Встреча в аэропорту

Голосов пока нет

 

Встреча в аэропорту

Вертолет-такси за несколько минут доставил Волина с площади Мира в Главный аэропорт. Новые воздушные ворота города находились теперь за большим лесопарковым кольцом южнее Пушкина. До отлета лайнера Ленинград – Петропавловск-Камчатский оставалось еще около двадцати минут. Волин сунул чемодан в камеру автопогрузчика и поднялся на крышу аэровокзала, в круглый стеклянный павильон ресторана. Сел за маленький столик. Закурил.

За соседним столиком коренастый мужчина в форме офицера погранвойск что-то говорил тоненькой девушке официантке и тыкал пальцем в прозрачные сосуды, которыми был заставлен столик-коляска. Девушка молча кивала, ловко перекладывала содержимое сосудов на тарелки. Время от времени она с любопытством поглядывала в сторону Волина.

Волин нахмурился:

– Кажется, и здесь узнали...

Он отвернулся, стал смотреть на далекие сосны, окаймлявшие летное поле. Полосы сероватых облаков плыли в бледно-голубом небе. Неярко светило солнце. Матово поблескивал влажный после недавнего дождя бетон взлетных полос. Гул мощных моторов почти не долетал под стеклянный купол павильона. Тишину нарушал лишь негромкий внятный голос диктора, объявлявший о прибытии новых самолетов.

Девушка придвинула столик-коляску поближе к Волину и молча протянула разноцветную карточку-меню. Теперь она не глядела на Волина. Темные ресницы были опущены. Чуть порозовевшие щеки выдавали смущение.

– Благодарю, – сказал Волин. – Мне ничего этого не надо. Чашку черного кофе и рюмку коньяку. И свежую газету, если можно.

Кофе, коньяк и газета появились тотчас же.

– О! – сказал Волин. – Вы, кажется, волшебница!

Девушка покраснела еще больше и, не поднимая глаз, исчезла.

Волин отхлебнул коньяк, вылил остатки в кофе. Развернул газету. Сообщение об аварии на "Тускароре" было напечатано на второй полосе: броский заголовок, два столбца текста. Он углубился в чтение.

За спиной послышалось сопение. Волин оглянулся. Взгляд соседа, майора погранвойск, был устремлен в газету, которую держал Волин. Майор дожевывал бутерброд и внимательно разглядывал что-то в газетных столбцах.

Волин чуть заметно пожал плечами. Он терпеть не мог беззастенчивой назойливости незнакомых людей. Сложив газету, протянул ее майору.

– Помилуйте, – смутился тот, – это я просто так. Разглядел статью, насчет подводной станции, и заинтересовался...

– Читайте, пожалуйста, – сказал Волин. – Я уже просмотрел.

– Ну, спасибо, – буркнул майор и взял газету. – Даже как-то неудобно получилось... – продолжал он. – Я, понимаете ли, служил в тех краях, – помолчав, пояснил он, словно желая оправдаться.

"Странно знакомый голос, – подумал Волин. – Где я мог его слышать?.. Служил в тех краях... Погранвойска..."

Он повернулся к соседу. Майор читал статью о "Тускароре", беззвучно шевеля толстыми губами. Широкое, немного одутловатое лицо, бритая, коричневая от загара голова, глубоко посаженные маленькие глазки под белесыми выгоревшими бровями... Нет, эти черты ничего не говорили Волину. Впрочем, прошло девятнадцать лет. За девятнадцать лет человек мог измениться. Он, Волин, тоже изменился...

Почувствовав взгляд, майор поднял глаза.

– Да, пишут вот, – сказал он со вздохом. – Разное пишут... А кто знает, что там получилось...

– Узнают, – заметил Волин.

– Вы полагаете? – оживился майор. – А я вот сомневаюсь. Океан это, знаете, такая штука... Я пятнадцать лет на берегу океана прослужил – на Курилах. Не приходилось там бывать?

– Должны узнать, – повторил Волин, не отвечая на обращенный к нему вопрос.

– Интересно, – сказал майор. – Очень интересно, почему вы так думаете. Не возражаете, если я к вам пересяду?

И, не дожидаясь ответа, он принялся переставлять бутылки, тарелки с закусками и в заключение перебрался сам, устроившись напротив Волина.

– Угощайтесь, пожалуйста, – сказал майор. – Мой самолет еще не скоро. Вот и решил подкрепиться. Угощайтесь, прошу вас. Разрешите, я налью вам вот этого.

– Не разрешаю, – чуть улыбнулся Волин, останавливая руку майора. – Моя норма исчерпана, – он указал на пустую рюмку. – Нет-нет, не уговаривайте... Вы спросили, почему я убежден, что тайну аварии на "Тускароре" рано или поздно разгадают. "Тускарора" – первая научная станция на дне океана. Вы, наверное, читали в газетах, что ее построили на подводном склоне Курильской островной гряды у самого края Курило-Камчатской глубоководной впадины, которую раньше называли впадиной Тускарора. Кстати, изучение этой впадины входило в задачу станции... Станцию спроектировали и построили так, чтобы обеспечить максимальную безопасность персонала. И она действительно была очень надежна. Впрочем, успешная полугодовая работа говорит сама за себя... Разумеется, такие станции будут создаваться еще и еще... Мы только приступаем к настоящему изучению океанического дна... Ради одной безопасности всех тех, кто будет работать на глубоководных станциях, необходимо узнать, что случилось с "Тускаророй".

– Я, конечно, согласен, узнать надо, – сказал майор. – Но как? Вон в газете пишут, что могло раздавить свод; в шахте вода. А сама станция на глубине шестисот метров. На подводной лодке не подойдешь; батискафы – сами знаете...

– Конечно, батискаф не очень удобен. Но на первых порах, вероятно, придется воспользоваться им. Теперь строят неплохие батискафы. А вообще вы правы: для исследования дна океана нужна совершенно иная техника.

– Это какая же, если не секрет?

– Конечно, не секрет... Подводные вездеходы. Своего рода донные танки-лаборатории.

– Эге, – прищурился майор. – А вы, простите, случайно не журналист или, как это... Не по научной фантастике работаете?

– Нет, – чуть удивился Волин. – К научной фантастике пока не имел отношения. И донный вездеход не фантастика...

– Все это, знаете, разговорчики, – сказал майор. – Океан – он такая штука... Трудная штука! Вот мне пришлось пережить цунами. Я человек не робкий. А тут, скажу вам, напугался... Так напугался... Потому что люди бессильны перед этим... Идет на берег стена воды. Куда от нее денешься? Она все снесет, все опрокинет... А ураганы! Знаете, какие бывают ураганы на Курилах?

– Ураганы на поверхности, в глубинах океана вечная тишина.

– Что там в глубинах, мы с вами, простите, еще толком не знаем. Там такое может оказаться... А вы говорите – вездеход.

– Разумеется, проникнуть на дно океана нелегко. Однако это необходимо! Подумайте, люди начали осваивать Луну, готовятся к полетам на Венеру, на Марс, а еще не изучили двух третей поверхности своей собственной планеты. Даже почти не видели их. Не знают обитателей океанических глубин, процессов, которые там происходят. А полезные ископаемые дна...

– Вот именно, – перебил майор, – и получается, что на Луну легче попасть, чем на дно океана. Плавать человек научился давно, а вот нырять глубоко – проблема.

– Научимся и нырять, – усмехнулся Волин. – Будем ездить и ходить по дну океана, как по суше, построим там города...

– Через тысячу лет?

– Раньше. Лет через десять-пятнадцать.

– Я вам так скажу, – нахмурился майор. – Я пятнадцать лет на самом берегу океана на Курилах прослужил. Думаете, много там за это время изменилось? Разве что поселки повыше перенесли, чтобы цунами не захлестывало. Вот и все.

– Вы и сейчас там служите?

– Нет. Перевели. Лет семь назад перевели, – майор вдруг помрачнел и забарабанил по столу пальцами. – Теперь я памирцем стал. Вот так...

– И, верно, не жалеете. На Памире интереснее, не так ли?

– Наша служба везде одинаковая.

– А на Курилах после не бывали?

– Не приходилось...

– Если бы побывали, убедились бы, что за семь лет там произошли большие перемены. Гораздо большее, чем за предыдущие пятнадцать.

– Это вы насчет геотермических станций на вулканах?

– Не только.

– А вы сами, значит, оттуда?

– Не совсем, но приходится бывать. Я – ленинградец.

– Понятно... Вот у вас тут – в Ленинграде – быстро все меняется. Один Морской бульвар чего стоит.

– Да, Ленинград повернули лицом к морю.

– Хорошо повернули, – кивнул майор. – Я приехал – глазам не поверил. Такой бульвар отгрохали – от Сестрорецка до самого Петродворца. На Лахте были болота, а теперь здания в тридцать этажей...

– Десять лет назад такое показалось бы фантастикой.

– Понимаю, – прищурился майор, – это вы крючок забрасываете насчет подводных вездеходов. Вот, если угодно, расскажу я вам одну историю... Правдивую... Прислали однажды мне на заставу паренька, если память не изменяет, тоже из Ленинграда. Давно это было. Ну, парень как парень, грамотный и вроде дисциплинированный. Да... Обучили его. Стал нести погранслужбу. А было это на острове Онекотан в средней части Курильского архипелага. Слышали, наверно?

– Слышал, – тихо сказал Волин, пристально глядя в лицо рассказчика. – Слышал когда-то...

– Так вот... И этот самый солдат, подождите, как же его фамилия... Эх, забыл... Память сдавать стала... В отставку пора... Словом, солдат этот с чудачинкой был. Выдумщик, скажу я вам. Читал разные небылицы, а потом другим солдатам рассказывал. Сколько раз я их ловил... Приду в казарму, после отбоя, а они, черти, не спят, разговаривают. Этот им наплетет чего-нибудь, а потом все спорят. Уж я и ругал его и стыдил... Ничего не помогает. Вы меня извините, может, вам это совсем и неинтересно, – прервал вдруг свой рассказ майор, заметив, что его собеседник отвернулся и глядит куда-то в сторону.

– Нет-нет, продолжайте, пожалуйста, – быстро сказал Волин, – очень интересно. Очень...

– Ну вот... В общем солдат был исправный, а выдумщик. А в пограничной службе выдумывать и нельзя... Вот этот солдат возвращается однажды из наряда – в патруле он был – и докладывает, по уставу, как положено, докладывает, что видел на песке у воды след удивительный. Не то чудища какого-то, не то гусеницы танка...

– Любопытно, – сказал вдруг Волин, – ведь это серьезное происшествие, не так ли?

– ЧП, – поднял палец майор. – Если гусеница танка – это ЧП! Я ему, правда, не поверил, но раз доложил, надо принимать решение. Взял я дежурный взвод, этого солдата – и на место происшествия... Ну, конечно, прилив, сами понимаете. Там уже ничего нет. А парень мне рисунок показывает. Вот, мол, как все было. Что прикажете делать? Ведь знаю, что соврал, а как докажешь? И нельзя при всех ругать, бдительность в людях воспитывать надо. Мы его потом вдвоем с замполитом песочили... Стоит на своем и ни в какую. А замполит у меня тогда был молодой и, понимаете, тоже с фантазией. Вроде и не верит он солдату и вроде как немного верит. Что делать? Я этого парня перестал в дозор посылать, все присматривался. Службу несет исправно, даже очень исправно. И замполит стал наседать: зачем, мол, такая дискриминация хорошего солдата. Опять пустил его нести службу. Вот тут-то он и натворил дел... Месяца через полтора был он в дозоре с напарником. И почудились им какие-то фиолетовые огни на море. Радио у них отказало, и тогда этот солдат – он старшим дозора был – послал напарника на соседний пост, а сам остался на берегу. Подняли заставу по тревоге; подходят бойцы к тому месту. Вдруг – стрельба...

Негромкий голос диктора объявил начало посадки на Петропавловск-Камчатский. Волин сделал движение, чтобы встать.

– Сейчас кончаю, – заторопился майор. – Дали прожектора. Берег пустой. Подбегаем к тому месту. Солдат докладывает, что стрелял он. А стрелял не то в огромного морского зверя, не то в танк, который выползал из воды на берег. После выстрелов, мол, штука эта повернула и ушла обратно в воду. Каково?

– Глупо, он, конечно, сделал, – задумчиво сказал Волин. Надо было дать этому "зверю" вылезть на берег, рассмотреть его хорошенько, а уж потом, смотря по обстоятельствам...

– Э, – сказал майор, – так ведь он...

– Выдумал все, хотите сказать.

– Еще бы...

– И чем же кончилась та история? – спросил Волин, вставая.

– А тем и кончилась... Влепил я ему двадцать суток строгана, а потом отправил с заставы. Понимаете теперь, почему так отношусь ко всем этим разговорчикам о морских вездеходах... Лет пятнадцать прошло с тех пор, и я...

– Нет, не пятнадцать, – тихо сказал Волин, – девятнадцать лет прошло, как вы посадили меня на двадцать суток, товарищ майор Нестеренко. И, между прочим, напрасно посадили... Напрасно, потому что та история, по всей вероятности, еще не кончилась... Интересная встреча. И я рад был снова повидать вас. Очень рад! Может быть, мы еще увидимся. Тогда я расскажу вам кое-что любопытное... А сейчас, простите, мне пора.

Волин помахал рукой оторопело глядевшему на него майору и быстро прошел к выходу. Через несколько секунд его высокая фигура уже плыла вместе с лентой посадочной дорожки к стеклянному зданию, где находились самолеты.

Некоторое время майор сидел неподвижно, сосредоточенно припоминая что-то.

– А ведь действительно он, – пробормотал наконец майор, потирая ладонью бритую голову. – Мне он сразу показался чем-то знакомым. Ну и встреча! Через девятнадцать лет... Черт побери, надо было ему сказать, что он тогда легко отделался. Расхлебывать кашу мне пришлось, – майор помрачнел и налил коньяку.

Девушка-официантка подкатила столик-коляску. Стала убирать со стола.

Майор, насупившись, глядел на нее.

– Вам еще что-нибудь? – спросила девушка.

– Нет, – буркнул майор. – А хотя да... Вы случайно не знаете того высокого седоватого пассажира, который сидел со мной? Я заметил, вы все поглядывали на него.

Девушка улыбнулась:

– Знаю... Его многие знают... Я думала, вы тоже.

– Кто же он такой?

– Академик Волин – океанолог. Вот здесь о нем написано в газете. Его назначили председателем правительственной комиссии, которая будет вести спасательные работы на "Тускароре".

– Значит, Волин, – пробормотал майор.

"Ну конечно, Волин, – думал он раскуривая папиросу. – Когда наш генерал, вместе с этим морским чертом адмиралом Кодоровым, песочили меня за Онекотан, адмирал упомянул про академика Волина. Я еще удивился про себя – однофамилец или родственник того парня. А это, оказывается, он сам и есть... Дела... Кандидаты наук из моих парней получались. Это я точно знаю. Но чтобы академик! Выходит вы, товарищ майор Нестеренко, и будущих академиков воспитывали".

Майор многозначительно кашлянул и подмигнул было официантке, но, вспомнив о двадцати сутках строгача, влепленных им будущему академику, снова помрачнел и покачал головой.

