Таинственная монета

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)

Профессор Рей Шекли увлекался нумизматикой. Волин знал "хобби" своего заокеанского коллеги. Он даже привез американскому океанологу сувенир – старинную серебряную монету херсонесской чеканки...

Однако повидаться с Реем Шекли Волину удалось лишь в самом конце американской поездки. Шекли не принимал участия в официальных переговорах с советскими океанологами и не сопровождал их в экскурсии по Штатам. Незадолго до этого он попал в автомобильную катастрофу и, чудом оставшись в живых, несколько недель пролежал в госпитале в Сан-Франциско. За день до отлета в Москву Волину сообщили, что Шекли выписался из госпиталя. Не будучи еще в состоянии передвигаться без посторонней помощи, он приглашает Волина приехать к нему на загородную виллу в Корнблей – в нескольких километрах от Лос-Анджелеса.

Встреча с Шекли – ведущим океанологом Штатов – была важным пунктом в программе заокеанской поездки Волина. Американцы принимали советских коллег очень радушно; показали исследовательские центры, научные подводные базы, даже строящуюся глубинную станцию у острова Санта-Крус, однако в ответ на многие вопросы и соображения Волина разводили руками. Нет, этого они точно не знали, это пока лежало вне сферы их работ. Вот если бы спросить Шекли, но он тяжело болен.

Почти ничего не удалось узнать и относительно развертывания глубоководных исследований. Американские океанологи были заинтересованы в координации усилий для решающего штурма глубин, но никто не мог точно сказать, в каком направлении будут развиваться работы в ближайшее десятилетие. У Волина создалось впечатление, что экспериментальные исследования носят пока случайный характер, что их направление зависит от интересов отдельных ученых, а чаще – от деловых кругов, финансирующих разведку новых площадей рыбной ловли, добычу металлов из морской воды, морское бурение... Если у американцев и существовала единая программа освоения океанического дна, о ней следовало говорить лишь с Реем Шекли...

В Корнблей Волина должен был повезти Том Брайтон – молодой океанолог, ученик Шекли. Он сопровождал советскую делегацию во время экскурсии по Штатам. Немногословный, немного медлительный, всегда очень спокойный, Том Брайтон заметно отличался от своих шумных, простоватых, переполненных энергией товарищей. Он был атлетически сложен, широколицый, розовощекий, с ослепительными зубами и девичьими ямочками на щеках и на подбородке. Светлые волосы он гладко зачесывал назад, и от этого большие розовые уши казались слегка оттопыренными. Волину он понравился с первой же встречи своей чуть смущенной улыбкой, неизменным спокойствием, приветливым вниманием без назойливости и еще тем, что всегда извинялся, наступив на ногу или нечаянно толкнув кого-нибудь. А будучи несколько неповоротливым из-за своей богатырской фигуры, Том наступал на ноги окружающим довольно часто... Волин знал его работы, посвященные течениям в Атлантическом океане и в особенности Гольфстриму; теперь, познакомившись лично и поговорив, он убедился, что Том Брайтон очень талантлив.

Волин даже пригласил молодого ученого приехать в Советский Союз и принять участие в работах Института океанологии, на что Брайтон ответил со смущенной улыбкой:

– Как шеф – профессор Шекли – решит... Я был бы счастлив... Спасибо... Как он...

В то утро Том Брайтон заехал за Волиным в гостиницу "Пинос". В длинной и низкой открытой машине, похожей на черную лакированную таксу, они долго плыли в бесконечном потоке автомобилей по улицам Лос-Анджелеса, ныряли в зеленые коридоры бульваров, поднимались на эстакады, проложенные на высоте десятого этажа, спускались в глубокие ущелья улиц, зажатых между небоскребами деловой части города. Лишь въехав на бетонную ленту северной прибрежной автострады, Том повел "таксу" быстрее.

Поток встречного воздуха – упругий и теплый – обогнул ветровое стекло, заставил зажмуриться. Автострада широкой дугой огибала открытый к югу залив. Волин надел темные очки и, откинувшись на удобном кожаном сиденье, смотрел, как мелькают по сторонам ряды пальм и гигантских агав, за которыми справа в зелени прибрежных холмов виднелись разноцветные крыши вилл, а слева навстречу машине бежала золотая каемка пляжа. В этот утренний час пляж был почти пустынен; лишь одинокие фигуры первых купальщиков маячили между цветными павильонами и яркими тентами купален. Голубое небо без единого облака сливалось вдали с голубой поверхностью океана.

Том еще увеличил скорость. Теперь лакированная "такса", распластавшись над белой дорогой, стремительно и мягко резала встречный воздух, и он тихонько пел, осязаемо плотной стеной проносясь мимо. Попутных машин было немного, "такса" легко настигала их и огибала почти неуловимыми виражами. Волин мельком глянул на своего спутника. Том сидел чуть сгорбившись, неподвижный как изваяние. Массивная рука лежала на хромированных кольцах рулевого управления. С момента отъезда от "Пиноса" Том еще не проронил ни слова.

– Вам удалось вчера вечером повидаться с вашим шефом? – спросил Волин, повернувшись к Тому.

Том молча кивнул, не отрывая взгляда от летящей навстречу дороги.

– Как здоровье мистера Шекли?

– Нормально. Гипс с плеча и левой ноги еще не снят. В остальном – нормально.

– Он сейчас совсем не может ходить?

– Его возят в коляске.

– Очень досадно, что приходится беспокоить профессора Шекли в такое время.

– Нет. Он сам хотел повидаться с вами. Очень хотел... Для этого выписался досрочно.

– Но, простите меня, мистер Брайтон... В таком случае разве не проще было организовать нашу встречу в госпитале?

– Он категорически не хотел встречи в госпитале...

– Ах вот что...

– Да. У каждого свой бзик! У шефа этот... Он считает, что госпиталь не место для порядочного человека. И он не разрешил никому навещать его. Даже нам... Он попал в госпиталь впервые в жизни. У него неплохое здоровье для его возраста.

– Но, кажется, он еще не стар. Последний раз мы встречались несколько лет назад в Лондоне...

