Исполин над бездной. Часть 3

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

     Ее мучила безысходная тоска. Прошло больше месяца с тех пор, как она наскоро простилась с Рэстисом Шорднэмом в гостинице «Кристалл» и вернулась к отцу, и за все это время ее странный друг не порадовал ее ни единой весточкой. Первые дни Арса терпеливо ждала, понимая, что события в Марабране и в Ланке целиком поглощают Рэстиса. Потом она узнала из газет о том, что Профессор Нотгорн тяжело болен и что его перевезли из Ланка в лучшую клинику столицы. В душу ее снова вкрались сомнения, и она не могла решить, кого ей следует считать больным — настоящего профессора Нотгорна или Рэстиса Шорднэма, оказавшегося в дряхлом теле старика. У нее не было никаких веских доказательств, что бородатый гигант, уверявший ее, что он и есть настоящий Рэ Шкипер, не лгал ей. Арса загадала: если он не лгал, то, поместив старика профессора в больницу, обязательно навестит ее в Гроссерии. А если не придет, то, значит, он подло обманул ее, значит, он не бывший токарь Рэ Шкипер, а сам профессор Нотгорн, похитивший тело у ее доверчивого друга.
     Бородач не пришел — ни в первые дни, ни в последующие недели. Уже уверенная, что ее жестоко обманули, Арса все же со дня на день откладывала посещение больницы. Мысль, что в ней умирает именно бедный Рэстис, страшила ее. А потом все кончилось: как взрыв бомбы, грянуло известие о смерти великого Нотгорна.
     Хоронили ученого с большой помпой, хотя и без участия чинов Гроссерии. На этот счет в завещании Нотгорна было ясное и категорическое распоряжение: похороны должны быть гражданские, без религиозных обрядов. Брискаль Неповторимый выступил по этому поводу в Сарде с пространной проповедью, в которой простил гениального безбожника и заочно благословил его погребение в сардунском Пантеоне Гениев. На верующих это произвело очень глубокое впечатление, а вспыхнувшие было неприятные слухи о крайне отрицательном отношении усопшего ученого к гирляндской религиозной общине постепенно заглохли.
     Церемонию гражданской панихиды Арса наблюдала по телевизору. С бьющимся сердцем выслушала она выступление Рэстиса Шорднэма и снова после этого несколько дней ждала, что он придет к ней. Но, как писали потом газеты, ассистент и наследник профессора Нотгорна сразу после похорон вернулся к себе в Ланк. Это было последним жестоким ударом.
     Что же касается профессора Вар-Доспига, то он просто не замечал состояния дочери. Впрочем, он и не мог его заметить, так как редко бывал дома. Он на целые недели уезжал в Марабрану, где у него последнее время оказалась вдруг масса неотложных дел. В его отсутствие из Марабраны почти ежедневно поступали ящики с какими-то сложными деталями. Ассистент профессора доктор Канир руководил их доставкой в подземную лабораторию. В те редкие дни, когда профессор Вар-Доспиг приезжал из Марабраны домой, Канир вместе со своим шефом безвылазно пропадал в лаборатории, помогая при сборке поступивших деталей.
     В промежутках между приездами шефа доктор Канир был мало занят. Отгрузив очередной ящик с деталями, он садился писать скучный доклад его святости гроссу сардунскому о ходе работ над созданием «материонного генератора» (так назывался в докладах гроссу специальный мезонный ускоритель, постепенно возникавший в лаборатории Вар-Доспига). Сочинив доклад, Канир отправлял его с монахом-курьером в канцелярию его святости, после чего либо просматривал от скуки старые научные журналы, либо уходил бродить по площадям и паркам Гроссерии. По вечерам же он бывал неизменным собеседником Арсы, которая терпела его, так как он не был назойлив и умел выслушивать ее жалобы...
    — Удивляюсь я вам, доктор, — сказала как-то Арса. — Вы столько лет работали с профессором Нотгорном, а не можете ответить на самый простой вопрос!
     — Какой вопрос, ведрис Арцисса?
     — Тот, который я задавала вам уже сотни раз! Можно быть уверенной, что сознание Шорднэма одолело ментогены Нотгорна и восстановилось в своем подлинном теле? Иначе говоря, можно быть уверенной в том, что умер именно профессор Нотгорн и что в Ланке живет теперь не кто иной, как Рэстис Шорднэм?
     — Вы несправедливы ко мне, ведрис. Я уже отвечал вам на этот вопрос... Да, в Ланке живет сейчас именно Рэстис Шорднэм. Я сам осматривал и подвергал различным тестам аба Бернада. Перед этим я долго изучал и всячески испытывал известного вам Фернола Бондонайка. Если в случае с Фернолом мы могли подозревать подвох со стороны испугавшегося ответственности Маска, то случай с абом рассеял все наши сомнения. Орангутанг Кнаппи, ментогены которого прижились в мозгу аба, при всем желании не мог нас обманывать. Пока в теле аба превалировало сознание обезьяны, аб и вел себя, как обезьяна, и его держали в клетке, как опасного параноика. А когда сознание аба восстановилось, его признали здоровым и выпустили. Правда, в его сознании сохранились многие обезьяньи признаки, из-за этого он по воле гросса сардунского лишился богатого прихода в Ланке и служит теперь в деревушке Аркотте, что возле Марабраны, но и этот факт является горестным лишь для самого аба, для вас же, ведрис Арцисса, он может быть неопровержимым доказательством того, что Рэстис Шорднэм не лгал вам. Он в самом деле унаследовал от профессора Нотгорна колоссальный объем знаний и таким образом из простого токаря превратился в выдающегося ученого!
     — Но почему же тогда он забыл обо мне, доктор? Настоящий Рэстис Шорднэм никогда бы так ко мне не отнесся!
     Не зная, что ответить, доктор Канир лишь сочувственно вздохнул...
 

 

2 Сумерки сгустились. Арса уже собралась уйти из сада, чтобы приказать монаху-служке подать ужин, когда за оградой сада раздался стрекот автомобильного мотора. Кто-то подъехал к воротам особняка.
     — Это, наверное, ведеор профессор! — говорит Канир и торопливо поднимается со скамьи.
     Он не ошибся. На каменной дорожке, ведущей от ворот к дому, действительно появляется профессор Вар-Доспиг. Усталый, запыленный, обгоревший на солнце, но вместе с тем необычайно бодрый и довольный собой. Он машет рукой дочери и ассистенту:
     — Арса, доктор, здравствуйте! Все скучаете? Ничего, потерпите! Скоро будет так весело, что не будем знать, куда от веселья деваться!..
     С этими словами он, не останавливаясь, проходит в дом. Канир чуть ли не рысцой спешит вслед за ним. Арса же, передумав уходить, остается в качалке, в которой она имела обыкновение сидеть. Самодовольный вид отца раздражает ее, и поэтому она предпочитает с ним сейчас не встречаться. Войдя в прохладную гостиную, Вар-Доспиг бросается в кресло и с удовольствием вытягивает ноги. Канир останавливается перед ним в почтительной позе.
    — Садитесь, садитесь, коллега! — кивает ему Вар-Доспиг и обеими руками прогребает свою густую серебристую шевелюру. — Я ужасно измотался сегодня и уже не в состоянии ничем больше заниматься. Мечтаю только о ванне, ужине и постели!..
     Канир садится в кресло напротив шефа и, скромно кашлянув в кулак, осторожно спрашивает:
     — А как ваши дела, ведеор профессор?
     — Отлично, доктор! Лучше и быть не может!
     — Я так и думал. У вас очень хорошее настроение, ведеор профессор!
     — Еще бы! Мне есть чем гордиться. В такой безумно короткий срок мне удалось разработать и полностью подготовить небывало сложный эксперимент!
     Канир делает удивленное лицо:
     — Вы говорите, полностью?.. Но ведь материонный генератор еще не закончен. В сегодняшнем докладе его святости я написал, что нам нужна еще неделя...
     — Ничего, что доложили, доктор. Завтра придут последние детали, а послезавтра мы уже сможем испытать наш мезонный ускоритель!
     — Это хорошо... Но позвольте, ведеор профессор, вас спросить. Я, конечно, не смею вмешиваться, но все же, если можно, скажите, что же мы будем изготовлять при помощи этого странного ускорителя?
     — Скоро увидите сами!.. Помните, доктор, вы показывали мне электронные снимки импульсов ментогенного поля?
     — Помню, ведеор профессор.
     — А помните, что один из этих снимков изображал мысли Фернола Бондонайка о боге едином?
     — О боге едином?.. Ах, да, верно, был такой снимок!
     — Так вот, дорогой коллега, этот снимок и стал основой нашего теперешнего эксперимента. С завтрашнего дня мы приступаем к практическому осуществлению операции «Материон» на основе нами созданной науки материоники. Должен вас в связи с этим кое о чем предупредить. Что бы ни случилось в ближайшие дни, какие бы грандиозные события ни развернулись, вы должны оставаться молчаливым свидетелем всего происходящего, делать вид, что вас это абсолютно не касается и при этом, конечно, беспрекословно выполнять все мои распоряжения!
     — Но почему же так, ведеор профессор?! Что может  случиться?!
     — Видите ли, дорогой мой помощник, его святость Брискаль Неповторимый любой ценой требует от нас Материона. Но на такой эксперимент, какой я решил проделать, даже его святость не дал бы нам своего согласия.
     — Это что-нибудь противное принципам религии?!
     — Наоборот, доктор, совсем наоборот! Скорее, это слишком даже отвечает принципам религии.
     — И этот эксперимент начнется завтра, ведеор профессор?
     — Завтра, доктор, завтра!..
     И вот это «завтра» наступило.
 

 

3 Бешеное июльское солнце хлещет нестерпимым зноем по древней Сардуне, столице великой Гирляндии...
     Воздух насыщен запахом бани, парфюмерной лавки, пыли. Дышать решительно нечем. Возгласы восторга сливаются с неумолчным щелканьем фотокамер и шарканьем многочисленных ног по раскаленным плитам дворцовой площади... Из стороны в сторону снуют туристы. Мелькают вперемешку белые панамы, темные очки, красные потные шеи...
     В этой многолюдной сутолоке, в этой возбужденной толпе, охваченной общей страстью глазеть и ахать, заметно выделяется одинокая низкорослая фигурка пожилого, сухощавого туриста в соломенной шляпе, с кожаным чемоданом в руке. Словно вьюн стаю неуклюжих карасей, рассекает он гущу очкастых, ошалелых от жары туристов, следуя каким-то своим, строго определенным маршрутом. Наступая дамам на ноги, он не извиняется и даже не оборачивается на возгласы справедливого возмущения.
     Лишь набежав по пути на служителя Гроссерии, какого-нибудь дородного монаха в желтой сутане с широким зеленым поясом, человек с чемоданом задерживается перед ним на несколько секунд и конфиденциально, вполголоса, задает ему короткий вопрос. Монах вздрагивает, быстро обшаривает незнакомца пронзительными глазами, словно стараясь запечатлеть его в памяти, но затем дает ему все же удовлетворительный ответ. Небрежно козырнув сутане одним пальцем, соломенная шляпа устремляется дальше через бесконечные многоязычные толпы.
     Перед входом во дворец самого гросса сардунского человек останавливается, ставит свой чемодан на горячие каменные плиты и испытующе смотрит на двух исполинов часовых, облаченных в маскарадные воинские доспехи. Часовые не замечают любопытного пигмея. Да им и не полагается замечать — они просто живая бутафория. Их тупые остекленевшие глаза устремлены в пустоту и не выражают ничего, кроме полной покорности. По темным лицам стекают из-под меховых шапок струйки горячего пота.
     Заложив руки за спину, делец в соломенной шляпе обходит со всех сторон одного часового, оглядывает его, сильно запрокинув голову, и затем направляется к другому, которого тоже внимательно оглядывает. Потом возвращается обратно к первому, по-видимому найдя его более подходящим, и, решительно отставив ножку в узконосом башмаке, кричит, словно на колокольню:
     — Эгей! Привет тебе, доблестный воин! Великий гросс у себя?!
     У часового чуть-чуть дрогнуло веко, но он продолжает оставаться неподвижен, глух и нем.
     — Я спрашиваю, ведеор Брискаль, именуемый Неповторимым, он же сын божий, он же первосвященник гирляндский, он же гросс великий и прочая и прочая, принимает сегодня?! — сразу раздражаясь, повторяет свой вопрос пришелец и пронизывает часового холодным злым взглядом.
    Однако и на сей раз он не получает никакого ответа. Проворчав что-то вроде «болваны безмозглые!», человек в шляпе подхватывает свой чемодан и смело входит во дворец гросса. Часовые не пытаются его задерживать. Очевидно, они поставлены здесь не для этого.
     В огромном прохладном вестибюле, с высоким лепным потолком, пришельца тотчас же окружает целая дюжина разноцветных сутан. Они с подозрением косятся на чемодан, но в общем ведут себя сдержанно и вполне тактично. Один из них, видимо главный привратник, солидный мужчина в синем облачении, изображает на лице леденящую усмешку и обращается к соломенной шляпе с вопросом:
     — Вы случайно сюда зашли, ведеор, или вы знаете, где находитесь, и имеете особую надобность? Если вы пришли с намерением, то извольте сказать, что вам угодно!
     — Я Куркис Браск, глава фирмы «Куркис Браск и компания», приборостроительные заводы в Марабране. Мне нужно срочно видеть сына божьего ведеора Брискаля Неповторимого, великого гросса сардунского... По делу! — сухо, отрывисто заявляет посетитель и, сняв шляпу, принимается ею обмахиваться, словно веером.
     Улыбка на лице главного привратника мгновенно меняется, теплеет, становится угодливой, почти подобострастной. Он рассыпается в слащавых любезностях. О-о, Куркис Браск! Достопочтеннейший ведеор Куркис Браск! Ну как же! Кто же в Гроссерии и во всей стране не знает Куркиса Браска, одного из крупнейших фабрикантов Юга, одного из богатейших людей благословенной Гирляндии! Для столь достойного и уважаемого мужа все двери Гроссерии открыты настежь! Здесь помнят, как ведеор Браск наполнил золотом казну его святости!.. Но, быть может, ведеор Браск будет все же столь добр и любезен и скажет про свою необыкновенную надобность?! Его святость сын божий, да продлятся дни его на веки веков, ашем табар, безмерно обременен заботами и на прием к нему попасть очень трудно!
     Главный привратник вежлив до умопомрачения. Лица других монахов так и расплываются. Но Куркис Браск становится от этого лишь еще более сухим и официальным. Он довольно бесцеремонно прерывает главного привратника:
     — Дело большое, ведеор монах! Всемирное предприятие во славу бога единого! Укрепление святой гирляндской общины на всех континентах, сколько их ни есть на Земле! Полный разгром еретиков и безбожников! Дело абсолютно верное! Так и доложите великому гроссу!
     — Да продлятся дни его...
     — Да продлятся, ашем табар! Довольно юлить! Ступайте и доложите! Куркис Браск не привык ждать!
     Из жирных грудей монахов вырывается стон. На их лицах неподдельный восторг. Главный привратник начинает положительно истекать елеем:
     — Ну конечно же, дорогой, достопочтеннейший ведеор Браск!.. Такое великое богоугодное дело!.. Извольте следовать за мной, ведеор Браск!..
 

