт...
 

Пытаясь разобраться в происходящем, Иоанна теперь часто ездила в ганин храм, где в свободное от занятий время в помещении воскресной школы происходили настоящие баталии по проклятым русским вопросам: «Что делать?», «Кто виноват?», «Был ли мальчик?» «Русь, куда же несёшься ты?..» Как когда-то в Лужине обсуждались нескончаемо и горячо вопросы чисто духовные, так теперь ганина паства дружно повернулась к политике. Ганя то присутствовал, то уходил венчать, крестить, уезжал причащать больных, снова возвращался, разрешая возникшие в его отсутствие споры. Послушница поила всех чаем с конфетами, сушками и прочими приношениями, дискуссия разгоралась с новой силой. Потом их просили освободить для детей помещение, и они продолжали спорить на платформе, в электричке, в машине Иоанны, куда набивалось пять-шесть человек. Иоанна везла их до ближайшего метро, опасаясь, что хрупкий металлический коробок салона разорвёт от эмоций. Праведных и неправедных...
Церковному начальству политизация прихожан не нравилась, но отец Андрей возражал, что если православная церковь не будет заниматься «проклятыми вопросами», то паствой займутся и уже занимаются наши и зарубежные секты.
Однако более всего, видимо, верха пугало активное неприятие отцом Андреем «свежего ветра перемен». Считающего, конечно, плюсом что открываются храмы, но когда на каждый открывшийся храм приходится с десяток открывшихся кабаков, борделей, казино и колдовских центров — радостного мало. И что из того, что теперь можно открывать рты, если при этом закрываются совесть, сердце и разум?
Похоже, разделилось и церковное начальство, появились всякие новомодные батюшки, сторонники экуменизма, консерваторы и обновленцы, проповедующие пользу обогащения как паствы, так и самой церкви. Толковали о «правах человека», «несвободе совести», заседали в парламенте, освящали банки, фирмы, заморские колесницы. Присутствовали на всевозможных презентациях, хотя отец Андрей и его единомышленники ссылались на постановления вселенских соборов, предавших анафеме нетрудовой и грабительский капитал и запретивших давать деньги в рост.
Так Ганя из диссидента стал «краснокоричневым батюшкой». Часть паствы, желающая послужить одновременно «Богу и мамоне» и кивающая при этом на ценный американский опыт, от отца Андрея откололась.
Ганя всё это переживал, говорил о «последних временах», всемирном правительстве, о нынешних и грядущих катастрофах и о возможном объединении церквей под знаменем «отца лжи и всемирного оборотня». О предвестниках антихриста, который «близ при дверях», и других признаках надвигающегося апокалипсиса, о чём ему поведал один прозорливый старец.
Но странно — отец Андрей, да и многие из его духовных чад спорили о грядущем конце с каким-то странным восторгом.
«А он, мятежный, просит бури»... «Пусть сильнее грянет буря!»...


Историческое время — болезнь, ведущая к неизбежной смерти. Поэтому его конец, наверное, для всякого верующего — освобождение. Мы жаждем подлинного, настоящего, которого в этой жизни нет. Лишь прошлое — иллюзия консерватизма и будущее — иллюзия прогресса.
Остановись, мгновенье!.. Мы жаждем встречи с Богом и одновременно страшимся её. Особенно в «минуты роковые», когда всё вокруг взывает о помощи, о спасении, когда рушится бытие, льётся кровь. И Господь, кажется, совсем отворачивается от обезумевшего мира. Когда время возвращать «долги наши». И ещё не испита до дна горькая чаша, и надо нести свой крест. И не только перед лицом Господа придётся предстать, но и перед сонмом великих, собравших, защищавших и возвеличивших богохранимое православное Отечество, которое мы позволили расчленить и осквернить рабам тьмы.
 

И прах наш с строгостью судьи и гражданина
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.
 

Будут ли они вообще, потомки у погибающей Руси? Будут ли писать стихи или их читать? Или вообще уметь читать и писать? Да и будет ли она, великая Святая Русь? Или останется просто «территория», а великий народ превратится в «умирающее население»?
«...И духовно навеки почил?..»
Кто виноват?.. Что делать? Куда несёмся?.. Не даёт ответа. Боже, спаси нас, как Сам знаешь. «Пусть сильнее грянет буря!» Последняя революция. Твой апокалипсис. Господи!..
«И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.
И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет: ибо прежнее прошло.
И сказал мне: свершилось! Я есьм Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой;
Побеждающий наследует всё, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном;
Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов — участь в озере, горящем огнём и серою; это — смерть вторая». /От. 21:1, 4, 6-8/
Не мы ли «боязливые и неверные»?
 

Какой нас дьявол ввёл в соблазн
И мы-то кто при нём?
Но в мире нет её пространств
И нет её времён.

Что больше нет её, понять
Живому не дано:
Ведь родина — она как мать,
Она и мы — одно.

Она глумилась надо мной,
Но, как вела любовь,
Я приезжал к себе домой
В её конец любой.

В ней были думами близки
Баку и Ереван,
Где я вверял свои виски
Пахучим деревам.

Из века в век, из рода род
Венцы её племён
Бог собирал в один народ,
Но Божий враг силён.

И чьи мы дочки и сыны
Во тьме глухих годин,
Того народа, той страны
Не стало в миг один.

При нас космический костёр
Беспомощно потух.
Мы просвистали свой простор,
Проматерили дух.

К нам обернулась бездной высь,
И меркнет Божий свет...
Мы в той отчизне родились,
Которой больше нет.
 

 /Борис Чичибабин, «Плач по утраченной родине». 1992г/

ПРЕДДВЕРИЕ

СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ.

Такие смешные «совковые» характеристики — «моральный облик», «хороший товарищ», «отличный семьянин», «скромен в быту», «добросовестный общественник», «правдив, честен»... А всё это означало, в сущности, одно: соблюдаешь ли заповеди?
Господь сказал: «Кто любит Меня, тот и заповеди Мои соблюдёт». Книги, песни, фильмы — были дорогой к Небу. Из них «товарищи» и умом и сердцем познавали Закон и Замысел...
Не отреклись ли их авторы-оборотни от самого Творца, поменяв на 180 градусов мировоззрение? Ведают ли, что их нынешнее «свободное творчество» — лишь «пикантная подливка» к ядовитому блюду?


Примета антихристова царства — служение человеку как Богу. Иосиф никогда не требовал служения себе, он сам служил Делу до последнего вздоха — коллективному спасению.
Не обожествление человеческой единицы, не поклонение роду, партии, нации, коллективу /муравейнику/, а лозунг: «Человек — бог лишь в Боге». Состоявшийся в Образе и Замысле.


«Получить всё от жизни» и «отдать все во имя Жизни» — две цивилизации, два мира.
«Царство Моё не от мира сего...» «Умираю, но скоро наше солнце взойдёт...»


Гонка вооружений, сменяется гонкой самых передовых технологий, обеспечивающих контроль над разумом и психикой. Поработить дух дьявольской силой, не дать вырваться из плена низменных страстей и необузданных дурных желаний... Является ли благом процветание такого богопротивного государства?
Как сказал Иосиф: «Зачем волам вытаскивать из грязи телегу, которая везёт их на бойню?»


Иллюзия якобы свободного мира, находящегося в рабстве у самого себя — модель ада, где душа тоже находится в вечном плену у собственной самости, у своей падшей природы, у непреодолённой, победившей смерти.
Эгоцентризм и самость — первородный грех, нарушивший истинные отношения между личностью и Творцом, миром, дальними и ближними.
Гордые эгоцентрики, жаждущие самоутверждения от внешнего мира, находятся у него в рабстве.
Есть одиночество внутренней полноты /в Боге/ и внутренней пустоты.


«Ищите прежде всего Царствия, а всё остальное приложится», — сказал Господь. Люди ищут «что приложится».
Господь страдал вместе со своими детьми — падшим человечеством. Пастырь, кесарь, идущий путём Спасителя, не должен пировать во время чумы, тем паче заставлять народ Божий служить себе и своим вассалам.
Точная цитата из Маркса:
«Религия — это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира подобно тому, как она — дух бездушных народов. Религия есть опиум народа».


СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Человек задуман и создан Творцом как существо единое, соборное, «соборница душ». «По образу и подобию» Божьему, Троицы Святой, единосущной и нераздельной. Собор — всеединство. Но соборность человека пребывала как бы в потенциальном состоянии и до грехопадения не реализовалась. Ибо ещё не было необходимости дробления единой человеческой души на множество отдельных душ, составивших многие поколения, сменяющие друг друга.
Даже Адам и Ева были одной плотью, Ева была сотворена из Адамова ребра. «Двое да едины будут»... Разделение на мужское и женское начала, тоже бывшее в Замысле поначалу как возможность, стало явью в результате необходимости дробления и размножения. Адам познал Еву лишь после грехопадения, и она зачала, поскольку с момента грехопадения Адам и Ева стали смертны. Разделение в результате вошедшей в мир смерти.
Смерти и дробления, размножения во имя продолжения жизни и грядущего воссоединения обновлённых, преображённых человеческих душ в Царстве Будущего Века.
Итак, смерть во имя жизни. Какой жизни? Этот мир обречён и приговорён, в том числе и ветхое человечество. Пространство и время — лишь лабиринт «дремучих дверей» — искушений, которые надо успеть каждому преодолеть за земную жизнь, чтобы изменить с помощью Неба свою ветхую падшую природу и обрести бессмертие в Царствии. Речь идёт именно о новом, преображённом бытии в Боге.
В конце концов, суть христианства — Благая весть о Царствии, о грядущем веке преображённого человечества, очищенного от греха. О трудном жертвенном пути к Нему. Поиски Христа, Который есть Путь, Истина и Жизнь — поиски Истины.
И обратно: поиски Истины — это стяжание Христа в противовес стяжанию земного царства Мамоны. Именно оно является «царствием земным», а не коммунистическая идея Светлого Будущего, за мечту о котором так часто упрекают истинных коммунистов. Здесь всего лишь очередная подмена, совершенная «отцом лжи» — считать, что стяжание земного богатства, (как правило, за счет ближнего), угодней Богу, чем самоотверженный поиск Истины за пределами личного бытия. Соблазнённые материализмом и не верящие в бессмертие «товарищи» имели внутреннее ведение о Царстве грядущего века и служили своей мечте, не требуя награды, просто по велению сердца. И в этом особая красота их подвига.
Единое богочеловечество дробится в историческом процессе на миллионы отдельных личностей — так единое тело состоит из множества клеток. И каждая «клетка» — монада, каждое человеческое «Я» несёт свою неповторимую функцию, появляется в мир в определённое время, в определенном месте, с определённым цветом кожи, принадлежащим к той или иной нации, с набором склонностей, талантов, со своей судьбой.
В каждой личности-судьбе — Замысел Божий, что и определяет в ней набор характеристик и качеств. Каждая несёт свою сверхзадачу, миссию, работающую на единую общую соборную душу БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА, на её восстановление в ином бытии в новом, преображённом виде. На Второго Адама.
Эта миссия начинается на земле и продолжится там, за чертой. Поэтому про личность, оправдывающую в земной жизни своё предназначение, сказано «Царствие Божье внутри вас есть». И что «Царство уже наступило» для избранных. Это — особое состояние души, практически не ведающей смерти.
СВЯТОСТЬ — преображённое личным подвигом и благодатью Неба состояние души (не только избранного, но и избравшего) прозревает исполнить свою сверхзадачу в едином Целом Богочеловечества. Общую соборную (все за одного, один за всех) задачу преображения, восхождения Целого и каждого в связке с этим Целым — к Небу. По дороге «к солнцу от червя»... Необходимость служения этому Целому, этому восхождению всеми своими способностями, возможностями, духом, временем, самой жизнью.
Это высокое предназначение человека прозрел и «красный мученик» Николай Островский. «Чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое»... Не гнить, не коснеть в «лежащем во зле» мире, а преодолевать его, освобождая себя и других от его гнёта, от власти князя тьмы — вот где подлинная свобода, подлинный смысл жизни, интуитивно осознанный «правоверными» коммунистами. Необходимость «выкладываться», сгореть до конца, став, образно говоря, тем горючим, которое поднимет Целое к Небу. Лишь в этом подвиге — личное спасение и преображение, дорога в Царствие. Таков Замысел Творца. Каждая часть Целого в единении, слаженности с другими частями, должна максимально «выкладываться», исполняя своё предназначение в общей работе на Целое — таков залог успешной работы не только любого механизма, но, прежде всего, живых организмов. Каждая часть, орган, клетка, обеспечивая необходимо-достаточным, с максимальной отдачей и добросовестностью исполняет своё предназначение, получая в награду воистину бесценное — ЖИЗНЬ.
На земле — земную, временную. В вечности — бессмертие в Боге. Лишь несущее жизнь получает жизнь. Всё, что «само по себе», противопоставляющее себя Целому, несущее заболевание, гибель, просто бесполезное — всякие бородавки, опухоли, разрастания — отсекаются, отторгаются. Не по причине жестокости Творца — просто они не годятся для жизни. Тем более для Царства, ибо в восхождении к нему Богочеловечества /без восхождения человечество превращается в муравейник/ — необходимо качественное преображение, индивидуальное и соборное «рождение свыше».
В отличие от статичного социального «муравейника», не имеющего выхода в вечность, являющегося САМОЦЕЛЬЮ, — принцип единого Целого, по Замыслу, является СРЕДСТВОМ, ПУТЁМ, помогающим вечно восходить к непостижимой Истине.
Это и есть великий Замысел Любви, сплавляющий индивидуальности ради жизни во взаимопроникновении и взаимопомощи. Замысел Троицы, Единосущной и нераздельной... Земной образ — Солнце, сжигающее себя во имя света и тепла, то есть жизни. Как временной, так и вечной. Животворящей всё мироздание. Максимальное «выкладывание», самосжигание каждой части во имя преображения и восхождения, соборного и личного, то есть апофеоз Любви, имеющий причиной и результатом преобразующую Любовь Святой Троицы к каждой живой части.
«Не в конвентах, не в парламентах, не в декларациях прав человека, не в построениях, или утопиях всех коммунистов и социалистов, а отцами церкви выработан этот образец бессмертного общества. В представлении лиц Св. Троицы «нераздельными», т. е. неотчуждающимися, не отделяющимися друг от друга, не вступающимися в борьбу, которая сама по себе ведёт к разрушению общества и смерти, в таком представлении союз Божественных лиц является неразрушимым, бессмертным. Представлением же лиц Св. Троицы «неслиянными» устранялась их смерть, потому что неслиянность означает устранение поглощения одним лицом всех прочих, которые при нём теряют свою личность, делаются его бессознательными орудиями и, наконец, вполне с ним сливаются, обращаясь вместе с ним в полное безразличие, в ничто »
 