– Да... Тогда шефу было семьдесят три.

– Выглядел он на пятьдесят.

– И сейчас тоже. Он говорит, что океан просолил и законсервировал его на неограниченный срок...

Мелькнул знак близкого перекрестка. Том притормозил; машина легко скользнула на боковой съезд и, круто повернув несколько раз, остановилась, почти коснувшись радиатором узорчатой металлической решетки ворот. Волин огляделся. Они находились на затененной бетонной площадке, со всех сторон окруженной высокими кипарисами. За узорчатой решеткой ворот виднелась посыпанная красноватым гравием аллея. Она вела к невысокому длинному зданию, расположенному в глубине парка. И ворота, и находящаяся рядом калитка были плотно закрыты; за ними – ни души...

Том прижал пальцем хромированное кольцо на руле, и "такса" просигналила дважды, отрывисто и коротко. У ворот никто не появлялся.

Подождав немного, Том вылез из машины, шагнул к калитке, позвонил. Однако и на этот раз никто не появился.

Том смущенно глянул в сторону Волина, пожал плечами. Потом запустил руку сквозь решетку калитки и принялся шарить с внутренней стороны. Послышался треск, калитка отворилась. Том сделал Волину знак оставаться на месте и, пригнувшись, прошел за ограду.

Однако не успел он ступить и двух шагов по аллее, как из-за кустов появилась какая-то фигура и преградила дорогу. Это был коренастый мужчина среднего роста с массивной головой на короткой шее. Одет он был в светло-серые шорты и такого же цвета блузу с короткими рукавами и большими накладными карманами на груди. Широко расставив ноги и скрестив руки, незнакомец молча ждал. Челюсти его ритмически двигались, пережевывая что-то. У Волина мелькнула мысль, что этот человек похож на полисмена, хотя шорты, казалось бы, и противоречили такому предположению.

Том что-то сказал незнакомцу, но тот отрицательно качнул головой и не сдвинулся с места. Том заговорил снова. До Волина донеслись слова: "Советский ученый к профессору Шекли"... Человек в серых шортах слушал молча, продолжал двигать челюстями и исподлобья глядел на Тома. Когда Том кончил, незнакомец на мгновение перестал жевать и негромко произнес всего одно слово. При этом он недвусмысленно указал на калитку.

Дальше события приобрели совершенно неожиданный для Волина оборот... Том шагнул к незнакомцу, схватил его одной рукой за блузу, а другой сзади за шорты и, легко приподняв в воздух, швырнул в кусты. Судя по треску, который сопровождал эту операцию, незнакомец пролетел изрядное расстояние, прежде чем ветви затормозили полет.

Том направился было дальше, но ему преградил путь второй незнакомец, очень похожий на первого. Появившись неизвестно откуда, он устремился к Тому с явно враждебными намерениями. Волин решил, что в данной ситуации нельзя оставаться безучастным: он торопливо выбрался из машины, но прежде чем успел сделать шаг к калитке, второй незнакомец уже растянулся на земле, а Том перешагнул через него, оглянулся, успокоительно помахал рукой Волину и направился в глубь парка.

Волин на мгновение остановился, не зная, следовать ли за Томом или остаться на нейтральной территории за воротами виллы. В это время из кустов выбрался первый незнакомец. Блуза на нем была разорвана, в волосах – ветка с какими-то пестренькими цветочками, из носа текла кровь. Он с угрожающим видом двинулся в сторону Волина, и Роберт Юрьевич занял было оборонительную позицию, но незнакомец ограничился тем, что с треском захлопнул калитку перед носом океанолога и, не обращая внимания на лежащего на земле товарища, прихрамывая, побежал к дому.

Очутившись в одиночестве, Волин почувствовал себя несколько обескураженным. Улица была совершенно пустынна, за воротами виллы теперь тоже никого не осталось. Лишь фигура в шортах неподвижно лежала поперек аллеи. Волин толкнул калитку. Она не поддалась. Очевидно, замок автоматически захлопнулся.

Вскоре в глубине парка послышались голоса и из-за поворота аллеи появилась целая процессия. Впереди шагал Том Брайтон; за ним полная круглолицая негритянка в черном платье и белом переднике катила кресло-коляску с высокой спинкой. В кресле восседал сам профессор Шекли – маленький, худощавый, в ярком восточной расцветки халате и в круглой черной шапочке, надвинутой на лоб. Большие роговые очки, сквозь которые Шекли глядел лишь в исключительных случаях, держались как всегда, на самом кончике крупного хрящеватого носа. Однако хорошо знакомое Волину худое, чуть асимметричное лицо с густыми седыми бровями и немного выступающей вперед верхней губой совершенно преобразилось. Оно побагровело, казалось еще более асимметричным, глаза округлились. Профессор Шекли явно был разъярен. Он размахивал здоровой правой рукой – левая была в гипсе – и кричал что-то высоким, злым голосом. Ему вторила негритянка. Оба обращались к мужчине в шортах, который замыкал процессию. Тот шагал, понуро опустив голову, и даже не пытался оправдываться. Когда процессия приблизилась к фигуре, лежавшей поперек аллеи, Том Брайтон и мужчина в шортах оттянули ее, как мешок, в сторону и негритянка покатила кресло прямо к воротам.

"Он все-таки сдал за последние годы, – думал Волин, глядя сквозь решетку на приближавшегося океанолога. – Симпатичный, всегда немного крикливый старина Шекли – "наш Рекс", как его в шутку называли студенты..."

Рексом звали ирландского сеттера, который много лет сопровождал Шекли во всех поездках и даже приходил вместе с ним на кафедру в дни, когда профессор читал лекции в Колумбийском университете. Рекс погиб славной смертью океанолога: его смыло с палубы судна волной во время шторма. Это случилось много лет назад, но Шекли до сих пор с грустью вспоминал своего любимца...

Кличка Рекс стала прозвищем Шекли, потому что студенты усмотрели сходство во внимательном, чуть ироническом взгляде старого сеттера и в выражении лица его хозяина на многочисленных фотографиях, украшавших стены кабинета Шекли в Колумбийском университете...