 

4 Его беспорочество протер Мельгерикс не поднялся навстречу гостю из Марабраны. Над массивным письменным столом, стоящим в центре просторного, роскошно убранного кабинета, лишь взметнулся рукав белоснежной мантии, и узкая холеная рука царственным жестом указала на кресло...
     Доклад грема-привратника не произвел должного впечатления на многоопытного и просвещенного протера. Если он все же принял гостя, то единственно потому, что уж слишком это заметная фигура среди всех провинциальных толстосумов Юга.
    Но Куркис Браск, не имея ни малейшего опыта по части высочайших аудиенций, обладает зато неисчерпаемым запасом самоуверенности и нахальства. Он развязно вбегает в кабинет, ставит свой пыльный чемодан на ковер возле кресла, располагается без малейшего стеснения и, выхватив из кармана сигарету, отрывисто спрашивает:
     — Курить у вас разрешается?
     Протер благосклонно кивает головой и уже с настоящим интересом принимается рассматривать провинциального нахала.
Куркис Браск щелкает зажигалкой, выпускает несколько клубов душистого дыма и деловито осведомляется:
     — Надеюсь, я смогу поговорить с сыном божьим, ведеором Брискалем Неповторимым, великим гроссом, да продлятся дни его до бесконечности?
     В глазах Мельгерикса появилась легкая улыбка.
     — Уважаемый ведеор Браск, вы находитесь в преддверии божественного престола. Однако наш гросс Брискаль Неповторимый, да продлятся дни его на веки веков, ашем табар, сейчас занят. Но я льщу себя надеждой, что вы найдете мой сан достаточно высоким, чтобы доверить мне сущность вашего дела.
     — Вы, по крайней мере, митрарх? — разочарованно щурится гость.
     Это уж слишком!
     — Нет, ведеор Браск, я не митрарх, я протер! — с превеликим достоинством изрекает Мельгерикс и для большей убедительности картинно взмахивает белыми рукавами.
     — Все в порядке! — оживляется гость. — Протер это хорошо! Вы не обижайтесь на меня, ваше беспорочество, что я не сразу опознал вас. По совести говоря, я плохо разбираюсь в духовных званиях и чинах. За делами света не вижу! Некогда даже сходить в божий храм, чтоб грехи замолить. А грехов много накопилось! Ха-ха-ха! — и довольный своей шуткой, гость заливается сухим трескучим смехом.
     — Я вас слушаю, ведеор Браск, — холодно говорит его беспорочество, поджав губы. Он смотрит теперь на гостя с открытой неприязнью и думает: «Экий же он неотесанный провинциальный мужлан, прости меня, боже единый!»
    А Куркис Браск перекинул ногу на ногу, помахал сигарой, уронил пепел на ковер и заговорил с самым невозмутимым спокойствием:
     — Дело у меня, ваше беспорочество, особо тонкого свойства. Я, как вам, наверное, доложили, промышленник. Может, слыхали — «Куркис Браск и компания»?
     — Слыхал, ведеор Браск, фирма известная. Производство скалдов и тому подобное...
     — Скалды? Скалды не в счет! А впрочем, приятно слышать о вашей осведомленности. Но не будем отвлекаться! Перехожу к главному. У меня на заводе, ваше беспорочество, работает один инженер. Страшно талантливая бестия, но в коммерции сущий профан! Ну так вот, этот мой доморощенный гений изобрел недавно чудесный прибор, то есть, скажу вам прямо, штуковину абсолютно потрясающую. Я приобрел у него патент, приказал построить модель, испытал — замечательно! Грандиозно! Прибор называется материализатор мысли, модель, двести двадцать вторая, или же сокращенно ММ-222. Работает на сухих батареях, но можно подключать и к сети. Материализатор мысли! Вы чувствуете, ваше беспорочество, чем тут пахнет?!
     — Где? Чем?..
     — Я говорю, вам понятно, какие тут открываются перспективы?
     — Простите, ведеор Браск, но я действительно не совсем понимаю вас. Короче говоря, какое отношение имеет названный вами прибор, этот самый эмэм, к Гроссерии и к гирляндской религиозной общине? — сухо замечает протер, начиная терять терпение.
     — Прямое, ваше беспорочество, самое прямое! — восклицает Куркис Браск и, сорвавшись с кресла, принимается бегать по ковру, бросая резкие отрывистые фразы: — Пророки! Чудотворцы! Исцеляющие мощи! Кликуши там всякие и обновляющиеся письмена! Все чепуха, ваше беспорочество! Пережитки прошлого! Средневековье! Алхимия! Магия! Примитив!.. Стыдно! Прибор ММ-222 — вот это достижение! Вы думаете — фокусы? Ничуть не бывало! Этот прибор производит любое чудо с гарантией полной реальности! Это вам не книжные мифы, не фокусы шарлатанов-гипнотизеров, не механические подделки на проволочках, а чудеса настоящие, добротные, без малейшего подвоха!.. Что? Хотите манну небесную? Пожалуйста! В любом количестве! Прямо с неба! Хотите воду превратить в вино? Ха! Воду! Кустарщина! Мы и без воды обойдемся! Вино из ничего! Из пустоты! Из одной идеи! Из коллективной молитвы! Настоящее вино, черт побери! Любой марки и выдержки!.. Ну теперь поняли? Модель при мне, ваше беспорочество. Вот в этом чемодане. Испытывать можно хоть сейчас!
     Секретарь его святости медленно поднимается над столом. Всю его спесь как рукой сняло. Он взволнован, он необычайно взволнован! Нет, нет, такого еще никто не предлагал святой Гроссерии! Это вам не Материон и не скалды! Это... это такое, что может затмить и Вар-Доспига и всех наследников профессора Нотгорна!
     С минуту Мельгерикс смотрит на марабранского фабриканта, как на выходца с того света. Затем, облизнув пересохшие тонкие губы, хрипло произносит:
     — Я надеюсь, вы... вы не шутите, ведеор Браск?.. Это было бы непростительно...
     — Что вы, ваше беспорочество! Какие же тут могут быть шутки? Да и похож ли я на шутника?! О, нет, я деловой человек! У меня есть, конечно, и своя особая цель, свой, так сказать, особый замысел, но он, клянусь вам, невинен и нисколько не противоречит вашим высоким принципам. Даже напротив! Для вас же я буду выполнять любые заказы по производству высокосортных чудес. Кстати, ваше беспорочество, я гарантирую полную секретность заказов!..
     В глазах протера-секретаря вспыхнули хищные огоньки. Охваченный сильнейшим возбуждением, он лихорадочно потирает руки и следит за бегающим по ковру фабрикантом, словно кот за жирной мышью. Наконец Куркис Браск останавливается перед столом и обращается к нему.
     — Что же вы скажете, ваше беспорочество?!
     Изящная эспаньолка быстро взлетает вверх и тут же снова опускается вниз:
     — Хорошо, ведеор Браск, очень хорошо. Вы меня убедили. Ваше предложение не лишено некоторого интереса. Я думаю, его святость Брискаль Неповторимый согласится уделить вам высочайшую аудиенцию. Соблаговолите немного подождать. Я доложу о вас!..
     Белоснежная мантия стремительно проносится мимо самодовольного Куркиса Браска и исчезает за высокой резной дверью...
 

 

5 Седобровый старичок с пергаментным лицом сидит в вольтеровском кресле и зябко кутается в меховую мантию. За стенами дворца пылает знойный летний день, а ему холодно и грустно. Тощие ноги в отороченных соболем туфлях протянуты к пылающему камину.
     — Приложитесь к мантии сына божьего! — шепчет Мельгерикс на ухо Куркису Браску.
     Но скверно воспитанный фабрикант только дергает плечом и огрызается вполголоса:
     — Давайте без церемоний! Я этого не люблю...
     Сесть ему здесь почему-то не предложили. Раздосадованный, удрученный жарой, он стоит и почти враждебно смотрит на грустного старичка.
     Гросс медленно глянул на пришельца, отвернулся и, уставившись в огонь камина, заговорил слабым, надтреснутым голосом:
     — Нам доложили о вашем... эм... эм... о вашем предложении, сын мой. Вы тот самый Куркис Браск из Марабраны, который изготовлял автоматы скалды?
     — Так точно, ваша святость! Я и есть тот самый Куркис Браск, глава фирмы «Куркис Браск и компания», производство приборов точной механики в Марабране! — бодро заявляет ведеор Браск.
     — Вы можете объяснить нам принцип действия вашего прибора, сын мой? — вяло, словно через силу, спрашивает Брискаль Неповторимый.
     — Так точно... то есть никак нет... Но принцип работы не имеет значения, ваша честь, то есть ваша святость. Тут, с вашего разрешения, главное — результаты! — отвечает фабрикант с некоторым замешательством.
     — Нам важно знать, сын мой, — тянет старичок, — заключается ли в вашем аппарате божественный промысел. Если да, мы примем его. Но если мы увидим в нем происки безбожных изобретателей, которые и без того немало досаждают нам в последнее время, мы со всей решительностью отвергнем его и предадим проклятию. Извольте поэтому рассказать про ваш прибор подробно и обстоятельно.
     Переступив с ноги на ногу и передернув плечами, Куркис Браск взволнованно почесал переносицу... Проклятая жара! В голове все перемешалось, словно ее кто-нибудь взболтал… Но надо взять себя в руки и спасать дело!
     — Хорошо, ваша святость, — заговорил он слегка охрипшим голосом. — Ваше желание для меня священно. Я попытаюсь его исполнить... Ну-с, итак, я расскажу вам все, что знаю... Вам, наверное, известно, ваша святость, что в голове у человека находится орган, именуемый мозгом!..
     Брискаль Неповторимый удивленно вскинул брови и посмотрел на Куркиса Браска с таким пренебрежением, что тот совсем смешался и затараторил от смущения, как пулемет:
     — Простите, о простите! Я неточно выразился! Конечно же, вам известно про мозг! Так вот, значит, мозг... В мозгу этом, ваша святость, а точнее в его серой коре, проделывают сложную работу миллиарды микроскопических клеток — нейроны там и разные прочие. Всех не помню. Среди них самые замечательные открыты недавно нашим гирляндским гением науки, всемирно известным и прославленным... этим... как его... профессором... э-э-э...
     — Профессором Нотгорном! — шепотом подсказывает Мельгерикс.
     — Да, да, Нотгорном! Конечно! Как же это я... Профессор Нотгорн из Ланка! Он назвал их ментогенами, эти клетки мозга... Ну-с, так вот, ваша святость, с вашего разрешения, я позволю заявить, что это абсолютно замечательные клетки!..
     — Знаю! Дальше! — ворчит гросс, начиная терять терпение.
     — Я знаю, что вы знаете, ваша святость! — торопится Куркис Браск. — Но вы, смею вас заверить, знаете не все? Ведь тут что получается! Эти ментогены работают, то есть человек думает, вспоминает. И вот в результате этой работы получается абсолютно материальный продукт — энергетическое поле. Оно еще до конца не исследовано. Изобретатель прибора ММ-222 назвал его ментогенным полем. Это не мысль, ваша святость, а скорее энергия мысли, с идеально точными импульсами первичной информации... Надеюсь, вам понятно, ваша святость?
     — Понятно, сын мой. Продолжайте.
     — Слушаюсь, ваша святость!.. Так вот. Ментогенное поле обладает многими интересными данными. Но из всех его разнообразных свойств нас должно интересовать только одно. Я имею в виду, ваша святость, тот замечательный факт, что в своем эпицентре ментогенное поле обладает сильнейшим тяготением к выбросу конкретных форм. При этом, ваша святость, следует особо отметить, что выброс, или выпад, конкретных форм происходит в строгом соответствии с информацией, никогда не дается в искаженном виде и использует девяносто девять процентов энергии поля. Само собой разумеется, ваша святость, что этот замечательный процесс сопровождается не только переходом энергетического состояния материи в атомное и молекулярное, но одновременно и концентрацией химических элементов, распыленных в атмосфере...
     — Концентрацией? Поясните! — буркнул старичок.
     — С удовольствием, ваша святость... В обычной практике, ваша святость, как вам безусловно известно, материализация мысли проходит через сложные стадии различных превращений и сопровождается неэкономным расходом энергии. При этом коэффициент использования ментогенного поля ничтожно мал, а сама материализация, как правило, дается в искаженном виде. С вашего разрешения, ваша святость, я уточню это положение на примере. Возьмем обыкновенный предмет домашнего обихода — кресло. Мы все отлично представляем себе, что это такое, и знаем приблизительно, как оно изготовляется. Но мы не знаем главного, ваша святость! Мы не знаем или, во всяком случае, не придаем значения тому факту, что задуманное, запланированное в мыслях кресло всегда неизмеримо совершеннее уже изготовленного при помощи инструментов. Кроме того, нужно учесть, что для изготовления кресла требуется материал, инструменты да и настоящий мастер-специалист. И вот представьте себе, что все это отсутствует в той материализации или, вернее, конкретизации, которую вызывает мой замечательный прибор ММ-222. Здесь, ваша святость, устранены все посторонние компоненты. В производственной цепи остались только самые необходимые звенья: человеческий мозг — ментогенное поле — конкретная форма. Информация об идеально задуманном кресле идет в ментогенное поле. Это поле подвергается обработке и в результате выбрасывает готовое кресло, точно отвечающее задуманному образцу. Но ведь кресло вещественно, ваша святость? А одной только энергии ментогенного поля недостаточно, чтобы дать в нужном количестве любое вещество! Отсюда и возникает необходимость сконцентрировать химические элементы, распыленные в атмосфере. Под действием каких сил эта концентрация происходит, я не знаю. Но это не важно. Важно то, что она происходит всегда и безотказно... Думаю, о концентрации достаточно, ваша святость, и вы позволите мне излагать дальше?
     — Да, да, излагайте, только покороче!
     — Слушаюсь. Итак, мы остановились на выбросе конкретных форм. Здесь необходимо отметить, что выбор конкретных форм никогда сам собой не происходит. Во всяком случае, никто ничего подобного не наблюдал. Этот процесс нуждается в возбудителе. Правда, ему достаточно совершенно ничтожного толчка! Но тем не менее без него ментогенное поле всегда рассеивается. Теперь ваша святость, остается сказать, что необходимый возбудитель выброса конкретных форм как раз и дается моим аппаратом ММ-222. Аппарат настраивается с помощью магнитного глазка на эпицентр ментогенного поля и посылает туда ничтожно слабую, но направленную волну этого... как его... не могу припомнить... Ну, скажем, мезонного поля! Под действием этой мезонной волны, или, вернее, луча, равновесие в эпицентре ментогенного поля нарушается и происходит бурный выброс конкретных форм... Как видите, ваша святость, здесь нет ничего, что можно было бы отнести к проискам ученых-безбожников. Все основано на простых законах взаимодействия различных состояний материи, вложенных весьма предусмотрительно в природу самим повелителем вселенной, богом нашим единым...
     Его святость Брискаль Неповторимый выслушал до конца объяснения гостя, но, по-видимому, остался ими очень недоволен. Пожевав дряблыми бескровными губами, он глянул на Куркиса Браска весьма неодобрительно и сухо проговорил:
     — Так, так... Должен вам сказать, сын мой, что я уже имел несчастье сталкиваться с проблемой ментогенов... Мне неприятно вспоминать об этом... Ну а что же вы, собственно, предлагаете? Производство дешевых кресел?
     — Что вы, ваша святость! — вскричал Куркис Браск. — Я предлагаю производство чудес, ваша святость! Высокосортных, любой категории и любого масштаба!
     Наступило молчание. Брискаль Неповторимый ежится, зябнет и пристально смотрит в камин, словно советуется с огненными саламандрами. К ним же и обращается он с осторожным вопросом.
     — Можно увидеть модель аппарата в действии, сын мой?
     — Так точно, ваша святость! Весь и немедленно к вашим услугам! — радостно кричит Куркис Браск.
     — Что для этого нужно?
     — Насыщенное ментогенное поле, ваша святость, с абсолютно точной информацией. Для модели вполне достаточно двадцати человек!
     Гросс еще минуты две советуется с огнем в камине. Потом шевелит седыми бровями и оборачивается к своему секретарю. Мельгерикс предупредительно склоняется перед креслом сына божьего.
     — Сделаешь так, беспорочнейший, — говорит гросс. — Проводишь уважаемого ведеора Браска в конференц-зал святейшего собрания. Пусть он приготовит там все необходимое, а ты тем временем созовешь всех находящихся поблизости беспорочных протеров нашей Гроссерии. Как ты слышал, их должно быть не менее двадцати. Кроме того, направь курьера к моему главному научному консультанту профессору Вар-Доспигу. Я хочу, чтобы он посмотрел на испытание модели и высказал о ней свое мнение. А мне вели подать облачение для больших выходов — на демонстрации прибора эмэм мы будем присутствовать лично!..
 