Н. Фёдоров «Философия общего дела»

Мир единый и нераздельный, спаянный любовью. Замысел Святой Троицы, единого и нераздельного триединства в одном. Свободная жертвенная любовь твари к Творцу и Творца к твари, имеющие результатом воссоединение в Доме Отца. В этом — смысл исторического временного процесса, конец времён и начало Будущего Века. Если можно говорить о «начале» в вечности.
«Мудрость века сего — безумие пред Богом,» — сказано в Писании. Советская власть в глазах «века сего» была порождением безумия.
Историческая функция русского народа в российской империи, а впоследствии и в Советском Союзе — миссионерская, цементирующая, служение большего меньшим. Интуитивно прозрев эту миссию, Иосиф взял курс на Великодержавную Антивампирию. Он вообще часто следовал Замыслу интуитивно, хотя порой варварскими методами.
Революционное соборное сознание. Это — революция СОЗНАНИЯ, то самое «рождение свыше», которого требует от нас Творец как необходимого условия вхождения в Царство. Каждое «Я» — бессмертная частица будущей Богочеловеческой полноты бытия Нового Адама. Каждый из людей — лишь ЧАСТЬ, не обладающая полнотой бытия и дарований. Она жаждет этой ПОЛНОТЫ, прозревает её в Грядущем царствии, в Богочеловечестве и Творце. В Новом Адаме, нетленном, свободной любовью послушном Творцу, призванном жить в Царстве, где всё пронизано «Светом Невечерним», всё спаяно воедино Великой жертвенной Любовью во имя Жизни.
Каждая личность, не готовая свободной волей принять, выстрадать Замысел, просто неспособна существовать в Доме Отца, ибо утверждающая себя вне Замысла «самость», имеет, как говорят медики, «нарушения, несовместимые с жизнью».
Именно за «несовместимость с жизнью» Творец изгнал человека из рая, разрушил Вавилонскую башню, карабкающуюся во грехе на Небо, осудив единение в страстях.
Иосиф понял самую суть Замысла — взаимодополнение, взаимопроникновение, взаимопомощь народов, создав на этой основе своё царство, тоже «не от мира сего», ненавидимое противостоящей цивилизацией.
«Носите тяготы друг друга, и так исполните закон Христов.» /Гал. 6:2/
Мистический смысл терпения: мы все — одно во Христе. До поры до времени народ терпел беззакония князей, как бы покрывая их грех. Но ведь и нищий Лазарь терпел пирующего богача, однако богач всё-таки попал в ад! Есть, видимо, степень допустимости зла, когда терпение «во благо» превращается в попустительство. Тогда и свершаются революции.
Людям дан разум, чтобы понять; сердце — свободно избрать и полюбить.
Таланты — реализовать и послужить. Воля и время — начать восхождение. И успеть определиться за земную жизнь. Потому что «сейчас позже, чем тебе кажется».
Итак, РЕВОЛЮЦИЯ ДУХА. Жизнь Вампирии совершенно не соответствует Замыслу, здесь каждая часть не просто служит сама себе, но и заставляет служить других, оттягивая силы от общего и целесообразного, не говоря уже о преобразующем и восходящем. В живом организме такие «взбесившиеся» клетки становятся раковыми, нарушают работу Целого, которое, в конце концов, губят. Кстати, погибая сами. Они непригодны для грядущего, просто как несущие СМЕРТЬ. Вот в чём дело, а не в какой-то небесной «юриспруденции».
В живом организме, где всё взаимосвязано, жизненные сипы Целого сначала пытаются излечить плохо работающие клетки, а безнадёжно больных отторгают и заменяют новыми. Раковые опухоли, пока они не дали метастазы, хирург вырезает во имя спасения Целого... В «лежащем во зле мире», добровольно избравшем непослушание Творцу, такие операции не приводят, как правило, к ликвидации зла, а лишь ко временному оздоровлению, после чего неизбежно появляются метастазы. Отделять «пшеницу от плевел» — дело Творца, Страшный Суд в конце времён.
Цель земной жизни — СОСТОЯТЬСЯ для жизни Будущего Века, умножить Жатву Господню, помочь благодати дойти до окаменевших душ, выбрав Свет и приняв бесценный дар Неба.
Лишь то, что отдал — твоё, а не то, что съел или потратил. Отданное Замыслу вернётся к тебе сполна в новом преображённом качестве. Временное и тленное — живым и вечным.
Ну а всё, что истратил на себя сверх разумно-достаточного — ветхое, посеянное в тлен — твой проигрыш. Твоё убитое время. Всё украденное, захваченное у Целого для себя сверх разумно-достаточного — кража у самого себя, у своей судьбы в вечности. Такова революция сознания. Всякие безумные излишества, игры «в жизнь» опасны, ибо «в чём застану, в том и судить буду»...
В отличие от земных революций, пожирающих своих детей, где даже собранное в житницы служило лишь навозом для счастья «грядущих поколений» — Революция Духа — для тебя. Для каждого, свободно избравшего Свет и Истину. Ибо в свободном сплаве Огня, Тепла и Света, дающих Жизнь, самая малая частица обретёт полноценное подлинное бытие, возможное лишь в Боге.
— Кто был ничем, тот станет всем!.. — захлопал чёрными ладошками АГ.
 

* * *

Слава Богу, — октябрь 93-го уже не застал Ганю в Москве. Иоанна почти обрадовалась, что ему предложили быть настоятелем вновь открывающегося древнего монастыря на ганиной малой родине, в том самом сибирском городе, где когда-то ходил его отец секретарём обкома. Старик был ещё в здравии и памяти, жил с ганиной сестрой, внуками и правнуками, давно звал сына домой, оставаясь до конца дней убеждённым праведным коммунистом. А потом, не без влияния отца Андрея, и коммунистом верующим. В этом было что-то символическое.
Монастырь нуждался в огромной реставрации, отцу Андрею предстояло по сути заново расписывать купол и стены, нужны были помощники, ученики, иконописцы. Разумеется, рванулся ехать вместе с Ганей и Глеб — дети уже подросли. Егорка, хоть и не стал священником, как все пророчили, а совсем нежданно подался в рок-певцы, затем в бизнесмены, но на обоих поприщах весьма преуспел, как и во всем, за что брался этот когда-то чудо-ребёнок. Семье на него можно было положиться, в том числе, и материально. И Иоанна уговорила Варю отпустить-таки Глеба, сказав, что времена надвигаются смутные, лихие и так всем будет спокойнее.
В общем, эта почётная ссылка нежелательного «красного батюшки» была для Гани Божьей милостью, — так думала Иоанна, хоть и разделяли их снова несколько часов полёта, хоть они даже проститься не успели, так внезапно было приято решение. Но Иоанна радовалась — Ганя в безопасности, и Покров Божий над монастырём оградит братию от этого страшного подлого времени. Как если бы вдруг князь Андрей, князь Нехлюдов, князь Мышкин, Татьяна Ларина, Вера Павловна, Павел Корчагин, Ульяна Громова обернулись Диким, Кабанихой, Иудушкой Головлёвым, Салтычихой, Бармалеем, а первомайская демонстрация — сонмом гоголевской нечисти, доконавшей Хому Брута.
Свои картины, хранящиеся у Вари, Ганя поручил ей продать без права вывоза за рубеж каким-то меценатам из новых русских — деньги должны были пойти на реставрацию монастыря. Лишь копию «Иоанны» Ганя увёз с собой — подлинник был в Питерском Русском музее.
Иоанне он оставил в подарок пейзаж — закатные лужинские сосны, закатное небо в огненных сполохах и пылающая, уходящая в вечность тропинка.
Когда-нибудь, если смилуется и простит Господь, они пойдут рука об руку до этой тропе, чтобы уже никогда не расставаться. Пойдут навстречу Огню. Они снова будут юными, и ночная звёздная Иоанна с витым старинным шнуром в летящих в вечность волосах спустится из синей тьмы в протянутые ганины руки. И огонь охватит, поглотит их, воссоздавая в первозданном естестве, сплавляя заново разорванные половины когда-то единой плоти для нового неведомого бытия...
« Двое да едины будут...»
Вот что он хотел ей сказать прощальным своим даром, тоже предвидя двигающийся на Россию апокалипсис, а на них — неизбежную старость, немощь и болезни. Закат жизни...
Ничего не бойся, я всегда с тобой. И Он — с нами...
Она повесит пейзаж в красном углу, чуть пониже икон, и, когда станет особенно тяжко, будет повторять наизусть слова молитв, мысленно ступая по огненной ганиной тропе, чувствуя рукой его руку. И огонь постепенно охватывал её, сжигая боль и страх, и молитвенная эта тропа воскрешала снова и снова, давая силы жить.
Ганя бился над Светом Фаворским. Но «Огонь» ему удался.
Однажды в один из своих неожиданно-редких наездов в Лужино на пейзаж обратил внимание Денис. Долго молча разглядывал.
— Дарёнов всё-таки великий художник. Я бы на твоём месте это здесь не держал, мало ли что... Дарёнов — раритет, теперь особенно. Не представляю его монахом...
Наверняка он в своё время видел «Иоанну» и о многом догадывался, но никогда ни о чём не спрашивал. Денис вообще не любил выяснять отношения, «будить спящую собаку», как, впрочем, и Иоанна. Может, поэтому их брак оказался на удивление долгим. Творчески Денис уже давно от неё не зависел, научился довольно лихо лепить отечественные боевики, а потом и делать совместные постановки из жизни бывшей совковой постперестроечной и зарубежной мафии, с гонками, оголтелой пальбой и эротикой. Сразу врубился в их ритм, зрелищность, присовокупив немного мистики и психологизма, экзотического «русского духа». Нашёл хороших спонсоров, имел успех и даже отхватывал какие-то там премии. Сказалось его зарубежное детство, хороший английский, природная хватка и выносливость, умение всех заставить выкладываться на полную катушку. Наступила его звёздная пора.
Денис всё реже появлялся в Москве и вообще в России, только Лиза сообщала, что «звонил из Нью-Йорка папа, передавал привет». Наверняка, у него там были женщины, может, и другая семья, — Иоанна внутренне была к этому готова. Всё вокруг распадалось и рушилось, чего уж тут! И её всегда изумляло, когда он нежданно-негаданно, раз в полгода, появлялся в Лужине, весёлый, неизменно загорелый в экзотических заокеанских краях, с каким-нибудь редкостным дорогим вином и подарками, обнимал её: «Ну, как сама? Иди, отмойся хоть, мужик приехал!» И блаженно разваливался в кресле у камина, будто фермер, съездивший в город на пару часов за покупками. А она действительно бежала отмываться и переодеваться, и, если бы могла в то смутное время смеяться, наверное, представила бы себя глазами Дениса — одичавшую, озверевшую, с чёрными пятками и с дочерна загорелой злющей физиономией. Злющей от телевизионных новостей, которые были для неё одним сплошным криком: «Наших бьют!». И ничего нельзя сделать, кругом ложь беспросветная, предательство и маразм. Иоанна уже собой представляла взрывоопасную смесь в смирительной бочке религиозных и нерелигиозных попыток осмыслить происходящий апокалипсис. Продолжая вкалывать по-чёрному на участке и убеждая всё более нищающих покупателей «купить букетик».
Наскоро приведя себя в относительный порядок, она садилась рядом, и Денис начинал рассказывать, будто она все эти месяцы только и ждала, как Сольвейг, когда он, наконец, свалится ей на голову и отчитается о забугорной творческой командировке. Он приезжал будто из другого измерения, а они здесь, во всяком случае, она, жили будто в дьявольской мясорубке, перемалывающей всё привычное и надёжное в бесформенное кроваво-цементное месиво из осколков плоти, зданий, жизней, убеждений, идеалов, стекла и щебня. Всё летело в тартарары. Иоанна сидела в Лужине, как в окопе, сжималась в ужасе от снарядов несущейся из «ящика» информации, уже страшась его включать и ещё более — остаться в неведении.
А Денис казался гражданином мира, которому везде хорошо, при любом строе и в любой стране — была бы интересная работа, ладилось бы дело, не было бы никаких ЧП и простоев. Чтоб актёры не болели, не выёживались и не заламывали выше крыши, и чтоб погода для натуры была соответствующая. И чтоб был кассовый успех, а зритель в массе своей везде одинаков, — ему нужно зрелище, чтоб нервы пощекотать и душу — что-нибудь для души. И обязательно — хэппи-энд... Только темпы там бешеные, чуть сбой — горишь, как швед. Но зато комфорт, стабильность, с этим — никаких проблем...
Потом Денис заставлял её вспомнить, что она ещё женщина, жена, красивая и желанная, здесь тоже всё было, как прежде, слажено и привычно, как и десять, и двадцать лет назад, будто и не было никаких катаклизмов и драм в их долгоиграющей совместной жизни. А наутро он уезжал чуть свет, целовал её, едва живую после выпитого вина и бессонной ночи, отвыкшую от подобных «радостей жизни».
— Ну, я поехал, Жаннуля, в десять встреча с этим, как его... И на аэродром.
И опять улетал на несколько месяцев в заморские края. Павлин!
Однажды он попросился сходить с ней в храм и долго о чём-то разговаривал с отцом Тихоном. Смущённо, как провинившийся школьник.
Это было невыносимо — впервые в жизни она чувствовала себя бесконечно виновной перед всеми — Денисом, Ганей, Филиппом, Лизой, Артёмом, перед самой собой. Обменяться кольцами...
«И что соединено на земле, будет связано на Небесах...»
Она неловко отшутилась, что, мол, вроде бы, поздновато на старости лет, чувствуя себя ещё гаже оттого, что никогда не скажет ему правду. Плохая жена, плохая мать... Она с ужасом подумала, что если впрямь на Страшном Суде всё тайное станет явным, и ей предстоит предать Дениса перед лицом Истины, Вечности, то это и есть врата ада — вина перед теми, кто бок о бок прошёл с тобой жизненный путь, кого Господь доверил тебе жалеть и любить, перед их глазами и собственной совестью...
Он, как всегда, не стал «будить собаку» и перевёл разговор на другую тему. И она никогда не узнает, что он при этом думал, всё было совсем не так просто, бесследно ничто не прошло, и в той тридцать лет назад летящей к Москве вечерней электричке она предала не только Ганю, но и Дениса, Филиппа, Лизу, Артёма с Катюшкой, и, конечно, себя. Наша совесть будет нас обличать на том Суде, — поняла она. Словно в бездну заглянула Иоанна и молила Бога о прощении.
Только двое должны идти по огненной тропе.
Кровные узы. Узы, узы... «И враги человека — домашние его»... «Родовая необходимость». Истощиться, выложиться, взрастив собою других...
«Браки совершаются на небесах»... И только двое, он и она, сплавятся воедино на огненной дороге, только двое могут на неё ступить.
И тогда разорвётся сердце. Семья, Родина, земля... При всякой попытке взлететь Иоанна оказывалась спелёнатой этими узами. Мы все повязаны друг с другом, и надо или рвать по живому, причиняя страдания, или задыхаться в паутине, погибать от множества мелких родных и близких паучков, пьющих твою жизнь — нет, не во славу Божию, не для спасения души все эти покупки, стряпня, стирка, уборка, грязная посуда, очереди, пелёнки... И ещё — конфликты, капризы, ссоры, переходные возрасты, обиды, слезы, бессонные ночи. Всё это проклятье «в муках рожать», «в поте добывать», все эти «терние и волчцы»... Эти пошлые скучные тусовки — ярмарка тщеславия, эти дешёвые амбиции... Крест тяжкий, бремя, иго.
И тут же Крест — спасение, и «Бремя Моё легко есть». Бремя Моё — есть бремя в Боге. Здесь таилась разгадка. Милосердие и человекоугодие. Божье дело и западня.