Кошкин строит гипотезы

В Петропавловском аэропорту Волина встретил Кошкин.

Уже рассветало. Низкие облака скрывали снежный конус Коряка и дымящуюся вершину Авачи. Ветер резкими порывами задувал с океана, нес в лицо мелкую дождевую пыль.

– К утру разгонит, – уверял Кошкин, семеня рядом с широко шагающим Волиным и стараясь попасть в ногу. – Как долетели, Роберт Юрьевич?

– Превосходно. Вылетел вчера. Ночь показалась удивительно короткой. И вот я здесь.

– Без посадки?

– Да – прямой рейс. Шесть летных часов.

– Техника на грани фантастики, – восторженно объявил Кошкин, придерживая обеими руками шляпу, которую ветер так и рвал с головы.

– Есть что-нибудь новое? – поинтересовался Волин, когда сели в машину.

– Абсолютно ничего, – сказал Кошкин и с места взял такую скорость, что Волина втиснуло в эластичную спинку сиденья.

Фонари по сторонам широкого шоссе слились в светящийся пунктир.

– Заседание обкома в десять ноль-ноль, – сказал Кошкин, стремительным виражом огибая автобус. – У вас еще есть несколько часов. Самолет на Симушир заказан на четырнадцать ноль-ноль.

Волин бросил взгляд на спидометр. Стрелка подрагивала около ста пятидесяти. Кошкин был верен себе.

– Все члены комиссии приехали? – спросил Волин, помолчав.

– Все, кроме профессора Анкудинова. Старик, как всегда, опоздает.

– А там, на Симушире, не удалось принять по радио... никаких сигналов?

Кошкин так удивился, что даже сбавил скорость до ста километров.

– С "Тускароры", Роберт Юрьевич?.. Вы еще ждете сигналов?

– А почему бы нет!

Кошкин дал газ, и стрелка спидометра сразу рванулась к ста семидесяти.

– Послушайте, не злоупотребляйте, – посоветовал Волин. – Бетон мокрый. Скользко. Кроме того, тут, вероятно, попадаются регулировщики...

– Меня знают, – объяснил Кошкин, но все-таки убавил скорость до ста сорока. – Нет, Роберт Юрьевич, никаких сигналов больше не было. В тот вечер передача оборвалась сразу, как ножом обрезали. И больше ни звука. Это все получилось мгновенно. Взрыв или...

– Передача оборвалась именно в тот момент, когда Савченко сообщил о фиолетовом свечении?

– Мы все дали в газеты абсолютно точно, – сказал Кошкин. – В Совет Министров, вам в институт и в центральное информбюро дан абсолютно идентичный текст. Так приказал Лухтанцев. А текст передавал я лично.

– Кто принимал последнюю передачу с "Тускароры"?

– Марина Богданова – биолог наземной базы "Тускароры" на Симушире. Может, знаете?

– Нет.

– Она недавно работает. Совсем девчонка. Прислали после окончания института. Все просила, чтобы ее взяли вниз на станцию.

– Где она сейчас?

– Здесь, в Петропавловске. Ее тоже вызвали на заседание в обком.

– Это хорошо.

– А как вы думаете, Роберт Юрьевич, что могло произойти там, внизу?

– Не знаю.

– Ну, а все-таки, что вы предполагаете?

– Пока ничего...

– Э-э, – разочарованно протянул Кошкин. – У нас тут уже у всех свои гипотезы. Лухтанцев, например, считает, что станцию сразу раздавило давлением воды.

– Вздор, – резко бросил Волин.

– Как вы сказали? – удивился Кошкин, оторопело глядя на Волина.

– Смотрите вперед, – посоветовал океанолог. – Я сказал – вздор.

– Ага, – согласился Кошкин. – Между прочим, я с ним тоже не согласен. Геннадий Розанов, аспирант Лухтанцева, думает, что на станции произошел взрыв. Могли взорваться баллоны с резервным кислородом или еще что.

– Маловероятно.

– Вода, заполнившая входную шахту, некоторое время газировала. Марина говорит, что это было похоже на кипение. Розанов поэтому считает, что само здание станции уцелело. Взрыв произошел внутри и не разрушил ее.

– Откуда же взялась вода в шахте?

– Какая-нибудь трещина могла получиться. Через нее?

– Это тоже вздор, – заметил Волин.

По сторонам шоссе уже мелькали многоэтажные дома, зеленые газоны, яркие пятна цветочных клумб среди мокрого асфальта. Круто свернув в боковую улицу, Кошкин резко затормозил возле большого серого дома.

– Лухтанцев приказал привезти вас сначала сюда, – сказал Кошкин. – А уж потом в гостиницу. Он ждет вас...

Сопровождаемый Кошкиным, Волин неторопливо прошел в подъезд, у дверей которого висела черная табличка с белой надписью: "Петропавловский филиал Всесоюзного института океанологии".

Однако директора филиала профессора Лухтанцева в этот ранний час в институте не оказалось.

– Работал всю ночь, а недавно поехал домой, побриться и позавтракать, – объяснила заспанная секретарша. – Просил позвонить, как вы приедете. Я сейчас сообщу ему. Проходите в кабинет.

Волин кивком головы пригласил Кошкина следовать за ним. Они сели на широкий кожаный диван, закурили.

– Значит, давление воды, взрыв, что еще? – спросил Волин, испытующе поглядывая на Кошкина.

Кошкин поправил съехавший на бок галстук, старательно пригладил взлохмаченные волосы.

– Еще подводное извержение; оползень подводного склона, помните, там в одном месте подводный склон был очень крутой. В обкоме считают, что авария произошла в шахте. Вода через шахту проникла на станцию.

– Интересно, а что вы думаете? Убежден, что у вас есть своя гипотеза.

– Может быть, – скромно ответил Кошкин.

– Тогда выкладывайте.

– У меня их три, Роберт Юрьевич.

– Это уже плохо. Одна гипотеза – хорошо, две – терпимо, но три – никуда не годится.

– Я ведь последний, кто возвратился со станции...

– Не знал. Впрочем, даже это не дает права на три гипотезы сразу. Когда вы последний раз были на станции?

– Ровно за сутки до... аварии. Я возвратился наверх в пятницу и сразу улетел в Петропавловск. А в субботу вечером оборвалась радиосвязь. Сегодня вторник. Я был внизу трое суток назад.

– Когда в шахте появилась вода?

– Этого точно никто не знает. Мы прилетели на Симушир в воскресенье, шахта уже была заполнена водой.

– А работники наземной базы?

– Они обнаружили воду в воскресенье рано утром. Ночью никто к шахте не подходил. Сначала думали, что наступил простой перерыв в радиосвязи. Ведь ни один вид сигнализации не подал сигнала тревоги.

– Вот это самое загадочное, – заметил Волин. – Поднимаясь вверх по шахте, вода не могла не выбить все пять аварийных перегородок. Сигнализация должна была сработать.

– Сигналов не было: ни снизу, ни из шахты. Совершенно точно! Поэтому Лухтанцев...

– Это я уже слышал. Скажите, после вашего возвращения снизу кто-нибудь проходил по шахте?

– Проходил. Когда я улетал с Симушира, готовился к спуску Северинов. Он благополучно прибыл на станцию.

– Северинов, кажется, студент?

– Он приехал на дипломную практику. Такой замечательный парень, Роберт Юрьевич. Боксер! Его мне особенно жалко... Какую его мать телеграмму Лухтанцеву прислала! Убийцей называет и еще как-то. Странное такое слово... эх, забыл... Между прочим, это Северинов первым заметил гигантского кракена. Представляете, Роберт Юрьевич, тридцать девять метров длиной.

– Так уж – тридцать девять!

– Они хорошо рассмотрели! Кракен потом несколько раз появлялся возле станции. Даже сломал павильон с приборами для донных наблюдений.

– Вот как. Не знал...

– Все это получилось перед самой аварией. А уж потом было не до кракена.

– Скажите, Алексей... простите, запамятовал отчество.

– Павлиныч, – подсказал Кошкин.

– Скажите, Алексей Павлинович, а вы сами не видели этого спрута?

Кошкин заморгал виновато:

– Вот чего не видел, того не видел. Последний раз битых три часа просидел вместе с Савченко в угловой башне. Знаете, в той, с большим прозрачным куполом. Но так ничего и не видел. То есть рыб разных было до лиха, угрей пятиметровых видели, а кракен не появился.

– Не повезло вам, Алексей Павлинович... Однако вернемся к вашим гипотезам. Кажется, их три?

– Первая – кракен, Роберт Юрьевич. Он виновник аварии.

– Что же он мог сотворить?

– Все что угодно! Савченко рассказывал, что это чертовски умные бестии. Кракен не зря несколько дней плавал вокруг станции; он разнюхивал слабое место. Потом раз – и готово...

– Так... А вторая... гипотеза?

– Кашалот, Роберт Юрьевич! Кашалот охотился за этим кракеном, напал на него. Во время драки они повредили шахту.

– Простите, что повредили?

– Шахту, которая ведет к станции.

– Неплохо придумано. Остается еще третья гипотеза.

– Третья наиболее неясная и туманная для меня самого, Роберт Юрьевич, – сказал Кошкин, наклоняясь к самому уху Волина и почему-то снижая голос до шепота. – Я еще не продумал до конца, но вам скажу... Там мог оказаться еще кое-кто... Они могли прилететь с Венеры... Савченко рассказывал о следах... Понимаете, во время рекогносцировочного маршрута он наблюдал совершенно удивительные следы на дне...

Дверь кабинета распахнулась. Опираясь на трость, стремительно вошел профессор Николай Аристархович Лухтанцев, невысокий, худощавый, с узким горбоносым лицом и седой бородкой клинышком. Сделав несколько шагов, он прижал трость локтем и протянул обе руки Волину:

– Роберт Юрьевич, дорогой мой, наконец-то! Рад бесконечно, что вижу вас... Подумайте, такое несчастье!.. Два лучших наблюдателя и наша "Тускарора"... Третий день не могу прийти в себя! Все думаю, в чем мы с вами ошиблись. И не могу понять... Ужас, такой ужас...

И, не отпуская руки Волина, Лухтанцев прижал к очкам белый батистовый платок.

Волин почувствовал аромат тонких духов. Он осторожно высвободил руку из холодных пальцев Лухтанцева. Кивнув Кошкину, который боком торопливо выбирался из кабинета, Волин сказал:

– Я привез проект спасательных работ на "Тускароре". Давайте согласуем его, Николай Аристархович, до заседания и представим на утверждение комиссии. Понадобится помощь пограничников и водолазного отряда, а также оба батискафа вашего филиала.

– Один батискаф на месте, на Симушире. Но, кажется, он не совсем в порядке, – заметил Лухтанцев, усаживаясь за огромный письменный стол. – А второй... – Николай Аристархович умолк, припоминая что-то.

– Второй должен быть на Симушире не позднее завтрашнего дня, – сказал Волин. – И первый необходимо срочно привести в полную готовность. Я вас прошу, Николай Аристархович, тотчас отдать необходимые распоряжения. Что же касается плана спасательных работ, он заключается в следующем...

Открытый люк

Заседание в обкоме продолжалось уже более часа. Волин молча слушал выступавших, делая пометки в блокноте. Профессор Лухтанцев покусывал пальцы, время от времени шептал что-то. В ответ на упреки в адрес руководства института он уже дважды пытался заговорить, но каждый раз, остановленный жестом председательствующего – первого секретаря, умолкал, возмущенно помаргивая покрасневшими от бессонницы весами. Кошкин, сидя в дальнем углу кабинета, не сводил восторженного взгляда с Волина. Когда Волин начинал писать, Кошкин косил глаза в сторону соседки – худенькой рыжеволосой девушки в сером свитере – и что-то пояснял ей отрывистым шепотом. Девушка молча кивала, печальная и сосредоточенная.

– Обстоятельства дела в общем ясны, – сказал председатель, когда умолк один из выступавших и на короткое время в кабинете стало тихо. – Сейчас вопрос не в том, кто и в какой степени виноват... Если потребуется, к этому мы еще вернемся. Главное – судьба людей, которые находились на станции в момент аварии. Перед началом заседания вам был роздан проект спасательных работ, подготовленный профессором Лухтанцевым...

– В соавторстве, – крикнул Лухтанцев, – в соавторстве с уважаемым председателем правительственной комиссии академиком Волиным Робертом Юрьевичем.

– Точно, – согласился председательствующий, – это я для краткости назвал вас одного. Так вот, кто хочет высказаться по существу проекта?

Присутствующие зашелестели бумагой, переговариваясь вполголоса.

– Да как будто все правильно, – громко сказал седой мужчина с красным обветренным лицом. – Дать им "добро" и пускай действуют с богом. Водолазов мы выделим тотчас же.

– Погранвойска предоставят требуемые силы и средства сегодня к шестнадцати ноль-ноль, – объявил один из генералов.

– Самолеты будут через час, – добавил второй генерал. .

– Есть еще желающие высказаться? – спросил председательствующий.

– Есть, – негромко отозвался Волин.

– Слово предоставляется Роберту Юрьевичу.

Волин встал. Его испытующий взгляд скользнул по лицам участников заседания.

– Признаться, я ждал вопросов, – сказал Волин, – вопросов по существу проекта. Проект составлен в расчете на то, что станция уцелела...

Лухтанцев беспокойно шевельнулся в кресле, кашлянул, достал платок и принялся старательно протирать очки.

– Уцелела, – повторил Волин, глядя поверх головы Лухтанцева. – И весьма вероятно, что большая ее часть даже еще не залита водой. Все выступавшие говорили о гибели станции; авторы проекта исходят из того, что станция цела... Пока цела, хотя не исключено, что сохранить ее нам не удастся... Времени мало; сейчас нет возможности убедительно обосновать эти соображения. Главный довод, что станция уцелела, заключается в том, что не сработал ни один вид сигнализации...

– А люди? – спросил кто-то.

– О судьбе людей пока нельзя сказать ничего определенного... Существует три возможности: первая – они отрезаны в одном из отсеков, вторая – погибли; третья... их нет на станции...

– Куда же они девались?

– Этого я не знаю.

Вокруг зашумели. Послышались удивленные возгласы. "Чепуха", – прогудел чей-то бас. Волин поднял руку, требуя тишины, но в этот момент вспыхнул красный глазок на табло возле стола председательствующего. Председательствующий наклонился к экрану переговорного устройства, выслушал сообщение и встал.

– Только что получена радиограмма с Симушира, – сказал он. – Наземная база "Тускароры" приняла сигнал тревоги со станции.

– Какой сигнал? – быстро спросил Волин.

– Вода выбила одну из аварийных перегородок в шахте.

– Прошу утвердить проект спасательных работ с поправкой, что все сроки сокращаются вдвое, – сказал Волин.

– Но позвольте, Роберт Юрьевич, – начал Лухтанцев.

– Дискуссию, если понадобится, продолжим на Симушире. Членов комиссии прошу быть готовыми к отлету через пятнадцать минут. Как с самолетом? – Волин отыскал глазами Кошкина.

– Полный порядок, Роберт Юрьевич, – восторженно откликнулся Кошкин. – Вертолеты тут, на крыше, самолет в полной боевой готовности на посадочной площадке института за городом.