 

6 Доктор Канир с самого утра находился в состоянии беспокойства и смутной тревоги. Он ждал обещанных шефом «грандиозных событий», и сердце его заранее замирало от страха.
     Во время завтрака, на котором присутствовала Арса, Канир не осмелился заговорить с шефом на тему о загадочном эксперименте. А сам Вар-Доспиг держал себя как ни в чем не бывало, ел с отменным аппетитом и старался шутками расшевелить свою печальную дочь. Но та отмалчивалась и почти не прикасалась к еде.
    К концу завтрака в столовую вошел служка с серебряным подносом в руке. На подносе лежал синий запечатанный конверт.
    — Началось! — глухо пробормотал Вар-Доспиг, сразу став серьезным, и даже привстал навстречу служке. Канир побледнел и выронил вилку.
     Но служка подошел не к профессору, а к Арсе.
     — Вам письмо, ведрис Арцисса! — сказал он, поклонившись.
     Арса вздрогнула от неожиданности, секунду помедлила, глядя на письмо расширенными глазами, потом схватила его, прочитала обратный адрес и вдруг вся покрылась румянцем.
     Вар-Доспиг и Канир смотрели на нее с недоумением и растерянностью. Служка, еще раз отвесив поклон, бесшумно удалился.
     — Это в самом деле тебе, дитя мое? — с нескрываемым раздражением обратился профессор к дочери.
     Арса молча кивнула и дрожащими руками разрезала конверт.
     — От кого это? — снова спросил Вар-Доспиг. Но ответа не получил.
     Арса читала письмо, и лицо ее все больше и больше озарялось радостью. Но дочитав, она вдруг разрыдалась и, выскочив из-за стола, убежала к себе наверх.
     — Что бы это значило? — профессор озадаченно посмотрел на своего ассистента.
     Тот пожал плечами.
     — Судя по реакции ведрис Арциссы на это письмо, я бы сказал, что оно от Рэстиса Шорднэма.
     — Неужели у них это настолько серьезно?
     — К сожалению, да. Серьезнее, наверное, не бывает...
     — Ну ладно! — отрезал Вар-Доспиг и отшвырнул салфетку. — Этим я займусь позже. Теперь мне некогда... Пойдемте, доктор, в лабораторию и закончим сборку генератора!
     До самого полудня Вар-Доспиг и Канир не выходили из подземелья. Время за работой бежало незаметно. Тревоги ассистента, увлекшегося сборкой диковинной машины, несколько улеглись. Когда последняя деталь была подогнана на место, Вар-Доспиг и Канир поднялись на лифте в кабинет, ненадолго разошлись в ванные комнаты, чтобы привести себя в порядок, а затем снова сошлись у входа в гостиную. Здесь их уже поджидал служка.
     — Прибыл курьер от его святости, ведеор профессор! — доложил он, как только Вар-Доспиг появился в дверях.
     — Проси! — крикнул профессор.
     Не успели они сесть, в кресла, как в гостиную вошел дородный монах с пакетом в руке. Произнеся положенное приветствие, он поцеловал пакет и обеими руками поднес его Вар-Доспигу.
     — От его святости великого гросса сардунского, да продлятся дни его на веки веков! Ашем табар!
     — Ашем табар! — ответил Вар-Доспиг и, поспешно схватив конверт, вскрыл его, забыв предварительно поцеловать.
     Монах огорченно вздохнул и отошел в сторону. Вынув из конверта письмо, профессор убедился, что его и не следовало целовать — оно было подписано не гроссом, а протером Мельгериксом.
     — Надо быть внимательней, любезнейший! Это от его беспорочества протера-секретаря, а не от его святости! — наставительно сказал профессор монаху и, перекинув ногу на ногу, принялся читать послание.
     В письме было лишь несколько строк:
     «Главному научному консультанту, ведеору профессору Пигрофу Вар-Доспигу.
     Досточтимый ведеор профессор!
     Его святость сын божий Брискаль Неповторимый, да продлятся дни его на веки веков — ашем табар! — предлагает вам немедленно по получении сего явиться в конференц-зал святейшего собрания, где должно состояться секретное испытание прибора особого назначения, привезенного из Марабраны. Ваше присутствие крайне необходимо.
     Ручаясь за подлинность, свидетельствует вам свое неизменное почтение протер-секретарь Мельгерикс».
     Дочитав, профессор сложил письмо и обратился к монаху:
     — Передай его беспорочеству, любезнейший, что я принял его послание к сведению и что устрою все, как нужно. Ясно?
     — Ясно, ведеор профессор.
     Монах поклонился и вышел. Как только шаги его затихли в холле, профессор сказал Каниру:
     — Началось, дорогой доктор! Теперь будьте готовы ко всему!
     — Что мне делать, ведеор профессор? — чуть внятно пролепетал Канир.
     — А вот это я и хочу вам сказать. Прежде всего возьмите себя в руки и не смотрите на меня, как кролик на удава! А дальше так. Сейчас вы оденетесь в парадную форму и отправитесь в конференц-зал святейшего собрания. Доложитесь протеру Мельгериксу и скажете ему, что профессор Вар-Доспиг с прибором знаком и категорически его отвергает...
     —С каким прибором, ведеор профессор?!
     — С прибором ММ-222. Там будет его демонстрировать сам Куркис Браск, богатейший человек Юга. Главное, передайте Мельгериксу, что я с этим прибором знаком и категорически его отвергаю.
     — А если спросят почему?
     — Скажите, что из соображений нравственного порядка. После этого, доктор, можете выполнить любое распоряжение его святости. Делу это не повредит. Вам ясно?
     — Не все, ведеор профессор... Но я сделаю, как вы приказываете...
 

 

7 Конференц-зал святейшего собрания своим убранством и размерами напоминал центральный зал храма бога единого. Такие же тут были ряды уходящих ввысь колонн, такие же синие с серебром знамена, такие же гигантские, в темных рамах полотна, испещренные загадочными священными символами, и ко всему этому в нем царила такая же удручающая атмосфера мистического мрака и холодной отрешенности.
     Куркису Браску отвели место в самом центре зала. Здесь для него расчистили широкий круг и поставили на вытоптанном ковре крепкий треножник с резной столешницей.
     Пока фабрикант чудес сосредоточенно копался в деталях своей модели, собирал ее и устанавливал на столешнице, в зал по одному и попарно сходились срочно вызванные протеры. В основном это были почтенные старцы, закаленные в бесконечно сложных схватках и интригах закулисной жизни Гроссерии. Не зная причины экстренного созыва, протеры настороженно косились на бойкого промышленника, сплетались в небольшие группки, вполголоса переговаривались в темных нишах огромного зала. Всего на призыв сына божьего откликнулось двадцать три протера, остальные оказались в отлучке или на всякий случай объявили себя больными.
     Когда приток протеров прекратился, из-за тяжелой портьеры, скрывавшей огромный проем главного входа, высунулась бледная физиономия доктора Канира. Убедившись, что не опоздал, он проскользнул внутрь и скромно остановился близ входа. На нем была парадная форма младшего научного консультанта его святости, но вид его от этого не стал менее убогим и жалким.
     Последним в конференц-зал пришествовал сам сардунский гросс в сопровождении протера-секретаря.
     При появлении гросса все протеры склонились в глубоком поясном поклоне. Когда он проходил мимо прижавшегося к стенке доктора Канира, тот тоже склонился чуть ли не до земли, но тут же выпрямился за спиной гросса и тронул за рукав протера Мельгерикса, который шел в двух шагах позади сына божьего. Протер удивленно вскинул брови, поотстал от своего блистательного шефа и шепотом спросил у Канира:
    — Почему вы, ведеор доктор? Почему не сам профессор?
     Приблизив лицо к уху его беспорочества, Канир принялся что-то быстро ему нашептывать. Протер выслушал его до конца и сказал:
    — Хорошо, оставайтесь тут. Я доложу его святости о странном поведении профессора Вар-Доспига!
     Быстро настигнув своего шефа, Мельгерикс помог ему взойти на золотой престол под голубым бархатным балдахином. Как только гросс уселся, протер-секретарь поднялся к нему на одну ступеньку и, делая вид, что оправляет складки святейшей мантии, проговорил вполголоса:
    — Ваша святость, профессор Вар-Доспиг отказался прийти на ваш призыв. Он прислал вместо себя доктора Канира.
    — Он нездоров? — спросил сын божий.
    — Нет, ваша святость, он совершенно здоров, но он просил передать, что знает прибор ММ-222, считает его безнравственным и категорически не советует вашей святости вступать в переговоры с ведеором Браском.
    Сын божий нахмурился.
     — Позовите сюда Канира!
     Мельгерикс сделал знак, и доктор Канир поспешно подбежал к престолу. Опустившись на колени, он с мольбой глянул на сына божьего.
     — Профессор Вар-Доспиг знает прибор ММ-222, сын мой?
     — Да, ваша святость. Он сказал, что знает...
     — И не рекомендует его?
     — Не рекомендует, ваша святость, категорически не рекомендует и отвергает.
     — Почему?
     — Из соображений нравственного порядка, ваша святость...
     — Наглец! Он смеет учить меня нравственности?!.. А вы, доктор Канир, что судите об этом приборе?
     — Как вашей святости будет угодно... Я выполню любое желание вашей святости. Но я всего лишь скромный биолог, я не разбираюсь в механических приборах...
     — Разберетесь. Я приказываю вам остаться и быть от меня по левую руку!
     — Слушаюсь, ваша святость!
     Канир отошел на левую сторону престола и замер в неподвижности.
     Гросс три раза стукнул жезлом о ступеньку. В наступившей тишине раздался дребезжащий старческий голос, произносивший короткую молитву о ниспослании милости. Заключительный «ашем табар», как эхом, повторился нестройным хором протеров.. Потом по знаку гросса вперед выступил протер Мельгерикс. Вскинув вверх свою остроконечную бородку, он огласил причину экстренного созыва протеров Гроссерии.
     Он заявил с предельной лаконичностью, что возникла необходимость осуществить один очень важный для будущего Гроссерии научный эксперимент. Подчеркнув строжайшую секретность этого эксперимента, протер с достоинством умолк, поклонился престолу и отошел на его правую сторону.
     Тогда слово взял сам гросс сардунский:
     — Слуги мои любимые, слуги верные и беспорочные! К вам обращаюсь я в эту решительную минуту. Откройте сердца свои и разум свой божественному глаголу!.. Трудные времена переживает святейшая община великой Гирляндии. Волна ужасного атеизма и возмутительной ереси проходит над миром и сотрясает вековую цитадель нашей истинной веры в бога единого! Но наш заступник все видит и все знает и со своих недоступных высот посылает нам свое благословение для предстоящей битвы за души человеческие. Он здесь, он с нами, наш отец милосерднейший, и он поможет нам одолеть всех противников... Благочестивые и беспорочные протеры! Сегодня с помощью бога единого мы сделаем первый шаг к решающей битве. Нами приглашен гениальный ученый и владелец заводов, верный сын нашего великого гирляндского народа, ведеор Куркис Браск из Марабраны. Перст всевышнего указал на него, чтобы он стал орудием спасения человечества, орудием небывалого возвеличения нашей святейшей общины и Гроссерии. Сейчас ведеор Браск проделает во славу бога единого очень важный научный эксперимент. Вы же, слуги мои беспорочные, призваны мною помочь ему всеми силами своего просвещенного разума и чистотою своих сокровенных помыслов. Сосредоточьтесь же в душах своих и с наибольшим усилием думайте о своем самом сокровенном желании. Если эксперимент ведеора Браска удастся, наш отец ниспошлет на вас благодать и осуществит ваши желания!..

     После этого, немного помолчав и отдышавшись, Брискаль Неповторимый обратился к Куркису Браску:
     — Вы готовы, сын мой?
     — Так точно, ваша святость, готов! — бойко ответил фабрикант.
     Гросс поднял витой жезл и ударил им о ступень престола:
     — Начинайте же думать, беспорочные протеры, и да поможет вам бог единый! Ашем табар!
     — Ашем табар! — прогудели протеры и, потупившись, выразили на лицах глубочайшую сосредоточенность. Куркис Браск пожал плечами и проворчал:
       — Напутал сын божий, не дал точного задания... Ну да ладно, посмотрим, что из этого получится...
      С этими словами он решительно включил материализатор мысли.
 