Я оком стал глядеть болезненно-отверстым,
Как от бельма врачом избавленный слепец.
«Я вижу некий свет», — сказал я наконец.
«Иди ж, — он продолжал, — держись сего ты света:
Пусть будет он тебе единственная мета,
Пока ты тесных врат спасенья не достиг, Ступай!» —
И я бежать пустился в тот же миг.
  /«Странник» А. Пушкин/
 

Этот «некий свет» расшифрует через несколько лет Егорка Златов.
А пока... Пока при всякой попытке взлететь Иоанна оказывалась спелёнатой узами необходимости, как кокон, и все это при соприкосновении с кожей болело, угнетало, мучило. Вся её прошлая жизнь, живые и неживые идолы...
Крутые монахи... Они тоже жили в коконе постоянного послушания, но непрестанная молитва и пост делали их непроницаемыми для хищников. Они как бы законсервировались в жертвенном отдании «ветхого» в себе человека на заклание, на топливо новой бессмертной жизни, зреющей в них и в других спасающихся, за кого они пламенно молились. Прислушиваясь с восторгом, как рождается в спелёнутом жалком покорном черве их новое волшебно-прекрасное естество, зачатая светом бабочка; как формируются её мощные радужные крылья, которые она расправит, едва услышав: «Пора!». И как паутину разорвёт узы, навсегда покидая гибнущий во зле мир...
Иоанна же, особенно с отъездом Гани, едва высунувшись из кокона, чувствовала вслед за тревогой и беспокойством — бессильное отчаяние. И, наконец, всё заполнила ненависть — и к оборотням, и к покорному стаду, не понимающему, что не «вклады», а души они теряют, соучаствуя в зловещем кровавом пиршестве... И снова спряталась Иоанна. Одолевали муки совести. Что надо что-то делать, что «молчанием предаётся Бог», что «с молчаливого согласия равнодушных делаются все преступления на земле».
Прежде она такого никогда не испытывала. Вот он, пресловутый разлад с действительностью! Душа посылала сигналы бедствия. «Бывали хуже времена, но не было подлей»... Она начала понимать революционеров. «Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй...» «Звери алчные, пиявицы ненасытные!»... Кто мог выдумать, что этот чудовищный миропорядок, ежеминутно порождающий погибель и грех, нельзя менять? В отношении личных врагов — любить, прощать, пусть. Но возлюбить армию князя тьмы — призыв самого сатаны, ничего больше. Наглая ложь, которой пользуется человекоубийца со времен прародителей. «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». Ударит «Тебя», а не твоего ближнего! — «А Я говорю вам: любите врагов ВАШИХ, благословляйте проклинающих ВАС и молитесь за обижающих ВАС и гонящих ВАС.» «ВАС», а не ближнего! Не «других»!
«Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего; он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины; когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи».
Она побежала в смятении к отцу Тихону. Тот твердо подтвердил, что да, именно к личным врагам нам заповедана любовь и всепрощение. Чураться врагов Христовых, а к врагам отечества — святая ненависть. Как у Дмитрия Донского, Александра Невского и православной церкви в годы войны, собравшей деньги на танк.
— Ненависть, это как? — ошеломлённо спросит Иоанна, — Воевать?
— Это всё бесы мутят. Бесы вражды, национализма, наживы, блуда. Ещё Сергий Преподобный сказал, что наше спасение — в единении, благословил русские войска на брань. Силы тьмы — вот подлинные враги. Ракета летит, к примеру, она выпущена супостатом, чтобы убивать. И если мы не можем уничтожить врага, он далеко, недосягаем, то ракету-то сбить можем! Эти разрушители — ракеты сатаны!
— Значит, сбивать? — Иоанна была потрясена воинственностью батюшки.
— Скажем иначе — обезвреживать. Держать активную оборону.
— Но как, батюшка?
— Молись, Иоанна. Господь укажет.
Бесы. Филиппом, например, овладел бес стяжания. Перепродажа видеотехники, затем компьютеров, и вот он уже зарегистрировал фирму, открыл собственный магазин радиотехники и электроники, потом пошли филиалы, иномарки... Филя мотался по этим точкам и филиалам, ошалев от баксов, вояжей, контактов и контрактов... Пить он, правда, начисто бросил, но Лиза недолго радовалась — появился новый постоянный страх, что его убьют из-за денег, похитят детей — угрозы от всевозможных рэкетиров, и письменные, и телефонные, следовали одна за другой. Пару раз Филиппу пришлось участвовать в разборках, пока к счастью, кулачных, он ходил в тир и спортзал, изучал каратэ и восточные единоборства, а однажды был ранен в ногу. Пару раз пытались поджечь дверь квартиры.
Но Филипп от этих испытаний только борзел, стал разговаривать на «новорусском», завёл «крышу» из братвы и телохранителей бывшей «девятки», накачал мышцы, начал строить виллу в престижном посёлке — с бассейном и двухметровым кирпичным забором, настоящую крепость. Иоанне не верилось, что этот арийского вида, фирменно упакованный «качок» с ледяной сталью в глазах, жвачкой в зубах и пачкой баксов в бумажнике — её сын. Он был похож на отца, и внешне, и фанатичной страстью к «делу». И на бабку, её мать — каким-то всепожирающим внутренним огнём, до поры до времени едва тлеющим где-то в полешках души в ожидании чуда — будто в один прекрасный миг количество баксов обернётся неким качественным свершением — венцом изнурительной самосжигающей игры, в которую он всё больше втягивался.
Сталкивались они теперь обычно в дверях.
— Привет, мать, отлично выглядишь. Извини, спешу. Ты как, в порядке? — торопливый поцелуй, аромат дорогого лосьона, — Погоди, на вот тебе... Появляйся, мать... Ты там молись за меня...
Последние слова доносились уже из лифта. Тревожно замирало сердце. Баксы она обычно возвращала Лизе, она боялась этих шальных денег. Что-то ей в них чудилось нехорошее, от Воланда, но и становиться в позу, не брать, отстраняться — нет, тоже нехорошо. Взяв их, она будто снимала с него часть вины, делила грех, если таковой был. Дурная мать... «Я не воспитывала его, как надо, — сокрушалась Иоанна, — не покрестила вовремя, не водила на исповеди. Моя вина. Господи...»
Потом стала отдавать деньги Филиппа в разные благотворительные фонды, беженцам, на строительство храма, хотя и знала, что Господь не примет неправедной жертвы.
«Накажи меня, только не их...» — молилась она в страхе.
Пару раз она отлавливала сына, пыталась поговорить всерьёз. Задавала толстовский вопрос: «Ну представь, что все на свете компьютеры, рестораны, банки, тачки, Канары и Лас-Вегасы — твои. Ну и что?»
Он отшучивался: «Луну купим. Марс, «черных дыр» — парочку»...
— Дома не бываешь, ешь наспех, ночуешь в кресле... Ты — свихнувшийся игрок, Филька, ты проматываешь свою жизнь. Чёрное, чёт, зеро... Так и подохнешь среди фишек, мордой в сукно. На что разменял ты свои золотые?
— На твёрдую валюту, мать. Тебе не угодишь. Пил — плохо, вкалываю — плохо. Проиграть жизнь — это даже романтично! Выиграть ведь всё равно невозможно. Во всяком случае лучше, чем влачить. Или, может, опять вкалывать на светлое будущее? Некоторые уже вкалывали однажды, а потом пришли номенклатурные дяди, поставили это их будущее на кон и разыграли на троих. Кусок Кравчуку, Ельцину, Шушкевичу... Ну там Шеварнадзе, Назарбаевым разным по ломтю, чтоб не плакали... Лихо, да? А те чудики в тайге мёрзли. Днепрогэсы строили, кровь проливали... Ну и что, где их выигрыш, куда твой Бог смотрит? Ты ещё о народе обобранном вспомни...
— И вспомню.
— Да народ твой за этих паханов сам и проголосовал, народу надоели ваши проповеди. Он хочет жрать водку, трахаться и пялиться в ящик. Ему ваши патриоты с коммуняками хуже чумы — ещё вернутся и заставят вкалывать, сериалы прикроют, голубых со шлюхами отправят к медведям... Эротические массажистки-комсомолочки, — вон они, целая полоса... Народ ваш, мать, скурвился.
Разговор происходил на семейном ужине в честь пятилетия Катюши. Утром приходили дети, а вечером Лиза велела Иоанне непременно быть, потому что папа /Денис/ в отъезде, а бабуля со всеми в ссоре. Подруги её по бриджу как-то сразу вымерли, в доме теперь горничная — бывшая медсестра, беженка. Ухаживает за детьми и за бабулей, которой и инвалидное кресло специально из-за границы выписали, и необходимые лекарства, — всё самое лучшее. И ящик у нее со спутниковой антенной, и видак — живи не хочу. Но у бабули, как поведала Лиза, поехал чердак. Она проклинает перестройку, «продавшихся Западу Иуд», пенсию свою отсылает Зюганову, пишет статьи в «Правду» и частушки в «Совраску», а недавно приехали какие-то шустрые тётки и торжественно вручили ей новый партбилет. Бабуля у них теперь активистка, печатает на принте призывы и прокламации, вместо бриджисток у неё теперь вечно торчат какие-то пролетарии, гоняют чаи с бутербродами, митингуют, проводят среди горничной революционную агитацию, а Лизу презрительно обзывают «барыней». И детей — «барчуками».
— Какая я им барыня? — чуть не со слезами жаловалась Лиза, — Вы же знаете, мама, мою жизнь...
Ей действительно доставалось — тянула весь дом, терпела филипповы и бабулины закидоны, сводила концы с концами, растила детей и ещё как-то ухитрялась сниматься, озвучивать... А теперь получила приличную роль в театре, и передачу ведёт по телевидению, пусть пятнадцатиминутную, но для начала это очень много, и рейтинг у зрителей неплохой... Ну, да, пусть есть горничная, так без неё пришлось бы вообще ставить на карьере крест... Артём в лицее, хорошо учится. Катюша дома занимается с преподавателями, старательная... Какие ж они барчуки?
 

ПРЕДДВЕРИЕ

ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО.

Россия — сфинкс. Ликуя и скорбя,
И, обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью.
/А. Блок/
 

«В последнее время русское общество выделило из себя нечто на манер буржуазии, то есть новый культурный слой, состоящий из кабатчиков, процентщиков, железнодорожников, банковских дельцов и прочих казнокрадов и мироедов. В короткий срок эта праздношатающаяся тля успела опутать все наши Палестины: в каждом углу она сосёт, точит, разоряет и, вдобавок, нахальничает... Это — ублюдки крепостного права, выбивающиеся изо всех сил, чтобы восстановить оное в свою пользу, в форме менее разбойнической, но несомненно более воровской... Повторяю: это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии /хотя и не без участия кровопивства/ завоевать себе положение в обществе; это просто праздный, невежественный и притом ленивый забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать нищающие вокруг массы «рохлей», «ротозеев» и «дураков». /Салтыков-Щедрин/


«Юноша бледный со взором горящим» вечными вопросами больше не озабочен.
Кто виноват, ему неинтересно, а что делать, он знает сам. Купить дешевле — продать дороже, так много раз — и станешь миллионером». /В. Войнович. «Василий Чонкин»/
 

Вихорь злобы и бешенства носится
Над тобою, страна безответная,
Всё живое, всё доброе косится...
Слышно только, о ночь безрассветная,
Среди мрака, тобою разлитого,
Как враги, торжествуя, скликаются,
Как на труп великана убитого
Кровожадные птицы слетаются,
Ядовитые гады сползаются!

Дни идут... всё так же воздух душен,
Дряхлый мир — на роковом пути
Человек до ужаса бездушен,
Слабому спасенья не найти!

Где вы, певцы любви, свободы, мира
И доблести?.. Век «крови и меча»!
На трон земли ты посадил банкира,
Провозгласил героем палача...
О, кто ж теперь напомнит человеку
Высокое призвание его?..
/Н. Некрасов/
 

«Наведи, Господи, страх на них; да знают народы, что человеку они». /Пс. 9:21/


— Горе им, всерьёз полагающим, что в смертельной вселенской схватке добра со злом Господь призвал их из небытия, чтобы угостить обедом.
Им, полагающим, что Спаситель был распят, чтобы они на земле могли несколько десятков лет помусорить, поблудить, покоптить небо и погубить вокруг как можно больше природы, тел и душ человеческих... Что именно это «право» Творец оплатил на кресте Своей Кровью и мукой смертной...
Страна Пушкина, Толстого, Достоевского, Сергия Радонежского и Серафима Саровского вдруг к концу 20-го века приходит как к откровению, что то самое «фараоново рабство» за сытную жратву и есть истина!..
— «Ха-ха-ха!» — как писал Иосиф на полях библиотечных книг.


Можно быть зрителем жизненной игры, можно — участником. Можно выйти из игры — уйти спать или застрелиться. Жизнь по Замыслу — принципиально НЕ ИГРА!
Спор между двумя цивилизациями — спор о смысле жизни. Есть ли он? Или просто «жить, чтоб жить»?


Совков погубила ненависть к цепям и решёткам вместо ненависти к собственному звероподобию. Ибо «приказывают тому, кто не может повиноваться самому себе».