Этот маленький анекдот из университетской жизни Волину рассказал кто-то из океанологов, когда советская делегация знакомилась с океанологическим отделением Колумбийского университета... Глядя теперь на изрытое глубокими морщинами лицо старого профессора, асимметричное оттого, что правая бровь всегда приподнята, а левый угол рта немного опущен и морщины слева кажутся более глубокими, Волин не мог не признать, что сходство с сеттером действительно есть – с очень пожилым, видавшим виды сеттером, который заслужил право мудро, испытующе и слегка иронически поглядывать на окружающих... А иногда и сердиться на них.

Однако свирепая мина уже покидала лицо Шекли. Он разглядел за воротами Волина, начал махать ему здоровой рукой и приветливо заулыбался.

– Тысяча извинений, дорогой коллега, – начал Шекли, едва Волин вошел в калитку. – Я просто сгораю от стыда... Мой любезный друг – главный полицейский инспектор Лос-Анджелеса – узнал, что я возвратился домой. Он вообразил, что меня надо обязательно охранять... И прислал сегодня утром двух "горилл", – Шекли кивнул на мужчину в шортах, который теперь помогал Тому открыть ворота. – Счастье еще, что Том, не вдаваясь в излишние подробности, охладил их пыл. Кстати, Том, посмотрите, что с тем, вторым парнем. Может, вызвать врача?

– Не беспокойтесь, сэр, – прорычала первая "горилла", – Джинкинс уже приходит в себя. Клянусь патентованными наручниками, я еще не встречал парня, который положил бы Джинкинса с одного раза. У вашего помощника золотые кулаки, сэр. Чистое золото...

– Вот-вот... – охотно согласился Шекли. – Я это всегда говорил. Если понадобится, он меня защитит при всех обстоятельствах... А вы оба отправляйтесь немедленно к моему другу мистеру Колли и передайте, что я категорически отказываюсь от охраны. А что Том отлупил вас обоих, можете начальству не докладывать. Инспектор Колли очень расстроится, если услышит такое...

– Благодарю вас, сэр, – рявкнула "горилла" и щелкнула каблуками.

Волин провел в гостях у профессора Шекли целый день. Шекли показал свой парк, в котором были собраны представители древесной флоры всех пяти континентов, и небольшой скромно обставленный дом. В доме центральное место занимала библиотека. К ней примыкал рабочий кабинет Шекли. В кабинете они вместе с Томом Брайтоном долго рассматривали огромный красочный макет карты дна Тихого и Индийского океанов. Над картой Шекли работал несколько лет, и теперь колоссальный труд был близок к завершению.

– Разумеется, много неясного остается, увы, много, – задумчиво говорил Шекли, водя пальцем по карте. – Вы, конечно, правы, коллега. Надо идти на большие глубины. Строить там научные станции, как ваша "Тускарора". Потом – научные городки, подводные города. Только тогда мы почувствуем себя настоящими хозяевами океана. А сейчас нас даже и гостями там не назовешь.

– Нужны надежные подводные корабли-лаборатории, способные плавать на любых глубинах, – сказал Волин. – Корабли, которые можно сажать на любой грунт, на которых можно плавать, "обтекая" рельеф подводных равнин и гор. Корабли, из которых можно в любой момент и в любом месте выйти в скафандре, на подводном вездеходе или в маленькой маневренной подлодке...

– Такие корабли будут созданы не так скоро, кал нам хотелось бы, коллега, – печально усмехнулся Шекли, глядя на Волина поверх очков. – Сейчас все поставлено на службу космическим полетам. Мы с вами по-прежнему на втором плане... На втором, хотя могли бы дать человечеству сокровища большие, чем некоторые ожидают получить с Луны...

– Вот потому я и предлагаю организовать Международный институт проблем океанического дна, – сказал Волин. – Давайте пробовать идею его создания одновременно в нескольких передовых государствах. Доказывать, что время наступления на океаническое дно пришло... Нужны только энтузиасты и...

– Деньги, – подсказал Шекли. – Огромные деньги, которые тоже можно было бы получить, если бы... "передовые государства" побольше доверяли друг другу.

– Совместные работы таких масштабов будут способствовать укреплению взаимного доверия, профессор.

– Может быть, и все-таки я предвижу колоссальные трудности...

– Великих дел без великих препятствий не бывает... Разумеется, такие работы проще было бы начинать в эпоху, когда на земле перестанут существовать политические границы. Однако эта эпоха наступит еще не завтра... Мы населяем одну планету, и наша главная задача – труд. Совместный труд... Человечеству не хватает очень многого. А многое из того, в чем люди испытывают недостаток, – совсем рядом. Стоит лишь протянуть руку...

– Знаете, какую я предвижу главную трудность? – задумчиво заметил Шекли. – Границы... Политические границы там, на дне Мирового океана. Коль скоро дно станет доступным, политики обязательно захотят поделить его... Значит, еще один повод для конфликтов и столкновений на суше?

– Поэтому особенно важно развивать детальные исследования и освоение дна как международные мероприятия. Паутина политических границ не должна проникнуть на дно. Пусть океаны остаются международными – собственностью ничейной и всего человечества. А реальные дары дна надо распределять пропорционально вкладу участников первых усилий...

– Вы идеализируете человека, коллега! И забываете о благословенной и проклятой частной инициативе. Как только мы откроем широкий путь на дно морей и океанов, туда хлынет такой поток рыцарей наживы, что его не остановят никакие соглашения и кордоны. Конфликты неминуемы... Они возникнут обязательно, если только... – Шекли замялся.

– Люди не поумнеют, – подсказал Том Брайтон.