 

8 Первые признаки материализации заметил доктор Канир. Он стоял возле престола сына божьего и от нечего делать шарил глазами по всему пространству огромного зала. Увидев нечто странное и необычайное, он торопливо дернул гросса за краешек мантии и молча указал ему вверх, к темному сводчатому потолку.
     Брискаль Неповторимый вскинул голову, и глаза его расширились от безотчетного ужаса.
     Высоко, под самым расписным куполом, как раз между раскинутыми для благословения руками небесного самодержца, бога единого, восседающего на облаке, колыхалось другое облако — только не нарисованное, а самое настоящее. Оно — это настоящее облако — горело мягким розовым светом, исходящим изнутри, дрожало, переливалось, как живое, и с каждой секундой заметно увеличивалось в своем объеме.
     — Помилуй, отче! Помилуй, отче! Помилуй, отче! Ашем табар! — испуганно пробормотал гросс и торопливо сделал жезлом какие-то таинственные ритуальные знаки.
     Мельгерикс заметил смятение сына божьего, глянул вверх, побледнел и тоже принялся вполголоса бормотать молитвы.
     Что касается протеров в зале, они не замечали пока ни облака над головой, ни тихой паники возле престола. Выполняя высочайшее повеление, они добросовестно продолжали думать.
     Треск в модели усилился. Облако разбухло и постепенно заполнило собой весь купол. Внезапно между ним и моделью вспыхнул тонкий, как вязальная игла, зеленый луч. Магнитное око уловителя разгорелось багровым угольком. И тогда Куркис Браск взволнованно вскинул руки, отпрянув от модели, заорал во весь голос:
     — Внимание! Осторожно! Все прячьтесь! Начинается выброс конкретных форм! Берегите головы!!!
     Протеры тотчас же стряхнули с себя оцепенение и все разом, как по команде, глянули вверх. Пораженные невиданным зрелищем, они на несколько секунд замерли на местах, но тут же, спохватившись, испуганно бросились к стенам зала, где скрылись за синими знаменами и в многочисленных нишах.
     В это время облако в куполе, словно подожженное зеленым лучом, разгорается ослепительным пламенем, и из него вываливается несколько тяжелых темных предметов. Они с грохотом падают вниз, на то место, где только что стояли протеры в белоснежных сутанах, и от удара разваливаются на куски. Изумленные, пораженные протеры молча смотрят на них из своих укрытий. Вслед за этими предметами, в которых даже по обломкам нетрудно узнать великолепные саркофаги, предназначенные для первосвященников, из облака вылетают куски сверкающих тканей. Это облачения гроссов для торжественных выходов. Они плотным слоем ложатся на разбитые саркофаги. Но это, по-видимому, не все. Облако еще горит, еще переливается. За гроссовскими мантиями из него вываливается целая дюжина золотых тиар и сверкающих каменьями витых жезлов. Под конец облако прорывается густым дождем золотых монет и, иссякнув окончательно, гаснет и исчезает...
     Довольный удачным экспериментом, Куркис Браск выключил модель и принялся с жадностью рассматривать груды сокровищ у своих ног.
     — Молодцы протеры! Правильно обделывают дело! — пробормотал он про себя и как ни в чем не бывало взялся за разборку аппарата.
     Тем временем, оправившись от испуга, беспорочные вельможи гирляндской религиозной общины один за другим выбрались из своих укрытий. На их перекошенных лицах смешались алчность, страх, недоумение...
     Потрясенный, возмущенный и разгневанный гросс подозвал к себе протера-секретаря. С его помощью он сошел с престола и медленным шагом, с насупленными бровями прошествовал к центру зала. Перед грудой сокровищ он остановился. Взгляд его упал на лежащую в стороне расколотую крышку саркофага. Прочитав на ней свое священное имя, он даже всхлипнул от ярости и, резко повернувшись, уставился на одну из великолепных тиар, точную копию той, что красовалась на его седой голове. Мельгерикс услужливо поднял тиару, опорожнил ее от набившихся внутрь монет и с поклоном подал гроссу. Но сын божий брезгливо оттолкнул руку своего секретаря. Пошевелив носком туфли кучу золотых суремов, он поднял голову и гневным взором обвел своих беспорочных слуг. Сиятельные протеры стояли совершенно подавленные. Сдержав свою ярость, гросс сказал:
     — Благодарю вас, мои любезные беспорочные протеры! Благодарю вас за участие в эксперименте и за точное выполнение моего приказа! Конкретизация ваших чистых сокровенных желаний отлично пополнит мой скудный гардероб, казну Гроссерии и ваши личные характеристики в Тайной Канцелярии! Я доволен вами, беспорочнейшие! А теперь ступайте к себе и молитесь нашему отцу небесному, дабы он был к вам милостив. Нам вы пока больше не нужны!
     Протеры глубоко поклонились сыну божьему и без единого звука покинули конференц-зал.
     Проводив их полным ненависти взглядом, Брискаль Неповторимый обратился к марабранскому фабриканту:
     — Испытание модели вашего эмэм-прибора, сын мой, я считаю успешно завершенным. Через час я приму вас в моем кабинете, где мы и обсудим все дальнейшее. До принятия окончательного решения я должен еще выслушать мнение моего научного консультанта доктора Канира...
     Гросс еще раз окинул кучу золота оценивающим взглядом, горько вздохнул над зловещими надписями на крышках саркофагов и, поманив за собой доктора Канира, шаркающей походкой удалился из конференц-зала.
 

 

9 Переговоры велись все в том же до невозможности натопленном кабинете гросса. На сей раз владельцу чудотворного прибора милостиво разрешили снять пиджак и закурить сигару. Он сидел в кресле, потел, вспоминал о приятной прохладе конференц-зала и с нескрываемой ненавистью смотрел на огонь камина. Брискаль Неповторимый, переодетый в домашнюю меховую мантию, по-прежнему зябко корчился и дрожал всем телом.
     Помимо гросса и Куркиса Браска, в кабинете присутствовали невозмутимый протер Мельгерикс и доктор Канир.
     — Мы видели ваш прибор в действии, уважаемый ведеор Браск, и остались им довольны, — вкрадчиво замурлыкал сын божий. — Это перспективное, весьма перспективное изобретение. Но у нас, извините, возникают некоторые законные сомнения относительно чистоты ваших намерений. Скажите откровенно, почему вы предлагаете эксплуатацию прибора нам, вместо того чтобы использовать его целиком и полностью для собственной выгоды? Мы уверены, что у вас есть на это особо веские причины, которыми вы, конечно, не замедлите с нами поделиться!
     — Вы правы, ваша святость! — оживленно и с необыкновенной готовностью откликнулся Куркис Браск. — Причины есть, но они проще, чем вы думаете. Конечно, мне было бы в тысячу раз выгоднее наладить производство непосредственно золотых суремов, не усложняя дела никакими чудесами. Но мне решительно нельзя рисковать. Мне слишком крепко досталось из-за скалдов. Теперь я на виду, так что малейшая огласка, намек на расхождение с законом меня могут окончательно погубить. Вот почему, взвесив все «за» и «против», я решил предложить сотрудничество вам!
     — Так, допустим, что так. Но скажите мне, ведеор Браск, почему мой главный научный консультант профессор Пигроф Вар-Доспиг, с которым вы были связаны по делу скалдов, оказался осведомленным о вашем аппарате и почему он столь категорически отвергает его?
     — Профессор Вар-Доспиг?! — вскричал Куркис Браск. — Да, да, он знает! Пришлось ему все рассказать! У нас не получалось направленного мезонного луча, а он единственный знаток этого дела во всей Гирляндии! Я объяснил ему назначение прибора, и профессор предложил немедленно его уничтожить! По его мнению, это, видите ли, шарлатанство, колдовство, дурачение людей! У него странные взгляды, у этого вашего профессора Вар-Доспига! Он все ставит на кибернетику и мечтает о всеобщем процветании человечества! А я не таков! Нет, ваша святость, я не таков! Я знаю, чем пахнут эти бредни о всеобщем благе! Теперь я вынужден вам признаться, что в производстве высокосортных чудес меня привлекает не только деловая сторона, не только, так сказать, возможность поправить свое положение без малейшего риска. Меня привлекает еще и другое: ведь это дает мне возможность нанести решительное поражение всем этим атеистам, ученым материалистам, профсоюзным крикунам и разным безответственным писакам! Рабочие отвернутся от них, от всех этих своих вожаков, если мне удастся зажечь новые светильники веры. Рабочие станут покорными, безропотными, будут молиться богу единому и благословлять меня, законного хозяина... Вот мои истинные причины, ваша святость.
     — Похвально, похвально... — пробормотал старичок, потирая сухонькие руки.
     Помолчав и подумав, он вновь обратился к марабранцу:
     — Хорошо, ведеор Браск. Ваши благие намерения для меня понятны. Но... выброс конкретных форм... Скажите, что этот выброс нам может дать?
     — Все, что угодно, ваша святость! Допустим так. Вы собираете где-нибудь в глухой провинции десятки тысяч крестьян, у которых поля гибнут от засухи. Крестьяне истово молятся. Их мысли создают мощное ментогенное поле. Я со своим прибором прячусь в укромном местечке и запускаю в это ментогенное поле направленный мезонный луч. И чудо совершается: тучи, дождь — и поля спасены. Вести об этом разносятся во все концы Гирляндии и во все отдаленные страны мира...
     — А во сколько нам такой дождь обойдется, ведеор Браск? Скажем, дождь в масштабе одной провинции?
     Куркис Браск на минуту задумывается, делает в уме быстрые вычисления и затем говорит:
     — Это работа для большого аппарата. У меня он есть, но в разобранном виде. Соберу за сутки. Это пустяки. Важнее другое. Нужно завербовать не менее десяти тысяч молящихся в группах по двести-триста человек. Расстояние между группами должно быть не более трех километров. Затем необходимы: точный расчет для установления эпицентра ментогенного поля и разработка стратегического плана для расстановки групп. Кладу еще сутки. Таким образом, мой гонорар за всю работу, то есть за подготовку операции и производство чуда составит, ваша святость, миллион пятьсот тысяч суремов в золоте. Дешевле, ваша святость, никто не возьмется!
     — Почему так дорого? — возмущается гросс.
     Но тут вмешался молчавший доселе протер Мельгерикс. Он наклонился к уху сына божьего и шепнул:
     — Соглашайтесь, ваша святость! Это совсем не дорого! Кроме того, я ручаюсь вам, что Барбитский Круг возьмет на себя половину расходов...
     Повздыхав для приличия, гросс наконец успокоился и сказал:
     — Хорошо. Я согласен. Пиши договор, беспорочнейший! Первое чудо мы совершим во славу бога единого в Марабранской провинции, на родной земле уважаемого ведеора Браска. Во-первых, там, судя по всему, развелось слишком много безбожников, а во-вторых, насколько нам известно, там две недели уже не было дождей и поля изнывают от засухи... Что вы на это скажете, ведеор Браск?
     — В принципе я согласен, ваша святость. Но в Марабране и ее окрестностях меня слишком хорошо знают. Боюсь, как бы это не нарушило гладкий ход осуществления чуда.
     — Ничего! Это препятствие легко устранимо. Измените свою внешность и вас никто не узнает.
     Гросс перевел взгляд на сидевшего в сторонке доктора Канира.
     — А вы, доктор, возьмете на себя труд лично проследить за качеством продукции. Дождь должен быть большим, настоящим, обильным! За полтора миллиона суремов мы вправе требовать от ведеора Браска самого настоящего чуда!
     Доктор Канир ничего не посмел возразить против столь неожиданного назначения и, вскочив, лишь глубоко поклонился сыну божьему в знак полной своей покорности.
 

 

10 Рэстис Шорднэм легко и просто включился в быт нотгорновского дома в Ланке. Он не чувствовал себя чужим ни в лаборатории, ни в кабинете, ни в просторном саду. Каждая мелочь в доме была ему близка, понятна и дорога, словно он сам приобрел ее и поставил на место. Заменив профессора Нотгорна в работе и в быту, он ни в малейшей мере не ощущал того неприятного чувства несоответствия, которое возникает у наследника, попавшего вдруг в непонятную и непривычную среду. Все нотгорновское превратилось для него в шорднэмовское, слилось с его сознанием в неразрывное целое. Он был по-нотгорновски добр и вместе с тем строг с Нагдой, по-нотгорновски играл в саду с орангутангом Кнаппи, по-нотгорновски любил носить халат с золотыми драконами по красному полю.
     Время, когда он был токарем на заводе Куркиса Браска, а потом безработным не исчезло, правда, из его сознания, но покрылось легким налетом странности и отчуждения. Однако Рульф и Дуванис оставались для него, как бы там ни было, приятным воспоминанием, и он готов был когда угодно провести с ними часок-другой за кружкой пива. А вот с Арсой получилось гораздо хуже.
     Мимолетное увлечение удивительной бродячей цыганкой, которое вторглось в сознание Рэстиса за несколько дней до встречи с профессором Нотгорном, почему-то полностью стерлось и забылось. Это не значит, что Арса перестала для него существовать. Его память сохранила все подробности их первой встречи в Паэрте, их совместное путешествие в Ланк, их чудесную встречу в предместье Сардуны, но все это казалось кадрами давно виденного фильма, а не пережитыми эпизодами. Исчезло главное — исчезло чувство к Арсе, исчезла та нежность, с которой он когда-то называл ее цыпленком, исчезло волнующее желание постоянно видеть и опекать эту странную девушку.
     Смерть профессора Нотгорна Рэстис воспринял как нечто должное и неизбежное. Он сделал все, что было в его силах, чтобы скрасить последние дни и облегчить страдания своего престарелого благодетеля. Но понимая, что спасти его невозможно, он мужественно встретил его кончину. Навещая Нотгорна в сардунской клинике, Шорднэм невольно вернулся опять к воспоминаниям об Арциссе.
     Умирающий профессор сам заговорил о дочери Вар-Доспига, спросив, почему она не приходит навестить его.
     — По-видимому, она забыла о нас, ведеор профессор, — сказал тогда Шорднэм. Но больной в ответ недоверчиво покачал головой и неожиданно обратился к своему молодому другу с просьбой, от которой тот впал в крайнее замешательство и смущение.
     — Дай мне слово, Рэстис, что если ты когда-нибудь женишься, то непременно на Арциссе Вар-Доспиг, которая, я знаю, любит тебя, — глухо проговорил Нотгорн, и на мгновение его угасающие глаза вспыхнули прежним черным огнем.
     Могучий бородач не захотел огорчать старика, он дал слово выполнить его странное требование...
     Вернувшись в Ланк после торжественных похорон Нотгорна, Рэстис с головой погрузился в дела и вспомнил о своем обещании лишь много дней спустя. Он тут же сел и написал Арсе письмо.
     Это было очень длинное, но отнюдь не любовное послание. Правда, оно заключало в себе предложение вступить в брак, но каким сухим, почти деловым тоном это было написано! А вместо горячего объяснения в любви письмо содержало отвлеченные рассуждения о том, что счастье личности заключается в гармонии индивидуального сознания с общественными интересами и что любовь — это один из видов подобной гармонии.
     Ответ от Арсы пришел быстро — через пять дней. Вместе с этим письмом, один вид которого заставил Рэстиса внутренне похолодеть (вдруг согласна!), пришло еще одно письмо — от Рульфа Эмбегера из Марабраны. Желая поскорее узнать свою участь, Рэстис первым вскрыл письмо от Арсы. Оно было коротким:
     «Ведеор Шорднэм!
     Мне очень жаль, но я вынуждена огорчить вас. Ваше предложение для меня неприемлемо. Я любила простого и веселого человека Рэ Шкипера. Вы им перестали быть. После пересадки в ваш мозг ментогенов покойного профессора Нотгорна, память которого мне не хотелось бы оскорблять, вы превратились в живой вариант Материона. Я не могу быть женой ученого монстра. Простите меня за откровенность и подыщите себе другой объект для гармонии, а обо мне забудьте навсегда. Арцисса Вар-Доспиг».
     — Вот это да! — пробормотал Рэстис, дочитав письмо. — Вот это называется девушка с характером!.. Выходит, что я живой кибернетический робот! А впрочем, так оно, пожалуй, и лучше...
     После этого он с легким сердцем взялся за письмо от марабранского друга.
     Рульф Эмбегер сообщал удивительную новость. С нескрываемым беспокойством он писал, что в Марабранской провинции готовится массовое молебствие о ниспослании дождя на изнуренные засухой поля. Мероприятие это, по его словам, явно организовано Гроссерией. Дело пахнет какой-то провокацией грандиозных размеров, но суть этой провокации остается загадкой, тем более что никакого дождя в ближайшие дни не предвидится. Среди крестьян и рабочих ходят противоречивые слухи. Настроение в провинции тревожное. Старые товарищи просят поэтому своего высокоученого друга срочно приехать в Марабрану и помочь им разобраться в ситуации...
     Прочитав такое, Рэстис тотчас же забыл и об Арсе и о своей столь счастливо расстроившейся женитьбе. Как боевой конь при звуке военной трубы, он сразу загорелся желанием ринуться в бой.
     Не мешкая ни часа, он собрался, оставил Нагде необходимые распоряжения и в собственном лоршесе помчался в Марабрану.
 