В дружбе гоголевского Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем уже была заложена возможность ссоры, равно как и в любви князя Андрея и Наташи Ростовой — возможность измены. При разделе наследства любящие родственники становятся заклятыми врагами. «Воловьи лужки — мои!» /А. Чехов/


Все против всех — плод «свободы». «Все за одного, один — за всех» — плод «тюрьмы народов».
Да здравствуют цепи, решётки и жезлы железные, данные нам во спасение!
ДЕМОКРАТАМ НА ЗАМЕТКУ:
«Не следуй за большинством на зло, и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды». /Исх.. 23:2/
«Даров не принимай; ибо дары слепыми делают зрячих и извращают дело правых.» /Исх. 23: 8/
«И возвратился Моисей к Господу, и сказал: о, народ сей сделал великий грех; сделал себе золотого бога.
Господь сказал Моисею: того, кто согрешил предо Мною, изглажу из книги Моей». /Исх. 32:31,33/
«И прошёл Господь пред лицом его, и возгласил Господь: Господь Бог человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный,
Сохраняющий милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвёртого рода». /Исх. 34:6-7/
«Землю не должно продавать навсегда; ибо Моя земля; вы пришельцы и поселенцы у меня». /Лев. 25:23/
«Если брат твой обеднеет и придёт в упадок у тебя, то поддержи его, пришлец он, или поселенец, чтоб он жил с тобою.
Серебра твоего не отдавай ему в рост, и хлеба твоего не отдавай ему для прибыли». /Лев. 25:35, 37/
«Приближаются ко Мне люди сии устами своими и чтут Меня языком; сердце же их отстоит далеко от Меня;
Но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим». /Мф. 15:8/


Народ в массе своей всегда кричит о праведнике: «Распни Его!», а Пилаты умывают руки.


Величие Руси не в нападении, а в ПРОТИВОСТОЯНИИ. ВЕЛИКОМ ПРОТИВОСТОЯНИИ.


Всякий сильный мира сего, пытающийся властвовать над кем-то, берёт на себя ответственность за него перед Богом. Как государство употребило свою власть над подданными — узнаем по плодам на Суде.
«Не ем, потому что повинуюсь из страха и послушания», — говорит раб. «Не ем, потому что не хочу,» — говорит тот, кто избавился от страстей и желаний, неугодных Творцу. Он — сын и наследник. То есть СВОБОДНЫЙ.
«Если кто праведен и творит суд и правду,
...жены ближнего своего не оскверняет... Никого не притесняет, должнику возвращает залог его, хищения не производит, хлеб свой даёт голодному и нагого покрывает одеждою,
В рост не отдает и лихвы не берет, от неправды удерживает руку свою, суд человеку с человеком производит правильный,
Поступает по заповедям Моим и соблюдает постановления Мои искренно, то он - праведник, он непременно будет жив, говорит Господь Бог». /Иез. 18:5-9/
«Взятки берут у тебя, чтобы проливать кровь; ты берешь рост и лихву и насилием вымогаешь корысть у ближнего твоего, а Меня забыл, говорит Господь Бог.
И вот, Я всплеснул руками моими о корыстолюбии твоём, какое обнаруживается у тебя, и о кровопролитии, которое совершается среди тебя». /Иез. 22: 12, 13/
«Князья у неё как волки, похищающие добычу; проливают кровь, губят души, чтобы приобрести корысть.
А пророки её всё замазывают грязью, видят пустое и предсказывают им ложное, говоря: «так говорит Господь Бог», тогда как не говорил Господь.
А в народе угнетают друг друга, грабят и притесняют бедного и нищего и пришельца угнетают несправедливо.
Искал я у них человека, который поставил бы стену и стал бы предо Мною в проломе за сию землю, чтоб Я не погубил её, но не нашел.
Итак, изолью на них негодование Моё, огнём ярости Моей истреблю их, поведение их обращу им на голову, говорит Господь Бог.» /Иез. 22: 27-31/

СЛОВО АХА К ПАСТЫРЯМ:

Если бы вы действительно радели о властях страны, о сильных мира сего, то после вознесения молитв об их здравии, читали бы ежедневно перед высокопоставленными исповедниками главу о богаче и нищем Лазаре и другие поучительные места из Евангелия, вразумляя властителей, что «хищники», пользующиеся на земле благами несчетными, в то время как у их ног сидят голодные нищие, лишаются Царствия. Что «кому много дано, с того больше спросится». Что вверенное им стадо принадлежит Господину. То есть его надо заботливо сохранить и приумножить, а не тащить к себе на кухню.
Рыба тухнет с головы. Каков пастырь, таково и стадо. Но оборотничество, к счастью, обратимо, ибо нельзя убить Закон в сердце. Поэтому Господь сказал: «В чём застану, в том и судить буду». Многое зависит от Головы, пастыря, не может быть здоров организм, у которого больна голова. На неё и снизойдёт прежде всего гнев Неба. Гильотина — лучшее лечение для неизлечимо больной головы.
Всё встанет на свои места, когда вы поймёте, что Антивампирия Иосифа была всего лишь средством, а не самоцелью.
Коммунизм — следующая ступень восхождения, он достижим для избранников Неба. Он уже ближе к Царствию, но тоже средство. Цель — вечное восхождение к недостижимой Истине.


Душно стало на Руси — пахнет замусоленными купюрами, спермой, тленом и кровью...


«Господа» — над кем? Народ Великой Руси по призванию должен подчиняться лишь Господу и Его священству. И мирской власти, если она не требует отдавать Божье. Всё прочее — грех человекоугодия, идолопоклонства, каковыми являются служение чужой похоти.
«Служить бы рад — прислуживаться тошно»...


Святой говорит: возьми всё. Гуманисты и социалисты: возьми лишнее. Вампир: ничего не отдам и тебя сожру при первой возможности.


Бог был бы бесконечно одинок, если бы не был Троицей. Человек «по образу и подобию» одинок, пока единица не станет ЕДИННИЦЕЙ — единое Богочеловечество в Доме Отца.


Иосиф — укротитель мирового зла, а СССР — осаждённая крепость, жившая по законам военного времени.


«И какой же русский не любит быстрой езды?» — Тот, на котором едут.
Например, Хома Брут под ведьмой.

Юлия Иванова. «Дремучие двери». Т 1. С. 499 «Есть такая сказочная фраза из восточных легенд: «Я раб лампы». Так вот, эти слова я с полным правом могу отнести к себе. И точно так же, как и джинн, я, действительно, всемогущ. Я могу всё». /Телеведущий Дм. Дибров, «раб лампы»./
— Наш человек, — кивнул АГ чёрной головкой в белой панамке.


Что вы будете делать, когда на ваших глазах прежде милые, добрые, интеллигентные и порядочные люди вдруг превратятся в зверей? Одни оцепенеют от ужаса, ну а некоторые тоже начнут потихоньку звереть, огрызаться и кусаться.
 

За великий Советский Союз!
За святейшее братство людское!
О Господь, Всеблагой Иисус!
Воскреси наше счастье земное.
О, Господь, наклонись надо мной.
Задичали мы в прорве кромешной.
Окропи Ты нас вербной водой,
Осени голосистой скворешней.
Не держи ты всевышнего зла
За срамные мои вавилоны, —
Что срывал я Твои купола,
Что кромсал я святые иконы!
Огради! Упаси! Защити!
Подними из кровавых узилищ!
Что за гной в моей старой кости,
Что за смрад от бесовских блудилищ!
О Господь, Всеблагой Иисус!
Воскреси моё счастье земное.
Подними Ты мой красный Союз
До Креста Своего аналоя.
/Ник. Тряпкин/
 

Последнее десятилетие века и тысячелетия — триумфально-показательный процесс в защиту Иосифа. Кто теперь посмеет всерьёз говорить о каких-то сфабрикованных процессах, несуществовавших врагах и о Сталинской паранойе? Откуда же сейчас, полвека спустя, взялась, полезла изо всех щелей эта нечисть — имя им легион? В одночасье всё на куски разодравших. Этот нынешний апокалипсис мы могли бы иметь 80 лет назад, если бы не вцепившийся в бороду Черномора Иосиф...

Но между тем какой позор
Являет Киев осаждённый?
Там, устремив на нивы взор,
Народ, уныньем пораженный,
Стоит на башнях и стенах
И в страхе ждёт небесной казни;
Стенанья робкие в домах,
На стогнах тишина боязни.
И видят: в поле меж врагами,
Блистая в латах, как в огне,
Чудесный воин на коне
Грозой несётся, колет, рубит,
В ревущий рог, летая, трубит…
То был Руслан. Как Божий гром,
Наш витязь пал на басурмана;
Он рыщет с карлой за седлом
Среди испуганного стана.
Где ни просвищет грозный меч,
Где конь сердитый ни промчится,
Везде главы слетают с плеч
И с воплем строй на строй валится...

Тогда Руслан одной рукою
Взял меч сражённой головы
И, бороду, схватив другою,
Отсек её, как горсть травы.
«Знай наших! — молвил он жестоко, —
Что, хищник, где твоя краса,
Где сила?»... и на шлем высокий
Седые вяжет волоса.
/А. Пушкин/
 

Божий Закон хранится в соборной памяти народа, в его соборном сердце, и народ может разрушить всякую материальную и социальную церковность, если они не соответствуют его памяти и представлению о Высшей Правде.


Революционеры ДУХА.
Восстание «горячих» против искажения образа Божия чиновным духовенством, против неверного представления об этике и Законах Неба привели к революции 17-го года. Это была не экономическая и не политическая, а религиозная по сути революция — «за лучший мир, за святую свободу». «Лучший мир» не подразумевал буржуазность, дурную количественную бесконечность, полное для всех корыто, а «святая свобода» — отнюдь не право жрать брата и блудить. Религиозная революция не против Бога, а против искажённого, уродливого представления о Боге, вошедшего в противоречие с Писанием и Законом Совести. Рабская бескрылая инертность по отношению к «лежащему во зле» миру не имеет никакого отношения к истинному христианству, которое революционно, действенно и возвышенно в своей сверхзадаче формирования воинства Христова, Богочеловечества, его соборного восхождения к Царствию. Дитя этой РЕВОЛЮЦИИ ДУХА — новый Адам, призванный жить в Царстве Света.
Революционеры духа отвоёвывают время для Дела Божия. Освобождают время из-под ига материи, превращают время в вечность.
Они освобождают и преобразуют самое материю свободным творческим актом — в «пароходы, строчки и другие долгие дела...»
В Красоту, Добро, Свет. «Сейте разумное, доброе, вечное...»
 

* * *

Все уже сели за стол роскошный по меркам одичавшей в глуши Иоанны, а свекровь наотрез отказывалась выехать из своей комнаты на забугорном кресле и присоединиться к застолью. Уговорить бабушку предстояло Иоанне.
— Мать, бронежилет надень, — посоветовал Филипп, — У неё там «Аврора» под койкой.
Свекровь молча смотрела на Иоанну с видом партизанки, которую хотят «расколоть» враги. Помолодевшая, ухоженная, она сидела в комфортном своём кресле и слушала кассету с тогда почти запретными советскими песнями. Иоанна молча прикоснулась губами к пергаментной сухой щеке, пахнущей чем-то знакомо-далёким. Неужто «Красная Москва»?
 

Наши нивы глазом не обшаришь,
Не упомнишь наших городов,
Наше слово гордое «товарищ»
Нам дороже всех красивых слов, - старательно выводил Поль Робсон...
 

Она вдруг неожиданно для себя рухнула на свекровьину грудь и разрыдалась,
«Господи, что же мы натворили!.. Как же больно. Господи...»
Потрясенная свекровь, обретя дар речи, сказала, что это лучшая минута в её жизни — знать, что хоть один в её семье оказался не предателем. Что покойный отец Дениса очень бы этому порадовался, а вот отчаиваться не надо, народ уже встаёт с колен и «снова будет небо голубое, снова будут в парках карусели...».
Иоанна вовсе не была такой оптимисткой и не могла остановиться, оплакивая убитую свою страну — ту, священную, а не ее тело Руси, требующее средств для потребительской жизнедеятельности, ничего больше.
Кто бы мог подумать, что их давний конфликт со свекровью разрешится на идеологическом уровне! Они неожиданно оказались по одну сторону баррикад, с одним великим общим горем, общим активным неприятием нового порядка и фанатичной готовностью вместе «встать грудью». Ещё не зная, за что, но точно зная, против чего.
 

А путь и далёк, и долог,
И нельзя повернуть назад,
Держись, геолог, крепись, геолог,
Ты ветру и солнцу брат, — подпевали они тонкому девичьему голоску, обнявшись.
 