– Прошу утвердить проект, – повторил Волин.

– Кто за? – спросил председатель. – Так... Ясно. Кто против?.. Никого... Кто воздержался? Один человек – профессор Лухтанцев.

– Я в связи с сокращением сроков, – торопливо заговорил Лухтанцев. – Это совершенно нереально... Я считаю...

– Запишите, – прервал председатель. – Утверждено единогласно при одном воздержавшемся... Ну, в добрый час, Роберт Юрьевич, командуйте! Кажется, вы что-то еще хотели сказать?

– Хотел попросить присутствующую тут Марину Васильевну Богданову лететь на Симушир вместе с комиссией.

– Богданова, слышали? – спросил председательствующий.

Рыжеволосая соседка Кошкина молча кивнула и, повернувшись, внимательно посмотрела на Волина. Их взгляды встретились. Она не смутилась и не отвела глаз. Только ее взгляд на мгновение вдруг стал печальным и в углах губ пролегли скорбные складки. Кто-то позвал ее. Она резко повернула голову, и Волин увидел ее в профиль: чуть приоткрытые пухлые губы, маленький прямой нос, пышный жгут рыжеватых волос, закрывающий шею.

"Удивительное лицо, – подумал океанолог, – при каждом повороте иное. Сколько в нем контрастов и какой-то затаенной грусти. Даже не скажешь, красива она или нет. Вот разве волосы и еще глаза... Нет, пожалуй, красива... Даже очень. А, впрочем, какое это имеет значение".

Участники совещания, шумно переговариваясь, уже покидали зал заседаний.


Океан был необычайно спокоен. Зеленовато-серые волны набегали на влажный песок, превращались в каймы белой паны и с чуть слышным шорохом откатывались назад. Ветра не было. Вдалеке от берега сквозь низкие серые облака временами проглядывало солнце, и тогда на поверхности океана расплывались неяркие серебристо-желтые пятна. А над островом тучи висели густой непроницаемой пеленой, и в них терялись темные буровато-пепельные склоны вулканов. В воздухе пахло сыростью и гниющими водорослями. То и дело принимался моросить мелкий, похожий на водяную пыль дождь.

Массивный металлический корпус шахты уходил под воду гигантской наклонной трубой. Оплетенный сложной конструкцией креплений, он был похож на исполинского динозавра, который всплыл из неведомых глубин океана и, подобравшись к самому берегу, выставил из воды могучую шею, увенчанную маленькой головкой. Выставил, да так и окаменел навеки от изумления. Там, где можно было вообразить голову чудовища, на высоте тридцати метров над уровнем прилива, находился вход в шахту. К нему вели ажурные металлические мостки, переброшенные над узкой полосой пляжа на высоте пятнадцатиэтажного дома. Мостки исчезали в устье наклонного тоннеля, пробитого в толще темных базальтовых лав. Лавами были сложены высокие береговые обрывы юго-западной части острова. Наверху над этими обрывами находилось небольшое лавовое плато – зеленая волнистая площадка, иссеченная глубокими оврагами.

В глубине площадки у подножия следующей ступени обрывов были расположены наземные постройки "Тускароры" – несколько бетонных домиков, ангары для машин и вертолета. На скале у самого обрыва – маяк, немного в стороне – башни для актинометрических наблюдений, метеостанция, прожекторные установки, радары. В небе на фоне туч – паутина антенн.

Вход в наклонный тоннель, ведущий к шахте, находился почти в центре площадки, метрах в двухстах от домиков базы. Кошкин и профессор биолог Анкудинов – один из членов правительственной комиссии, час назад прилетевший на Симушир, вышли из тоннеля, и Анкудинов присел отдохнуть на широкую деревянную скамью, стоявшую у входа.

– Утомились, Иван Иванович? – сочувственно спросил Кошкин, наклоняясь и заглядывая в широкое с тройным подбородком лицо Анкудинова. – Тут высоко: над морем метров сто пятьдесят будет.

– Над уровнем прилива, дорогуша, а не над морем, – отдуваясь, сказал Анкудинов. – Вот так... А крутой этот ваш тоннель, ишак залягай тех, кто его придумал.

Анкудинов тяжело вздохнул, достал из кармана аккуратно сложенный носовой платок, развернул и принялся вытирать покрасневшее потное лицо и багровую шею.

– Ниже места не нашлось, Иван Иванович, – возразил Кошкин. – Хозяйство – вон оно какое. Одни ваши аквариумы сколько занимают. Хорошо еще, что для океанариума внизу в скалах место оказалось. Это только так говорится, что мол, "Тускарора" рассчитана на четырех наблюдателей. Внизу четверо могут работать. А тут, наверху, почти четыре десятка. А когда строили, до пятисот человек доходило. И строили больше трех лет.

– Строили долго, работали коротко, – проворчал Анкудинов. – А угробили, батенька мой, в секунду. Вот так...

– Еще ничего неизвестно, – сказал Кошкин. – Может, и ничего такого. Может, и еще будем работать.

– Работать, конечно, будем, – согласился Анкудинов. – Не тут, так в другом месте... На дне места много. Вон и американцы в Калифорнии строят глубоководную станцию. И уже о подводном городке поговаривают.

– Американцы! – презрительно скривился Кошкин. – Да у Роберта Юрьевича в столе давно готовый проект лежит – проект подводного городка Международного института проблем океанического дна.

– Уж очень торопится он – твой Роберт Юрьевич, – сердито сказал Анкудинов. – Шире своих штанов шагать готов. Денег знаешь на это сколько надо! Вот так... Да еще годы предварительных экспериментов. Институт проблем океанического дна!.. Колумбы XX века! Первую глубоководную станцию построили, а на лифт денег не хватило? Пешком на шестисотметровую глубину ходили.

– Монтаж подъемника планировали в будущем году. Что же, по-вашему, лучше было ждать еще год, пока подъемник поставят?

– По-моему, надо было с меньших глубин начинать. Как французы, американцы... А мы сразу с пятнадцати метров на шестьсот. Вот теперь и расхлебываем.

– Ну, конечно, – с легкой обидой в голосе сказал Кошкин, – чтобы изучать ваших дельфинов да треску, и пятнадцатиметровой глубины хватит. А у нас другие задачи...

– У нас другие задачи, тере-фере, – передразнил Анкудинов. – У нас, сокровище ты мое, одна задача: освоить океан, заставить его служить людям. Вот так... Океан – это такая кладовка, что иным и не снилось. Жизнь из океана вышла, и все, что для жизни необходимо – все в океане: неисчерпаемые запасы воды и пищи, все химические элементы в растворенном виде; я уж не говорю о запасах солей и железомарганцевых конкрециях на дне. Плюс к этому две трети всех месторождений угля, нефти, металлов, притаившихся в подводных горах и равнинах и ожидающих своих первооткрывателей. А что мы пока берем из этой кладовки? Треску да селедку, как наши предки пятьсот лет назад. Да еще пару горстей морской капусты, которую никак не можем научиться прилично готовить. Ты вот, Кошкин, вспомнил тут про дельфинов: чтобы их изучать, мол, и пятнадцати метров хватит... А знаешь ли ты, на какую глубину погружаются дельфины?

– Знаю, – сердито сказал Кошкин, – до тысячи метров.

– А я уверен, – возразил Анкудинов, – что они запросто на четыре-пять тысяч метров ныряют. Вот они – настоящие разведчики глубин и, значит, наши союзники. А мы вместо того, чтобы использовать их, все еще спорим, глупее они нас или умнее. Вот так...

– Правильно, Иван Иванович, и я так понимаю. Значит, надо идти на глубину.

– Ничего ты не понял, Кошкин, – махнул рукой Анкудинов. – Надо сначала решить проблему освоения дна мелководных морей и шельфа. Вот главная и основная задача ближайших поколений. Если докажем возможность заселения мелководных акваторий с глубинами до двухсот метров, мы подарим человечеству для активной деятельности кусочек планеты, превышающий по площади Азиатский континент. А это, братец ты мой, сорок миллионов квадратных километров. Вот и прикинь, сколько там можно будет построить городов, создать рудников, подводных плантаций, рыбных и крабовых заповедников и тому подобного...

– Да я... – начал Кошкин.

– Ладно, – сказал Анкудинов, поднимаясь со скамьи. – Это так, к слову... Нашему академику можешь не докладывать. Он это от меня не раз слышал и с глазу на глаз, и на ученом совете...

– Да я...

– Знаю, знаю... Брюзжу от возраста... Как-никак восемьдесят три года, Кошкин. Ну, свежим воздухом подышали? Пошли теперь опять вниз, в шахту. Поговорили – и время прошло, а то ждать просто невмоготу было. Терпеть не могу слушать эти переговоры по радио. Все равно не поможешь, если там с ними что приключится...

– Что может приключиться, – возразил Кошкин. – Роберт Юрьевич разрешил спуск по шахте только до ста пятидесяти метров. Так, небольшая рекогносцировка... Вот к вечеру подготовят батискаф. Роберт Юрьевич хочет сам погрузиться, чтобы осмотреть станцию снаружи. И меня взять обещал.

– Только тебя там и не хватало.

– А я не просто так, а как оператор. Я, Иван Иванович, эту систему батискафа как свои пять пальцев знаю.

– Ну, ежели как свои пять пальцев, значит, не годишься, – сказал Анкудинов, медленно спускаясь по ступенчатой бетонной дорожке ярко освещенного тоннеля. – Что ты знаешь о своих пальцах кроме того, что их пять, что они короткие, волосатые, а на мизинце ноготь сломан? Чтобы управлять батискафом, надо знать анатомию и физиологию каждого нервного узла в его механизмах. А ты, наверно, даже не знаешь, сколько фаланг в твоих пяти пальцах.

– Сейчас сосчитаю... Тринадцать.

– Ну вот и неверно.

– А у меня, Иван Иванович, на указательном пальце левой руки одной фаланги не хватает. Краб клешней отстриг.

– Это как же тебя угораздило?

– Я еще мальчишкой был. Во Владивостоке. Ребята поймали здоровенного краба. Я хотел посмотреть поближе. А он хвать за палец... Сразу укоротил.

– Научил, значит. За науку, Кошкин, всегда платить надо. Так вот и с "Тускаророй"...

Они вышли из тоннеля, прошли по металлическим мосткам над пляжем и остановились у зияющей темной пасти шахты. Шахта уходила на глубину постепенно сужающейся наклонной горловиной. Снаружи казалось, что в ней совсем темно. Однако присмотревшись можно было разглядеть внизу, метрах в пятидесяти от входа, слабо освещенную площадку и на ней группу людей.

Придерживаясь за холодные влажные перила, Кошкин и Анкудинов начали спускаться по крутой лестнице к площадке, на которой находились люди. Массивные крепления свода поблескивали над головой, освещаемые тусклым светом электрических лампочек. Лампочки сидели между креплениями, будто в складках гигантского черного гофрированного воротника. Света они давали совсем мало и едва освещали бетонные ступени и металлические стены шахты.

– Опять снизили напряжение, – сказал Кошкин, осторожно спускаясь впереди Анкудинова. – Что там у них с электроэнергией?

Вот наконец и площадка... Ее соорудили временно из металлических решеток, опирающихся на крепления стен. В нескольких метрах под решетчатым полом чуть слышно плескалась невидимая вода, заполнившая шахту.

Кошкин и Анкудинов подошли к темным фигурам, сгрудившимся вокруг радиоаппаратуры и приборов, расставленных прямо на решетчатом полу площадки.

– Возвратились, Иван Иванович? – спросила одна из фигур, оглянувшись. – Ну, что там хорошего наверху?

Кошкин узнал по голосу профессора Лухтанцева.

Анкудинов проворчал что-то неразборчивое.

– А у нас, знаете, новость, – продолжал Лухтанцев, не отрывая взгляда от панели с рядами разноцветных лампочек. – Мой Розанов с помощником водолазом обнаружили внизу что-то любопытное. Сейчас к ним Роберт Юрьевич пошел.

– Как это "пошел"? – сердито спросил Анкудинов. – Куда пошел?

– Под воду... Надел скафандр и пошел...

– И вы его одного пустили?

– Он не один. С ним Марина Богданова. А всего их теперь там четверо.

– Где они сейчас? – спросил Анкудинов, протискиваясь к столу с радиоаппаратурой.

– Розанов с водолазом на ста пятидесяти. А Волин и Богданова – вот смотрите, – Лухтанцев указал на экран небольшого локатора, – достигли стодвадцатиметровой глубины. Через несколько минут они встретятся.

– Роберт Юрьевич, дорогой, слышите меня? – крикнул Анкудинов в микрофон.

– Слышу, Иван Иванович, – донеслось из переговорного динамика.

– Как дела?

– Пока все в порядке.

– Мариночка, – снова крикнул Анкудинов, – вы от него ни на шаг! А то он слишком резвый.

– Иван Иванович! – с упреком в голосе сказал Лухтанцев.

– Чего Иван Иванович, – вдруг рассвирепел Анкудинов. – Теперь помалкивайте, вы не должны были его туда пускать.

– Но позвольте... – обиженно начал Лухтанцев.

– Чего еще вам позволить?

– Нельзя же так, здесь... младшие сотрудники, а вы, извините меня, крик поднимаете.

– Здесь, батенька мой, все свои: старшие, младшие, средние... Простите, конечно, ежели обиделись.

– Роберт Юрьевич – председатель комиссии и, раз он решил, я не имел оснований...

– Тьфу, – опять обозлился Анкудинов. – Да я бы на вашем месте скорее сам пошел. И в конце концов этот ваш Розанов, он что, маленький, один не мог разобраться? А если так, не надо было его и посылать.

– Роберт Юрьевич предложил спуститься добровольцам. Розанов вызвался первым. Вы же знаете...

– Кажется, они уже встретились, – торопливо сказал Кошкин, выглядывая из-за спины Анкудинова, – если судить по экрану радара, они уже все вместе. Вот только куда девался четвертый?

– Роберт Юрьевич, – снова крикнул в микрофон Анкудинов, – как у вас?

– Вижу рефлектор Розанова, – донеслось из динамика. – Вот и он сам... Интересно, очень интересно... О-о!

– Что там такое? – заволновался Анкудинов. – Может, еще кому-нибудь спуститься?

– Нет, не надо! Справимся. Странно, весьма странно...

Некоторое время из динамика доносился лишь неразборчивый шелест, видимо, Волин переговаривался с Розановым.

– Роберт Юрьевич, пожалуйста, держите нас все время в курсе дел! – опять закричал Анкудинов.

Однако ответа не последовало.

– Роберт Юрьевич!

– Смотрите, – ахнул Кошкин. – На экране локатора остался один сигнал. Где же остальные трое?

– Всем участникам погружения немедленно доложить о себе, – сказал в микрофон Лухтанцев. – Всем по очереди. Академик Волин?..

– Он не слышит, – донесся через некоторое время голос Марины Богдановой. – Экранируют стены шахты. Они все вышли наружу.

Анкудинов и Лухтанцев обескураженно переглянулись.

– Еще не легче, – проворчал кто-то из членов комиссии.

Воцарилась напряженная тишина.