 

11 В черной дымной Марабране, ощетинившейся против раскаленного небосвода тысячами заводских труб, жара этим летом стояла еще более невыносимая, чем в далекой северной столице. Здесь даже близость моря нисколько не облегчала положения. Тяжелый горячий воздух, насыщенный горьким дымом и ядовитыми испарениями бесчисленных заводских корпусов, казался совершенно непригодным для дыхания. Но другого воздуха не было, а дышать было нужно, чтобы жить, чтобы работать. И люди дышали, прячась где только можно от ненавистного солнца. С тоской и страхом смотрели они на чистое синее небо: хоть бы несколько капель дождя! Напрасно — дождя нет, и неизвестно, когда он будет...
     В час пополудни на приборостроительном заводе Куркиса Браска завыли сирены, возвещающие начало обеденного перерыва. Сотни рабочих опрометью бросились прочь из жарких душных цехов в бесчисленные закоулки дворов, навесов, складов и там, в излюбленных укромных местечках с весьма относительной прохладой, принялись за свой скудный обед.
     На задворках склада готовых изделий, под навесом, где свалены целые горы новой и отработанной тары, собралось несколько рабочих на короткую летучку. Среди них почетный гость из Ланка — бывший товарищ по работе, ныне состоятельный и независимый научный деятель Рэстис Шорднэм. Расположившись на разнообразных ящиках, среди ворохов жухлой соломы и древесной стружки, рабочие жуют скромные бутерброды, прихлебывая горький желудевый кофе из термосов.
     Говорит старый костистый токарь Гардион, остальные молча слушают.
     — Вот я и думаю, друзья, что все это неспроста! — хрипит Гардион, с надрывом дыша своей впалой больной грудью. — Гремы и абы нашей провинции точно белены объелись: в день по три проповеди шпарят! Растравляют народ болтовней о предстоящем чуде, карточки раздают с молитвой о дожде... У меня, кстати, есть одна такая карточка...
     Гардион вытащил из кармана старенького застиранного комбинезона помятый, испачканный машинным маслом кусок картона и протянул его близсидящему Рэстису. Тот взял картон и с интересом стал его рассматривать.
     Вверху был изображен бог единый на розоватом облаке. По воле неведомого художника Гроссерии повелитель вселенной был одет в голубую мантию, густо усыпанную блестками звезд. Его строгое смуглое лицо украшала пышная белая борода. Такие же белые волосы густыми локонами ниспадали на широкие плечи. Из-под длиннополой мантии чуть виднелись ступни в традиционных ременных сандалиях. Руки бога были широко раскинуты для благословения. От облака шла тонкая косая штриховка, явно обозначавшая дождь. Под рисунком был крупными буквами отпечатан текст молитвы о ниспослании дождевого чуда.
     Внимательно осмотрев картон и не найдя ничего примечательного, Рэстис передал его дальше.
     — Хлеборобы наши и так еле дышат, а тут еще такое откровенное издевательство! — снова заговорил Гардион. — Это, друзья, не иначе как ответный выпад Гроссерии. Недавно мы показали свою силу, заставили правительство снять скалды с производства и наложить на них арест, а ведь в казну Гроссерии от этих скалдов золото текло. Вот наша сила и встала сыну божьему поперек горла. Абы в проповедях толкуют о каком-то великом чуде, которое, мол, завтра совершится. Только чепуха все это! Никакого чуда не будет! Будоражат народ, а зачем — неизвестно...
     — Как неизвестно?! А чтобы отвлечь! — с горячностью воскликнул Дуванис Фроск, сидевший возле Шорднэма. — Чтобы арендаторы богу единому молились да на земли ведеоров помещиков не зарились! Вот зачем вся эта волынка с чудом!
     — Это так... Это непременно так... — согласно закивали другие.
     — Во всяком случае, нам нельзя сидеть сложа руки! — прогудел Рульф Эмбегер. — Хлебороб, батрак, арендатор — это наш кровный брат. Без нашей помощи его совсем съедят помещики да прожорливые абы! А потому и вывести сына божьего на чистую воду!..
     — Не спеши, Рульф, — остановил великана Гардион. — Тебя послушать, так куда все просто получается. Выводить на чистую воду!.. Чтобы выводить, надо знать, в чем тут, собственно, дело! Думаю, не вредно будет послушать нашего дорогого гостя ведеора...
     — Брось, папаша Гардион! Какой я тебе ведеор! Зови меня, как и прежде, Рэ Шкипер! — спокойно вмешался Рэстис Шорднэм.
     — Это хорошо, это ты правильно, Рэ, что не хочешь от нас откалываться... — удовлетворенно прохрипел Гардион и продолжал: — Так вот, послушаем, что об этом думает наш друг Рэ Шкипер.
     — А что тут много думать? — сказал Рэстис. — Нужно просто разобраться в сути дела. На что может рассчитывать Гроссерия? Во всяком случае, не на дождь. Что же остается? Остается массовый психоз и до предела накаленные страсти, которые ловко можно направить в нужную сторону. Этим и займутся абы, монахи и переодетые барбитцы. Они заявят, что бог единый не совершил чуда, потому что в Гирляндии развелось слишком много безбожников, которых надо истребить. Разъяренные многотысячные толпы крестьян хлынут в города расправляться прежде всего с рабочей беднотой. Вспыхнут кровавые междоусобицы, правительство замечется в панике и по единому слову Брискаля Неповторимого снимет запрет со скалдов. А этого допустить нельзя... Или, быть может, кто-нибудь тут иначе думает?
     — Никто иначе не думает! Правильно, Рэ! — взволнованно загомонили рабочие.
     — Тише, друзья, спокойно! — замахал руками Гардион. — Не кричите все сразу! Предлагайте по очереди, как нам встретить завтрашнее моление о дожде.
     — Я предлагаю такое! — первым отозвался Дуванис, подняв руку с бутербродом и весь раскрасневшись от собственной смелости. — Я предлагаю послать во все деревни эстафету и начать агитировать за полный бойкот молебна!
     — А Калию свою ты уже сагитировал? — с добродушной усмешкой спросил Рэстис.
     Дуванис окончательно сконфузился:
     — Калию не удалось... Она у меня еще слишком темная…
     Рабочие сдержанно засмеялись. Каждый вспомнил о собственной жене, тоже пока «еще слишком темной».
     — Вот то-то и есть, что темная. Темных еще беда как много, — заговорил Гардион. — С темными терпение нужно, особый подход, тонкость обхождения. Их нельзя хватать за шиворот и насильно тащить вон из храма, обзывая при этом дураками. А потому открытая агитация за бойкот молебна заведомо обречена на провал. Для крестьян дождь — это вопрос жизни и смерти, и молебен стал для них последней надеждой. Ты, Фроск, сам в деревне живешь, тебе бы это полагалось знать лучше других. А ты — агитировать за бойкот... Может, будут какие другие предложения?
     — Да, будут, — поднялся вдруг Рэстис Шорднэм. — Я предлагаю такое, друзья мои! По всем заводам Марабраны разослать активистов, которые растолкуют рабочим цель завтрашнего молебна. Нужно добиться, чтобы марабранские рабочие тоже приняли участие в молебне. Дождя, конечно, не будет. Крестьяне будут крайне раздражены. Вот тут-то и нужно не дать абам использовать напряженную обстановку. Не попы и барбитцы, а наши люди должны выступить с речами и растолковать народу смысл и цель всей этой провокации. Если в результате кой-кому из абов намнут бока, то это им пойдет только на пользу!
     Тут завыли, заголосили заводские сирены, объявляющие конец перерыва. Рабочие стали расходиться по своим цехам. Дуванис и Рульф повели Рэстиса Шорднэма на отдаленные задворки завода, чтобы выпустить его через тайную калитку в город...
 

 

12 Не небо, а расплавленная синяя эмаль без единого пятнышка. Не солнце, а дракон огнедышащий... Дуванис Фроск стоит в одной майке и легких полотняных брюках во дворе своей маленькой усадьбы в Аркотте и кричит жене через распахнутое настежь окошко:
     — Эй, ведрис Калия! Вы, главное, зонтик не забудьте прихватить! И галоши!
     — Ладно, ладно, зубоскаль себе! — откликается жена откуда-то изнутри дома. — Тот смеется хорошо, кто смеется последним!
     — Сегодня я, наверное, буду и первым и последним! Но ты, Калюни, поторапливайся все-таки! Люди уже собираются! Глядишь, весь молебен с тобой прозеваем!
     — Иду!..
     Через минуту на пороге дома появляется молодая женщина лет двадцати. В ее гибкой фигурке, смуглом подвижном лице и порывистых движениях еще много девичьего. Это Калия. Она в самом деле приготовилась к дождю. На ногах у нее белые резиновые боты, под мышкой зонтик. В руках она держит толстенный молитвенник с заложенной в него карточкой — той самой, на которой изображен бог единый на облаке и напечатан текст молитвы о ниспослании дождя.
     Выйдя на пыльную деревенскую улицу, супруги быстрым шагом направились к часовне бога единого, воздвигнутой много веков назад посредине деревенской площади и называемой по традиции храмом.
     На плацу перед часовней уже собралась большая толпа, человек в пятьсот. Слышен сдержанный говор, отрывки молитв, тихое пение священных гимнов. Многие из собравшихся то и дело задирают головы, тоскливо осматривают безнадежно чистые лазурные небеса. Нет ни малейших признаков дождя.
     Но вот из часовни выходит толстый, громадного роста священник местного прихода, благочестивый аб Бернад. На нем праздничное, золотисто-желтое облачение, перехваченное по могучему животу широким зеленым поясом. В руках у него серебряная курильница, испускающая приторно сладкий дымок. Аб Бернад изо всех сил старается не уронить своего достоинства каким-нибудь неприличным жестом, унаследованным от орангутанга Кнаппи. Ему это почти удается. Лишь изредка на лице его появляется звероподобная гримаса, с которой он, впрочем, тут же справляется.
     Вслед за абом появляются служки со священными синими знаменами, затем местные старики выносят резной портативный алтарь, полотнища с символами, жертвенные факелы, наполненные нефтью, балдахин на четырех палках и прочую утварь.
     Аб Бернад становится под балдахин и делает знак чтецу. Тот, старательно откашлявшись, выкрикивает пронзительным голосом первую фразу священного гимна...
     Пока колонна движется по деревне, из-за низких каменных заборов ее провожают темные морщинистые лица самых древних стариков и старух, вперемешку с круглыми мордашками малолетних детей. Из многих подворотен лают растревоженные собаки, из-за иных заборов доносится надрывный крик осла...
     Наконец колонна выходит за деревню и вскоре достигает асфальтированного шоссе. Пыль исчезает. Аб Бернад прибавляет шагу. Пройдя с километр по шоссе, он сворачивает на проселочную дорогу, уходящую в поля. Колонна ползет за ним, словно гигантская многоголовая змея.
     Вот священник поднимается на отлогий холм, через вершину которого проходит шеренга стройных кипарисов с устремленными ввысь ракетообразными кронами.
     — Отличное место! Вот тут бы и помолиться можно! — вполголоса говорит Дуванис Калии. Ему уже осточертело это бесконечное шествие по невыносимой жаре. Калия на него смотрит с укоризной.
     Но видно, у аба Бернада есть строгие инструкции относительно места. Не останавливаясь, он ведет колонну дальше, вниз с холма.
     — Ты, Калюни, ступай себе с ними, а я подожду тебя здесь, на горушке... — снова обращается Дуванис к жене и отстает от колонны.
     С вершины холма ему видно, как благочестивый служитель бога единого ведет свою паству низинкой еще с полкилометра и наконец останавливается возле высокого шеста, увенчанного лоскутком белой материи. Балдахин, растерянно пометавшись, свертывается. Пение смолкает и вместо него до Дуваниса доносится гулкое троекратное «ашем табар». После этого наступает полная тишина. Колонна быстро обтекает аба Бернада со всех сторон, превращаясь в плотную толпу.
     При мысли, что скоро ему придется выступить перед этой толпой односельчан с обличительной речью, Дуванис чувствует под сердцем неприятный холодок. Чтобы отвязаться от него, он решает не смотреть в сторону молящихся.
     — Пусть себе молятся, а я пока отдохну, приготовлюсь... — говорит он про себя, но прежде чем лечь в приятную тень под кипарисы, зорко осматривает окрестность.
     Вблизи, по шоссейной дороге проносятся бешеные автомобили. Один из них, закрытый черный лоршес, замедляет у проселка ход, сворачивает на него и, плавно покачиваясь на рессорах, движется к холму.
     — Туристы, должно быть. Пронюхали! — сердито ворчит Дуванис и ложится в тень на желтоватую, выжженную солнцем траву.
     Черный лоршес, глухо ворча, вскарабкивается на вершину холма, останавливается и, выключив мотор, замирает, словно гигантский жук, на самом солнцепеке. Из него выходят двое. Они совершенно разные: один маленький, сухощавый, подвижной, в белой соломенной шляпе; другой высокий, медлительный, вялый, в просторном кепи и в темных очках. Но чем-то эти двое удивительно похожи друг на друга. Чем? Ну конечно же, бородками! У обоих лица украшены великолепными изящными эспаньолками. Правда, если бы не эти эспаньолки, Дуванис поклялся бы, что и того и другого туриста он где-то уже встречал...
     Прибывшие, осмотревшись, замечают лежащего в тени Дуваниса и направляются к нему.
     — Эй вы, молодой человек! Вы почему это не на молебне? — строго спрашивает высокий в кепи, и Дуванису опять почудилось что-то очень знакомое в интонациях его голоса.
     — Рано еще! — отвечает Дуванис, сладко зевая. — Мой черед наступит после того, как его благочестие аб Бернад оскандалится со своим дурацким чудом!
     — Послушайте, любезный! — вмешивается другой, тот, что в соломенной шляпе. — Мы тут с коллегой того... фильм хотим крутить Документальный фильм о молебне. А вы нам мешаете. Даю десять суремов, если вы добровольно удалитесь с холма. Согласны?
     И этот голос знаком Дуванису... Но опять-таки бородка — таких бородок никто в Марабране не носит... Так и не узнав своего хозяина Куркиса Браска, Дуванис закидывает руки за голову и насмешливо отвечает:
     — Пятьдесят суремов — вот цена моего покоя, ведеор!
     К его безмерному удивлению, сухощавый человечек без возражений вынимает бумажник и дает ему ассигнацию в пятьдесят суремов.
     — Берите и уходите! Мы спешим...
     Пораженный Дуванис машинально берет деньги и уходит вниз с холма, придерживаясь тенистой шеренги кипарисов.
     Яростное солнце поднимается все выше. Синяя небесная эмаль по-прежнему чиста и невозмутима. В жухлой траве сонно стрекочут насекомые. Где-то в отдалении слышится заунывное пение молящихся. Веки Дуваниса тяжелеют, его одолевает приятная дремота...