— А знаешь, наш Христос был тоже коммунистом, — сказала свекровь.
«Наш Христос!..» Воистину, неисповедимы пути Господни...
В дверь просунулась катюшкина мордочка.
— Бабушки, мы вас ждём...
— Да, бабушки, — вздохнула свекровь, — И ты вот теперь бабушка, поседела... Думали разве мы с тобой, чтоб такое под конец жизни... А ведь он предупреждал — и насчёт обострения классовой борьбы, и враждебного империалистического окружения, у меня всё выписано. А мы не верили, смеялись... Паранойя, мол... Вон пятая колонна из лагерей повыходила, страну разворовали, разорили и бежать... Выродки!
За столом они сидели рядом. О политике договорились молчать. Пили за Катюшу, за Лизу, обеих бабушек и три последних поколения Градовых. Филипп пил только сок: — Я теперь, мать, не алкоголик, а трудоголик, — улыбнулся он, поймав её взгляд.
— Ну, а мы выпьем за победу, — сказала захмелевшая свекровь, подмигивая Иоанне, — За НАШУ победу!
— Шкаф давно продан, граждане, — отозвался Филипп, — есть никелированная кровать с тумбочкой.
— А потом этого гада шлепнули, — злобно парировала свекровь. — Кадочников шлёпнул, помнишь? Именем преданного советского народа...
— Бабуля, ты ж обещала! — Катюша сунула ей в рот банан.
— Бизнес этот твой - наркотик, наваждение, — шептала тоже захмелевшая Иоанна, подсев к сыну. — Не перебивай, нам не так часто удаётся поговорить. Я знаю, что плохая мать, я очень виновата перед тобой... Не сумела научить главному, а может, этому и нельзя научить, не знаю... — Она гладила колючие, модным ёжиком, светлорусые волосы сына и совсем растрогалась, когда он, как в детстве, потёрся об её руку щекой, — Об одном прошу — остановись. Вспомни, ты не теннисный — туда-сюда мячик, не кассовый аппарат и не мешок с зелёными. Менять жизнь на баксы всё равно что забивать бриллиантом гвозди... Остановись, приезжай ко мне, попробуем разобраться вместе...
— Ты, ма, когда-либо крутила хула-хуп? Чуть остановишься — обруч на земле.
— Ну и крути, пока сам не рухнешь. Крути «до дней последних донца», так что ли?
— Не крутить, а светить надо, верно, мама? — подсела к ним Лиза, — Я ему всё время говорю: займись чем-то для души. И чтоб не так опасно.
— Богадельню открыть? — фыркнул Филя.
— Зачем богадельню? Вон Савва Мамонтов железные дороги строил...
— И то ли умер в нищете, то ли застрелился...
— Ну, я сейчас неплохо зарабатываю, нищета тебе не грозит. Могу и больше. Даже Артём у нас теперь звезда. Кстати, мама, не хотите нам писать тексты?
Лиза снова была в форме, похудела, стала прекрасно одеваться. Вместе с Тёмкой, хорошеньким, раскованным, и в то же время необыкновенно взрослым для своих одиннадцати — они неплохо смотрелись в передаче «Сынки-матери», разыгрывая разговорный мини-спектакль на самые разные темы. Собирались в ближайшее время подключить и Катюшу.
— А вправду, баба Яна, зачем нам чужие авторы? — сказал Артём, снимая семейное торжество видеокамерой, — Плати им, да ещё тексты пишут — язык сломаешь. Будет у нас семейная передача, а?
— Фарисейство, — буркнула свекровь,« — Мы с мамой идём покупать меховую шубу... Гуманно ли убивать бедную норку?» Дискуссия на тему. А зрители в это время кошек жрут, потому что больше нечего. Ваше благополучие построено на костях народа и народ вас будет судить.
— Тебя первую, бабуля, — беззлобно усмехнулся Филипп, — Вот, скажут, расплодила буржуев!..
— И правильно скажут. Разве мы, комсомольцы, такими были? А потом переродились, омещанились... Тряпки, ковры... «Оттепель» эта дурацкая, диссиденты. Никита со своими разоблачениями. Доразоблачались. Мало их сажали! Отстань, Катька, — та снова пыталась обезвредить революционерку куском банана.
— Ты же сама рассказывала, что и вас с дедом чуть не забрали...
— Да я бы сама попросилась сидеть до конца дней, только б наши вернулись. Думал ли дедушка, что его дети и внуки позволят развалить Родину, предадут идеалы и будут помогать изменникам дурить народ!
— Бабушка, ты же обещала...
— Шлюха продажная ваше телевидение, и интеллигенция ваша — говно, правильно Ильич сказал — «Говно нации»!... Кто платит, под того и ложатся...
Артём в азарте снимал разбушевавшуюся Градову-старшую.
— Бабуля, не митингуй, — Филипп невозмутимо щёлкал Катюше орехи, — Здесь дети.
— Дети!.. Что они видят, ваши дети? Сникерсы, тампаксы, нимфеток полуголых. Детоубийцы!
— И так всю дорогу, — жаловалась Лиза, — Вы уж приезжайте почаще, с вами она как-то ладит... Ну, откуда у жены дипломата такая классовая ненависть? Прямо боюсь — отравит или бомбу подложит, они что старые, что малые. Ну рухнуло — мы-то причём?.. А вообще-то она права во многом. Что-то не так, да, мама?.. Несёт нас, несёт, а куда вынесет — и думать не хочется. Страшно, и детей жалко... Давайте споём? — предложила она громко.
— Отпустите меня в Гималаи? — скривилась свекровь. Но Лиза, умница, затянула тоненьким своим серебристым голоском:
 

Вы слыхали, как поют дрозды?
Нет, не те дрозды, не полевые...
 

Подтянула Иоанна, подтянул и Филипп, все время пытавшийся разыскать какого-то «Сергеича» по мобильному телефону. Помягчев, замурлыкала и свекровь — песня была, что называется, «в десятку».

Шапки прочь — в лесу поют дрозды,
Для души поют, а не для славы...
 

Спели «Дроздов», «Эх, дороги», потом «Когда весна придёт, не знаю», «На дальней станции сойду», по просьбе именниницы — «Крутится-вертится» и, конечно же, «Катюшу». Потом Артём продемонстрировал на экране, что у него получилось.
— Дурдом, — сказал Филипп.
— И в самом деле, — думала Иоанна, — Каждый — сам по себе, говорит своё и никто никого не слушает. Одна Лиза всех объединяет. Что-то в ней такое...
По настоянию Иоанны Лиза с Филиппом повенчались. Лиза водила детей по воскресеньям в храм, причащала, но скорее из суеверного страха не прогневать некие высшие силы в это криминальное нестабильное время. Для неё вопросы веры не были мучительно-острыми, как для Гани, Иоанны, той же свекрови. Лиза просто жила по-Божьи, легко, как дышала, связанная со всеми своими, чужими, с природой, со всем миром какими-то незримыми нитями. Ей было всё про всех интересно знать, она пыталась понять другого, жалела, сочувствовала, помогала, она была из той редкой породы, для которой приветствие «Как жизнь?» — действительно требует обстоятельного ответа на вопрос, а не просто дань вежливости. Эти дары сопричастности, требующие от Иоанны невероятных усилий, были Лизе даны изначально. «Господи, что бы мы без неё делали?» — думала Иоанна. Семья их, несмотря ни на что, производила в эти годы «катастройки», когда «волосы застревали в горле», «кровь вставала дыбом» и « кости стыли в жилах», впечатление вполне удачливой. И экспортный Денис, и преуспевающий Филипп, и Лиза с детьми, вполне воспитанными, «воцерковлёнными», без буржуазных замашек. Да и свекровь с её новым умопомрачительным креслом...
И всё же было что-то тревожно-нехорошее, воландовское и в этом кресле, и в треньканье мобильного телефона, и в артемкиной видеокамере. И в показанных в новостях кадрах то бомбардировки Ирака, то какой-то тусовки, до тошноты пошлой, обжирающейся и пресмыкающейся, то бала юных элитных отпрысков в бархатных, декольтированных платьицах, с драгоценностями на детских шейках, в чудовищной, до наглости назойливой рекламе, в злобном и, к сожалению, вполне заслуженном комментарии свекрови и присоединившейся к застолью её приятельницы-хирурга, объявившей, как о конце света, что скоро медицина станет платной и дорогостоящие сложные операции уже сейчас простым гражданам недоступны — во всём этом действительно был какой-то второй план с мельканием хвостов, копыт и говорящих чёрных котов.
— Между прочим, Егор Златов, этот ваш блаженный, бард этот — ну всё про свечу пел... — теперь, между прочим, шинмонтаж открыл. Наваривает, резину меняет... Полный примус валюты. Я недавно гвоздя поймал, заехал, смотрю — Егор. Что, — спрашивает, — изволите? Варим, парим, заколачиваем... И работнички у него — ребята из ансамбля. Пашут, между прочим, не слабо. Не веришь — адрес дам. Дать? Споёт тебе блаженный, что не в деньгах счастье...
Неужели «И ты, Егор»! Иоанна хотела позвонить Варе, справиться, но так и не позвонила. Варя в последнее время тоже пребывала в некоторой эйфории — как же, восстанавливаются церкви, можно издавать и продавать любую религиозную литературу, вести православные кружки /чем она и не замедлила воспользоваться/. Можно присутствовать на богослужениях прямо дома, во время телевизионных трансляций, и лицезреть сильных мира сего со свечками в руках. Варя развила бурную деятельность после отъезда Глеба, увлекшись идеей восстановления монархии.
Иоанна соглашалась — да, новые церкви и вожди со свечками — всё это прекрасно, но мерещился почему-то опять же булгаковский Иванушка Бездомный, в кальсонах и рваной толстовке, с бумажной иконой и венчальной свечой. Гонимый силами тьмы.
Последнее время даже варины восторженные охи-ахи стали ее раздражать, не говоря уже о реакции на происходящее других знакомых, с которыми она иногда по необходимости встречалась. Да что они, слепые? С ума посходили? Потом она устала спорить до хрипоты, проклинать, негодовать, выслушивать в ответ такие же яростные злобные обвинения в консерватизме, большевизме, фашизме и идиотизме. Пришли весна, лето 93-го с привычными огородно-цветочно-торговыми хлопотами. Пенсии ни на что не хватало, всё дорожало — небольшой её цветочный бизнес выручал, хотя уже появились в продаже роскошные голландские розы, хризантемы, лилии, постепенно вытесняя знакомых цветочниц из Сочи, Киева, Кишинёва с их размокшими картонными коробками. Всё уже становился круг покупателей, многие из прежних клиентов — учителя, инженеры, врачи, даже актёры — теперь спешили мимо, пряча глаза. Появились бритоголовые в вишнёвых пиджаках, бледнолицые в чёрных пальто до пят, их субтильные, донельзя костлявые подружки в дорогой коже с подрумяненными скулами и скрипящими коленками.
Чтобы выдержать конкуренцию с забугорией, приходилось делать всё более замысловатые букеты с целлофановыми выкрутасами и бумажными лентами. Появились бедняки, выпрашивающие косточку на суп, и дети, промышляющие гнилыми персиками, группы каких-то то ли афганцев, то ли десантников «под мухой», время от времени крушащих прилавки, омоновцы с автоматами и собаками — в поисках наркоты.
Но в дикий рынок она, можно сказать, вросла безболезненно, если не считать этого нарастающего ощущения разваливающегося жизненного пространства, цепной реакции распада всего и вся. Подземный гул вселенской катастрофы, разверзающейся бездны, готовой поглотить эти вишневые пиджаки, пирамиды киви и бананов, яркие папуасские прилавки вместе с вальяжными покупателями, черноволосыми продавцами, бомжами, голодными попрошайками и натасканными на наркоту псами. И ещё качающих какие-то права совков, не понимающих, что «случилось страшное», что разбужены «уснувшие российские бури, под которыми хаос шевелится». И вообще — «молилась ли ты на ночь, Дездемона?»
Повальное всеобщее безумие, бубонная чума, кромешная богооставленность и махровая бесовщина. Несмотря на весь этот внешний религиозный «ренессанс», депутатов в рясах, батюшек, благословляющих биржи и презентации. Среди порнухи, рекламы и боевиков по ящику — отрывки из богослужений и «жития святых».
Возвращалась она с рынка под вечер, смертельно вымотанная, сразу же вела гулять застоявшегося голодного Анчара. Кормила принесёнными с рынка отходами, потом до темноты делала «аварийку и неотложку» — дела, которые не могли ждать, — полить, прополоть, срезать на завтра цветы. И уже около одиннадцати за наскоро приготовленной, что Бог послал, едой, смотрела последние новости — очередную серию ужастика. Уповая — хоть бы что-нибудь случилось, вмиг и разом, как отцовская гневная оплеуха. Но тщетно. Расшалившиеся дети пошли вразнос. Оказывается, и хаос жил по своим кромешным законам. Она переключала программы — мимо дебильных сериалов, полуголых извивающихся поп- и рокзвёзд, импотентов-политиков, способных разве что держать свечку — в храме или в спальне — без разницы... Мимо насосавшихся, как клопы, косноязычных амбалов, сильных мира сего... Попадались в кадре знакомые лица — вот они, вчерашние приятели и приятельницы, братья по киношному цеху, много лет бок о бок, душа в душу — совместные съёмки, озвучение, монтаж, вечеринки, просмотры, неприятности, сплетни, анекдоты, брюзжание по поводу всяких главков, которые «не пущали», клали на полку, вырезали... И всё-таки фильмы выходили, игрались спектакли, печатались книги, и многое в общем-то, было можно, только не сразу, не напролом, хорошенько подумав. Потом скандальные съезды, перевороты — блинов на сковородке, всякие «хватит» и «долой», хозрасчёт, гласность и «это сладкое слово «свобода»... Ну и что?
Кто из них, какие нетленки создал или сообщил миру по сравнению с проклятым «застоем»? «Метили в коммунизм, попали в Россию». Всё в одночасье рухнуло. Откуда эта патологическая звериная ненависть к Родине, к бывшим охранникам её безопасности, которые пусть излишне бдительно, смешно и по-дурацки, но худо-бедно несли свою службу, охраняя вас и ваше жизненное пространство от вас же самих? Выплеснуть помои со дна души на головы граждан безо всякой цензуры — разве не кайф! И за это ещё приличные гонорары в валюте, по миру прошвырнуться, в казино сыграть, стриптизы там всякие, ночные клубы... Как сказал один покойный бард. Царство ему Небесное: «пусть во время Октябрьских волнений погибли женщины и дети, зато я теперь могу поехать в Париж...».
Воландовский сеанс черной магии. Переодевшись в заграничное тряпьё, граждане топали модными туфлями, хватали сыплющиеся с потолка червонцы, а воландовская свита потешалась над ними. И уже к вечеру забегали по стране босые полуголые личности, червонцы-ваучеры и глубоковские миллионы обернулись бумажками, заполыхал огнём, казалось, незыблемый дом — осквернённый нечистью
Чубайс на оба ваших дома. По ящику мелькали знакомые лица «кающихся». Чиновников, писателей, актёров, больше всего номенклатуры. Жгли партбилеты — ритуальный пропуск на «пир богов». «Да мы никогда», «Да мы всегда»... Прокатилась волна самоубийств «товарищей», не выдержавших вакханалии. И никто не заявил: «Если считали систему столь ужасной и преступной и молчали, пользуясь всевозможными благами и помогая её укреплять, значит, подлецы вы, братцы! И каяться вам надо перед людьми и Богом до конца жизни, а не ходить в мессиях. А если полагали, что огромная страна, своим иным образом жизни бросившая вызов всему прочему миру, — может быть святой в условиях жесточайшей холодной войны и враждебного окружения, — значит, идиоты, и надо до конца дней лечить головку.»
Кру-угом, на сто восемьдесят градусов! И как дружно...
Вспомнился ей Хан, смерть Лёнечки, её злополучный очерк. Сегодня так, завтра эдак — как прикажете... Сегодня — Мальчиш-Кибальчиш с его «военной тайной», завтра Плохиш с бочкой варенья... И надо же, юмор Князя тьмы — ребята из одной семейки. Гайдары. Преемственность поколений. Воистину в чисто вымытый дом вселяется семь бесов. «Теплохладная» номенклатура несколько десятилетий под видом элитных цыплят вызревала в змеином инкубаторе, и, наконец, дождалась своего часа. Вылупилась! И теперь после долгого вынужденного поста, пребывания в «благочестивой скорлупе», сдерживавшей змеиные инстинкты — расползлась, пожрав собственную скорлупу, по стране. Шипя, жирея, наглея... Всё менее интересные, до ужаса пошлые и откровенно-звероподобные, карикатурные, и всё же страшные именно этим своим вдруг всенародно разверзшимся «подпольем» — гады. И выводок этот с ядовитыми жалами и шипением про «демократию и права человека» был откровенно антиправославным, антихристианским. Против всех заповедей разом.
Ворошили какие-то стародавние события, лили ушаты грязи на покойников, устраивали откровенные телевизионные шабаши с убиением животных и символическим поеданием трупов и вполне серьёзно провозглашали, что вся многовековая история поисков Истины ни хрена не стоит, а истина — в баксах, в презентациях, в вояжах, тампаксах и газете «Спид-Инфо».
Пакостили, расшатывали и смывались. Кто за бугор на постоянное жительство, кто «читать лекции», честно отработав право на сладкую жизнь. Обратно возвращаться в «освобождённую от коммунистического рабства» страну не спешили. Только единицы ужаснулись содеянному и повинились.
«Метили в коммунизм, попали в Россию...»
Мелькал порой в детских передачах со своими насекомыми Антон Кравченко /слава Богу, без плевков в прошлое/. Просто человек радовался, что теперь можно самому что хочешь издавать, были б деньги. Но последних, видимо, всё же не хватало, и Антон надолго исчез, по слухам, вместе с женой отбыв куда-то в забугорье — Нину пригласили для научно-исследовательской работы то ли в университет, то ли в лабораторию.
Мелькала разбогатевшая и раздобревшая на бесконечных презентациях Регина, хозяйка картинной галереи, а может, и не одной, со своими вернисажами, новоиспечёнными «гениями» и мемуарами о «властью гонимых», но ею, Региной, хранимых, в том числе и о Дарёнове. Потом исчезла. Совсем. Регину убила какая-то шпана по дороге от гаража к дому — не из-за шедевра — из-за шубы. Даже не норковой, обычный мутон. Удавили обрывком провода, выдернули серьги из ушей, сапоги сняли, шубу и что-то ещё. Иоанна больше слушать не смогла, выключила «Криминальную хронику», сидела неподвижно, уставившись в мёртвый экран. «Та» Регина в серебристо-брючном костюме живо и пронзительно улыбалась из прошлого.
— Господи, что же это... Сделай что-нибудь. Господи!..
В их жизнь вполз ужас — душа кричала об опасности, счётчик Гейгера где-то в глубине стучал с бешеной скоростью. Хотелось забиться в нору поглубже, обхватить руками колени и тихонько поскуливать от страха. Их насильно втянули в какую-то кровавую игру с неизбежным проигрышем, где вместо карт и фигурок — живые люди, а вместо доски — изнаночное подполье.
Спасала Иисусова молитва, постоянная, сердцем, как учил Ганя. И его прощальный подарок — закатная дорога в вечность. Она ступала на неё и чувствовала, что Ганя рядом — его тепло, дыхание. Смилуйся, Господи... Впереди был Огонь, он разгорался ярче с каждым их шагом, и страх оставался там, позади. Разбуженный шевелящийся хаос клубком гадов откатывался вместе со страхом. Хаос боялся Огня и отступал. И она понимала, что этот хаос-страх — в ней, внутри. И чтобы сжечь, спалить его, надо тоже шагнуть в костёр.
«Мы спасёмся, выйдем, но как бы из огня...» «Не бойся, малое стадо».
 