– Все понятно, – крикнул вдруг Кошкин. – На сто сорок восьмом метре у второй аварийной перегородки есть люк запасного выхода. В этом месте тело шахты лежит на грунте склона. Если открыть люк, можно выйти наружу – на дно.

– Помолчите, вы, – зашипел Лухтанцев. – Богданова, видите сейчас Роберта Юрьевича и остальных?

– Нет, – донеслось из динамика. – Но могу посмотреть, где они.

Последняя светлая точка на экране локатора сдвинулась к краю зеленоватого поля и исчезла.

– Безобразие, – прошептал Лухтанцев.

– Марина, Мариночка, – сказал в микрофон Анкудинов, – хоть вы не уходите за пределы связи.

– Нет-нет, я слышу вас хорошо, – послышался голос Марины, и точка на экране радара вспыхнула снова.

Все вздохнули с облегчением.

– Мое усовершенствование, – с гордостью пояснил Кошкин, указывая пальцем на светящуюся точку на экране. – Отражение от особой пластины на шлеме скафандра. Специально для направленного луча, как тут в шахте, например. И с судна можно хорошо следить за аквалангистом. Вот только стены шахты экранируют; как наружу вылез – пропал...

– Послушайте, Кошкин, можете вы помолчать немного? Поверьте, никому это неинтересно, – процедил Лухтанцев.

– Богданова, – продолжал он в микрофон, – так что с Робертом Юрьевичем и остальными?

– Они на дне. Осматривают снаружи шахту.

– Зачем открыли запасной выход? И, собственно, как смогли это сделать?

– Не знаю...

Снова стало тихо. Прошло несколько минут. Потом на краю экрана локатора появились одна за другой еще три светлые точки.

– Ну, слава богу, кажется, все, – с облегчением проворчал Анкудинов.

И тотчас в разговорном динамике послышался голос Волина:

– Внимание наверху! Начинаем подъем...

– Да вы не томите, Роберт Юрьевич, – взмолился Анкудинов. – Скажите хоть два слова: что там такое?

– Запасной люк оказался открытым, – донеслось из динамика. – И похоже, что его открыли снаружи, предварительно отключив сигнализацию. Словом, еще одна загадка... Но теперь можно надеяться, что вниз, в помещения станции, вода еще не проникла.

На "Тускароре"

Стрелка глубиномера медленно ползла по шкале: двести, двести пятьдесят, триста, триста пятьдесят...

Батискафом управлял Кошкин. Волин внимательно следил за экранами локаторов, время от времени бросая взгляды сквозь толстое выпуклое стекло кабины. Синяя тьма за иллюминатором постепенно густела. На четырехстах метрах воцарился непроглядный мрак. Изредка вспыхивали голубоватые и фиолетовые искры, медленно скользили расплывчатые светящиеся полосы.

– Кальмары, Роберт Юрьевич, – почему-то шепотом сообщил Кошкин, опасливо косясь на светлые пунктиры.

– Алексей везде видит кальмаров, причем, как правило, исполинских, – сказал Розанов, высокий светловолосый юноша с длинным веснушчатым лицом, сидевший позади Волина. – А это всего-навсего глубоководные рыбы из семейства хаулиод.

– Вы правы, – подтвердил Волин, – но несколько кальмаров также прошли совсем близко. Правда, не очень большие.

– Между прочим, Алексей, – заметил Розанов, – эти хаулиоды – тоже милые твари: у них зубы, как кинжалы, и растягивающееся брюхо. Они могут глотать добычу, в несколько раз превышающую длину их собственного тела.

– Глубина пятьсот двадцать, – сообщил Кошкин.

– Если на станции включен свет, мы скоро должны заметить его, – сказал Волин, всматриваясь во тьму – Большие наружные рефлекторы, видимо, не светят... Их было бы уже видно. Вот на экране постройки станции и нижний конец шахты. Судя по контурам, они целы.

Розанов многозначительно кашлянул.

– Глубина пятьсот пятьдесят, – объявил Кошкин охрипшим от волнения голосом.

– Теперь максимум внимания, – сказал Волин. – Еще десяток метров – и остановитесь. Пройдем сначала над постройками станции. Но без торопливости, Алексей Павлинович.

– Я езжу б-быстро только н-наверху, – заикаясь, пояснил Кошкин, – и то п-по хорошей д-дороге...

– Что с вами?

– Это у него реакция на глубину, – заметил Розанов. – Глубже пятисот пятидесяти начинает заикаться.

– В-верно, но потом п-проходит...

– Станция сейчас точно под нами, – сказал Волин. – Света на ней нет.

– А м-может, опущены все б-броневые плиты?

– Маловероятно.

– Выключим наше освещение, – предложил Розанов.

– Можно, – согласился Волин, щелкая выключателями.

Тесная кабина растворилась в непроглядном мраке. Лишь на пульте управления призрачным зеленым узором вспыхнули стрелки и шкалы и на круглом экране локатора четче стали контуры построек станции. Непроницаемая тьма была и за толстыми стеклами иллюминаторов. Ни единой светящейся точки, ни единой холодной искры, свидетельствующей о присутствии глубоководных обитателей. Чернильная темнота, безмолвие, кажущаяся пустота...

"Вот он – вечный мрак океанических глубин, – мелькнуло в голове Волина, – черная пустыня дна... Как трудно представить, что всего в полукилометре отсюда светит солнце, искрится поверхность океана, чайки с криками носятся над волнами... Наверху жизнь, тут – тьма и холод смерти. Даже пустота космоса щедрее – там светят звезды..."

– З-звезды! – послышался шепот Кошкина. – Звезды под нами...

Волин посмотрел вниз, туда, где должен был находиться нижний иллюминатор. Яркие голубые точки медленно проплывали под батискафом. От каждой из них отходили змеящиеся голубые лучи.

– Это глубоководные морские звезды – брисингии, – сказал Розанов. – Они лежат на грунте... Ну не красотища ли?

– Алексей Павлинович, полная остановка! – скомандовал Волин. – Судя по брисингиям мы еще движемся. Станция совсем близко. Включите наружные рефлекторы батискафа!

Светлыми прямоугольниками вспыхнули иллюминаторы. Потоки яркого света вырвали из тьмы приземистые матово поблескивающие полусферы построек на коричневато-бурой равнине дна, наклонное тело шахты, уходящее вверх и постепенно теряющееся во мраке. От опор, поддерживающих нижнюю часть шахты, упали на каменистый грунт резкие перекрещивающиеся тени. Темные веретенообразные тела стремительно метнулись прочь из освещенного пространства, а по буроватой поверхности дна быстро побежало какое-то удивительное существо, напоминавшее огромного мохнатого паука на длинных коленчатых ногах.

– Гигантский глубоководный краб! – закричал Розанов. – Ой, еще не видел такого! Метра два с половиной в размахе ног. Жаль, нельзя выйти.

– Н-нашел чего жалеть, – заметил Кошкин. – Такому ничего не стоит ч-человека на-п-пополам.

– Чепуха! У нас такого еще нет в коллекции.

– Еще неизвестно, кто к к-кому в коллекцию попадет, если в-в-встретишь один на один...

– Станция цела, но никаких признаков жизни, – тихо сказал Волин, внимательно глядя в иллюминатор. – Что нас ожидает внутри?

– А разве мы с-сможем сейчас войти туда? – удивился Кошкин.

– Мы – нет; вы же знаете, что батискаф для этого не приспособлен. Но раз тут все цело, водолазы, которые спускаются по шахте, рано или поздно дойдут до отсеков, где нет воды, и откроют путь сверху.

– Вы думаете, в помещениях станции воды нет? – быстро спросил Розанов.

– Почти убежден в этом. Думаю даже, что воды пока нет и в нижней части шахты. Вода проникла в шахту через тот люк на сто сорок восьмом метре, который оказался открытым, и залила верхний отсек. Утром во вторник, во время заседания в Петропавловске, вода выбила перегородку между первым и вторым отсеками шахты и проникла в следующий книзу отсек... Вот тогда впервые и сработала сигнализация. Ниже второго отсека воды в шахте не должно быть, вернее, не было до начала нашего погружения...

– А как вы думаете, Роберт Юрьевич, кто открыл люк? – спросил Розанов. – Ведь сам он открыться не мог.

– Это едва ли не самое загадочное во всей истории. Люк открывается наружу. Давление на этой глубине около пятнадцати атмосфер. Представляете, пятнадцать атмосфер на такую площадь. Это составит около трехсот тонн. Чтобы отворить люк, не используя механизмы, надо было приложить к нему тяговую силу в триста тонн. Механизмы находятся наверху, и они не включались, это мы знаем твердо. Тем не менее люк оказался открытым, а сигнализация выключенной. Причем сигнализацию могли выключить только изнутри, а люк скорее всего открыли снаружи.

– М-может, все-таки к-кальмар? – заметил Кошкин.

– Только если допустить, что предварительно он заполз в шахту и отключил сигнализацию.

– Т-тогда отставить, – согласился Кошкин. – Куда теперь п-поедем?

– Давайте обойдем вокруг станции, – сказал Волин. – Убедимся, что никаких наружных разрушений действительно нет, и всплывем вдоль шахты.

– А там, г-где она уходит в грунт с-склона?

– Оттуда прямо наверх.

Батискаф медленно развернулся. Освещая полусферические постройки станции мощными рефлекторами, двинулся вперед.

– Все цело, – говорил Волин. – И броневые плиты иллюминаторов не опущены. И наблюдательная башня выдвинута... Стоп, а это что значит? Дверь выходного тамбура открыта?.. Ближе, Кошкин, еще ближе... Осветите внутренность тамбура...

– Пусто, – прошептал Кошкин. – Значит, перед аварией один из них вышел со станции и не вернулся. Последнюю передачу вел Савченко. Значит, вышел Северинов...

– А может быть, вышли оба, – предположил Волин. – Мы ведь не знаем, почему прервалась передача.

– Оба сразу не м-могли... Инструкция не р-разрешает...

– Дорогой мой, разве инструкция все предусмотрит. Могла возникнуть ситуация, при которой выход второго наблюдателя на дно стал совершенно необходимым, хотя он и не предусмотрен инструкцией.

– Савченко с-сообщил бы об этом наверх. Он украинец – человек спокойный, рассудительный.

– Повторяю, мы не знаем, почему прервалась радиосвязь. События могли развиваться так стремительно, что у спокойного, рассудительного Савченко времени на размышление уже не оставалось... Ему пришлось действовать, не думая об инструкции. И, кстати, инструкцией предусмотрено, что минимальное число наблюдателей на "Тускароре" – трое. А последние недели внизу постоянно находились двое, а иногда даже один. Вот вам и инструкция!

– Один ч-человек там оставался очень к-короткое время. Например, во время моего последнего приезда на станцию. Так я тогда подменял второго сам.

– Но все-таки хоть на несколько часов, а оставался один. Это уже совсем недопустимо.

– У нас еще мало тренированных наблюдателей, подготовленных для работы на такой глубине, – вмешался Розанов. – Меня Николай Аристархович отозвал в Петропавловск, для завершения диссертации. Дымов уехал на симпозиум океанологов в Мельбурн. Поэтому пришлось использовать для дежурства внизу Мишу Северинова, хоть он еще студент.

– А почему не допускали к работе на станции Марину Богданову? – резко спросил Волин. – Оказывается, она сама просила об этом, и не один раз.

– Это – Николай Аристархович и... Дымов, – смутился Розанов. – Они считали, что женщине внизу не место и потом... У Дымова, кажется, были нелады с Мариной. Может, и к лучшему получилось. Для Марины, во всяком случае... Было бы сейчас три жертвы, вместо двух...

– Или ни одной, – отрезал Волин.

В тесной кабине глубоководного корабля воцарилось молчание. Кошкин, искусно маневрируя, вел батискаф, почти касаясь гребневидным килем дна. Описали круг, развернулись и еще раз прошли в нескольких метрах от центрального купола станции. У открытого выходного тамбура Кошкин снова притормозил. Батискаф повис неподвижно.

– Грунт каменистый, – вполголоса заметил Волин. – Никаких следов не осталось.

– Специально такое м-место в-выбирали, – кивнул Кошкин. – Чтобы взмученный ил не мешал наблюдателям.

– А вот сейчас ил пригодился бы, можно было бы искать по следам. Кстати, Алексей Павлинович, где Савченко видел те загадочные следы, о которых вы рассказывали?

– Это д-далеко отсюда и глубже. Почти в проливе Буссоль. Там есть участки илистого дна. Отпечатки на иле...

– Вы там не были?

– Нет, конечно. Но в журнале он указал п-примерные координаты.

– Журнал остался на станции?

– Да.

– Роберт Юрьевич, – тихо сказал Розанов. – Николай Аристархович беспокоится: спрашивает, как дела и когда начнем всплывать.

– Передайте – станция цела. Подъем начнем через десять минут... Алексей Павлинович, – обратился Волин к Кошкину, – попробуем поколесить еще немного, постепенно удаляясь от центрального здания станции. Надо получше осмотреть дно...

Батискаф чуть заметно шевельнулся. Освещенный яркими лучами рефлекторов купол станции начал медленно уплывать и вскоре исчез во мраке.


Прошла неделя. За ней другая... Дни были заполнены работой с рассвета до заката. Работали и ночью. Мощные моторы непрерывно откачивали воду из залитых отсеков шахты. Словно исполинские жуки, ползали вверх и вниз по шахте водолазы в скафандрах, похожих на рыцарские доспехи. Бессменное дежурство вели на дне батискафы. Когда один всплывал, другой начинал погружение... Теперь все это уже позади...

В день отъезда с Симушира Волин проснулся очень рано. В открытое окно был виден Орион в светлеющем небе. День обещал быть солнечным – редкий подарок в летние месяцы на Курилах. Все дела завершены, протокол комиссии подписан вчера вечером. До отлета еще несколько часов. Первые свободные часы за две с половиной недели...

"Встречу солнечный восход", – решил Волин.

Он быстро оделся и вышел наружу. Рассветало. На востоке над океаном лежали полосы темных облаков. Края их уже порозовели, а небо в промежутках стало перламутровым. Порозовели и снега, венчавшие темную громаду вулкана, у подножия которого ютились домики наземной базы "Тускароры". Поеживаясь от утренней свежести, Волин быстро прошел на край обрыва к маяку. Опершись о каменную балюстраду, окинул взглядом пустой темный океан. Внизу негромко ухал прибой, и от тяжелого наката чуть вздрагивали камни балюстрады. У входа в шахту еще светили наружные фонари, но было непривычно тихо. Откачку закончили вчера. Поэтому моторы молчали...

Постепенно светлело небо и менял свою окраску океан: из темного становился пепельным с синеватым оттенком. Уже различалась рябь волн и полосы водорослей вблизи берега.

Налетел порыв утреннего ветра. Он принес знакомые запахи моря, мельчайшую, едва ощутимую пыль соленых брызг. Волин подставил ветру лицо, зажмурился. Вспоминал...