 

 

13 Внезапно, сквозь горячую пелену сладкого забытья, Дуванис почувствовал, что жара спала и повеял свежий, прохладный ветерок. Охваченный странной тревогой, он открыл глаза и огляделся по сторонам.
     Над безбрежной равниной сгущались удивительные багровые сумерки... Первой мыслью было: неужели так поздно? Неужели он проспал до самого вечера? А как же его выступление перед односельчанами?.. Дуванис с волнением прислушался и сразу успокоился: нет, еще не поздно!
     Со стороны полей до него донеслось неистово-исступленное пение богомольцев... Да, молебен, по всей видимости, еще далеко не окончен. Но в таком случае почему же так быстро наступает темнота?..
     Охваченный тревожным недоумением, Дуванис посмотрел на небо. Еще недавно такое чистое и голубое, оно было теперь из конца в конец застлано низко нависшими красноватыми тучами. Тучи медленно разбухали, наливались зловещим багрянцем, а в одном месте, почти прямо над холмом, они сбились в неистово крутящиеся Чудовищные клубы, которые в полном безмолвии извивались бешено, страшно, словно тысячи переплетенных исполинских спрутов.
    Порывы холодного ветра усилились. Кипарисы тревожно зашумели.
    Дуванис рывком вскочил на ноги и бегом обогнул холм, чтобы поскорее увидеть толпу молящихся односельчан. В эту минуту он совсем не думал о чуде, и в душе его не было ни малейшего страха. Ему просто хотелось разыскать Калию и помочь ей добраться до дому.
     Но не успел он сделать и двадцати шагов, как все вокруг превратилось в настоящий кромешный ад. Весь небосвод от горизонта до горизонта вспыхнул вдруг ярким пламенем и осветил равнину каким-то неестественным, ядовито-красным светом. Прошла секунда, вторая — свет стал стремительно меркнуть, зловещие тучи налились лиловым огнем, потом сразу почернели, и вдруг на всю окрестность пала глубокая, чернильная темень. Дуванис замер на месте.
     Где-то в отдалении послышались пронзительные вопли ужаса, душераздирающий женский визг, крики детей, топот сотен ног обезумевших от ужаса богомольцев... Прямо по полям, не видя дороги, убегали они в темноту, потрясенные размерами бедствия, вызванного их молитвами...
     После короткого напряженного затишья налетел сумасшедший шквал холодного пронизывающего ветра. Одновременно с ним на небе вспыхнула ослепительно яркая чудовищная змея. Она вспорола весь небосвод от края до края и на мгновение осветила необъятную равнину фантастическим белым светом. И в то же мгновение раздался грохот — ужасный, неслыханный, будто вся вселенная раскололась на куски и обрушилась в бездну. Грохот еще не смолк, а уж на землю с черных ввысот низвергнулся сокрушительный ливень.
     Дуванис в одну секунду промок до нитки. Ошеломленный, он с минуту стоял на месте, глядя в беснующийся мрак и прислушиваясь к устрашающему грохоту небывалой грозы. Потом из горла его вырвался крик:
     — Калия! Калия! Ка-ли-я-а-а!!!
     И, сорвавшись с места, он бросился бежать дальше. Несколько раз его сшибали с ног стремительные потоки, катившиеся со склонов холма. Он падал, по самые локти погружая руки в вязкую грязь, но, извиваясь всем своим гибким и сильным телом, снова вскакивал и, оглушенный, полузахлебнувшийся, продолжал бежать, сам уже не зная куда...
     Эта неравная борьба человека со слепой разбушевавшейся стихией завершилась самым неожиданным образом.
     Дуванис с разбегу врезался во что-то мягкое, живое. Оттолкнувшись от невидимого препятствия, он потерял равновесие и чуть не упал, но в этот миг его подхватили чьи-то могучие руки, и над самой его головой, перекрывая шум ливня и раскаты грома, раздался спокойный звучный голос:
     — Тише, дорогой, тише! Сейчас эта музыка прекратится... Дай-ка я укрою тебя...
     Дуванис почувствовал, что на спину его легла какая-то тяжелая и плотная ткань. Она укрыла его всего, с головы до ног. Дуванис доверчиво приник к широкой груди незнакомца, затих, еле дыша от усталости и пережитого волнения.
     Несколько минут прошли в полном молчании. Вскоре ливень заметно пошел на убыль, раскаты грома стали раздаваться все реже и реже...
     Немного отдышавшись и успокоившись, Дуванис спросил:
     — Кто вы, ведеор? По голосу вы показались мне нездешним.
     — А я и есть нездешний! — густо пророкотал незнакомец.
     Больше он ничего не сказал, а Дуванис считал неудобным приставать к нему в таком положении с вопросами. Так они и стояли, тесно прижавшись друг к другу, чуть ли не по колено в жидкой грязи, пока не замерли наконец последние отголоски чудовищной грозы. Дождавшись наступления полной тишины, незнакомец, укрывший Дуваниса, сказал:
     — Ну вот и все кончено! Вылазь, сурок, из норы!
     С этими словами он откинул свой тяжелый плащ. В первое мгновение Дуванис был настолько ослеплен резким переходом от кромешной тьмы к яркому блеску летнего дня, что невольно заслонил глаза рукой. Но потом, привыкнув к свету, он увидел чистую небесную лазурь без единого облачка, увидел веселое знойное солнце — и даже, засмеялся от удовольствия. Однако смех тут же замер у него на губах, когда он перевел взгляд на поля.
     Никаких полей, собственно, больше не было. От них решительно ничего не осталось. Всюду, куда ни кинь взгляд, простиралось безбрежное месиво жидкой грязи. Она еще пузырилась, пыхтела и расползалась. По ложбинам и низинкам, устремляясь к недалекому морю, бурлили и пенились мутные потоки. А посевы? От посевов не осталось ничего — они были уничтожены.
     Дуванис со вздохом провел рукой по щеке, размазывая на ней бурые подтеки, и тут же впервые оглянулся на своего спасителя. Оглянулся, да так и застыл с широко раскрытым ртом.
 

 

14 В трех шагах от Дуваниса задумчиво расхаживал взад-вперед высокий широкоплечий старец в длиннополой голубой мантии, густо унизанной невиданно крупными бриллиантами. Смуглое, выразительное лицо могучего старца было обрамлено влажными прядями белых волос, на грудь свисала окладистая белая борода. Полы великолепной мантии, сильно испачканные грязью, волочились по луже, а при каждом шаге старца над поверхностью мутной воды появлялись большие, облепленные бурой глиной ступни в ременных сандалиях... Старец, казалось, забыл о присутствии Дуваниса. Он очень внимательно обозревал погибшие поля, и лицо его при этом все более и более омрачалось.
     Справившись с первым потрясением, Дуванис приблизился к старцу, почтительно прокашлялся и произнес сдавленным голосом:
     — Простите, ведеор... Но вы... вы... Кто же вы, собственно, такой?
     Старец тотчас же обернулся, осмотрел Дуваниса с головы до ног, и на его хмуром лице появилась добродушная улыбка.
     — Я? Разве не видно, кто я? Я бог единый, повелитель вселенной! — проговорил он неимоверно густым, приятно рокочущим басом.
     Ответ старца прозвучал так естественно и просто, с такой непринужденной убедительностью, будто речь шла о чем-то обыкновенном и повседневном. Дуванису показалось, что он ослышался.
     — Как вы сказали, ведеор? — переспросил он, ободренный улыбкой удивительного старца.
     — Я сказал, что я бог единый! — повторил старец, откровенно наслаждаясь изумлением молодого человека.
     — Это что же, фамилия у вас такая, да? — продолжал выпытывать Дуванис, будучи не в состоянии поверить в прямой смысл услышанного ответа.
     — Зачем фамилия? Я просто бог! — с бесконечным благодушием ответил старец. — Иначе меня еще называют всевышним, вседержителем неба и земли, царем небесным, создателем и повелителем вселенной и так далее и тому подобное. Но сокращенно я называюсь богом единым.
     — Но ведь вы это несерьезно! Ведь этого не может быть! — вскричал Дуванис, начиная подозревать, что старец его просто разыгрывает.
     — Почему не может быть? — искренне удивился бог. — Все может быть, дорогой мой юноша, а бог в особенности! Люди так много толкуют о боге, столько сил на него тратят, такие храмы ему воздвигают, что он при всем желании не может не быть! Кстати, ты веришь в бога?
     — Вот еще! Конечно, не верю! — ни секунды не колеблясь, отрезал Дуванис.
     — Молодец! Честное слово, молодец! — со смехом сказал старец. — Хвалю за смелость, милый юноша... Однако, несмотря ни на что, я все же бог, и твое неверие никак не может изменить этого факта. Ты ведь веришь фактам?
     — Смотря какие факты...
     — Ладно, не будем спорить! Факты бывают только фактами. Но мы с тобой увлеклись и не завершили нашего знакомства. Я тебе открылся, а ты до сих пор не отдал долг вежливости. Как тебя-то зовут?
     Дуванис хитро глянул на старца и, укрепляясь все сильнее в своем подозрении, что это всего лишь какая-то странная игра, решил убедить бородатого насмешника, что он, Дуванис Фроск, не какой-нибудь легковерный деревенский простачок:
     — Вы утверждаете, ведеор, что вы бог, а сами спрашиваете, как меня зовут. Это не вяжется. Если вы бог, вы должны знать все.
     Отличный, мастерский удар! Сейчас старичище в мантии сконфузится и признает себя побежденным! Весьма довольный собой, Дуванис приготовился насладиться своей блестящей и мгновенной победой. Но не тут-то было. Старец даже не подумал конфузиться. Напротив, он по-прежнему самоуверенно откровенно веселится, громоподобно хохочет и сквозь раскаты смеха гремит своим удивительным басом:
     — Остер! Ох же и остер! Нет, ты мне положительно нравишься, милый юноша... Ведь как отбрил! Сам должен знать, коли бог... Правильно, во всех отношениях правильно! И трудно что-либо возразить!..
     Потом, насмеявшись, он уже более спокойно пояснил:
     — Всеведение, друг мой, действительно один из признаков, которым люди в силу своей невоздержанности наделяют бога единого. Но всеведение абсурдно по самой сути своей, оно невозможно. Такова логика мироздания. Что же касается меня, то я... впрочем, позже, позже. Это слишком долго объяснять... Бери пока на веру, милый юноша. Да, я бог, но во многом я, пожалуй, даже менее сведущ, чем любой из людей. Вот пока и все. А теперь не упрямься и скажи, как тебя зовут.
     — Хорошо, ведеор бог, меня зовут Дуванис Фроск.
     — Очень мило, очень приятно... Ты, Дуванис, первый человек, с которым мне довелось познакомиться. Надеюсь, что именно поэтому мы станем с тобой друзьями, несмотря на твое столь решительное отрицание моей особы. Отрицать, голубчик, всегда легче, чем докапываться до самых корней истины. Ты не согласен со мной?
     — Э-х, хватит мутить! — прервал вдруг Дуванис бога, озаренный неожиданной догадкой. — Вы, ведеор, настолько же бог, насколько я гросс сардунский! Теперь мне все понятно. Вы заодно с теми киношниками, что устроились вон там на холме снимать молебен...
     — Какие киношники? Где? — удивился бог.
     — А вон там, на холме, с машиной! До сих пор еще не уехали!
     И Дуванис торжествующе указал старцу на холм, где между кипарисами виднелся черный лоршес и две копошащиеся возле него фигурки.
     Заслонившись ладонью от солнца, старец пристально осмотрел вершину холма и вдруг, гневно сверкнув глазами, раскатисто загрохотал:
     — Это они! Это определенно они! Я знал, что они где-то тут, поблизости от эпицентра... О, негодяи!.. Идем, Дуванис, я поговорю с ними, с этими твоими киношниками.
     И старик и Дуванис принялись усердно месить грязь, направляясь к холму...
 