ПРЕДДВЕРИЕ

СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ

«Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего; он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истинны; когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи.» /Иоан. 8:44/
Князь тьмы, то есть «отец лжи» — великий путаник. Руси предстоит многотрудное блуждание по дремучему лабиринту «дверей» — российских путей к Небу, представлений о Небе, заблуждений и интуитивных откровений свыше. Надо отделить Слово от идеологии правящей власти, всегда толкующей Слово в свою пользу не без помощи части духовенства. Предстоит отделить зёрна от плевел. Прежде всего, при духовном делании, восхождении соблюдать три ступени ПОДЧИНЕНИЯ:
Тело — подчинить разуму. Разум — духу. Дух — Богу. Дабы с самого пика, возгордившись, не свалиться к подножию.


Бедные неразумные овцы, получившие свободу разрушить ограду, растоптать пастырей, подавить друг друга, скитаться по горам без присмотра, падать в пропасть и служить пищей волкам...


Коммунисты-верующие — от каждого по талантам /притча о талантах/, каждому — хлеб насущный. Величайшая христианская добродетель — послушание — тоже вполне соответствовала сути иосифовой Антивампирии. Послушание кому? — ответ на этот вопрос определит судьбу Иосифа в вечности. Судя по плодам — стоит лишь сравнить «товарищей» с «новыми русскими» («в крутую» «всмятку» и «в мешочек») — ответ однозначен.
Советскую власть разрушила, накапливаясь, критическая масса коллективного греха.


«Если вы не будете заниматься политикой, то политика займётся вами». /Бисмарк/


— Революцию надо было делать, чтобы спасти богатых от пленения Вавилонской блудницей, а бедных — от зависти к ним.
Борьба должна быть не классовая, не национальная, не политическая, не религиозная, а всего БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА с князем тьмы. Во имя свершения Замысла — Новый Адам в Доме Отца. Верующие под Царствием понимают Дом Творца, неверующие — светлое будущее нового преображённого человечества. Или просто «помнят долг», что уже очень много.
«НАШИ» — все, кто верит в «высокое призвание» человека. Кто никогда не продаст ТАЙНУ за «бочку варенья». Кто не променяет «первородство на чечевичную похлёбку».
То, что одна цивилизация с библейских времён почитает «первородным грехом», болезнью к смерти /похоть плоти, похоть очей и гордость житейская/, вылечиться от которой — цель и смысл земной жизни, — другая цивилизация почитает за смысл и цель. Саму болезнь — со всевозможными тяжёлыми осложнениями /чем больше, тем лучше/ — обрастание вещами, домами, счетами, страстями — пудовыми гирями, не дающими взлететь.


«ЗАПРЕЩАЕТСЯ ЗАПРЕЩАТЬ!» — лозунг сатаны. Одна цивилизация вслед за «отцом лжи» объявляет запреты нарушением «прав человека», а другая — предписанным врачом строгим больничным режимом, лечебной диетой во исцеление, надписью на флаконе: «Осторожно — яд!». На сигаретах: «Минздрав предупреждает».
Для одной цивилизации излечение — пустота ада. Для другой — подлинная СВОБОДА. Вот где проходит черта разделения, а не по анкетным данным: материальное положение, национальность, партийность, вероисповедание, место жительства... Суд будет по СОСТОЯНИЮ СЕРДЦА, ибо Господь сказал:
«Дай Мне, сыне, сердце твоё»... А не удостоверение личности.


Ненависть оборотней к коммунистической идеологии сродни ненависти к христианству тех, кто ищет зеленой улицы и оправдания своему праву «болеть к смерти». «Бремя Моё легко есть...» Коммунистическая идеология тоже была легка для жизни. Народ находился в послушании у власти, имел «хлеб насущный», был освобождён от дурной рекламной «количественной бесконечности» желаний. И противостояние Вампирии /царству Мамоны/ вполне соответствовало христианству. Как, впрочем, и другим основным религиям. Как и «души прекрасные порывы» в годы гражданской и Великой Отечественной войн, великих строек... Человек тоскует по «высоким состояниям», по жертвенному подвигу, ибо по сути это царский Путь Христа. Эта тоска по военным годам... По утраченной чистоте, когда был мир с самим собой и с Богом. Пусть «НЕВЕДОМЫМ».


Душа остро чувствует, прозревает опасность, несмотря на зомбирование рекламой и дурман «Останкинской иглы». Раньше у людей были совсем другие лица.
Кстати «Останкино» — яркий пример того, что всё не может однозначно быть плохим или хорошим, в том числе и работа на телевидении. Самый строгий священник благословил бы «Голубой Огонёк», но в ужасе замахал бы руками и открестился от какого-нибудь «Про это». Ваш грех, господа телевизионщики, растиражированный ежедневными миллионными тиражами, — задумайтесь о поистине страшном оружии в ваших руках — куда там атомная бомба! «Не бойтесь убивающих тело, но душу!» А сколько детей под ваши «снаряды» попадает?


Вампиры, как известно, бессмертны, в них можно только вбить осиновый кол. Ещё они боятся света, которого в людях, как правило, нет. Вампиры то и дело оборачиваются прекрасными панночками. Не защитишься магическим кругом — ворвётся нечисть даже в церковь. Гроб летает над головой, приводят Вия, и все вопят, желая погубить:
— Где он?.. Где?
Вслед за Евангелием великая русская литература учила не сворачивать на «широкий путь погибели».
РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ не в том, чтобы отнять или перераспределить, а чтобы не желать, не иметь ЛИШНЕГО.
 

«На злобу безответная, на доброту приветная,
Перед людьми и совестью права...»
 

Благовест о вхождении Царства Небесного в сердца людей — Евангелие — свидетельствует, что Царствие начинается с земли.
Иногда советские идеологи казались смешными, иногда — бездарными — так лебедь с подрезанными крыльями становится похожим на гуся. Порой вся эта игра /съезды, кампании, цензура/ представлялась чем-то иррационально-условным, но думалось: — а может, иначе нельзя? Нельзя без всевозможных запретов и ограничений? Может, и вправду — дай народу волю, дай послабления в частной собственности или морали — и всё рассыплется? Каково стадо, таковы и пастыри.
— А ведь действительно все началось со звонка Горбачёва Сахарову, — заболтал АГ чёрными ножками в белых сандаликах, — а кончится... «Ха-ха-ха!» — как написал бы Иосиф на полях библиотечной книги.
— Но что безусловно было плохо, что трагически накапливалось — нестерпимая фальшь, двуличие верхов. Тот случай, когда от повторения правда портилась. Кто они — безнадёжные дураки или продажные циники? Чем ревностнее защищали они свои в общем-то правильные, не вызывающие сомнений заповеди, тем большее недоверие выбывали эти догмы у «совков». Пастыри «НЕ БЫЛИ», не соответствовали, они «КАЗАЛИСЬ». Так прикидывался овечкой крыловский волк, забравшийся по ошибке на псарню. Всё более лезли из-под костюмов от кремлевских кутюрье шерсть, клыки и звериные когти.
Чем чаще они распинались о защите овец, о любви к стаду и о собственной «правоверности», бескорыстии, чистоте дел и помыслов, любви и дружбе, тем более вызывали сомнений у народа сами их ценности.
«Дурно пахли мёртвые слова». Станиславский сказал бы «Не верю!»
Вот против чего был скрытый протест в народе — против их испортившейся от лицемерно-частого повторения «правды», в которую люди когда-то поверили. Рыба тухла с головы, как и на предыдущих страницах Истории. И неразумный народ снова выплеснул с водой ребёнка, а затем оцепенело безмолвствовал от содеянного.
Народ чувствовал, что их пасут всё более проявляющиеся ОБОРОТНИ, и стадо в панике устремилось в пропасть. Неверно делить людей на овец и волков. Дело в том, что все — ОВЦЕВОЛКИ.


Социальное христианство — узаконенное рабство, всё проникнуто невыносимым мещанские морализмом. «Социализм» эпохи застоя также превратился в мещанское, лишённое духа общество.
 

Ты долго ль будешь за туманом
Скрываться, русская звезда,
Или оптическим обманом
Ты облачишься навсегда?
Ужель навстречу жадным взорам,
К тебе стремящимся в ночи,
Пустым и ложным метеором
Твои рассыплются лучи?
Всё гуще мрак, всё пуще горе.
Всё неминуемей беда.
Взгляни, чей флаг там гибнет в море,
Проснись — теперь или никогда.
/Ф. Тютчев/
 

Индивидуализм, замкнутость на себя — рабство у себя. И космический /нирвана/, и социальный коллективизм растворяются в безликой стихии мира. СВОБОДА ДУХА — выйдя из себя, преодолев себя, остаться собою — в Боге.
Лозунг «Владыкой мира будет труд» — идолопоклонство. При капитализме труд — «работа вражия» на гиперболизированную похоть. Свою или других — не имеет значения. Рабство фараоново, служение Мамоне.
Родовую необходимость труда на «хлеб насущный» Господь назначил как повинность, наказание за грех прародителей.
При советской власти труд на Антивампирию объективно служил СПАСЕНИЮ, ОХРАНЕ личности. Ну, а для ОСВОБОЖДЕННОГО ДУХА труд — средство реализовать Замысел Божий в каждом.
Страх близости Бога — Огня пожирающего и Света, разоблачающего тьму. «Отойди от меня. Господи, ибо я — человек грешный...»


«Народ Мой! вожди твои вводят тебя в заблуждение, и путь стезей твоих испортили». /Ис. 3:12/
«И указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои;
Ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра и матерь.» /Мф. 12:49-50/
«Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино...» /Иоан. 17:21/.


Движение вверх /восхождение / сближает всё в Боге — на вершине. Не в этом ли разгадка мистических свойств ПИРАМИДЫ?
В христианстве должны быть соединены правда-Истина и правда-справедливость.
«Чтобы победить неправду социализма, нужно признать правду социализма и осуществить ее». /Владимир Соловьёв/


Рулетку — орудие погибели, изобрёл человек праведнейший — учёный Блез Паскаль. В монастыре, изучая вероятность совпадений в играх.
Правомерно ли уповать на восстановление храмов, игнорируя разрушение «храмов внутренних»?


Вампирия — вражда против Творца и Его Замысла. Армия воинов Неба отвоёвывает детей Света у тьмы — у ложной системы ценностей, у ложного образа жизни, у нашёптывания: «Ешь, не умрёшь...»


АД — ожидание душой Страшного Суда, когда всё земное исчезло, а к вечности, к Свету ты не готов, страшишься, ибо видны будут неизбежно твои мерзости... Тьма, ужас, пустота, богооставленность...
 

Давно на почве европейской,
Где ложь так пышно разрослась,
Давно наукой фарисейской
Двойная правда создалась:
Для них — закон и равноправность,
Для нас — насилье и обман,
И закрепила стародавность
Их, как наследие славян.

...Лишь тот ушёл от их опалы
И не подвергся их вражде...
Кто для своих всегда и всюду
Злодеем был передовым:
Они лишь нашего Иуду
Честят лобзанием своим...
 

«Демократия — это диктатура подонков!» — Альфред Нобель.


«Коммунизм есть русское явление, несмотря на марксистскую идеологию. Коммунизм есть русская судьба, момент внутренней судьбы русского народа... Коммунизм должен быть преодолен, а не уничтожен. В высшую стадию, которая наступит после коммунизма, должна войти и правда коммунизма, освобождённая от лжи. Русская революция пробудила и расковала огромные силы русского народа. В этом её главный смысл. Советская Конституция 1936г. создала самое лучшее законодательство о собственности». /Н. Бердяев/


«Русская религиозность носит соборный характер. Христиане Запада не знают такой коммюнотарности, которая свойственна русским. Всё это — черты, находящие своё выражение не только в религиозных течениях, но и в течениях социальных. Главный праздник — Пасха. Христианство понимается прежде всего как религия Воскресения» /Н. Бердяев/
 

Ложь воплотилася в булат;
Каким-то Божьим попущеньем
Не целый мир, но целый ад
Тебе грозит ниспроверженьем...