– Нет, на это не надеюсь, – усмехнулся Шекли. – Люди долго не поумнеют. Я имел в виду другое... однако вернемся к теме нашего разговора. Если рассуждать логично, мы – инициаторы наступления на океаническое дно – находимся ничуть не в худшем положении, чем любая иная группа первооткрывателей. Исследователь почти никогда не думает о том, чем может обернуться его открытие. Печальных примеров много... Более того, если даже ученый и догадывается о возможных последствиях, все равно он продолжает работу. Он не может иначе... Так и мы: мы попытаемся реализовать задуманное, хотя уже сейчас знаем, к чему это может привести... Вы, безусловно, правы, коллега, такие исследования лучше начинать совместно – на международной основе. Это дает кое-какие шансы на будущее...

– Значит, в принципе вы готовы поддержать идею создания международного океанологического центра? – спросил Волин.

– Да... Хотя кое-что придется предварительно согласовать с правительством и военными... Давайте вернемся к этому вопросу... зимой на Всемирном океанологическом конгрессе... А сейчас – обедать!

После обеда, за кофе, который экономка подала в кабинет, разговор о работах на дне возобновился.

– Наша официальная программа, как вы знаете, пока весьма скромна, – говорил Шекли, потягивая маленькими глотками густой душистый напиток. – В 1962 году начали осваивать глубину в шестьдесят метров. В 1964 году построили подводную лабораторию у Бермудских островов. Глубина пятьдесят восемь метров. Люди работали там одиннадцать дней. Сейчас пытаемся освоить сто восемьдесят метров и рассчитываем выйти на континентальный склон лет через десять. Вы с вашей "Тускаророй" обогнали нас, по моим расчетам, лет на пять. Кстати, "Тускарора"... удалось ли разгадать загадку летней аварии?

– Пока нет...

– Но станция продолжает нормально работать?

– В течение трех месяцев, прошедших с момента ликвидации аварии, работы ведутся непрерывно.

– И без происшествий?

– Пока без особых происшествий.

– Что же все-таки случилось с наблюдателями? – спросил Том Брайтон. – Официальная версия гибели при встрече с гигантским кальмаром меня лично не убедила. Спруты совсем не так агрессивны, как многие считают... И потом, должны были сохраниться следы борьбы, остатки металлических частей скафандра.

– Никаких следов, – покачал головой Волин. – Ни следов борьбы, ни остатков скафандров, абсолютно ничего... Знаем только, что наблюдатели покинули станцию один за другим и исчезли...

– Нервное расстройство, воздействие глубины... – предположил Шекли.

– Не исключено и это...

– Океаническое дно преподнесет нам еще не одну такую загадку, – заметил Шекли. – Мы очень плохо знаем животный мир больших глубин. Среди существ, наделенных природными излучателями и локаторами разного рода, там могут оказаться и такие, которые способны оказывать целенаправленное воздействие на психику... На человеческую психику. Вспомните легенды о сиренах... В каждой легенде есть рациональное зерно. Я отнюдь не утверждаю, – продолжал Шекли, заметив улыбку Волина, – что это обязательно должны быть зеленоволосые красавицы с рыбьими хвостами... Подобными свойствами могут быть наделены даже некоторые виды глубоководных кальмаров, которые таким путем приманивают добычу. Или какие-то другие твари, о существовании которых мы еще и не подозреваем. Ваша "Тускарора" находится у края глубочайшей впадины Мирового океана. Безусловно, в этой впадине имеются свои специфические обитатели... Кстати, Том, показывали нашему гостю фотографию дна, сделанную в августе у края Филиппинского желоба?

– Вы имеете в виду тот загадочный крестообразный след?

– Именно его.

– Вероятно, не показывали. Эти фотографии еще изучаются.

– Откройте левый верхний ящик моего стола, Том. Там лежит копия фотографии. Передайте ее, пожалуйста, коллеге Волину.

Том порылся в столе и протянул Волину большую фотографию. На темной бугристой поверхности дна по диагонали тянулся отчетливый след – линия крупных глубоко вдавленных плоских крестов.

– Ну как? – спросил Шекли у Волина, который долго и внимательно рассматривал фотографию.

– Странный отпечаток. Не встречал подобного... Хотя впрочем... Нет, то выглядело иначе...

– Поразительно, что эти кресты огромные, – заметил Том. – Каждый размером около метра. А длина следа более шести метров. Фотография сделана широкоугольным объективом с большим углом зрения и охватила значительную площадь.

– Какая там глубина? – поинтересовался Волин.

– Три тысячи шестьсот метров. Это у восточного побережья острова Минданао, точнее, в тридцати километрах к востоку от рифа Баганга.

– Значит, как раз напротив средней части Филиппинского желоба, – кивнул Волин. – Знаю эти места... Континентальный склон там очень крутой и обрывается прямо к наиболее глубокой части желоба. А протяженность следа?

– Неизвестна, – покачал головой Шекли. – Это отдельная случайная фотография. Точная ее привязка была затруднена сильным волнением на поверхности. А в поле зрения телевизионной установки след не попал. Наше исследовательское судно "Метеор-3" дрейфовало в этом районе больше месяца. Поймать след второй раз не удалось.

– Спуск на батискафе?

– Пока не производился. Батискафы сейчас заняты в других местах. Попытаемся, конечно, привезти туда батискаф, но позднее.

– Что же говорят специалисты?

– А ничего, – пожал плечами Шекли. – Этот след – загадка. Полная загадка для всех. Для меня тоже. У нас накопилось немало таких загадочных отпечатков, но этот самый большой и, пожалуй, самый хитрый.

– Интересно, как он был ориентирован на дне, – сказал Волин, возвращая фотографию Тому. – Если вниз по склону, может, это след качения чего-то.

– Например, огромного колеса с крестообразной насечкой, – оживленно закивал Шекли. – Вот-вот, я уже говорил им об этом. Словно вниз по склону в Филиппинскую впадину скатилось огромное колесо, от старинного колесного парохода...

– Но след очень свежий, а колеса старинных пароходов...

– Не имели таких насечек, – подтвердил Шекли. – Все это правильно... А главное, коллега, след идет не вниз, а параллельно склону. Фотоаппарат был соединен с гироскопом, поэтому снимок получился ориентированным. След в том месте, где его сфотографировали, шел точно по меридиану, вдоль края Филиппинской впадины. Вот и гадайте, что это за штука ползла, ехала, катилась на глубине трех с половиной километров. Ясно одно – штука огромная, если она оставила такие отпечатки...