Вот так и тогда – двадцать лет назад... Рассветы над океаном остались, пожалуй, самым ярким воспоминанием недолгой службы в погранвойсках. В тихие рассветные часы океан удивительно красив и особенно загадочен... С детства океан манил его безграничным простором, влажным дыханием ветров, летящих неведомо откуда, фантастическими переливами непрестанно меняющихся оттенков воды и неба и бесконечными загадками, скрытыми в глубине. Зов океана он ощущал почти физически. Поэтому посвятил океану жизнь. Но задачи, которые он поставил себе, оказались невероятно трудными. И, строго говоря, еще не решена ни одна. Долгие годы ушли на поиски путей решения, бесконечные поиски, эксперименты... А сколько неудач! Конечно, "Тускарора" – его детище. Его и еще немногих энтузиастов. А сколько было оппонентов... Да они и сейчас не сложили оружия. Даже старик Анкудинов считает, что с "Тускаророй" поторопились, что рано идти на такие глубины. И, словно для подкрепления позиций противников, эта таинственная трагедия... Правда, станцию удалось сохранить и она будет работать. Пока будет... Но тайна осталась – странная гнетущая тайна, которая тяжким бременем ляжет на плечи тех, кому предстоит трудиться на "Тускароре".

Как он и предполагал, вода не успела проникнуть ни в нижнюю часть шахты, ни на саму станцию. Аварийные перегородки шахты выдержали испытание. Но что произошло на станции в ту ночь? Куда девались оба наблюдателя? По-видимому, вышли на дно и не возвратились... Но почему? Кто выключил свет в помещениях станции? Почему так неожиданно прервал радиопередачу Савченко? На сколько таких "почему" не удалось дать ответа...

В помещениях станции все оказалось на месте и в полном порядке. Отсутствовали лишь два глубинных скафандра – знак того, что оба наблюдателя действительно вышли наружу. Радиопередатчик был выключен. Значит, Савченко по своей инициативе прервал на полуслове передачу и затем выключил передатчик. Отсутствовал, правда, последний том журнала наблюдений... Предыдущий был закончен в четверг вечером, об этом сделана соответствующая запись. Нового тома, который наблюдатели должны были начать в пятницу, на станции не оказалось. Кошкин уверяет, что новый журнал был начат и Савченко даже набросал там рисунок таинственного следа, обнаруженного на дне пролива Буссоль. Но Кошкин мог и перепутать. Весьма возможно, что новый журнал просто не успели начать, ведь в пятницу Савченко был на станции один, если не считать Кошкина. Северинов спустился вниз в ночь с пятницы на субботу. Странно, конечно, что два аккуратных наблюдателя в течение двух суток не записали в журнал ни строчки... Передача оборвалась в тот момент, когда Савченко сообщал о фиолетовом свечении. "Сегодня дважды видели фиолетовое свечение на дне. Источник его перемещается...", – это были последние слова, записанные наверху Мариной. Затем неожиданно наступила пауза. На все вызовы "Тускарора" больше не ответила.

Тут, конечно, допущена ошибка... Надо было узнать, что в это время делалось в шахте. Но, с другой стороны, перерывы в радиосвязи случались и раньше, автоматическая сигнализация не подала никакого сигнала, весь район станции и базы был под непрерывным наблюдением пограничников. Марина тяжело переживает случившееся, казнится, что сразу не подняла тревоги, не побежала к шахте. Более того, если бы девушка отправилась ночью в шахту, вероятно, одной жертвой стало бы больше...

Странный человек эта Марина. Энтузиаст и умница, но за ее стремлением с головой уйти в работу прорывается какая-то отрешенность от окружающего. Словно она хочет убежать от своих мыслей, позабыть что-то и не может. Или все это последствия аварии на станции, аварии, безучастным свидетелем которой девушке пришлось оказаться. Удивительно, до чего она молчалива, скрытна; оживляется лишь тогда, когда говорит о работе. Анкудинов уверяет, что Марина была такой и в студенческие годы, подозревает неудавшуюся любовь. А Розанов, который, кажется, сам неравнодушен к Марине, намекал, что она была влюблена в Мишу Северинова...

Разумеется, не следовало поручать Северинову самостоятельных дежурств на станции. Он молод, неопытен. Но в ту ночь вместе с ним находился Савченко – человек уравновешенный, смелый, превосходный океанолог. Какая непредусмотренная случайность подстерегла их и захватила врасплох во мраке глубин?

Поиски на дне в радиусе нескольких миль от станции не дали никаких результатов. Ни останков наблюдателей, ни частей скафандров, ни следов – абсолютно ничего... Савченко и Северинов словно растворились в непроглядном мраке дна. В протоколе комиссии в предположительной форме со многими оговорками принята версия Лухтанцева: наблюдатели могли стать жертвами гигантского спрута, которого неоднократно видели вблизи станции. Такой вероятности, разумеется, исключить нельзя, но многое ей противоречит. Если бы Савченко устремился на помощь товарищу, то вряд ли он стал бы выключать по пути свет в помещениях станции и, наверное, хоть что-нибудь успел бы крикнуть по радио Марине. Нет, спрут – это для чиновников в министерстве...

Сейчас, после восстановления станции, тысячи людей обращаются в институт, просят послать их работать на "Тускарору". В ближайшие дни здесь появятся новые наблюдатели... Если бы не необходимость лично доложить министру о работе комиссии и не дела в институте в Ленинграде, ему, Волину, надо было бы сейчас остаться тут. Поработать несколько месяцев на "Тускароре", самому внимательно обследовать дно. К сожалению, сейчас это невозможно. Начальником "Тускароры" временно, до возвращения из Австралии Дымова, останется Гена Розанов. Кажется, он способный, смелый юноша и неплохой исследователь, но избытком энтузиазма не страдает. Хорошо еще, что удалось преодолеть сопротивление Лухтанцева, убедить его допустить к работе внизу Марину. Ее присутствие компенсирует то, чего нет у Розанова... Едва ли только она сработается с Дымовым. Ох, этот Дымов...

Послышался шорох гравия под тяжелыми шагами. Волин поднял голову и с легким удивлением сообразил, что совсем рассвело. Густо-синей стала поверхность океана, теплым золотом налились облака на востоке и вот-вот брызнут из-за них неяркие лучи утреннего солнца.

К площадке маяка неторопливо приближался Анкудинов в ватнике, белых парусиновых брюках и в соломенной шляпе, сдвинутой на затылок. Широкое красное лицо старика биолога расплывалось в довольной улыбке.

– Утречко-то, Роберт Юрьевич, – отдуваясь сказал Анкудинов. – Благодать!.. Уезжать не хочется. А вы, однако, раненько поднялись, дорогой. Не спится перед отъездом?

– Хотел посмотреть восход...

– Вот и я тоже. До чего хорошо...

– Вы теперь куда, Иван Иванович? – спросил Волин.

– В Крым, к своим дельфинам. Потом в Москву. В сентябре опять сюда. Кошкин грозил к сентябрю закончить вчерне океанариум. Я ему, правда, не верю. Работы там до лиха, а теперь еще часть рабочих и техники перебросят в шахту...

– Да, монтаж лифта придется ускорить...

– Эх, Роберт, Роберт, до чего ж ты упрям! – сердито перебил Анкудинов. – Ты прости, что я так запросто... Хоть ты теперь и академик, а учил тебя я... Значит, мне можно... Законсервировал бы я твою "Тускарору" на несколько лет. Ну, хотя бы до того времени, пока удастся сконструировать надежный донный вездеход. Ведь она нужна прежде всего как база таких вездеходов.

– Задачи, стоящие перед "Тускаророй", гораздо шире, – возразил Волин. – Нам необходимы непрерывные донные наблюдения...

– Ну и веди их на здоровье с батискафов.

– Разве это заменит?

– А разве можно гробить людей! Ты не обольщайся, дорогой. Хоть тебя и назначили председателем комиссии, ответ перед ученым советом института и перед президиумом Академии тебе держать... А там у тебя "приятелей" – не дай боже. Вот подожди, еще Дымов приедет с симпозиума, так он и дыму, и жару добавит. Я бы этого типа вообще в институте не держал, а он – на тебе – выскочил в начальники первой в мире глубоководной станции.

– Дымов – растущий ученый, способный океанолог. Молодой, энтузиаст своего дела...

– А человек?

– У каждого из нас свои недостатки, Иван Иванович!

– Верно, ангелов в природе не бывает. Но недостатки недостаткам рознь... Дымов нехороший человек, Роберт. А нехороший человек не может быть хорошим ученым. Вот так...

– Вы слишком строги к людям.

– Мне можно... Людей на своем веку насмотрелся... Разных... Хорошее от плохого умею отличать. И этого твоего Дымова еще со студенческой скамьи заприметил. Никогда не забуду, как он у меня отметку на экзамене выпрашивал. Что у него в билете было, конечно, не помню, а отвечал он вокруг да около. Язык-то у него уже тогда был подвешен неплохо. Ударился в философствование, слова не дает вставить. Я копнул поглубже – пустота... Кончил он отвечать, я ему и говорю: "Кое-что вы, молодой человек, конечно, знаете, но больше тройки поставить не могу". Он меня за рукав: "Иван Иваныч, это недоразумение. Я все знаю; билет неудачный попался. Спросите еще, пожалуйста. Я отличник, повышенную стипендию получаю". Что поделаешь? Стал спрашивать еще. Он опять – вокруг да около, а как до существа дойдет, чувствую, плавает. Долго я с ним промучился... В конце концов говорю: "Ладно, четверку вам поставлю, но, имейте в виду, с натяжкой". Так он, наглец, опять меня за рукав хвать: "Не ставьте четверку в зачетку. Без повышенной стипендии останусь. Я не могу. У меня мама, у меня тетя... Разрешите, завтра еще раз приду". И чуть не плачет. А мне, понимаешь, и противно, и, вроде, жалость какая-то. Дело это вскоре после войны было. Многим трудно жилось. Может, думаю, у парня семья большая. Выскочил на повышенную стипендию, а я ему все испорчу. Полистал его зачетку. Вижу, одни пятерки. Эх, думаю, от одного балла не рассыплется здание науки. Черт с ним!.. Поставлю пять. Пусть получает свою повышенную стипендию. И поставил... Он поблагодарил этак вежливо и пошел. А потом разговорился я как-то в столовой с одним из преподавателей: оказывается, Дымов и у того пятерку выпросил. Каков делец!

– Иван Иванович, экзамен всегда – лотерея. Кому как повезет. Мне, например, на первом экзамене вы тоже четверку вкатили. А я материал знал.

– Ну, так ты не выпрашивал отметки.

– Нет, конечно. Но считаю, что вы тогда тоже ошиблись на один балл... Одному передали, другому недодали. А в среднем – норма...

– Так я же не об этом говорю, – опять рассердился Анкудинов. – Конечно, экзаменационная отметка не всегда отражает суть дела... Иногда придет какая-нибудь зеленоглазая дева с рыжими волосами, вроде Марины Богдановой, и этак мило плавает... Заглядишься и уже не слушаешь, какую она чушь собачью порет... Ну и покривишь душой, поставишь четверку, за ясные глазки. Наверно, и с тобой такое случалось... Но выпрашивать отметки – это уже крайняя мерзость... А вообще экзамены отменить надо... Не нужны они ни студентам, ни нам... По каждой дисциплине сейчас есть практикум. Вот он – истинный и точный критерий, кто чего стоит.

– Разве вы не отделяете знаний от умения?

– Когда-то их отделяли... И это было исторически оправдано. А теперь даже гуманитары пользуются электронными вычислительными машинами. Теперь знать – это прежде всего уметь сделать. Вот так... Разве не согласен?

– Согласен лишь отчасти. Энциклопедисты, которые много знают и мало умеют, нужны и сейчас. Для больших обобщений.

– Ну-ну... Вот ты много умеешь, будешь всю жизнь работать как ишак, а обобщать предоставишь дымовым? Что ж, это они с радостью... Знают теперь больше, чем в бытность студентами. Только вот для диссертаций им все еще нужна помощь. Я-то знаю: докторская диссертация Дымова написана не только на твоих материалах, но и с твоей помощью.

– Преувеличиваете, Иван Иванович.

– Ничего подобного... И, к твоему сведению, при голосовании я ему тоже черняка сунул. Не потому, что идеи плохие. Идеи хорошие – за то, что не его идеи. Вот так... И будь в нашем совете побольше таких старых чудаков анкудиновых, не видать ему докторской степени, как своей лысины.

– Кстати, у него пока нет лысины...

– И не будет. Это я к слову... Дымовы застрахованы и от лысин, и от стенокардии. Зато многие от них облысеют и стенокардию наживут.

– За что вы его так невзлюбили, Иван Иванович? Ведь не за экзамен же тот злосчастный.

– Я бы тебе мог рассказать... Да не хочу настроение портить в такое утро. Одна история с его матерью чего стоит... Ведь она на него в суд подавала... В суд на сына!.. Ладно, черт с ним... Скажи лучше, почему его с симпозиума не отозвали? Как-никак числится начальником "Тускароры".

– Президиум Академии предоставил ему самому решить – возвратиться или остаться там до конца. Он сообщил, что его присутствие на симпозиуме крайне важно, и остался. Через неделю приедет.

– Приедет – после драки кулаками махать. Это он мастак. Значит, ему предоставили право решать самому, а нас никого не спросили... Мы все, видно, чепухой занимались, что нас сорвали с мест и сюда прислали.

– Иван Иванович, дорогой, зачем вы так? Вы же хорошо знаете, что он поехал на симпозиум в качестве единственного представителя нашей науки. И симпозиум как раз посвящен глубоководным исследованиям со стационарных станций. Нам важно знать все, о чем там будет говориться, и сформулировать свои предложения по части организации совместных исследований.

– Значит, надо было ехать тебе, а не ему.

– Может быть. Но я был занят, вы знаете об этом. Мне предстояло присутствовать на испытаниях подводных вездеходов.

– Ну, так ты все равно не смог там быть.

– Не смог... Из-за "Тускароры"... К счастью, испытания перенесли на осень. Модель потребовала серьезной доработки.

– Ну, ладно, – добродушно сказал Анкудинов. – Ты, наверно, прав. Тут без тебя тоже могли черт знает что напороть. Никто не верил, что станция цела. Даже я не верил... Могли угробить твою "Тускарору"... Теперь что думаешь делать?

– Прежде всего бороться, чтобы станцию не законсервировали. Очень важно, что привезет с симпозиума Дымов... Осенью хочу поехать в Америку, встретиться с Шекли. Договориться о совместных работах на дне Тихого океана.

– А тут? – сурово спросил Анкудинов, глядя в глаза Волина.

– Еще не решил... Я оставил Розанову подробную инструкцию. Может, все-таки обнаружат какие-нибудь следы на дне. Хоть какой-то ключ к разгадке. А если нет, будем думать; думать и искать... Люди не могли исчезнуть бесследно.

– Злой умысел ты исключаешь полностью?

– Мы же слышали слова генерала. Подводная лодка не могла проникнуть незамеченной. Значит, остается предположить, что кто-то уже создал донные вездеходы, над конструированием которых мы и американцы безуспешно бьемся более десятка лет. Если ни нам, ни американцам это пока еще не удается, кто еще мог это сделать? Инопланетчики? Так пока нет оснований предполагать, что они обосновались на Земле: да еще не где-нибудь, а на дне Тихого океана... Пожалуй, только один Кошкин способен предположить такое... И кроме того, если бы имели место разрушения или хоть какие-нибудь следы борьбы. Ничего этого нет. Исчезли люди... Только люди. Словно собрались и ушли куда-то.