Все богохульные умы,
Все богомерзкие народы
Со дна воздвиглись царства тьмы
Во имя света и свободы!

Тебе они готовят плен,
Тебе пророчат посрамленье, —
Ты — лучших, будущих, времен
Глагол, и жизнь, и просвещенье!

О, в этом испытанье строгом,
В последней, в роковой борьбе,
Не измени же ты себе
И оправдайся перед Богом...
/Ф. Тютчев/
 

«Русские искания носят не душевный, а духовный характер. Русский народ, по своей вечной идее, не любит этого земного града и устремлён к Граду Грядущему, к Новому Иерусалиму, но Новый Иерусалим не оторван от огромной Русской земли, он с ней связан, и она в него войдёт. Для Нового Иерусалима, необходима коммюнаторность, братство людей, и для этого необходимо ещё пережить эпоху Духа Святого, в котором будет новое откровение об обществе. В России это подготовлялось». /Бердяев/


Партийный аппарат Иосифа был скрепляющим цементом Антивампирии. Помни: хищники отбирают тебя у Бога!


Христианская любовь в действии: разглядеть в каждом Образ и Замысел Творца и помочь его осуществить. В этом и РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ.


«Завтра будет меньше, потому что больше было вчера...»


Если б историческое зло не наказывалось Богом через людей /революции, войны, катастрофы/, то зло поглотило бы мир. Господь попускает зло уничтожать злом. Отходит в сторону, чтобы гангстеры в тёмной комнате перестреляли друг друга.


Лишь прорыв в вечность проясняет смысл исторического процесса, ибо время — вселенская болезнь к смерти, победа над которой и является смыслом человеческой жизни. Здесь люди являются сопричастниками Спасителя, победившего смерть, «смертию смерть поправшего» своим крестным подвигом. Сопричастность Христу является личным выбором каждого, даром свободно, самому решать свою судьбу в вечности. «Остановись мгновенье»! — тоска по НАСТОЯЩЕМУ, по полноте бытия, которого нет в историческом времени. Есть лишь иллюзия консерватизма /прошлое/ и иллюзия прогресса — /будущее/. Творчество — выход из исторического времени, прорыв в вечность.
«Рукописи не горят». Пророчества — победа над временем.
Бесконечность экзистенционального времени качественная, а не количественная. Равно как и Царствие, и ад — качественные состояния, а не количественные.
«Между двумя метаисторическими явлениями Христа лежит напряжённое историческое время, в котором человек проходит через все прельщения и порабощения.
История переходит в царство свободы ДУХА. Величайшие испытания человека и опыт прельщений выводят избранных к жажде свободы в Боге. Прогресс — целиком во власти смертоносного времени... Конец истории — конец исторического времени». /Н. Бердяев/
Победа соборности над муравейником, творческая реализация человеческой личности в Образе и Замысле. Самость — муравейник — соборность — Богочеловечество в Доме Отца. Таковы ступени перехода из времени в вечность.
 

Напрасный труд — нет, их не вразумишь, —
Чем либеральней, тем они пошлее,
Цивилизация — для них фетиш,
Но недоступна им её идея.
/Ф. Тютчев/
 

Личность переживает историю мира как свою. Берет на себя ответственность за все происходящее, восстаёт против рабства исторического процесса не для самоизоляции, а для принятия его в свою бесконечную субъективность. Мы ответственны за всё. Невечное бессмысленно и должно быть преодолено, — говорит РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ, — Перестать быть в рабстве у временного мира, прорваться в Царство Свободного Духа, добровольно подчинившись Воле Творца. Нужно стремиться к тем внешним изменениям в мире, которые прокладывают путь ко внутренней РЕВОЛЮЦИИ ДУХА.
СВОБОДА — не права человека, а обязанности реализовать свою личность в Образе и Замысле. Как ступень к свободе всякая личность — микрокосм в потенциальном состоянии «по образу и подобию», сама вершащая свою судьбу.
«Мы спасёмся, выйдем, но как бы из огня...» «Не бойся, малое стадо.»
 

* * *

Памятным было знаменитое противостояние на Васильевском спуске. Случайно оказавшись поблизости в центре по делам, Иоанна поняла по обилию милиции — что-то происходит. Оставила во дворе машину и пошла поглазеть.
Толпа, разделённая надвое шаткими заграждениями, милицией и небольшим пространством, ощерившись, стенка на стенку, грозно гудела, как два роя над одним ульем. Как две тучи с противоположными зарядами. Сближались, высекали молнии оскорблений, лозунгов, проклятий и снова откатывались друг от друга. Белоголубые и краснокоричневые, демократы и оппозиция, новые и старые русские, «эти» и «наши». Ещё недавно единый советский народ, а теперь враги непримиримые. Так это было по-русски, злобно, страшно, и вместе с тем как-то по-разбойничьи весело, с гиканьем и свистом. Кто кого. Русская рулетка, азартная смертельная игра над пропастью. Разница была в цвете флагов, в одежде — у «наших» беднее. В возрасте, в выражении лиц.
«Вот и я — злобная красная бабка», — усмехнулась Иоанна, продираясь вперёд, поближе к заграждению, пряча лицо от вездесущих теле- и видеокамер. «Красная» бабка в куртке и платке /она обмотала лицо шарфом/. «Наша». Может, и не целиком за этих, но наверняка против тех. Разрыв со своим классом или со своей «классовой прослойкой», как учили в школе.. Сжатая со всех сторон локтями, спинами, боками, она растворилась в толпе, в её злой, сдавленной хлипкими барьерчиками энергии, выплёскивающейся время от времени выкриками, свистом.
— В отставку!.. Под суд!.. Вся власть Советам! Советский Союз!
Она вместе со всеми горланила — то со стадным болезненным наслаждением сливаясь с толпой, отдаваясь её кипящей стихии, жаждущей выплеснуться через заграждение и обрушиться на «тех» — «торгашей», «ублюдков», «дерьмократов», «продажных интеллигентов»; то какого отрешённо сознавая, что, если это действительно произойдёт и толпа опрокинет заграждение, первые ряды будут наверняка затоптаны. Так это и бывает — неудержимая сила заставляла её вопреки инстинкту самосохранения пробираться всё ближе к составленным вместе барьерам, туда, где также плечом к плечу стояли омоновцы в камуфляже. Теперь она уже могла разглядеть в полутьме и противника — много молодёжи, почти все поддатые, есть и пенсионеры, как она. И тоже не боятся.
— Коммуняк на свалку истории! Мумию из мавзолея!..
— Господи, мы все больны, — думала она, — Бесноватые. Нас отчитывать надо, «Петра Могилу» над нами читать... Ну хотя бы эта, в седых кудряшках — её-то какой свободой соблазнили? Сын-коммерсант? Внук в загранколледже? Просто зомбирована сериалами?
— Нонка с Пятницкой, — будто читая ее мысли, сообщил сосед, дыхнув смесью перегара и лука, — «Роялем» торгует.
— Каким роялем?
— Да спиртом. Разбавляет и косит под водяру. Нары по ней плачут.
— Ну ты, самогонщица! Почём Родину продала, тварь пахлатая?
Та огрызнулась в ответ совсем уж нецензурным.
— Ель-цин! Ель-цин! — скандировали белоголубые.
— Ой, смотрите, Павка! — вдруг восторженно пискнула рядом тётка, указывая на группу телевизионщиков в проходе, — Павка Кольчугин! Павка, к нам!..
Действительно, неизвестно откуда взявшийся Антон, постаревший, но всё ещё узнаваемый, спортивный, элегантный; фирменно упакованный, болтал со знакомым оператором, попыхивая сигаретой.
С каких небес он свалился? Иоанна невольно отвернулась. Тени прошлого, зачем?.. Господи, как давно это было, совсем в иной жизни...
Какой-то парень из «бёлоголубых» перелез через барьер и, обнимая, тянул Антона к своим, где махали приветственно ещё какие-то «крутые». Тот упирался, пытался что-то записать в блокнот.
— К нам, Павка! — снова закричала тётка, — Народ, вот он, здесь! Эти — предатели, иуды! К нам!..
— Пав-ка!.. Пав-ка!.. — подхватили краснокоричневые. Для них он был «Павкой Кольчугиным», символом силы, славы и правды прежней жизни, всего в одночасье утерянного. Их Робином Гудом, последним защитником. Прошлым, настоящим и будущим, спасением и надеждой, опорой и оправданием. Иоанна разом осознала это и, затаив дыхание, следила за происходящим.
Это было драматично; потрясающе и необычайно важно, в том числе и для неё. Экзамен, проверка на прочность... Оправдание её, их с Денисом долгих споров, записей, мытарств по худсоветам и съёмкам. И ещё чего-то очень важного, чего она пока не могла сформулировать.
— Антон, Кравченко! Сюда! — махали «белоголубые».
— Пав-ка! Пав-ка! — ревели «товарищи».
Одни звали актёра Кравченко, прилетевшего на пару недель в Москву. Другие — былую славу, совесть и непобедимость распинаемой ныне Родины, залог её грядущего воскрешения. Бессмертного своего Павку.
Антон, видимо, тоже смутно это осознавал и стоял, растерянно улыбаясь, поглядывая то направо, то налево.
— Пав-ка!.. Пав-ка! — ревела толпа. Это было так по-русски! Та самая «рулетка»...
Иоанна не знала его нынешних убеждений, никогда не говорила с ним об этом. Ни прежде, ни потом, вообще ни о чём таком с ним не говорила, она лишь с замиранием сердца наблюдала, как Павка, придуманный ею, побеждает актёра Кравченко, кладёт на обе лопатки. Как заворожённый, он медленно двинулся навстречу жаждущей его толпе. Затем ко всеобщему восторгу лёгким тигриным прыжком, как и подобает Павке, перемахнул через двойное заграждение и оказался в объятиях ликующих «товарищей».
— Ура-а!..
Толпа заколыхалась, рванувшись к Антону. Иоанна нырнула в образовавшуюся брешь и пошла прочь, совершенно счастливая. Значит, не только рукописи не горят, но и телефильмы. Ради таких минут стоило жить.
Они, её фантомы, продолжают бороться! Они борются! А эти переметнувшиеся ныне к «Плохишу» и «буржуинам» — «Председатель» Михаила Ульянова, «Уля Громова» Мордюковой... Элина Быстрицкая и прочие «Окуджавы» — «комиссары в пыльных шлемах» — как бы они себя чувствовали, как вели, доведись им пройти через горнило Васильевского спуска?
Последнее, что она увидела — это взлетающие над толпой кравченковские ноги в коричневых «саламандрах».
Стояла ясная сказочная осень девяносто третьего. Она торговала на рынке последними тепличными георгинами и первыми хризантемами, стараясь не врубаться в надвигающуюся грозу у Белого Дома, уговаривая себя спасительным: «Что мы можем?», как думало и большинство её покупателей.
Она побывала «там». Передала милиционеру у входа охапку бордовых гвоздик «для депутатов, чтоб держались», пожертвовала деньги в фонд защитников, послушала трансляцию заседания Верховного Совета.
Шёл непрерывный митинг, регистрировали мужчин, имеющих право на оружие, мелькали флаги — черно-жёлтые монархические, андреевские, красные с серпом и молотом, православные стяги, иконы. То тут, то там слышались песни — от «Прощания славянки» и «Вставай, страна огромная» до «застойных» советских и перестроечных бардов под гитару. Продавались и просто раздавались всевозможные оппозиционные газеты, листовки; какие-то группы отправлялись их тут же расклеивать... Стояла всеобщая истеричная эйфория. Опять русская игра. Так было в семнадцатом, или иначе?
Казалось, все жаждали столкновения, об опасности никто не думал. Тридцатого на «Веру, Надежду, Любовь» шла бойкая торговля, потом Первого октября — в день Учителя... А второго Иоанна не выдержала и снова пробралась к Белому Дому, где уже было оцепление, за которое никого не пускали. Ей удалось передать через кого-то из обслуживающего персонала все заработанные за праздники деньги /хотя не знала, чем тут могли помочь деньги/. Вон один мужик привёз корзину варёных кур — это дело! Другие передавали банки растворимого кофе, пачки чая, консервы, традиционные бутылки, которые, правда, отвергались категорически.
Ни коммунисткой, ни монархисткой, ни националисткой Иоанна никогда не была. С Белым Домом она «дружила против», как обычно принято на Руси. Против буржуинов и Плохиша, продавшего Тайну. Вот и всё.
Разобравшись, вроде бы, в себе, на следующий день в воскресенье она пошла в Елоховский, куда привезли из Третьяковки на умиротворение враждующих — Владимирскую икону Богоматери. В храм Иоанна не попала, стояла в толпе, поджидающей на возвышении у главного входа, когда «Владимирскую» вынесут чтобы хоть взглянуть. Прикладываться не разрешили, и вообще доставили лишь на молебен. В желтой спецмашине, дежурившей туг же. Только «для умирения»...
Политические страсти, казалось, достигли апогея. Сообщили, что патриарх пригрозил анафемой тем, кто дерзнёт пролить кровь. Шли какие-то непрерывные совещания и переговоры. А Москва, в общем, жила обычной жизнью.
Ждать пришлось долго, но вот толпа колыхнулась: — Несут! Несут!
Иоанна поднялась на цыпочки. Темно, не разглядеть. И вдруг лик разом высветился, вспыхнул в солнечных лучах, — в чёрном, золотом, оранжевом обрамлении, и Иоанна внутренне ахнула, — так Она была прекрасна! Иоанна представляла себе аскетически суровый образ, ждала какого-то тайного знака - намёка на грядущую милость к безумной заблудившейся своей стране, ждала чуда... И чудо свершилось, — но не в причастности к каким-то земным разборкам, а просто в явлении Красоты Небесной, ошеломляющей, обезоруживающей... Перед которой хочется просто опуститься на колени, всё забыть и плакать от счастья.
Казалось, и сама Дева, и прильнувший к ней младенец не имеют никакого отношения к тревожным словам «переворот», «блокада», «конституционный кризис»... Просто видение Красы Небесной явилось на миг над обезумевшей Москвой и исчезло в отъезжающей спецмашине, как царевна за ставнями неприступного терема. Осталось только это щемяще-краткое, нездешнее прикосновение, светлый плач сердца. Захотелось поскорей уехать домой, в Лужино, запереться, не включать «ящик» и ничего не видеть и не слышать, кроме этого запечатленного в душе видения. Уговаривала себя, что всё будет хорошо.
 