– И, кроме того, оставила недавно, – добавил Том. – Вдоль западного склона Филиппинской впадины часты подводные оползни, постоянно идут мутьевые потоки. Последнее крупное землетрясение на Минданао было шесть лет назад...

– Да, – согласился Волин. – Землетрясение на Минданао позволяет датировать отпечаток последними пятью-шестью годами... Непонятный след...

– Но, кажется, эти крестики все-таки что-то напомнили вам, коллега? – спросил Шекли, испытующе поглядывая поверх очков на Волина.

– И да, и нет... Я видел однажды любопытный отпечаток на берегу в зоне отлива. Это было давно. Тогда я еще не занимался океанологией... Но тот след был испорчен волнами. И он был меньше. Мог иметь наземное происхождение...

– Твари, оставляющие такие следы, едва ли вылезают на свет, – кивнул Шекли. – Иначе мы давно знали бы о них...

Волин подумал, что интересно было бы привезти эту фотографию в Москву. Показать ее адмиралу Кодорову... Что бы он сказал? А впрочем, чепуха все это... Чепуха!..

Шекли, наклонив голову, глядел на карту, лежащую на столе. Том Брайтон набивал табаком маленькую, изогнутую, как вопросительный знак, трубку профессора. Шекли взял трубку, раскурил, с наслаждением затянулся, откинувшись на спинку кресла. Голубоватые клубы душистого дыма поднялись к потолку. В кабинете по-прежнему было тихо. Шекли, прикрыв здоровой рукой глаза, думал о чем-то.

Потом он медленно заговорил:

– Заманчиво, конечно, прогуляться по дну Мирового океана... Нынешнему поколению, а? Пока это terra incognita даже для нас с вами, хотя нас и считают знатоками океана. Вы задумали дерзкое дело, коллега... О, дерзкое... Я ведь говорил кое с кем из ваших океанологов... Они пока вполне довольствуются теми крохами, которые дает исследование с судов... Как и мы... А донные маршруты остаются мечтой... Почти так было и в астрономии. Смотрели снизу в телескопы. Усовершенствовали стекла, мечтали. А потом полетели. Да... Вы говорите, нам тоже пора – идти самим вниз... на дно... А вот господин доктор Павел Дымов... Он ведь, кажется, тоже один из конструкторов "Тускароры"?..

Шекли наклонил голову и в упор взглянул в глаза Волину. Волин выдержал колючий взгляд старого океанолога, не опустил глаз. Наступившая пауза показалась Волину чуть затянувшейся.

– Во всяком случае, он говорил что-то такое... – продолжал Шекли, откидываясь в кресле. – Так вот, господин Павел Дымов, конструктор и начальник "Тускароры", кажется, считает, что рано идти всерьез на большую глубину. Он даже бросил фразу о рекордах... Понимаете – рекорд и все. А я не знаю, нужны ли в науке рекорды... А господин Дымов сказал: "Когда вы – это значит мы, американцы, – догоните нас, мы уйдем еще глубже". Я попытался представить ему нашу точку зрения, но он совершенно парализовал мою оборону цитатами. О, он блестящий эрудит... И дипломат... Да...

– Дымов много знает, – подтвердил Брайтон. – В Мельбурне мы поражались... Он в курсе всех старых и новых работ. Все помнит в деталях. Цитировал с одинаковой легкостью последние статьи наших молодых океанологов, довоенные работы японцев, филиппинцев... Даже Тунга...

– Тунга теперь уже редко кто и вспоминает, – задумчиво заговорил Шекли, не вынимая изо рта трубки. – Да он почти и не оставил печатных работ. Так, несколько заметок на японском языке. Он писал по-японски, хотя родился в Индонезии. Это был удивительно талантливый человек. Я-то знаю... Он стажировался у меня перед войной, кажется, в тридцать шестом году... И вот, представьте себе, коллега, еще тогда он предсказал существование гигантских горных хребтов на дне Тихого и Индийского океанов. Предсказал по отдельным замерам глубины, по косвенным признакам... И как предсказал... Многое из того, что тут нарисовано, – Шекли похлопал ладонью по лежащей на столе карте, – было на его рукописных схемах. А карту-то мы сейчас составляем... И еще – он развивал идею глубинных течений – глубинной циркуляции океанических вод, о которой мы и сейчас почти ничего не можем сказать... Знаем, что она существует, что нельзя валить в океаны радиоактивные отбросы. Но как направлены глубинные течения? А ведь он начал их расчеты... И одновременно был талантливым конструктором...

– Что с ним произошло потом? – поинтересовался Волин. – Его послевоенные статьи мне уже не попадались.

– Он вообще писал мало. Копил материал для какого-то всеобъемлющего труда. И не успел написать... Исчез он при довольно загадочных обстоятельствах в конце войны. Попал к японцам, когда они захватили Индонезию... Тунг был смешанной крови: отец – яванец, мать – японка. Японцы, видимо, посчитали его своим, хотели заставить работать. Что произошло потом, точно не известно... Я во время войны служил на флоте. Мне довелось участвовать в знаменитой филиппинской операции в конце сорок четвертого года. При разгроме Южной японской группировки в проливе Суригао наши огнем и торпедами уничтожили несколько кораблей. С одного японского линкора, выбросившегося на рифы, были взяты полуобгорелые папки со штабными документами. Среди прочих бумаг оказался приговор военного суда. Документ был сильно поврежден, однако удалось прочитать имя человека, приговоренного японцами к смерти: Канатаран Тунг – "бывший доктор философии и профессор океанографии", как сказано в приговоре. Приговор датирован концом сентября сорок четвертого года. Вот и все... За что японцы расправились с Тунгом, установить так и не удалось. Да никто особенно и не интересовался подробностями. Часть документа была испорчена, офицеры, подписавшие приговор, погибли в сражении при Суригао. Когда я приехал на Филиппины после войны, о Тунге уже не вспоминали... Если он участвовал в движении Сопротивления и погиб как герой, значит, он принадлежит к числу неизвестных героев. Таких в каждой войне немало...