– А может, так и было? Глубинный психоз?

– Остается еще люк в шахте. Кто-то его открыл. Ни Савченко, ни Северинов не смогли бы этого сделать. Не смогли бы, даже если бы сошли с ума. У них просто не хватило бы сил.

– Но ведь чудес не бывает, дорогой.

– По-видимому... Хотя на пороге нового может повстречаться то, что вначале покажется чудом. Наши космонавты столкнулись с этим на Луне... А мы тоже вступили в мир неведомый и полный загадок. Будем искать ответа.

– Неужели у тебя нет никаких предположений, Роберт? Никакого проблеска идеи, никакой рабочей гипотезы?..

Волин обвел задумчивым взглядом пустынный синий океан и, улыбнувшись одними глазами, тихо сказал:

– Двадцать лет назад я служил здесь пограничником. Тогда у меня зародилось одно совершенно невероятное предположение... И случай с "Тускаророй", казалось бы, подтверждает его. Но теперь я, подобно Павлу Степановичу Дымову, тоже знаю больше, чем знал на первом экзамене... Поэтому единственное предположение, которое я мог бы сейчас сделать, кажется мне самому совершенно фантастическим. Как ученый я просто не имею права выносить его на обсуждение. Оно настолько маловероятно, что я не рискую даже сформулировать его до конца самому себе... Впрочем, отказываясь формулировать его, я добавляю про себя, что действительность иногда опережает любую фантастику... Смотрите, кто-то машет нам с веранды. Это Марина... Наверное, зовет завтракать. Пошли скорее!

Таинственная монета

Профессор Рей Шекли увлекался нумизматикой. Волин знал "хобби" своего заокеанского коллеги. Он даже привез американскому океанологу сувенир – старинную серебряную монету херсонесской чеканки...

Однако повидаться с Реем Шекли Волину удалось лишь в самом конце американской поездки. Шекли не принимал участия в официальных переговорах с советскими океанологами и не сопровождал их в экскурсии по Штатам. Незадолго до этого он попал в автомобильную катастрофу и, чудом оставшись в живых, несколько недель пролежал в госпитале в Сан-Франциско. За день до отлета в Москву Волину сообщили, что Шекли выписался из госпиталя. Не будучи еще в состоянии передвигаться без посторонней помощи, он приглашает Волина приехать к нему на загородную виллу в Корнблей – в нескольких километрах от Лос-Анджелеса.

Встреча с Шекли – ведущим океанологом Штатов – была важным пунктом в программе заокеанской поездки Волина. Американцы принимали советских коллег очень радушно; показали исследовательские центры, научные подводные базы, даже строящуюся глубинную станцию у острова Санта-Крус, однако в ответ на многие вопросы и соображения Волина разводили руками. Нет, этого они точно не знали, это пока лежало вне сферы их работ. Вот если бы спросить Шекли, но он тяжело болен.

Почти ничего не удалось узнать и относительно развертывания глубоководных исследований. Американские океанологи были заинтересованы в координации усилий для решающего штурма глубин, но никто не мог точно сказать, в каком направлении будут развиваться работы в ближайшее десятилетие. У Волина создалось впечатление, что экспериментальные исследования носят пока случайный характер, что их направление зависит от интересов отдельных ученых, а чаще – от деловых кругов, финансирующих разведку новых площадей рыбной ловли, добычу металлов из морской воды, морское бурение... Если у американцев и существовала единая программа освоения океанического дна, о ней следовало говорить лишь с Реем Шекли...

В Корнблей Волина должен был повезти Том Брайтон – молодой океанолог, ученик Шекли. Он сопровождал советскую делегацию во время экскурсии по Штатам. Немногословный, немного медлительный, всегда очень спокойный, Том Брайтон заметно отличался от своих шумных, простоватых, переполненных энергией товарищей. Он был атлетически сложен, широколицый, розовощекий, с ослепительными зубами и девичьими ямочками на щеках и на подбородке. Светлые волосы он гладко зачесывал назад, и от этого большие розовые уши казались слегка оттопыренными. Волину он понравился с первой же встречи своей чуть смущенной улыбкой, неизменным спокойствием, приветливым вниманием без назойливости и еще тем, что всегда извинялся, наступив на ногу или нечаянно толкнув кого-нибудь. А будучи несколько неповоротливым из-за своей богатырской фигуры, Том наступал на ноги окружающим довольно часто... Волин знал его работы, посвященные течениям в Атлантическом океане и в особенности Гольфстриму; теперь, познакомившись лично и поговорив, он убедился, что Том Брайтон очень талантлив.

Волин даже пригласил молодого ученого приехать в Советский Союз и принять участие в работах Института океанологии, на что Брайтон ответил со смущенной улыбкой:

– Как шеф – профессор Шекли – решит... Я был бы счастлив... Спасибо... Как он...

В то утро Том Брайтон заехал за Волиным в гостиницу "Пинос". В длинной и низкой открытой машине, похожей на черную лакированную таксу, они долго плыли в бесконечном потоке автомобилей по улицам Лос-Анджелеса, ныряли в зеленые коридоры бульваров, поднимались на эстакады, проложенные на высоте десятого этажа, спускались в глубокие ущелья улиц, зажатых между небоскребами деловой части города. Лишь въехав на бетонную ленту северной прибрежной автострады, Том повел "таксу" быстрее.

Поток встречного воздуха – упругий и теплый – обогнул ветровое стекло, заставил зажмуриться. Автострада широкой дугой огибала открытый к югу залив. Волин надел темные очки и, откинувшись на удобном кожаном сиденье, смотрел, как мелькают по сторонам ряды пальм и гигантских агав, за которыми справа в зелени прибрежных холмов виднелись разноцветные крыши вилл, а слева навстречу машине бежала золотая каемка пляжа. В этот утренний час пляж был почти пустынен; лишь одинокие фигуры первых купальщиков маячили между цветными павильонами и яркими тентами купален. Голубое небо без единого облака сливалось вдали с голубой поверхностью океана.

Том еще увеличил скорость. Теперь лакированная "такса", распластавшись над белой дорогой, стремительно и мягко резала встречный воздух, и он тихонько пел, осязаемо плотной стеной проносясь мимо. Попутных машин было немного, "такса" легко настигала их и огибала почти неуловимыми виражами. Волин мельком глянул на своего спутника. Том сидел чуть сгорбившись, неподвижный как изваяние. Массивная рука лежала на хромированных кольцах рулевого управления. С момента отъезда от "Пиноса" Том еще не проронил ни слова.

– Вам удалось вчера вечером повидаться с вашим шефом? – спросил Волин, повернувшись к Тому.

Том молча кивнул, не отрывая взгляда от летящей навстречу дороги.

– Как здоровье мистера Шекли?

– Нормально. Гипс с плеча и левой ноги еще не снят. В остальном – нормально.

– Он сейчас совсем не может ходить?

– Его возят в коляске.

– Очень досадно, что приходится беспокоить профессора Шекли в такое время.

– Нет. Он сам хотел повидаться с вами. Очень хотел... Для этого выписался досрочно.

– Но, простите меня, мистер Брайтон... В таком случае разве не проще было организовать нашу встречу в госпитале?

– Он категорически не хотел встречи в госпитале...

– Ах вот что...

– Да. У каждого свой бзик! У шефа этот... Он считает, что госпиталь не место для порядочного человека. И он не разрешил никому навещать его. Даже нам... Он попал в госпиталь впервые в жизни. У него неплохое здоровье для его возраста.

– Но, кажется, он еще не стар. Последний раз мы встречались несколько лет назад в Лондоне...

– Да... Тогда шефу было семьдесят три.

– Выглядел он на пятьдесят.

– И сейчас тоже. Он говорит, что океан просолил и законсервировал его на неограниченный срок...

Мелькнул знак близкого перекрестка. Том притормозил; машина легко скользнула на боковой съезд и, круто повернув несколько раз, остановилась, почти коснувшись радиатором узорчатой металлической решетки ворот. Волин огляделся. Они находились на затененной бетонной площадке, со всех сторон окруженной высокими кипарисами. За узорчатой решеткой ворот виднелась посыпанная красноватым гравием аллея. Она вела к невысокому длинному зданию, расположенному в глубине парка. И ворота, и находящаяся рядом калитка были плотно закрыты; за ними – ни души...

Том прижал пальцем хромированное кольцо на руле, и "такса" просигналила дважды, отрывисто и коротко. У ворот никто не появлялся.

Подождав немного, Том вылез из машины, шагнул к калитке, позвонил. Однако и на этот раз никто не появился.

Том смущенно глянул в сторону Волина, пожал плечами. Потом запустил руку сквозь решетку калитки и принялся шарить с внутренней стороны. Послышался треск, калитка отворилась. Том сделал Волину знак оставаться на месте и, пригнувшись, прошел за ограду.

Однако не успел он ступить и двух шагов по аллее, как из-за кустов появилась какая-то фигура и преградила дорогу. Это был коренастый мужчина среднего роста с массивной головой на короткой шее. Одет он был в светло-серые шорты и такого же цвета блузу с короткими рукавами и большими накладными карманами на груди. Широко расставив ноги и скрестив руки, незнакомец молча ждал. Челюсти его ритмически двигались, пережевывая что-то. У Волина мелькнула мысль, что этот человек похож на полисмена, хотя шорты, казалось бы, и противоречили такому предположению.

Том что-то сказал незнакомцу, но тот отрицательно качнул головой и не сдвинулся с места. Том заговорил снова. До Волина донеслись слова: "Советский ученый к профессору Шекли"... Человек в серых шортах слушал молча, продолжал двигать челюстями и исподлобья глядел на Тома. Когда Том кончил, незнакомец на мгновение перестал жевать и негромко произнес всего одно слово. При этом он недвусмысленно указал на калитку.

Дальше события приобрели совершенно неожиданный для Волина оборот... Том шагнул к незнакомцу, схватил его одной рукой за блузу, а другой сзади за шорты и, легко приподняв в воздух, швырнул в кусты. Судя по треску, который сопровождал эту операцию, незнакомец пролетел изрядное расстояние, прежде чем ветви затормозили полет.

Том направился было дальше, но ему преградил путь второй незнакомец, очень похожий на первого. Появившись неизвестно откуда, он устремился к Тому с явно враждебными намерениями. Волин решил, что в данной ситуации нельзя оставаться безучастным: он торопливо выбрался из машины, но прежде чем успел сделать шаг к калитке, второй незнакомец уже растянулся на земле, а Том перешагнул через него, оглянулся, успокоительно помахал рукой Волину и направился в глубь парка.

Волин на мгновение остановился, не зная, следовать ли за Томом или остаться на нейтральной территории за воротами виллы. В это время из кустов выбрался первый незнакомец. Блуза на нем была разорвана, в волосах – ветка с какими-то пестренькими цветочками, из носа текла кровь. Он с угрожающим видом двинулся в сторону Волина, и Роберт Юрьевич занял было оборонительную позицию, но незнакомец ограничился тем, что с треском захлопнул калитку перед носом океанолога и, не обращая внимания на лежащего на земле товарища, прихрамывая, побежал к дому.

Очутившись в одиночестве, Волин почувствовал себя несколько обескураженным. Улица была совершенно пустынна, за воротами виллы теперь тоже никого не осталось. Лишь фигура в шортах неподвижно лежала поперек аллеи. Волин толкнул калитку. Она не поддалась. Очевидно, замок автоматически захлопнулся.

Вскоре в глубине парка послышались голоса и из-за поворота аллеи появилась целая процессия. Впереди шагал Том Брайтон; за ним полная круглолицая негритянка в черном платье и белом переднике катила кресло-коляску с высокой спинкой. В кресле восседал сам профессор Шекли – маленький, худощавый, в ярком восточной расцветки халате и в круглой черной шапочке, надвинутой на лоб. Большие роговые очки, сквозь которые Шекли глядел лишь в исключительных случаях, держались как всегда, на самом кончике крупного хрящеватого носа. Однако хорошо знакомое Волину худое, чуть асимметричное лицо с густыми седыми бровями и немного выступающей вперед верхней губой совершенно преобразилось. Оно побагровело, казалось еще более асимметричным, глаза округлились. Профессор Шекли явно был разъярен. Он размахивал здоровой правой рукой – левая была в гипсе – и кричал что-то высоким, злым голосом. Ему вторила негритянка. Оба обращались к мужчине в шортах, который замыкал процессию. Тот шагал, понуро опустив голову, и даже не пытался оправдываться. Когда процессия приблизилась к фигуре, лежавшей поперек аллеи, Том Брайтон и мужчина в шортах оттянули ее, как мешок, в сторону и негритянка покатила кресло прямо к воротам.

"Он все-таки сдал за последние годы, – думал Волин, глядя сквозь решетку на приближавшегося океанолога. – Симпатичный, всегда немного крикливый старина Шекли – "наш Рекс", как его в шутку называли студенты..."

Рексом звали ирландского сеттера, который много лет сопровождал Шекли во всех поездках и даже приходил вместе с ним на кафедру в дни, когда профессор читал лекции в Колумбийском университете. Рекс погиб славной смертью океанолога: его смыло с палубы судна волной во время шторма. Это случилось много лет назад, но Шекли до сих пор с грустью вспоминал своего любимца...

Кличка Рекс стала прозвищем Шекли, потому что студенты усмотрели сходство во внимательном, чуть ироническом взгляде старого сеттера и в выражении лица его хозяина на многочисленных фотографиях, украшавших стены кабинета Шекли в Колумбийском университете...

Этот маленький анекдот из университетской жизни Волину рассказал кто-то из океанологов, когда советская делегация знакомилась с океанологическим отделением Колумбийского университета... Глядя теперь на изрытое глубокими морщинами лицо старого профессора, асимметричное оттого, что правая бровь всегда приподнята, а левый угол рта немного опущен и морщины слева кажутся более глубокими, Волин не мог не признать, что сходство с сеттером действительно есть – с очень пожилым, видавшим виды сеттером, который заслужил право мудро, испытующе и слегка иронически поглядывать на окружающих... А иногда и сердиться на них.

Однако свирепая мина уже покидала лицо Шекли. Он разглядел за воротами Волина, начал махать ему здоровой рукой и приветливо заулыбался.

– Тысяча извинений, дорогой коллега, – начал Шекли, едва Волин вошел в калитку. – Я просто сгораю от стыда... Мой любезный друг – главный полицейский инспектор Лос-Анджелеса – узнал, что я возвратился домой. Он вообразил, что меня надо обязательно охранять... И прислал сегодня утром двух "горилл", – Шекли кивнул на мужчину в шортах, который теперь помогал Тому открыть ворота. – Счастье еще, что Том, не вдаваясь в излишние подробности, охладил их пыл. Кстати, Том, посмотрите, что с тем, вторым парнем. Может, вызвать врача?

– Не беспокойтесь, сэр, – прорычала первая "горилла", – Джинкинс уже приходит в себя. Клянусь патентованными наручниками, я еще не встречал парня, который положил бы Джинкинса с одного раза. У вашего помощника золотые кулаки, сэр. Чистое золото...