Ещё минута, и во всей
Неизмеримости эфирной
Раздастся благовест всемирный
Победных солнечных лучей.
И пред душой, тоской томимой,
Все тот же взор неотразимый.

Вставай же, Русь! Уж близок час
Вставай Христовой службы ради!
Уж не пора ль, перекрестясь,
Ударить в колокол в Царьграде?
Раздайся, благовестный звон,
И весь Восток им огласися!
Тебя зовёт и будит он, —
Вставай, мужайся, ополчися!

В доспехи веры грудь одень,
И с Богом, исполин державный!..
О Русь, велик грядущий день,
Вселенский день и православный.
/Ф. Тютчев/
 

А назавтра утром прибежала соседка и сказала, что по телевизору показывают расстрел Дома Советов, а у неё ветер повалил антенну, плохо видно, и вообще телевизор чёрнобелый, так что: «Включи, если можно, я у тебя погляжу»...
Иоанна не сразу осознала, что происходит. Происходило то, чего быть не могло никогда. Шла вселенская на весь мир, трансляция — показательное сожжение остатков царства Мальчиша-Кибальчиша, постаревшего, а может уже погибшего на военном или трудовом фронте, или даже в лагере по ложному навету набравших ныне силу, а тогда затаившихся в овечьих шкурах буржуинов. Детского царства мечты с его неразгаданной Тайной и захватившими власть Плохишами. Никто в этот страшный день не говорил о Тайне, — в лучшем случае, о верности конституции, о нынешнем обнищании масс, о правах народа... Шла в определённом житейском смысле разборка, политическое шоу, но это был лишь внешний пласт, за которым скрывалось именно эта временная победа Бочки над Тайной. Которую искали, прозревали глубинами души, за которую погибали избранники Святой и Советской Руси.
Конечно же, победа была временной, потому что уже не раз менялось «первородство» на «похлёбку» и кричалось «Распни Его!» в жажде сытого земного Иерусалима. Но Тайна всякий раз воскресала, на то она и Тайна, и теперь именно из-за неё, глубинной, неразгаданной, интуитивно шли люди к Дому Советов, многие на смерть, именно по ней палили из танковых орудий слепые слуги Мамоны из Кантемировской дивизии, которым пообещали за это квартиры и бабки.
Неразгаданная Тайна никому не раскрыла, «что Она есть, что Она такое», но раскрыла людям за несколько тысячелетий, что она «не есть». Что она «не есть» ни «бочка варенья», ни отдельная квартира, ни конституция с «правами и свободами», поскольку «закон — что дышло», придуман сильными мира сего. «Недорого ценю я громкие слова», — вздохнул Пушкин. Люди знали одно своё выстраданное право — не наступать снова на грабли, которые в Евангелии называются «служением Мамоне» и «сеянием в тлен», «смертью второй». То есть, фараоновым рабством, омертвением души. Не возвращаться на путь, отвергнутый Русью и омытый кровью тысяч мучеников. Не менять первородство — великий дар стать бессмертными сынами Божьими — на жалкую земную похоть. Власть, которую сейчас добивала взявшая реванш торжествующая буржуазность, хоть и не ведала Тайны, но берегла худо-бедно завоёванное право народа /народа, а не стада/ отвергнуть «широкий путь, ведущий в погибель» и идти своей дорогой.
Дом Советов был последней корягой, препятствием на пути этого вдруг девятым валом вздыбившегося грязного, неотвратимого селевого потока властолюбия, алчности, вседозволенности — «семерых бесов», сдерживаемых прежде всякими советскими моральными кодексами, цензурами, партсобраниями, публикациями о «перерожденцах» и «проповедниках чуждой буржуазной идеологии». А теперь отравляющих всё на своем пути с дьявольской энергией взорвавшегося томного котла.
Ужасны были даже не доблестные танки, молотящие хладнокровно по полному людьми зданию — свои по своим, не этот ритуальный, на всю планету, кровавый спектакль, — а восторженный рёв зрителей при каждом залпе... Обнимающихся на мосту, курящих, перебрасывающихся хохмами, надувающих на губах пузыри из жвачки — сатанинское зрелище, делающее весь мир соучастниками массового убийства... И это сборище на мосту, уже не народ, а «толпа», и каждого, сидящего сейчас у экрана, возбужденного необычным зрелищем, — соблазненного «оком». Это она впервые поняла и почувствовала, когда транслировали войну в Ираке, американскую «Бурю в пустыне». «Не убий», — сказано нам, с этим, вроде бы, мир согласен. Но какая прекрасная сатанинская идея — заставить все человечество скопом совершить убийство — оком, слухом, сопереживанием, жаждой крови... А ведь сказано: если взглянул на женщину с вожделением, — уже виновен. А на убийцу — с восторгом, с солидарностью? Не сериал, не компьютерная игра — реальность. «Молчанием предаётся Бог». Как быстро нас приучили к преддверию ада, где до геенны всего один шаг, и уже не разберёшь, где кино, а где взаправду... И называется всё это «свободой», от которой нас так придирчиво и унизительно оберегали нехорошие цензоры «Империи зла».
И вот сидим, балдеем... Да, неплохой улов для ада, если помножить на количество зрителей... Отец Тихон так ей и сказал: «если смотришь греховное и услаждаешься — участвуешь во грехе.»
Иоанна предложила соседке кофе. — «Спасибо, с удовольствием». Налила себе, сделала бутерброды. Кофе как кофе, сыр как сыр.
В этой обыденности и заключалось самое страшное. Адаптация к аду, мертвенность души — следствие духовной гангрены. Вот так же, с горчичкой и кетчупом, скоро можно будет есть друг друга, а в кофейной чашечке размешивать кровь. Всё выше поднимается планка дозволенного. Ещё вчера мы говорили, что у нас «секса нет», а сегодня он у нас и групповой, и детский, и СПИДОНОСНЫЙ... Сегодня мы «впереди планеты всей». Эти плохие дяди из империи зла повторяли «Не ешь!», а теперь нам прогрессивные демократические дяди разрешают всё: «Ешь, не умрешь. Солгал Бог!..» Что нам дальше разрешат?
Иоанна как бы со стороны смотрела на себя, пьющую кофе с бутербродом, потом ужаснулась, что нет, это нельзя, невозможно, — и отодвинула чашку. Но внутри было мертво и глухо, как в том расстреливающем танке. Она просто не врубилась, не могла никак врубиться в происходящее, горели на её глазах не живые люди, в том числе и дети, корчились в муках, атак, фигурки из компьютерной игры. Театр, политическое шоу, очередной ужастик... То, что с каждым залпом разрывается в клочья плоть и содрогается Небо — она не вмещала. Сгорели предохранители. Ведаем ли мы, что творим?
Эти вампиры постепенно готовили нас к аду. Мы избрали их и поддержали, соблазнённые гееннской свободой пить у ближних кровь, поддержали своим «молчанием ягнят». Да, там, за чертой адовы режиссёры непременно получат своего «Оскара».
Мы породили оборотней молчанием, и теперь они прильнули к нашим шеям и душам, причмокивают по-гайдаровски, мы мертвеем, и тоже жаждем крови. И пьём кофе с бутербродами...
Господи, милосердный Боже, вбей в нас осиновый кол, только спаси души...
— Ну, я пойду, — сказала соседка, — Всё одно и то же. Скорей бы перестреляли друг друга, ироды, им есть за что драться. Нахапали, а нам опять за газ прибавили. Ты сколько плотишь?
Когда она ушла, Иоанна несколько раз пыталась выключить ящик, но не смогла, так и досмотрела до конца, дослушала про «Добей гадину!» и насчёт отрадных впечатлений после «спектакля» у её знакомых по творческому цеху и по литцехам, полюбовалась «тяжело здоровым» президентом и отправилась гулять с Анчаром.
Там, в октябрьском стылом лесу, приключилась с ней истерика. Рыдала, кому-то слала проклятия, катаясь по собранной кем-то куче дубовых листьев. Анчар прыгал вокруг, скулил тревожно и пытался лизнуть в мокрое лицо.
Что-то снова глобально изменилось то ли в мире, то ли в ней, как для Адама с Евой после грехопадения. Прежде она думала: «Дураки, вредители, разгильдяи». Теперь осознала — настоящий, уже не выдуманный Воланд появился в Москве со своей свитой, зло превзошло все прежние пределы, скинуло маску. Уже никто не соблазняет продать душу, продавцы сами ищут покупателей. «Купленный дорогой ценой», искупленный кровью Спасителя бесценный товар перестал быть дефицитом. Всякие демократии, права человека, болтовня про империю зла и свободу порабощённых коммунистическим режимом народов обернулись гробом с позолотой и рюшечками. Из-за моря вместо солнца вставало страшное ганино чудище. «Обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй»... Которому, если дать волю, по силам перевернуть весь мир. Ужасные бедствия, потом — конец истории. Она, история, началась с того, что мы стали различать добро и зло, съев яблоко с древа познания. Смысл истории — в отделении избравших добро от избравших зло. Мы, кажется, снова перестали отличать плюс от минуса, и в продолжении истории скоро не будет смысла.
Дверь в новоявленное царство российской демократии «вдруг распахнулась, окно с треском вылетело вон, и страшная свиная рожа высунулась, поводя очами, как бы спрашивая: «А что вы тут делаете, добрые люди?»
«Сказал, и в тёмный лес ягнёнка поволок».
Изменить греховную человеческую природу в «лежащем во зле мире» невозможно, но не пытаться это сделать — величайший грех, ибо делает бессмысленным Замысел Творца и роль человека в истории. Спасение, в том числе и коллективное, — цель жизни, указанная Богом. Поэтому упреки коммунистам могут быть лишь по поводу «средств» — размышляла Иоанна…
Сталин устраивал показательные процессы, но показательные расстрелы — никогда! И сталинские процессы устраивались во имя спасения отечества, пусть порой и варварскими средствами, но не ради того, чтобы драть в клочья и грабить богохранимое православное государство и его граждан.
Власти, вслед за показательной американской бомбардировкой Ирака, не только нарушили заповедь «Не убий» во имя своей отнюдь не бесспорной шкалы ценностей, но и ввели в этот грех народ, заставив соучаствовать даже не в исполнении судебного приговора, а в явной расправе. А ведь «горе тому, от кого исходят соблазны» и «кому много дано, с того много спросится». Христианская любовь — это любовь к светлой стороне в человеке, христианская ненависть — к тёмной изнанке. К вампиру, оборотню в каждом. Любовь и ненависть — две стороны одной медали по имени «сострадание», направленные на самое важное — дело спасения человеческой души, искупленной божественной Кровью и потому бесценной. Если мы будем любить в ком-то тьму, или ненавидеть свет, мы будем равно наносить человеку страшный вред, не заботясь о его судьбе в вечности.
Ненависть к врагам отечества должна быть направленной по возможности не на их уничтожение, а на запрет их права влиять на судьбу страны, на отрешение от должности. Хотя и бывают ситуации, когда приходится из двух зол выбирать меньшее. Полюбить в каждом враге потенциального союзника, помочь ему освободиться от пут зла и перетянуть на свою сторону — вот христианское отношение к врагам.
За время её жизни, при всех разногласиях, всё же в главном Господь и Советская власть были заодно. Теперь же впервые в ее сознании Небо и кесари стояли по разные стороны баррикад.
Прямо пойдёшь — смерть найдёшь, направо или налево — неизвестность. Власть погнала всех кнутом прямо, на бойню, телесную и духовную, распевая всякие лживые походные марши про свободу и демократию. Власть была чужой, омерзительной и враждебной. Иоанна не желала с ней иметь ничего общего.
Смутит её и позиция Патриархии, промолчавшей после показательного расстрела, а потом и братавшейся всенародно с кесарем-убийцей, искавшим почему-то церковного покровительства. В то время как столь ненавидимый нынешним кесарем Иосиф, созидатель и собиратель земель Руси Православной, то есть продолживший дело Преподобного Сергия, оградил Церковь от неизбежных при этом разборок.
Власть вошла в сговор со слугами Мамоны и благословение её церковью с точки зрения Иоанны не шло на пользу Божьему делу. Объяснение «Бог наказывает властью» здесь не годилось. Да, Бог наказывает, воспитывает нас искушениями, предлагая каждый раз выбирать между добром и злом, но это не значит, что надо принимать искушение и подчиняться искушающей власти, соучаствовать в её грехе. Церковные пастыри тем самым тоже соучаствуют делам кесаря, разделяя с ним грех соблазна паствы.
Сталин после процессов не просил благословения церкви и не стоял прилюдно со свечкой в окровавленной руке. Он брал грех на себя.
Митрополит Филипп отказал в благословении пролившему кровь Ивану Грозному — великому государственнику!
Разве допустимо, чтобы паства, как и перед революцией 17-го объединила в умах Церковь с несправедливой и ненавистной машиной угнетения?
Не явилось ли это одной из причин последующих народных бесчинств против храмов?
«Никто не даст нам избавленья. Ни Бог, ни царь и ни герой».
Это не значит, что Церковь должна принимать прямое участие в политических разборках, в драке на развилке дорог. Но она обязана указать дерущимся верную дорогу. Любви к ближнему, милосердия к слабым. Не служи Мамоне, не давай деньги в рост, не лги, не распутничай, не подавай дурной пример подданным, не желай чужого, не убий... Вот требования Бога к каждому, а ко власти — тысячекратно, ибо кому много дано... Предупредила же церковь об анафеме в случае пролития крови — почему же потом — молчание? Ведь всё неугодное Небу власть не только сама творила, но и увлекала за собой в пропасть паству, за которую церковь в прямом ответе перед Небом. «Защитники отечества» стали убийцами, инженеры и учителя — спекулянтами, юноши — грабителями, наркоманами, сутенёрами, девочки — проститутками...
Почему церковная иерархия не обличает допустившего это кесаря?
Обо всём этом Иоанна яростно говорила потом после исповеди отцу Тихону; намеренно отделяла церковь мистическую, которую «врата ада не одолеют», от социальной политики церковной иерархии. О том, что не может Господь соучаствовать делам тьмы, ибо «Бог поругаем не бывает», и предупреждения Господа по этому поводу очень жёсткие. Уже то, что она, Иоанна, впервые вынуждена отделять церковь Небесную от церковной политики — дурно. А значит, и для других это явилось соблазном осуждать её, отвергать и, не дай Бог, лишать себя соборной молитвы, причастия, исповеди и других таинств под расхожим предлогом, что «нигде нет правды». Что можно молиться и дома, ибо «Бог везде». «Если соль потеряет силу, то что в ней пользы?»