Косые лучи вечернего солнца заглянули в окно, осветили карту, лежавшую на столе. Волин посмотрел на часы и сказал, что ему пора собираться. Самолет через три часа, а надо еще заехать в гостиницу...

Шекли объявил, что необходимо выпить на дорогу и отправил Тома к экономке за каким-то старым испанским вином. В кабинете наступила тишина. Волин листал записную книжку; хотел еще раз убедиться, не забыл ли о чем-нибудь важном... В конце записей, относящихся к беседе с Шекли, прочитал слово "монета". Волин покачал головой и смущенно улыбнулся.

– Дорогой профессор, – сказал он, доставая из портфеля маленький конвертик, – простите мою забывчивость. Зная, что вы коллекционер, привез вам, в память нашей встречи, небольшой сувенир. Вот он... Найден при раскопках Херсонеса в Крыму. Кажется, третий век...

И он передал Шекли маленькую серебряную монетку.

– О-о, – растроганно произнес старый океанолог, – вдвойне одаривает тот, кто знает, чем одарить! Спасибо... Смотрите-ка, Том, – закричал он, увидев Брайтона, торжественно несущего большой серебряный поднос с бутылкой и высокими бокалами. – Смотрите, что мне подарил наш русский коллега. Это большая редкость... У меня не было такой. Коллега Волин полагает, что это третий век, но мне кажется, монета древнее. Наверное, древнее... Да-да...

И Шекли, позабыв обо всем, принялся рассматривать монету сквозь очки и лупу.

Том налил в бокалы густое вино. Осторожно пододвинул бокал Шекли.

– Да-да, – сказал тот, со вздохом отрываясь от созерцания монеты. – Изумительно... Она станет одним из украшений моей коллекции... Однако позвольте! Прежде чем поднимем бокалы, я должен что-то подарить нашему гостю... Что же подарить?

– Помилуйте, профессор, это совсем не обязательно... – начал Волин, почувствовав себя очень неловко.

– Нет-нет, никаких разговоров, – закричал Шекли. – Молчите! Сувенирами всегда обмениваются... О, я уже знаю, что...

Шекли схватил со стола фотографию загадочного крестообразного следа, написал на обратной стороне несколько слов и протянул Волину.

– Благодарю, – сказал Волин, пожимая руку старому океанологу. – Честно говоря, мне хотелось иметь эту фотографию.

– Ну вот, значит, и я угадал, – снова закричал Шекли. – Такие сувениры всегда приносят счастье... – Он вдруг умолк и очень серьезно посмотрел на своих собеседников. – А далеко не все монеты приносят счастье обладателям, – продолжал он после минутного молчания. – Чаще они даже приносят несчастье, особенно золотые... У меня есть одна такая монета... Я должен обязательно показать ее вам, коллега Волин, и вам, Том. Вы ее тоже не видели. Выдвиньте крайний нижний ящик секретера, Том, и передайте мне.

Том выполнил просьбу. Шекли открыл ящик, и Волин увидел ряды старинных монет, лежащих в углублениях на черном бархате.

– Вот она, – сказал Шекли, осторожно извлекая из ящика маленькую желтую монетку. – Это тоже большая редкость и, откровенно говоря, нумизматическая загадка. Да-да... Это таинственная монета, господа. В нумизматике тоже есть свои тайны. Это золотая индонезийская рупия середины восемнадцатого столетия. Монета, казалось бы, не очень старая и довольно распространенная... Но... – Шекли многозначительно поднял палец, – этот вид рупий чрезвычайно редок. Они чеканились на протяжении всего нескольких лет в султанате Матарам на Яве. У частных коллекционеров и в крупнейших музеях мира имеется лишь несколько таких монет. Все дошедшие до наших дней экземпляры потерты и просверлены – они использовались как украшения. Все, кроме этой. Эта выглядит настолько новой, что вначале я посчитал ее искусной подделкой. Однако это подлинник...

– По-видимому, хранилась в каком-то кладе, – заметил Волин.

– Не исключено, хотя... Дело в том, что один из султанов Матарама, тот, который чеканил эти монеты, воевал с Объединенной Ост-Индской компанией. В середине XVIII века голландцы захватили значительную часть территории Явы. Предвидя разгром, султан решил вывезти свои сокровища на восток и укрыть их на острове Сумбава. Однако корабль с драгоценным грузом попал в шторм и затонул где-то в центральной части моря Бали. Вместе с кораблем погрузились на морское дно сокровища султана Матарама, в том числе и запас золотых монет, начеканенных в годы, предшествовавшие падению султаната.

– Любопытно, – сказал Волин, – а не могли ли охотники за кладами добраться до этого корабля?

– В море Бали глубины около двух километров, – возразил Шекли. – Там затонуло немало судов, но, насколько мне известно, ни одно не удалось поднять. А для современных пиратов, промышляющих на погибших кораблях, это слишком глубоко. Глубже ста метров они обычно не рискуют погружаться... Хотя недавно стал известен многозначительный случай... Спасательная служба подняла транспорт, торпедированный японцами в Яванском море в самом начале войны. Транспорт лежал на глубине двухсот метров и оказался ограбленным. По мнению наших специалистов, ограбление произошло всего два-три года назад...

– Мне недавно рассказывали, – вставил Том, – что японское судно, поднятое в июле у Молуккских островов с глубины двести двадцать метров, тоже было ограблено. На нем находился большой запас золота, однако сейфы оказались вскрытыми и пустыми. По некоторым признакам, сейфы вскрывались под водой...

– Значит, подводные шакалы совершенствуют свои методы и уже стали проникать глубже, – сказал Шекли. – Вот вам наглядное свидетельство поразительной инициативы "дельцов" определенного круга, дорогой коллега... Наука нескольких передовых государств делает первые шаги по освоению шельфа, а рыцари "легкой наживы", используя наш опыт, уже грабят суда, затонувшие в пределах шельфа. И, кажется, начинают опережать нас по части глубины... Впрочем, загадку моей индонезийской рупии этим путем не объяснишь. Двести, даже двести двадцать метров – это еще не два километра... Как бы там ни было, дорогой мистер Волин, я оказался счастливым обладателем единственной известной коллекционерам матарамской монеты идеальной сохранности. Смотрите, ни время, ни люди не оставили на ней своей печати... А попала она ко мне при необычных и трагических обстоятельствах...