– Вот-вот... – охотно согласился Шекли. – Я это всегда говорил. Если понадобится, он меня защитит при всех обстоятельствах... А вы оба отправляйтесь немедленно к моему другу мистеру Колли и передайте, что я категорически отказываюсь от охраны. А что Том отлупил вас обоих, можете начальству не докладывать. Инспектор Колли очень расстроится, если услышит такое...

– Благодарю вас, сэр, – рявкнула "горилла" и щелкнула каблуками.

Волин провел в гостях у профессора Шекли целый день. Шекли показал свой парк, в котором были собраны представители древесной флоры всех пяти континентов, и небольшой скромно обставленный дом. В доме центральное место занимала библиотека. К ней примыкал рабочий кабинет Шекли. В кабинете они вместе с Томом Брайтоном долго рассматривали огромный красочный макет карты дна Тихого и Индийского океанов. Над картой Шекли работал несколько лет, и теперь колоссальный труд был близок к завершению.

– Разумеется, много неясного остается, увы, много, – задумчиво говорил Шекли, водя пальцем по карте. – Вы, конечно, правы, коллега. Надо идти на большие глубины. Строить там научные станции, как ваша "Тускарора". Потом – научные городки, подводные города. Только тогда мы почувствуем себя настоящими хозяевами океана. А сейчас нас даже и гостями там не назовешь.

– Нужны надежные подводные корабли-лаборатории, способные плавать на любых глубинах, – сказал Волин. – Корабли, которые можно сажать на любой грунт, на которых можно плавать, "обтекая" рельеф подводных равнин и гор. Корабли, из которых можно в любой момент и в любом месте выйти в скафандре, на подводном вездеходе или в маленькой маневренной подлодке...

– Такие корабли будут созданы не так скоро, кал нам хотелось бы, коллега, – печально усмехнулся Шекли, глядя на Волина поверх очков. – Сейчас все поставлено на службу космическим полетам. Мы с вами по-прежнему на втором плане... На втором, хотя могли бы дать человечеству сокровища большие, чем некоторые ожидают получить с Луны...

– Вот потому я и предлагаю организовать Международный институт проблем океанического дна, – сказал Волин. – Давайте пробовать идею его создания одновременно в нескольких передовых государствах. Доказывать, что время наступления на океаническое дно пришло... Нужны только энтузиасты и...

– Деньги, – подсказал Шекли. – Огромные деньги, которые тоже можно было бы получить, если бы... "передовые государства" побольше доверяли друг другу.

– Совместные работы таких масштабов будут способствовать укреплению взаимного доверия, профессор.

– Может быть, и все-таки я предвижу колоссальные трудности...

– Великих дел без великих препятствий не бывает... Разумеется, такие работы проще было бы начинать в эпоху, когда на земле перестанут существовать политические границы. Однако эта эпоха наступит еще не завтра... Мы населяем одну планету, и наша главная задача – труд. Совместный труд... Человечеству не хватает очень многого. А многое из того, в чем люди испытывают недостаток, – совсем рядом. Стоит лишь протянуть руку...

– Знаете, какую я предвижу главную трудность? – задумчиво заметил Шекли. – Границы... Политические границы там, на дне Мирового океана. Коль скоро дно станет доступным, политики обязательно захотят поделить его... Значит, еще один повод для конфликтов и столкновений на суше?

– Поэтому особенно важно развивать детальные исследования и освоение дна как международные мероприятия. Паутина политических границ не должна проникнуть на дно. Пусть океаны остаются международными – собственностью ничейной и всего человечества. А реальные дары дна надо распределять пропорционально вкладу участников первых усилий...

– Вы идеализируете человека, коллега! И забываете о благословенной и проклятой частной инициативе. Как только мы откроем широкий путь на дно морей и океанов, туда хлынет такой поток рыцарей наживы, что его не остановят никакие соглашения и кордоны. Конфликты неминуемы... Они возникнут обязательно, если только... – Шекли замялся.

– Люди не поумнеют, – подсказал Том Брайтон.

– Нет, на это не надеюсь, – усмехнулся Шекли. – Люди долго не поумнеют. Я имел в виду другое... однако вернемся к теме нашего разговора. Если рассуждать логично, мы – инициаторы наступления на океаническое дно – находимся ничуть не в худшем положении, чем любая иная группа первооткрывателей. Исследователь почти никогда не думает о том, чем может обернуться его открытие. Печальных примеров много... Более того, если даже ученый и догадывается о возможных последствиях, все равно он продолжает работу. Он не может иначе... Так и мы: мы попытаемся реализовать задуманное, хотя уже сейчас знаем, к чему это может привести... Вы, безусловно, правы, коллега, такие исследования лучше начинать совместно – на международной основе. Это дает кое-какие шансы на будущее...

– Значит, в принципе вы готовы поддержать идею создания международного океанологического центра? – спросил Волин.

– Да... Хотя кое-что придется предварительно согласовать с правительством и военными... Давайте вернемся к этому вопросу... зимой на Всемирном океанологическом конгрессе... А сейчас – обедать!

После обеда, за кофе, который экономка подала в кабинет, разговор о работах на дне возобновился.

– Наша официальная программа, как вы знаете, пока весьма скромна, – говорил Шекли, потягивая маленькими глотками густой душистый напиток. – В 1962 году начали осваивать глубину в шестьдесят метров. В 1964 году построили подводную лабораторию у Бермудских островов. Глубина пятьдесят восемь метров. Люди работали там одиннадцать дней. Сейчас пытаемся освоить сто восемьдесят метров и рассчитываем выйти на континентальный склон лет через десять. Вы с вашей "Тускаророй" обогнали нас, по моим расчетам, лет на пять. Кстати, "Тускарора"... удалось ли разгадать загадку летней аварии?

– Пока нет...

– Но станция продолжает нормально работать?

– В течение трех месяцев, прошедших с момента ликвидации аварии, работы ведутся непрерывно.

– И без происшествий?

– Пока без особых происшествий.

– Что же все-таки случилось с наблюдателями? – спросил Том Брайтон. – Официальная версия гибели при встрече с гигантским кальмаром меня лично не убедила. Спруты совсем не так агрессивны, как многие считают... И потом, должны были сохраниться следы борьбы, остатки металлических частей скафандра.

– Никаких следов, – покачал головой Волин. – Ни следов борьбы, ни остатков скафандров, абсолютно ничего... Знаем только, что наблюдатели покинули станцию один за другим и исчезли...

– Нервное расстройство, воздействие глубины... – предположил Шекли.

– Не исключено и это...

– Океаническое дно преподнесет нам еще не одну такую загадку, – заметил Шекли. – Мы очень плохо знаем животный мир больших глубин. Среди существ, наделенных природными излучателями и локаторами разного рода, там могут оказаться и такие, которые способны оказывать целенаправленное воздействие на психику... На человеческую психику. Вспомните легенды о сиренах... В каждой легенде есть рациональное зерно. Я отнюдь не утверждаю, – продолжал Шекли, заметив улыбку Волина, – что это обязательно должны быть зеленоволосые красавицы с рыбьими хвостами... Подобными свойствами могут быть наделены даже некоторые виды глубоководных кальмаров, которые таким путем приманивают добычу. Или какие-то другие твари, о существовании которых мы еще и не подозреваем. Ваша "Тускарора" находится у края глубочайшей впадины Мирового океана. Безусловно, в этой впадине имеются свои специфические обитатели... Кстати, Том, показывали нашему гостю фотографию дна, сделанную в августе у края Филиппинского желоба?

– Вы имеете в виду тот загадочный крестообразный след?

– Именно его.

– Вероятно, не показывали. Эти фотографии еще изучаются.

– Откройте левый верхний ящик моего стола, Том. Там лежит копия фотографии. Передайте ее, пожалуйста, коллеге Волину.

Том порылся в столе и протянул Волину большую фотографию. На темной бугристой поверхности дна по диагонали тянулся отчетливый след – линия крупных глубоко вдавленных плоских крестов.

– Ну как? – спросил Шекли у Волина, который долго и внимательно рассматривал фотографию.

– Странный отпечаток. Не встречал подобного... Хотя впрочем... Нет, то выглядело иначе...

– Поразительно, что эти кресты огромные, – заметил Том. – Каждый размером около метра. А длина следа более шести метров. Фотография сделана широкоугольным объективом с большим углом зрения и охватила значительную площадь.

– Какая там глубина? – поинтересовался Волин.

– Три тысячи шестьсот метров. Это у восточного побережья острова Минданао, точнее, в тридцати километрах к востоку от рифа Баганга.

– Значит, как раз напротив средней части Филиппинского желоба, – кивнул Волин. – Знаю эти места... Континентальный склон там очень крутой и обрывается прямо к наиболее глубокой части желоба. А протяженность следа?

– Неизвестна, – покачал головой Шекли. – Это отдельная случайная фотография. Точная ее привязка была затруднена сильным волнением на поверхности. А в поле зрения телевизионной установки след не попал. Наше исследовательское судно "Метеор-3" дрейфовало в этом районе больше месяца. Поймать след второй раз не удалось.

– Спуск на батискафе?

– Пока не производился. Батискафы сейчас заняты в других местах. Попытаемся, конечно, привезти туда батискаф, но позднее.

– Что же говорят специалисты?

– А ничего, – пожал плечами Шекли. – Этот след – загадка. Полная загадка для всех. Для меня тоже. У нас накопилось немало таких загадочных отпечатков, но этот самый большой и, пожалуй, самый хитрый.

– Интересно, как он был ориентирован на дне, – сказал Волин, возвращая фотографию Тому. – Если вниз по склону, может, это след качения чего-то.

– Например, огромного колеса с крестообразной насечкой, – оживленно закивал Шекли. – Вот-вот, я уже говорил им об этом. Словно вниз по склону в Филиппинскую впадину скатилось огромное колесо, от старинного колесного парохода...

– Но след очень свежий, а колеса старинных пароходов...

– Не имели таких насечек, – подтвердил Шекли. – Все это правильно... А главное, коллега, след идет не вниз, а параллельно склону. Фотоаппарат был соединен с гироскопом, поэтому снимок получился ориентированным. След в том месте, где его сфотографировали, шел точно по меридиану, вдоль края Филиппинской впадины. Вот и гадайте, что это за штука ползла, ехала, катилась на глубине трех с половиной километров. Ясно одно – штука огромная, если она оставила такие отпечатки...

– И, кроме того, оставила недавно, – добавил Том. – Вдоль западного склона Филиппинской впадины часты подводные оползни, постоянно идут мутьевые потоки. Последнее крупное землетрясение на Минданао было шесть лет назад...

– Да, – согласился Волин. – Землетрясение на Минданао позволяет датировать отпечаток последними пятью-шестью годами... Непонятный след...

– Но, кажется, эти крестики все-таки что-то напомнили вам, коллега? – спросил Шекли, испытующе поглядывая поверх очков на Волина.

– И да, и нет... Я видел однажды любопытный отпечаток на берегу в зоне отлива. Это было давно. Тогда я еще не занимался океанологией... Но тот след был испорчен волнами. И он был меньше. Мог иметь наземное происхождение...

– Твари, оставляющие такие следы, едва ли вылезают на свет, – кивнул Шекли. – Иначе мы давно знали бы о них...

Волин подумал, что интересно было бы привезти эту фотографию в Москву. Показать ее адмиралу Кодорову... Что бы он сказал? А впрочем, чепуха все это... Чепуха!..

Шекли, наклонив голову, глядел на карту, лежащую на столе. Том Брайтон набивал табаком маленькую, изогнутую, как вопросительный знак, трубку профессора. Шекли взял трубку, раскурил, с наслаждением затянулся, откинувшись на спинку кресла. Голубоватые клубы душистого дыма поднялись к потолку. В кабинете по-прежнему было тихо. Шекли, прикрыв здоровой рукой глаза, думал о чем-то.

Потом он медленно заговорил:

– Заманчиво, конечно, прогуляться по дну Мирового океана... Нынешнему поколению, а? Пока это terra incognita даже для нас с вами, хотя нас и считают знатоками океана. Вы задумали дерзкое дело, коллега... О, дерзкое... Я ведь говорил кое с кем из ваших океанологов... Они пока вполне довольствуются теми крохами, которые дает исследование с судов... Как и мы... А донные маршруты остаются мечтой... Почти так было и в астрономии. Смотрели снизу в телескопы. Усовершенствовали стекла, мечтали. А потом полетели. Да... Вы говорите, нам тоже пора – идти самим вниз... на дно... А вот господин доктор Павел Дымов... Он ведь, кажется, тоже один из конструкторов "Тускароры"?..

Шекли наклонил голову и в упор взглянул в глаза Волину. Волин выдержал колючий взгляд старого океанолога, не опустил глаз. Наступившая пауза показалась Волину чуть затянувшейся.

– Во всяком случае, он говорил что-то такое... – продолжал Шекли, откидываясь в кресле. – Так вот, господин Павел Дымов, конструктор и начальник "Тускароры", кажется, считает, что рано идти всерьез на большую глубину. Он даже бросил фразу о рекордах... Понимаете – рекорд и все. А я не знаю, нужны ли в науке рекорды... А господин Дымов сказал: "Когда вы – это значит мы, американцы, – догоните нас, мы уйдем еще глубже". Я попытался представить ему нашу точку зрения, но он совершенно парализовал мою оборону цитатами. О, он блестящий эрудит... И дипломат... Да...

– Дымов много знает, – подтвердил Брайтон. – В Мельбурне мы поражались... Он в курсе всех старых и новых работ. Все помнит в деталях. Цитировал с одинаковой легкостью последние статьи наших молодых океанологов, довоенные работы японцев, филиппинцев... Даже Тунга...

– Тунга теперь уже редко кто и вспоминает, – задумчиво заговорил Шекли, не вынимая изо рта трубки. – Да он почти и не оставил печатных работ. Так, несколько заметок на японском языке. Он писал по-японски, хотя родился в Индонезии. Это был удивительно талантливый человек. Я-то знаю... Он стажировался у меня перед войной, кажется, в тридцать шестом году... И вот, представьте себе, коллега, еще тогда он предсказал существование гигантских горных хребтов на дне Тихого и Индийского океанов. Предсказал по отдельным замерам глубины, по косвенным признакам... И как предсказал... Многое из того, что тут нарисовано, – Шекли похлопал ладонью по лежащей на столе карте, – было на его рукописных схемах. А карту-то мы сейчас составляем... И еще – он развивал идею глубинных течений – глубинной циркуляции океанических вод, о которой мы и сейчас почти ничего не можем сказать... Знаем, что она существует, что нельзя валить в океаны радиоактивные отбросы. Но как направлены глубинные течения? А ведь он начал их расчеты... И одновременно был талантливым конструктором...

– Что с ним произошло потом? – поинтересовался Волин. – Его послевоенные статьи мне уже не попадались.