 

15 Доктор Канир остался крайне недоволен сфабрикованным чудом. Не в меру обильный ливень вместо ожидаемого благодеяния превратился для края в самое ужасное бедствие.
     — Вы перестарались, ведеор Браск! — категорически заявил доктор, обозрев с холма удручающую картину опустошений. — Его святость сын божий не признает такого чуда!
     — Признает! — уверенно отозвался Куркис Браск, занимавшийся упаковкой частей аппарата ММ-222 в багажник автомашины.
     — Да вы поглядите, что вы тут натворили!
     — А что такое? Слишком много воды? Я тут ни при чем. Сила выброса конкретных форм из ментогенного поля прямо пропорциональна интенсивности его излучения. Таков закон природы, дорогой доктор, и не нам с вами это менять... Сколько протер Мельгерикс собрал молящихся?
     — Не знаю точно... Но кажется, не меньше ста тысяч.
     — Что? Сто тысяч?! Ха-ха-ха! Если бы его беспорочество удвоил это число, у нас получился бы прекрасный маленький потоп, и из ваших богомольцев ни один не добрался бы до дому — их всех бы унесло в море! Впрочем, такая же участь постигла бы и нас с вами... Я просил у вас десять, от силы пятнадцать тысяч молящихся, а не сто. — С видом глубоко оскорбленного доктор отошел от машины и стал молча обозревать окрестности, чтобы описать потом все подробности в официальном отчете. И тут он заметил неподалеку от холма странную фигуру человека в ослепительно сверкающем одеянии, а рядом с ним еще одну фигурку, маленькую, полуголую, грязную и взлохмаченную.
     Кто бы это мог быть? Тот второй, скорей всего, один из местных крестьян. Завяз, наверное, в грязи и не успел убежать от ливня.
А этот в голубой блестящей ризе? Ни на аба, ни на грема, ни на митрарха он не похож...
     Обеспокоенный доктор снова окликнул Куркиса Браска. Тот уже как раз закончил укладку аппарата и закрыл багажник машины.
     — В чем дело, ведеор доктор?
     — Взгляните-ка, ведеор Браск, вон туда! Видите этого старика в сверкающем облачении? Как по-вашему, кто бы это мог быть?
Куркис Браск равнодушно посмотрел в указанном направлении, вытирая при этом руки клочком ветоши. Не найдя в старике ничего интересного, он с досадой пожал плечами и пошел обратно к машине.
     — Почем мне знать, доктор, что тут шляются за личности? Это явно явкой-то служитель божий, и значит, мне до него нет никакого дела!
     — Нет, нет, он не похож на священника... — вслух размышлял Канир, не отрывая взгляда от странной пары на равнине. — Странно, очень странно... Мантия его сверкает, словно она усыпана крупными алмазами. Боюсь, как бы с нами не случилось чего-нибудь неприятного! Давайте скорее уедем отсюда, ведеор Браск.
     — Не разводите панику, доктор. Посмотрите на этот кисель вместо дороги! Нам не добраться до шоссе, пока грязь не подсохнет...
Фабрикант не договорил. Он увидел вдруг, что доктор сорвался с места и, разбрызгивая лужи, бежит к нему. Лицо научного консультанта было перекошено от страха, бородка болталась с одной стороны.
     — Он идет сюда, ведеор Браск! — завопил Канир, подбежав к машине. — Я не хочу с ним встречаться! Это пахнет скандалом!
     — Экий же вы трус, ведеор доктор. Испугались какого-то незнакомого старикашки! Сейчас я с ним поговорю по-нашему, по-марабрански!
     С этими словами фабрикант одернул пиджак, проверил, держится ли приклеенная бородка, раскурил сигару и смело пошел навстречу неведомым пришельцам.
     Старик в сверкающей ризе и перепачканный грязью молодой крестьянин в майке уже поднимались по склону холма. Подпустив их шагов на двадцать, ведеор Браск вынул изо рта сигару и зычно крикнул:
     — Эй вы, что вам тут надо?!
     Старик не ответил и продолжал взбираться на холм. Крестьянин от него не отставал.
     — Вы оглохли?! — снова заорал Куркис Браск. — Сюда нельзя! Здесь происходит съемка фильма! Слышите? Уходите сейчас же обратно!
     Однако и на сей раз старик не обратил ни малейшего внимания на эти грозные окрики. Уставившись Куркису Браску прямо в лицо своими огромными черными глазами, он подходил все ближе и ближе, величественный, невозмутимый, суровый...
     — Сумасшедший какой-то, — проворчал Куркис Браск смущенно и счел разумным ретироваться на всякий случай к машине.
     Через минуту сюда подошел и странный старик со своим молодым спутником.
     Куркис Браск, развалившись на крыле автомобиля, преспокойно попыхивал сигарой и с самым независимым видом осматривал пришельцев.
     Узнав в молодом крестьянине того самого безбожника, которому он недавно уплатил пятьдесят суремов за уход с холма, ведеор Браск уже раскрыл было рот, чтобы разразиться справедливым негодованием, но его опередил старик в мантии.
     Старик начал говорить. При первых же звуках его голоса Куркис Браск прикусил язык, выронил сигару в грязь и уставился на старца вытаращенными глазами.
     — Что вы тут наделали, негодяи?! — загремел старик, широким взмахом указав на опустошенные поля.
     — А вы кто такой? — взвизгнул Куркис Браск и, вскочив на ноги, принял оборонительную позу. — Какое ваше дело, чем мы тут занимаемся?! Убирайтесь отсюда, пока я не вышел из себя и не оттаскал вас за вашу дурацкую белую бороду!
     — Молчать!! — оглушительно рявкнул старец. — Я тебе покажу, червяк ты ничтожный, кто я такой! Я — бог единый! Я вседержитель неба и земли! Я создатель и повелитель вселенной! Я пришел сюда судить и карать таких мерзавцев, как ты и твои сообщники!
     Доктор издал горлом жалобный писк подстреленного зайца и юркнул в машину. Перепуганный, бледный Куркис Браск шмыгнул на сиденье водителя и захлопнул за собой дверцу. К счастью, мотор удалось запустить сразу. Мощный лоршес взревел и рывком снялся с места. Колеса отчаянно буксовали в грязи, но машина все же двигалась вперед, вниз с холма. Минут пять она барахталась в вязкой глине проселка, но потом, добравшись наконец до шоссе, сразу развила предельную скорость и умчалась прочь, на север, по направлению к далекой Сардуне.
     Проводив беглецов суровым взглядом, старец обернулся к своему юному спутнику и самодовольно прогудел:
     — Как я их, однако, напугал, друг Дуванис! А? Да и шутка ли сказать: сам бог единый явился на Землю!
Дуванис посмотрел на старца с недоверием:
     — Вы по-прежнему утверждаете, ведеор, что вы бог единый?
     — По-прежнему, сынок, по-прежнему.
     — Но в таком случае, ведеор, за что же вы ругали этих киношников? Они и вообще-то ни при чем, а если вы бог, то тем более. Ведь если вы бог, то значит, вы сами все это тут и натворили!..
     — Постой, друг Дуванис! Дело тут немного посложнее, чем тебе представляется. Что я бог — это верно. Но тут надо разобраться. Один умница как-то заявил, что бог настолько всемогущ, что может даже не существовать. Это очень остроумная мысль. Но дело, друг Дуванис, не только в том, существует бог или не существует. Люди умные, честные и смелые, так же как и ты, просто не признают никакого бога и руководствуются в жизни только совестью и разумом. И все же, несмотря ни на что, идея бога существует, она сильна еще и может развратить еще многие умы и сердца. А бог? Бог, милый ты мой, это пустое и нелепое измышление...
     — Но тогда... тогда кто же вы, собственно, ведеор?! — вскричал Дуванис, совершенно сбитый с толку.
     — Я?.. Ну как тебе сказать... Я, если хочешь, воплощение бога. Не идеи бога — идеи вредной и нездоровой, — а именно бога, а следовательно, сам по себе я ровно ничего не значу. И в преступлении этом, свидетелем которого ты был, я отнюдь не повинен. Это твои киношники натворили. Они и меня-то, так сказать, вызвали из небытия, только я не знаю пока, кому и для чего это понадобилось.
     — Они ведь тоже не ожидали, что вы явитесь, — заметил Дуванис.
     — Верно, не ожидали, потому что не ими я задуман. Они лишь орудие.
     — А кто вас задумал?
     — Не знаю... Придет время, и он подаст мне знак. Тогда я и познакомлюсь с ним...
     — Как это все странно и непонятно! — с горьким вздохом признался Дуванис.
     — Не все сразу, друг мой, — уклончиво ответил старец. — Постепенно поймешь, что к чему. А теперь, голубчик, веди-ка меня к себе в гости, а то эта мантия с бриллиантами все плечи мне отдавила!
     — Ладно, ведеор, идемте. Я буду рад принять вас у себя. И Калия будет рада. Калия — это жена моя... Только она у меня еще темная. Верит в бога единого и ничем ее не проймешь! Боюсь я, как бы она по темноте своей не причинила вам беспокойство. Может, не говорить ей, что вы бог, а?
     — Нет, Дуванис, обманывать нехорошо. Скажем ей все как есть, а заодно уж и просветим ее. Так будет лучше...
     — Как вам угодно, ведеор...
     И вот новоиспеченные друзья, оставив холм, двинулись не спеша к деревне. По дороге их беседа ни на минуту не прерывалась, но о себе загадочный бог не говорил ни слова.
 

 

16 Его святость сын божий сидел, по своему обыкновению, у пылающего камина и грел ревматические старые кости, когда дверь его кабинета внезапно распахнулась и перед его светлыми очами предстал протер Мельгерикс. Лицо его было бледно и взволнованно.
     — Ваша святость!..
     — Что случилось, беспорочнейший? Почему входишь не по уставу?
     — Ваша святость, прибыл Канир! Случилось что-то ужасное! Он рвется к вам, но вид у него...
     — При чем тут вид? Введи сейчас же доктора Канира! — сердито сказал гросс и повернулся в кресле так, чтобы видеть дверь.
     И вот по знаку протера Мельгерикса в кабинет, шатаясь, вошел доктор Канир. Вернее, не сам Канир, а его жуткий призрак — истерзанный, грязный, взлохмаченный. Призрак несколько секунд стоял с выпученными глазами, ловя воздух перекошенным ртом, потом вдруг грохнулся на ковер и, завывая и всхлипывая, медленно пополз к гроссу.
     — Что такое? Что случилось?! — вскричал сын божий, взволнованно ерзая в своем кресле.
     Доктор Канир, схватив полу мантии гросса, принимается покрывать ее лобзаниями и слезами. Протер Мельгерикс стоит в стороне и наблюдает эту сцену с брезгливой гримасой на лице. Впрочем, его бледность говорит о том, что он тоже взволнован.
     Гросс с явным отвращением вырвал из рук Канира полу мантии и легонько пнул его туфлей в лоб.
     — Это безобразие, доктор Канир! Извольте взять себя в руки! Это просто безобразие какое-то! Вы расстраиваете меня, а мне врач запретил расстраиваться! Слышите?!.
     — Теперь... теперь... уже все равно... — с трудом выдавил из себя Канир, стараясь подавить рыдания.
     — Почему все равно? Что случилось? Говорите толком и перестаньте выть! Я не могу это больше слышать!.. Что произошло? С чудом что-нибудь натворили?
     — И с чудом... — всхлипнул Канир и поднялся на колени. — Ливень... ливень, ваша святость, совершенно уничтожил поля... Во всей провинции!
     — И из-за этого вы так убиваетесь, сын мой? Стыдно! — гневно воскликнул сын божий.
     Он повернулся к Мельгериксу и сделал ему какой-то знак рукой. Протер тотчас же подошел к богато инкрустированному шкафчику, вынул оттуда бутылку с темной жидкостью и объемистый бокал. Наполнив бокал до краев, он поднес его Каниру.
     — Выпейте, ведеор доктор! Это подбодрит вас!
     Канир принял бокал из холеных рук протера, осушил его весь до дна и сразу заметно успокоился. В лице у него появилась краска, в глазах некоторая осмысленность. Отодрав от щеки свою искусственную бородку и отбросив ее на ковер, он начал докладывать:
     — Согласно договору, ваша святость, ведеор Браск устроил чудо в Марабранской провинции. Все было тщательно приготовлено, и место для аппарата было выбрано удачно — близ деревни Аркотты. Это было великолепное чудо, ваша святость! Багровые тучи, потом глубокий мрак, как в преисподней, потом ужасающий ливень с чудовищными громами и молниями. Я сидел, в автомобиле и молился богу единому, чтобы автомобиль не унесло в море потоками воды или не поразило огнем небесным. Потом все кончилось, и я увидел размытые поля. Его беспорочество протер Мельгерикс собрал в десять раз больше молящихся, чем требовалось... Да, да, ваше беспорочество, я говорил вам... Но это не главное, ваша святость! Не бедствие крестьян так растерзало и испепелило мою душу...
     — А что же? Говорите, доктор!
     — О, ваша святость! Вы единственный наш заступник в эту страшную годину! Кому, как не вам, сыну... Но нет, нет, язык мой немеет, и сердце холодеет в груди. Мне страшно подумать об этом, не только говорить, — последние слова Канир произнес совсем шепотом и при этом вновь покрылся смертельной бледностью.
     — Именем бога единого, отца моего небесного, заклинаю вас, доктор! Говорите! Ашем табар! Говорите! — закричал гросс сардунский и, выхватив из складок мантии золотой символ бога единого — круг со схемой солнца на украшенной рубинами рукоятке, — поднял его над головой в сухоньком кулачке.
     — Не надо, ваша святость! Не надо! Не поминайте его!.. Он... здесь! — завизжал Канир, с ужасом отшатываясь от гросса.
     — Кто здесь? О ком вы говорите?!
     — Тот... тот, кому служит священная гирляндская община! Тот, чьим сыном нареченным вы состоите на Земле!.. Я видел его, ваша святость! Он ослепил меня своим лучезарным величием! Он оглушил меня своим громовым голосом! Он пришел судить и карать... О, горе нам, горе...
     Гросс нахмурился, опустил руку с солнечным символом и посмотрел на своего секретаря. Лицо протера было замкнутым, но настороженным. Сын божий снова перевел взгляд на Канира.
     — Вы явно больны, сын мой... Вам нужен покой и врач... — произнес он неуверенно.
     — Нет, ваша святость, нет! Я совершенно здоров! — закричал доктор. — Умоляю вас, не обращайте внимания на мой вид и на мое поведение... Я просто глубоко потрясен. Я спешил известить вас, ваша святость... Он явился, явился! Это может подтвердить и ведеор Браск!..
     Гросс снова посмотрел на Мельгерикса:
     — Что ты скажешь на это, беспорочнейший?
     — Я видел Куркиса Браска, ваша святость! Он тоже говорил что-то в этом роде... — сказал Мельгерикс с глубоко озабоченным видом.
     На некоторое время в кабинете воцарилось молчание.
     Сын божий пристально глядел в огонь камина, словно советуясь с пляшущими языками пламени, и шевелил при этом кустистыми бровями. Канир взирал на него с надеждой и мольбой, а протер Мельгерикс рассматривал свои ногти.
     — Вот что, любезный доктор, — заговорил наконец гросс спокойно и строго, — ступайте домой и приведите себя в порядок. В такое решительное время нельзя распускать себя. Шефу своему профессору Вар-Доспигу ничего пока не говорите. Я сам снесусь с ним, если в этом окажется надобность... Ступайте, и мир да пребудет с вами!
     — Слушаюсь, ваша святость... — чуть слышно проговорил Канир и, поцеловав мантию сына божьего, вышел из кабинета несколько ободренный.
     После ухода научного консультанта Брискаль Неповторимый дал волю своему раздражению. На голову покорно склонившегося Мельгерикса обрушился целый водопад слов, полных горечи и досады.
     — Какой стыд! Какой позор для нашей религиозной общины! — кричал гросс, брызгая слюной. — Пришествие! Ты представляешь себе, беспорочнейший, что это значит? При-ше-ствие! А что скажет верховный правитель Гирляндии? Что скажет кабинет министров? Что скажет высший совет?.. Ступай и пришли ко мне Куркиса Браска. Он деловой человек, не то что этот слюнтяй Канир. От Браска я узнаю все подробности и тогда решу, какие меры надлежит принять вельможам Гроссерии. В таких делах нельзя действовать опрометчиво! Ступай же и выполняй мою волю. На троне гросса сидит пока еще сын, а не отец!
     Протер-секретарь низко поклонился гроссу и быстрым шагом удалился. Через четверть часа после этого в кабинет сына божьего проворно вбежал фабрикант чудес Куркис Браск.
 