Весной мне довелось побывать в Сингапуре. Как-то вечером, когда я возвращался из порта в гостиницу, ко мне подошел оборванный малаец, по виду безработный матрос или рыбак, и предложил купить эту монету. Он заломил за нее бешеную цену. Я был убежден, что монета поддельная, и прямо сказал об этом малайцу. Тот принялся клясться, что монета настоящая, но цену стал сбавлять. В конце концов я купил у него эту монету, кажется, за одну десятую первоначально названной цены. Отдавая деньги, я еще раз повторил, что монета, конечно, поддельная. Он окинул меня мрачным взглядом и спросил, смогу ли я до завтра убедиться, настоящая монета или нет. "Вероятно, да", – ответил я. "Тогда я приду сюда снова завтра, – объявил он, – и принесу господину вторую такую монету. Заплатит ли за нее господин ту цену, которую я назвал сначала, если господин будет знать, что монеты настоящие?" – "А сколько у тебя таких монет?" – поинтересовался я. "Это неважно... Господину я могу продать еще одну, но только за ту цену, которую вначале назвал". Я пообещал, что заплачу и даже доплачу разницу за эту, если обе монеты окажутся настоящими. Он тотчас исчез...

Утром следующего дня я без труда установил, что монета подлинная, XVIII век, и чрезвычайно редкая. Я приобрел ее за несколько долларов, но даже и та цена, которую он назвал вначале, едва ли составляла сотую часть ее действительной стоимости. Разумеется, вечером я пришел в назначенное место... Я ждал его около часа, но он так и не явился. Раздосадованный и отчасти смущенный – ведь я считал себя должником этого человека – я направился в гостиницу. У перекрестка соседней улицы под фонарем стояла группка людей. Когда я подошел к ним, они расступились, и я увидел на асфальте неподвижное тело. Это был мой вчерашний знакомый. "Что с ним?" – спросил я у полицейского. Тот равнодушно пожал плечами: "Пырнул кто-то ножом; сейчас приедет машина, заберет". – "Он мертв?" – "Еще бы! Угодили в сердце". – "Их было двое, сэр, – сказала какая-то девушка полицейскому. – Они забрали у этого человека кошелек и побежали вон туда"... – "Что может быть в кошельке у такого, – махнул рукой полицейский. – - Они тут каждую ночь режут друг друга"... Подъехала машина, а я пошел в гостиницу. Вот видите, господа, эта монета не принесла счастья прежнему владельцу...

– Грустная история, – заметил Волин, – и действительно загадочная... И вы, профессор, так и не узнали, была у него вторая монета или нет?

– Не узнал, – покачал головой Шекли, укладывая маленький золотой диск на его место в обитом бархатом ящике. – Так ничего больше и не узнал.

– Однако мне пора, – заметил Волин, поднимаясь.

– Простите, что задержал своими разговорами, – спохватился Шекли. – Старики всегда болтливы. Лет через сорок вы почувствуете это по себе, дорогой коллега. Итак, последний тост этой встречи: за следующую встречу и за успех совместных работ на дне Тихого океана.

– За первое пересечение Тихого океана по дну международной экспедицией донных вездеходов, – сказал Волин, поднимая бокал.

– Слышите, Том, – покачал головой Шекли. – Я принимаю этот тост, хотя, наверно, не доживу... А вам придется участвовать в такой экспедиции, Том. Вам и вашим сверстникам. О, как я завидую вам, Том...

– Ну что вы, шеф, – смутился Том. – Я... мы...

– Пейте вино, Том, – улыбнулся Шекли. – Это превосходное вино... Его сделали в Испании полвека назад, еще до того, как там стал "шеф-поваром" старый иезуит Франко. Потом у испанцев уже не было такого вина... За ваше здоровье, коллега Волин...

Когда вино было выпито, Шекли объявил, что он хочет проводить гостей до ворот своего дома. Все вышли в парк, и черная экономка снова покатила кресло-коляску к воротам. Том отправился в гараж за машиной. Через минуту сверкающая лаком "такса" бесшумно подкатила к воротам парка. Волин протянул было руку старому океанологу, но в этот момент большой красно-белый лимузин стремительно вырвался на тихую площадь и круто затормозил, почти упершись радиатором в решетку ворот. Из машины выбрался невысокий круглоголовый толстяк с багровым лицом и коротко остриженными седыми волосами, а за ним... обе утренние "гориллы". Толстяк торопливо прошел в калитку, "гориллы" остались снаружи у ворот.

– А, старина Джемс, – удивленно протянул Шекли. – Рад тебя видеть... Но почему не предупредил? Мы тут только что осушили бутылочку пятидесятилетнего хереса. Вот познакомьтесь, пожалуйста: это мой друг и коллега профессор Волин из Советского Союза, а это полковник Джемс Колли – ангел хранитель Лос-Анджелеса...

– Считаю за честь познакомиться, профессор, считаю за честь, – сказал Колли, пожимая руку Волину. – Значит, и вы океанолог, гм... да...

Волин молча поклонился.

Полковник пожал руку Шекли, кивнул Брайтону и многозначительно откашлялся.

– Понимаешь, Рей, мне надо с тобой поговорить... – начал он и остановился.

– Вероятно, по поводу утренней истории, – заметил Шекли с усмешкой.

– Да, но...

– Тогда говори здесь, сейчас. Мистеру Волину тоже интересно послушать... Он присутствовал утром при этой сцене...

– Гм... Все получилось чертовски глупо, – сказал Колли. – Приношу извинения, тысячу извинений всем присутствующим. Мои подчиненные, нет, не эти, – кивнул полковник на "горилл", – там, в управлении, проявили излишнюю оперативность. Да... То было недоразумение... Но, дорогой Рей, пойми, я обязан оставить тут на некоторое время своих сотрудников, этих или других, если эти тебе не нравятся. Они будут дежурить только по ночам, с вечера до утра. Ты их не увидишь, они тебя не будут тревожить. Но они должны быть тут. Это совершенно необходимо ради... моего спокойствия и... твоей безопасности, Рей. Вас это, вероятно, удивляет, господин Волин. В вашей стране так не бывает. У нас, к сожалению, гм... случается. Чтобы вам стал понятнее утренний инцидент, объясню: мы получили надежные сведения, что на моего друга профессора Шекли готовится покушение. Это только для вашего сведения, мистер Волин, и для твоего, Рей. Разумеется, прошу не разглашать. Пока... Пока мы кое-кого не примкнем...

– Какая смехотворная чепуха! – с раздражением крикнул Шекли. – Неужели ты не нашел себе более достойного занятия, Джемс? Мне стыдно перед нашим гостем... Задумайся на минуту, ну кому я нужен?

– Гм... Задумывался, и не на минуту. Дольше... Пока не могу сказать ничего определенного. И мог бы добавить одну небезынтересную для тебя вещь, чтобы ты не считал меня окончательным глупцом...

– Добавляй, если начал.

– Надеюсь, что вы, господин Волин... А впрочем, все едино... Через день-два об этом начнут трубить газеты. Твоя автомобильная катастрофа, Рей, она была подстроена. Имею точные сведения... Тебе просто повезло, старина. Вот так!..

– Чепуха... – сказал Шекли.

Однако в голосе его не было прежней уверенности.

– Мистер Волин, – продолжал полковник Колли. – Вы, возможно, ничего не заметили, но вы и ваши товарищи тоже находились под непрерывной опекой, гм... наших мальчиков. Мы опасались, как бы с кем-нибудь из вас не случилось маленькой неприятности. Не подумайте ничего плохого. Просто мы беспокоились о вас, как о наших друзьях. Вы, кажется, завтра покидаете нашу страну. Очень хорошо... Послушайтесь доброго совета. Если сегодня или завтра перед отлетом вас что-то удивит или возле вас произойдет какая-нибудь свалка, не обращайте внимания и, ради бога, не вмешивайтесь ни во что. И предупредите ваших товарищей...

– Благодарю, полковник, – с чуть заметной улыбкой ответил Волин. – Во время нашей очень интересной поездки по Штатам я и мои товарищи несколько раз были свидетелями, как вы сказали, небольших свалок... Однако во всех случаях мы вели себя вполне благопристойно и едва ли нас можно упрекнуть...

– Ах, боже мой, – прервал Колли, – разве я говорю об этом. У моих соотечественников, особенно у молодежи, избыток энергии... Я лично не вижу ничего дурного в том, что некоторые вопросы решаются кулаками. Считаю бокс одним из благороднейших видов спорта. В данном случае я имею в виду совершенно другое... Надеюсь, вы меня поняли?

– Не совсем...

– Гм... Поймете позже... И помните мой дружеский совет.

– Ты, кажется, решил на всех нагнать страху, Джемс, – заметил Шекли, испытующе поглядывая на полковника. – Может, ты объяснишь, что, собственно, произошло?

– Пока ничего особенного. Просто я хочу, чтобы и дальше было так же.

– Ну, когда Джемс начинает разговаривать подобным образом, от него не добьешься правды, – покачал головой Шекли. – Хорошо, пусть твои "ангелы-хранители" остаются здесь, но чтобы на глаза мне не попадались... И чтобы я не чувствовал себя под домашним арестом.

– О'кей, – с облегчением вздохнул полковник. – Спасибо, Рей. Спасибо, что облегчаешь мою нелегкую задачу... А относительно "горилл", – продолжал он, наклоняясь к самому уху Шекли, – могу теперь сказать, что они все равно остались бы тут, даже если бы ты вздумал возражать. Вот именно... Потому что это не моя выдумка, Рей... Это личный приказ президента. С каждым годом все труднее работать, Рей. Ко всем прочим делам прибавилась еще охрана океанологов: и своих, и чужих. Нет, решительно надо подавать в отставку...


Когда Волин и Том Брайтон уже сидели в машине, полковник Колли подошел к Тому и шепнул ему несколько слов. Том удивленно посмотрел на полковника, задумался на мгновение, потом молча кивнул.

– Превосходно, – сказал вслух полковник, – значит, так и сделайте. Счастливого пути, профессор Волин!

Машина дрогнула и бесшумно скользнула за ограду парка мимо вытянувшихся "горилл". Волин оглянулся. Старик Шекли, сидя в своем кресле-коляске, махал им вслед здоровой рукой.

Всю обратную дорогу Том молчал. Лишь перед самой гостиницей он сказал Волину:

– Я подожду внизу. Полковник просил меня отвезти вас на аэродром. Вы полетите в Нью-Йорк не рейсовым самолетом, а специальным военным. Не беспокойтесь, все согласовано с вашим посольством. В Нью-Йорке вас встретят... – И, подумав немного, Том добавил: – По-видимому, они действительно что-то пронюхали – Колли и другие. И теперь опасаются за шефа и за вашу делегацию. Очень странно... Пожалуй, проводив вас, я вернусь к шефу. Поживу у него эти несколько дней. Старик совсем одинок. У него не осталось близких...

На следующее утро перед отлетом советской делегации в Европу Волин прочитал в нью-йоркских газетах сообщение о ночной катастрофе рейсового самолета Лос-Анджелес – Нью-Йорк. Самолет загорелся в воздухе, пролетая над Кордильерами. Все пассажиры и члены экипажа погибли...

"Что же это – простое совпадение? Случайность? – думал Волин, глядя в окно на голубовато-сизую поверхность Атлантического океана, поблескивающую далеко внизу. – Или кто-то объявил войну океанологам? Том Брайтон был прав; действительно, очень странно... Однако, при всех обстоятельствах, я, кажется, обязан жизнью полковнику Колли..."