 

17 Промышленник из Марабраны успел уже к тому времени справиться со своим испугом. Необыкновенную встречу на холме близ Аркотты он отнес к разряду неприятных случайностей и, взвесив все обстоятельства, не видел в ней теперь ничего трагического и рокового.
     По-прежнему самоуверенный и невозмутимый, он дал гроссу сардунскому подробный и ясный отчет о состоявшемся чуде. Подчеркнув перегрузку ментогенного поля, вызванную неуместным усердием протера-секретаря, он беспристрастно описал разрушительную силу ливня и гибель полей. О появлении старца, который назвал себя богом единым, он рассказал с предельной краткостью, причем главный упор сделал на тот возмутительный факт, что самозванный бог пришел на холм в сопровождении местного безбожника, человека молодого, но уже крайне наглого и неблагодарного. На прямой вопрос гросса, что же он об этом думает, Куркис Браск пожал плечами:
     — Если вы непременно хотите узнать, что об этой истории думает честный промышленник, извольте, я скажу... По-моему, ваша святость, здесь пахнет самой настоящей провокацией. Насколько вам известно, чудо устраивалось в самом опасном гнездилище безбожников. Кроме того, подумайте хорошенько: сам бог единый, создатель и повелитель вселенной, и вдруг является в обществе безбожника, к которому явно благоволит.
     — Это еще ничего не доказывает, ведеор Браск, — тяжко вздохнул гросс и поправил щипцами огонь в камине. — Пути отца моего небесного неисповедимы. Ашем табар! Ашем табар! Ашем табар!..
     — Ашем табар... — раздраженно, скороговоркой пробормотал Куркис Браск и продолжал: — Простите, ваша святость, если я по простоте своей скажу что-нибудь не так. Я не вникал во все ваши правила и тонкости. Но я хочу поставить вас в известность, что отвечаю только за техническую часть, согласно пункту пятому нашего договора. Все остальное меня не касается. Поэтому улаживание конфликта вы должны полностью взять на себя. А меня, простого и честного промышленника, трогать не надо. Видит бог единый, что не надо...
     — Погодите, ведеор Браск! У меня от пустословия голова начинает болеть... — устало поморщился гросс.
     Затем он внимательно заглянул в лицо Куркису Браску и раздумчиво произнес:
     — Дело не в виновности. Дело тут совершенно в ином... Скажите мне, ведеор Браск, вы видели карточку с текстом молитвы о ниспослании чуда?
     — Нет, ваша святость, не видел.
     — Напрасно. Следует посмотреть. Мне пришло сейчас в голову, что эта карточка может пролить некоторый свет на всю эту загадочную историю...
     С этими словами сын божий поднялся с кресла, просеменил к своему рабочему столу и там с минуту рылся в бюваре. Вернувшись к камину, он подал Куркису Браску карточку с текстом молитвы и с изображением бога единого на облаке. Незадачливый фабрикант чудес взял карточку, глянул на нее и тут же выронил на ковер, весь содрогнувшись.
     — Это он, ваша святость! Это несомненно он! Тут не может быть ошибки! — произнес он сдавленным голосом.
     — Я так и думал! — отозвался Брискаль Неповторимый.
     —Теперь все ясно! — взволнованно заговорил Куркис Браск, подняв с пола карточку и снова всматриваясь в нее. — Да, да, ваша святость, теперь все стало ясно. Во время молитвы крестьяне смотрели на это изображение. Они думали о боге едином, именно о таком вот боге! Информация пошла в ментогенное поле, и там, при выбросе конкретных форм, вместе с дождем образовался бог. В качестве побочного продукта... Такое бывает в любом технологическом процессе, если в него вкрадется ошибка... Да, да, это так! Теперь все ясно! Но и в этом случае, ваша святость, я нисколько не виноват!
     — Успокойтесь, ведеор Браск. Сейчас не время разбирать, кто прав, кто виноват, — вздохнул гросс. — Скажите лучше вот что. Этот ваш выброс конкретных форм всегда в точности соответствует информации? Иными словами, если крестьяне, молясь, думали о боге как о всемогущем, всеведущем и вездесущем, то он обязательно должен получиться именно таким или же тут допускаются некоторые отклонения?
     — Что?! Отклонения?! Побойтесь бога единого, ваша святость. Прибор ММ-222 самый совершенный материализатор мысли, какой только можно придумать! Он абсолютно не допускает искажения информации при выбросе конкретных форм! — самодовольно отчеканил Куркис Браск.
     — Следовательно, коли они думали о всемогущем, вездесущем и всеведущем... — начал сын божий упавшим голосом.
     — ...то он и получился всемогущим, вездесущим и всеведущим, ваша святость! — торжествующе закончил за него Куркис Браск и тут же, уразумев смысл сказанного, вздрогнул и побледнел.
     В кабинете нависла тяжелая удушливая тишина. Оба собеседника, как бесшабашный марабранский промышленник, так и престарелый первосвященник гирляндской религиозной общины, почувствовали внезапно, что их обволакивает, сковывает и пронизывает насквозь леденящий мистический ужас.
     Первым робко заговорил Куркис Браск:
     — Ваша святость, простите меня!.. Я ведь так только, из соображений рекламы сказал, что точно по информации. А на самом деле я сам ничего не знаю. Может, аппарат работает так, а может, и нет...
     — Это одни догадки! Может быть — не может быть... Подумайте лучше о том, как все это исправить.
     — Исправить? Что исправить?.. — с глупейшим видом переспросил Куркис Браск.
     Гросса такая несообразительность вывела из себя. Он резко, всем своим тощим телом подался к марабранскому чудотворцу и зашипел ему прямо в лицо;
     — Не прикидывайтесь младенцем! Я говорю — исправить, значит, я и имею в виду — исправить!.. Неужели у вас нет никакой возможности вернуть его в первоначальное состояние? Ликвидировать как-нибудь?
     — Кого ликвидировать? Бога? — едва пошевелил помертвевшими губами несчастный Куркис Браск.
     — Да не бога, а эту вашу дурацкую конкретизацию! — взвизгнул гросс и вдруг затрясся, задергался, как бесноватый: — Ведеор Браск! Поймите! Нам это совершенно не нужно! Пришествие — это вопиющий абсурд. Мы хранили доселе бога единого в наших сердцах! Он был нашим послушным орудием, а волю его диктовал я, гросс сардунский, его нареченный сын! Поэтому нам не нужно его воплощение, не нужно его пришествие, не нужно его личное вмешательство в дела нашей религиозной общины!..
     — Ваша святость!..
     — Молчите! Молчите, несчастный! Я знаю, что говорю! Это правда, и теперь не время лицемерить и лгать! Его не было и не должно быть! Уже древние евреи понимали это, потому они и казнили человека, посмевшего назвать себя живым богом! То, что случилось, — ошибка! Страшная, роковая ошибка! Думайте же, думайте, как это исправить! Думайте, пока не поздно! Я готов на любые жертвы! Я озолочу вас! Я отдам вам половину сокровищ Гроссерии!
     — Не могу, ваша святость.. — всхлипнул Куркис Браск, потрясенный страшными признаниями сына божьего. — Не только за половину, но даже за все сокровища Гроссерии не могу. Нет у меня такого аппарата, чтобы обратно... А кроме того, кроме того... ведь он все слышит, все знает, как мы тут с вами... Увольте, ваша святость, и не говорите больше такое. Мне страшно... Разрешите мне удалиться...
     — Вы правы. Слышит, знает и уже, наверное, принял меры... Все кончено... — обреченно проговорил гросс, сразу опомнившись. — Значит, все кончено! Вот он каков, конец мира... Ашем табар! Ашем табар! Ашем табар!..
     Откинувшись в кресле и закрыв свое сморщенное личико руками, гросс затрясся в пароксизме безутешных рыданий. Куркис Браск вскочил и, объятый ужасом, бросился вон из кабинета.
     День по-прежнему голубой и солнечный, толпы восторженных туристов по-прежнему снуют среди древних дворцов и храмов, но Гроссерия уже охвачена тайным смертельным недугом и бьется в агонии...
 

 

18 В скромном домике слесаря Дуваниса Фроска богу оказали самое сердечное гостеприимство. Правда, Калия вначале, узнав, что за гость к ней пожаловал, дичилась его и все норовила грохнуться перед ним на колени. Но постепенно и она освоилась с присутствием величественного старца, и чувство мистического страха сменилось в ней восторженным умилением. Вспомнив эпизоды из священной книги Мадаран, она даже предложила старцу, что собственноручно совершит традиционное омовение его ног. Но бог лишь добродушно посмеялся над ней и категорически отказался от столь высокой чести.
     Что же касается Дуваниса, то он еще по дороге к дому успел проникнуться к богу настоящими дружескими чувствами и теперь держал себя с ним просто и непринужденно, словно это был его родной дядюшка или старший товарищ по работе. Он помог богу умыться, почистить сандалии и мантию и затем усадил его на почетное место. Калия тотчас же принялась подавать на стол.
     Перед богом очутилось блюдо с целой горой отварной рыбы и тарелка с тонкими ломтиками поджаренного хлеба. Бог с аппетитом принялся за еду, а молодые хозяева последовали его примеру...
     После обязательного зеленого чая Дуванис с разрешения бога закурил сигарету, а Калия, вся зардевшись от смущения, попросила старца, чтобы он позволил ей расчесать ему волосы. Видя, что молодой женщине это доставит радость, бог согласился. Калия, вооружившись гребнем и замирая от гордости и счастья, принялась старательно расчесывать пышные седые кудри старца. Он жмурился от удовольствия, распустив по лицу широчайшую улыбку, и не спешил начинать разговор, которого Дуванис ожидал с огромным нетерпением.
     Наконец молодой рабочий не выдержал и сам заговорил:
     — Вы обещали, ведеор, рассказать о себе. Будьте же столь добры, если вам, конечно, не трудно...
     — Не трудно, голубчик, совсем не трудно! — густо промурлыкал бог, чуть приподняв веки. — Только куда же ты так спешишь?..
     — Да нет, ведеор, я не спешу... А впрочем, почем знать? Может, и спешить нужно! Каша-то ведь заварилась довольно крутая...
     — Ты прав, Дуванис. Дело затеяно нешуточное... Ну, слушай.
     И бог, стараясь выбирать выражения попроще и подоходчивее, рассказал Дуванису про удивительный аппарат ММ-222, про пагубное чудо над полями Марабранской провинции, про собственное свое возникновение из крестьянского ментогенного поля.
     — Тебе все понятно? — спросил он, закончив рассказ.
     — То, что вы толковали, ведеор, мне понятно. Чудно, конечно, но, в общем, понятно. И все же у меня есть вопрос. Мне интересно знать: откуда у Куркиса Браска взялся этот аппарат ММ-222? Неужели он сам его смастерил?
     — Конечно, не сам. Ему вручили его в готовом виде и с определенной целью. Но кто вручил и зачем, я пока не знаю. Однако я уверен, что это недолго будет для меня загадкой... Больше у тебя вопросов нет?
     — Есть, только я не знаю, как бы это поудачнее выразиться… — замялся Дуванис.
     Бог ему охотно подсказал:
     — Тебе неясно, что я, собственно, собой представляю?
     — Да, ведеор. Именно об этом я хотел вас спросить.
     — Это проще простого, друг мой... Давеча ты признался мне, что не веришь в бога. Я похвалил тебя, ибо глупо и унизительно для человека верить в нечто, реальность чего недоказуема, а сама сущность глубоко абсурдна. Но ты можешь меня спросить, кто же я таков, если не бог. Ты уже понял, каким образом я возник именно в таком вот виде — при бороде, при мантии, усыпанной алмазами, при ременных сандалиях. Я не помню, как я падал с высоты. Возможно, что я возникал постепенно и спускался вниз вместе со струями дождя. Но как бы там ни было, осознал я себя уже на земле, среди мрака и ливня, за четверть часа до того, как ты на меня наткнулся...
     — Я, кажется, ударил вас довольно сильно. Уж вы простите меня, ведеор, я не видел вас!
     — Пустяки! Я способен вынести и не такие удары... Но слушай дальше. Значит ли все это, что я действительно тот бог, в которого по простоте своей верят эти добрые труженики земли? Нет, не значит. Дело в том, что бог любой из существующих на Земле религий состоит из сплошных противоречий. Каких? Как бы тебе объяснить... Известно, что жизнь — это поток, бурлящий, стремительный и бесконечно разнообразный. А бог — это узел, железный узел, затянутый намертво и навсегда. Представь себе, что кто-то попытался бы завязать живой кипучий поток в узел. Абсурд, правда?
     — Да, пожалуй...
     — Безусловно, абсурд! И поэтому конкретизация бога абсолютно невозможна. Я знал все это с первым же проблеском моего сознания, ибо добрые крестьяне, стремившиеся в простодушии своем наделить меня абсурдным божеским всеведением, дали мне, если можно так выразиться, допустимую долю себяведения. Я сразу понял, что я не бог и даже не воплощение идеи бога, ибо как сам бог, так и отвлеченная идея бога противоречат законам природы и в реальной жизни ни под каким видом недопустимы. Но реально существует иное; существует извечная мечта народа о прекрасной, счастливой и полноценной жизни. Эта мечта растет и развивается вместе с человеком, она неотделима от человека, а следовательно, представляет собой реальнейшую из реальностей. С понятием бога эта мечта связана лишь по ошибке, так как мечта эта как раз и является той мощной силой, которая дает потоку кипучесть и стремительное движение, а бог, как мы уже оказали, всего лишь мертвый узел. Что же касается моей сущности, то можно сказать, что я представляю собой некий энергетический сгусток сокровеннейших чаяний и светлейших представлений твоих бедных односельчан о подлинном призвании и назначении человека... Теперь тебе все понятно, дорогой мой друг Дуванис?
     — Теперь, ведеор, понятно все.
     — А тебе, Калия? — обратился бог к молодой женщине, продолжавшей возиться с его белоснежными локонами.
     — Мне тоже все ясно, — нараспев ответила Калия.
     — Вон как! Ну а что же тебе все-таки ясно, дочка?
     — Мне ясно, ведеор, что вы бог для бедных. Ведь правда?
     — Да, в какой-то мере это правда, — улыбнулся бог и, помолчав, добавил: — Ну, кончай, золотко, страдать над моей прической. Мне ты теперь понадобишься для более важного дела.
     Калия убрала гребень и встала перед богом, глядя на него сияющими, восхищенными глазами.
     — Слушай, Калия! — сказал бог. — Ты пойдешь сейчас к вашему приходскому священнику.
     — К его благочестию абу Бернаду?
     — Да, к абу Бернаду. Ты скажешь ему следующее: «Ваше благочестие! Странствуя по Земле, повелитель вселенной остановился у меня в доме. Он призывает вас немедленно к себе». Запомнишь?
     — Запомню, ведеор!
     — Ну, беги! Только смотри не забегай по пути к своим подругам да кумушкам и никому обо мне не болтай! Я не хочу, чтобы обо мне узнала вся деревня! Понятно, стрекоза?
     — Понятно, ведеор!..
     И Калия птицей умчалась прочь, торопясь выполнить поручение самого бога единого, повелителя вселенной...