– Он вообще писал мало. Копил материал для какого-то всеобъемлющего труда. И не успел написать... Исчез он при довольно загадочных обстоятельствах в конце войны. Попал к японцам, когда они захватили Индонезию... Тунг был смешанной крови: отец – яванец, мать – японка. Японцы, видимо, посчитали его своим, хотели заставить работать. Что произошло потом, точно не известно... Я во время войны служил на флоте. Мне довелось участвовать в знаменитой филиппинской операции в конце сорок четвертого года. При разгроме Южной японской группировки в проливе Суригао наши огнем и торпедами уничтожили несколько кораблей. С одного японского линкора, выбросившегося на рифы, были взяты полуобгорелые папки со штабными документами. Среди прочих бумаг оказался приговор военного суда. Документ был сильно поврежден, однако удалось прочитать имя человека, приговоренного японцами к смерти: Канатаран Тунг – "бывший доктор философии и профессор океанографии", как сказано в приговоре. Приговор датирован концом сентября сорок четвертого года. Вот и все... За что японцы расправились с Тунгом, установить так и не удалось. Да никто особенно и не интересовался подробностями. Часть документа была испорчена, офицеры, подписавшие приговор, погибли в сражении при Суригао. Когда я приехал на Филиппины после войны, о Тунге уже не вспоминали... Если он участвовал в движении Сопротивления и погиб как герой, значит, он принадлежит к числу неизвестных героев. Таких в каждой войне немало...

Косые лучи вечернего солнца заглянули в окно, осветили карту, лежавшую на столе. Волин посмотрел на часы и сказал, что ему пора собираться. Самолет через три часа, а надо еще заехать в гостиницу...

Шекли объявил, что необходимо выпить на дорогу и отправил Тома к экономке за каким-то старым испанским вином. В кабинете наступила тишина. Волин листал записную книжку; хотел еще раз убедиться, не забыл ли о чем-нибудь важном... В конце записей, относящихся к беседе с Шекли, прочитал слово "монета". Волин покачал головой и смущенно улыбнулся.

– Дорогой профессор, – сказал он, доставая из портфеля маленький конвертик, – простите мою забывчивость. Зная, что вы коллекционер, привез вам, в память нашей встречи, небольшой сувенир. Вот он... Найден при раскопках Херсонеса в Крыму. Кажется, третий век...

И он передал Шекли маленькую серебряную монетку.

– О-о, – растроганно произнес старый океанолог, – вдвойне одаривает тот, кто знает, чем одарить! Спасибо... Смотрите-ка, Том, – закричал он, увидев Брайтона, торжественно несущего большой серебряный поднос с бутылкой и высокими бокалами. – Смотрите, что мне подарил наш русский коллега. Это большая редкость... У меня не было такой. Коллега Волин полагает, что это третий век, но мне кажется, монета древнее. Наверное, древнее... Да-да...

И Шекли, позабыв обо всем, принялся рассматривать монету сквозь очки и лупу.

Том налил в бокалы густое вино. Осторожно пододвинул бокал Шекли.

– Да-да, – сказал тот, со вздохом отрываясь от созерцания монеты. – Изумительно... Она станет одним из украшений моей коллекции... Однако позвольте! Прежде чем поднимем бокалы, я должен что-то подарить нашему гостю... Что же подарить?

– Помилуйте, профессор, это совсем не обязательно... – начал Волин, почувствовав себя очень неловко.

– Нет-нет, никаких разговоров, – закричал Шекли. – Молчите! Сувенирами всегда обмениваются... О, я уже знаю, что...

Шекли схватил со стола фотографию загадочного крестообразного следа, написал на обратной стороне несколько слов и протянул Волину.

– Благодарю, – сказал Волин, пожимая руку старому океанологу. – Честно говоря, мне хотелось иметь эту фотографию.

– Ну вот, значит, и я угадал, – снова закричал Шекли. – Такие сувениры всегда приносят счастье... – Он вдруг умолк и очень серьезно посмотрел на своих собеседников. – А далеко не все монеты приносят счастье обладателям, – продолжал он после минутного молчания. – Чаще они даже приносят несчастье, особенно золотые... У меня есть одна такая монета... Я должен обязательно показать ее вам, коллега Волин, и вам, Том. Вы ее тоже не видели. Выдвиньте крайний нижний ящик секретера, Том, и передайте мне.

Том выполнил просьбу. Шекли открыл ящик, и Волин увидел ряды старинных монет, лежащих в углублениях на черном бархате.

– Вот она, – сказал Шекли, осторожно извлекая из ящика маленькую желтую монетку. – Это тоже большая редкость и, откровенно говоря, нумизматическая загадка. Да-да... Это таинственная монета, господа. В нумизматике тоже есть свои тайны. Это золотая индонезийская рупия середины восемнадцатого столетия. Монета, казалось бы, не очень старая и довольно распространенная... Но... – Шекли многозначительно поднял палец, – этот вид рупий чрезвычайно редок. Они чеканились на протяжении всего нескольких лет в султанате Матарам на Яве. У частных коллекционеров и в крупнейших музеях мира имеется лишь несколько таких монет. Все дошедшие до наших дней экземпляры потерты и просверлены – они использовались как украшения. Все, кроме этой. Эта выглядит настолько новой, что вначале я посчитал ее искусной подделкой. Однако это подлинник...

– По-видимому, хранилась в каком-то кладе, – заметил Волин.

– Не исключено, хотя... Дело в том, что один из султанов Матарама, тот, который чеканил эти монеты, воевал с Объединенной Ост-Индской компанией. В середине XVIII века голландцы захватили значительную часть территории Явы. Предвидя разгром, султан решил вывезти свои сокровища на восток и укрыть их на острове Сумбава. Однако корабль с драгоценным грузом попал в шторм и затонул где-то в центральной части моря Бали. Вместе с кораблем погрузились на морское дно сокровища султана Матарама, в том числе и запас золотых монет, начеканенных в годы, предшествовавшие падению султаната.

– Любопытно, – сказал Волин, – а не могли ли охотники за кладами добраться до этого корабля?

– В море Бали глубины около двух километров, – возразил Шекли. – Там затонуло немало судов, но, насколько мне известно, ни одно не удалось поднять. А для современных пиратов, промышляющих на погибших кораблях, это слишком глубоко. Глубже ста метров они обычно не рискуют погружаться... Хотя недавно стал известен многозначительный случай... Спасательная служба подняла транспорт, торпедированный японцами в Яванском море в самом начале войны. Транспорт лежал на глубине двухсот метров и оказался ограбленным. По мнению наших специалистов, ограбление произошло всего два-три года назад...

– Мне недавно рассказывали, – вставил Том, – что японское судно, поднятое в июле у Молуккских островов с глубины двести двадцать метров, тоже было ограблено. На нем находился большой запас золота, однако сейфы оказались вскрытыми и пустыми. По некоторым признакам, сейфы вскрывались под водой...

– Значит, подводные шакалы совершенствуют свои методы и уже стали проникать глубже, – сказал Шекли. – Вот вам наглядное свидетельство поразительной инициативы "дельцов" определенного круга, дорогой коллега... Наука нескольких передовых государств делает первые шаги по освоению шельфа, а рыцари "легкой наживы", используя наш опыт, уже грабят суда, затонувшие в пределах шельфа. И, кажется, начинают опережать нас по части глубины... Впрочем, загадку моей индонезийской рупии этим путем не объяснишь. Двести, даже двести двадцать метров – это еще не два километра... Как бы там ни было, дорогой мистер Волин, я оказался счастливым обладателем единственной известной коллекционерам матарамской монеты идеальной сохранности. Смотрите, ни время, ни люди не оставили на ней своей печати... А попала она ко мне при необычных и трагических обстоятельствах...

Весной мне довелось побывать в Сингапуре. Как-то вечером, когда я возвращался из порта в гостиницу, ко мне подошел оборванный малаец, по виду безработный матрос или рыбак, и предложил купить эту монету. Он заломил за нее бешеную цену. Я был убежден, что монета поддельная, и прямо сказал об этом малайцу. Тот принялся клясться, что монета настоящая, но цену стал сбавлять. В конце концов я купил у него эту монету, кажется, за одну десятую первоначально названной цены. Отдавая деньги, я еще раз повторил, что монета, конечно, поддельная. Он окинул меня мрачным взглядом и спросил, смогу ли я до завтра убедиться, настоящая монета или нет. "Вероятно, да", – ответил я. "Тогда я приду сюда снова завтра, – объявил он, – и принесу господину вторую такую монету. Заплатит ли за нее господин ту цену, которую я назвал сначала, если господин будет знать, что монеты настоящие?" – "А сколько у тебя таких монет?" – поинтересовался я. "Это неважно... Господину я могу продать еще одну, но только за ту цену, которую вначале назвал". Я пообещал, что заплачу и даже доплачу разницу за эту, если обе монеты окажутся настоящими. Он тотчас исчез...

Утром следующего дня я без труда установил, что монета подлинная, XVIII век, и чрезвычайно редкая. Я приобрел ее за несколько долларов, но даже и та цена, которую он назвал вначале, едва ли составляла сотую часть ее действительной стоимости. Разумеется, вечером я пришел в назначенное место... Я ждал его около часа, но он так и не явился. Раздосадованный и отчасти смущенный – ведь я считал себя должником этого человека – я направился в гостиницу. У перекрестка соседней улицы под фонарем стояла группка людей. Когда я подошел к ним, они расступились, и я увидел на асфальте неподвижное тело. Это был мой вчерашний знакомый. "Что с ним?" – спросил я у полицейского. Тот равнодушно пожал плечами: "Пырнул кто-то ножом; сейчас приедет машина, заберет". – "Он мертв?" – "Еще бы! Угодили в сердце". – "Их было двое, сэр, – сказала какая-то девушка полицейскому. – Они забрали у этого человека кошелек и побежали вон туда"... – "Что может быть в кошельке у такого, – махнул рукой полицейский. – - Они тут каждую ночь режут друг друга"... Подъехала машина, а я пошел в гостиницу. Вот видите, господа, эта монета не принесла счастья прежнему владельцу...

– Грустная история, – заметил Волин, – и действительно загадочная... И вы, профессор, так и не узнали, была у него вторая монета или нет?

– Не узнал, – покачал головой Шекли, укладывая маленький золотой диск на его место в обитом бархатом ящике. – Так ничего больше и не узнал.

– Однако мне пора, – заметил Волин, поднимаясь.

– Простите, что задержал своими разговорами, – спохватился Шекли. – Старики всегда болтливы. Лет через сорок вы почувствуете это по себе, дорогой коллега. Итак, последний тост этой встречи: за следующую встречу и за успех совместных работ на дне Тихого океана.

– За первое пересечение Тихого океана по дну международной экспедицией донных вездеходов, – сказал Волин, поднимая бокал.

– Слышите, Том, – покачал головой Шекли. – Я принимаю этот тост, хотя, наверно, не доживу... А вам придется участвовать в такой экспедиции, Том. Вам и вашим сверстникам. О, как я завидую вам, Том...

– Ну что вы, шеф, – смутился Том. – Я... мы...

– Пейте вино, Том, – улыбнулся Шекли. – Это превосходное вино... Его сделали в Испании полвека назад, еще до того, как там стал "шеф-поваром" старый иезуит Франко. Потом у испанцев уже не было такого вина... За ваше здоровье, коллега Волин...

Когда вино было выпито, Шекли объявил, что он хочет проводить гостей до ворот своего дома. Все вышли в парк, и черная экономка снова покатила кресло-коляску к воротам. Том отправился в гараж за машиной. Через минуту сверкающая лаком "такса" бесшумно подкатила к воротам парка. Волин протянул было руку старому океанологу, но в этот момент большой красно-белый лимузин стремительно вырвался на тихую площадь и круто затормозил, почти упершись радиатором в решетку ворот. Из машины выбрался невысокий круглоголовый толстяк с багровым лицом и коротко остриженными седыми волосами, а за ним... обе утренние "гориллы". Толстяк торопливо прошел в калитку, "гориллы" остались снаружи у ворот.

– А, старина Джемс, – удивленно протянул Шекли. – Рад тебя видеть... Но почему не предупредил? Мы тут только что осушили бутылочку пятидесятилетнего хереса. Вот познакомьтесь, пожалуйста: это мой друг и коллега профессор Волин из Советского Союза, а это полковник Джемс Колли – ангел хранитель Лос-Анджелеса...

– Считаю за честь познакомиться, профессор, считаю за честь, – сказал Колли, пожимая руку Волину. – Значит, и вы океанолог, гм... да...

Волин молча поклонился.

Полковник пожал руку Шекли, кивнул Брайтону и многозначительно откашлялся.

– Понимаешь, Рей, мне надо с тобой поговорить... – начал он и остановился.

– Вероятно, по поводу утренней истории, – заметил Шекли с усмешкой.

– Да, но...

– Тогда говори здесь, сейчас. Мистеру Волину тоже интересно послушать... Он присутствовал утром при этой сцене...

– Гм... Все получилось чертовски глупо, – сказал Колли. – Приношу извинения, тысячу извинений всем присутствующим. Мои подчиненные, нет, не эти, – кивнул полковник на "горилл", – там, в управлении, проявили излишнюю оперативность. Да... То было недоразумение... Но, дорогой Рей, пойми, я обязан оставить тут на некоторое время своих сотрудников, этих или других, если эти тебе не нравятся. Они будут дежурить только по ночам, с вечера до утра. Ты их не увидишь, они тебя не будут тревожить. Но они должны быть тут. Это совершенно необходимо ради... моего спокойствия и... твоей безопасности, Рей. Вас это, вероятно, удивляет, господин Волин. В вашей стране так не бывает. У нас, к сожалению, гм... случается. Чтобы вам стал понятнее утренний инцидент, объясню: мы получили надежные сведения, что на моего друга профессора Шекли готовится покушение. Это только для вашего сведения, мистер Волин, и для твоего, Рей. Разумеется, прошу не разглашать. Пока... Пока мы кое-кого не примкнем...

– Какая смехотворная чепуха! – с раздражением крикнул Шекли. – Неужели ты не нашел себе более достойного занятия, Джемс? Мне стыдно перед нашим гостем... Задумайся на минуту, ну кому я нужен?

– Гм... Задумывался, и не на минуту. Дольше... Пока не могу сказать ничего определенного. И мог бы добавить одну небезынтересную для тебя вещь, чтобы ты не считал меня окончательным глупцом...

– Добавляй, если начал.

– Надеюсь, что вы, господин Волин... А впрочем, все едино... Через день-два об этом начнут трубить газеты. Твоя автомобильная катастрофа, Рей, она была подстроена. Имею точные сведения... Тебе просто повезло, старина. Вот так!..

– Чепуха... – сказал Шекли.

Однако в голосе его не было прежней уверенности.

– Мистер Волин, – продолжал полковник Колли. – Вы, возможно, ничего не заметили, но вы и ваши товарищи тоже находились под непрерывной опекой, гм... наших мальчиков. Мы опасались, как бы с кем-нибудь из вас не случилось маленькой неприятности. Не подумайте ничего плохого. Просто мы беспокоились о вас, как о наших друзьях. Вы, кажется, завтра покидаете нашу страну. Очень хорошо... Послушайтесь доброго совета. Если сегодня или завтра перед отлетом вас что-то удивит или возле вас произойдет какая-нибудь свалка, не обращайте внимания и, ради бога, не вмешивайтесь ни во что. И предупредите ваших товарищей...

– Благодарю, полковник, – с чуть заметной улыбкой ответил Волин. – Во время нашей очень интересной поездки по Штатам я и мои товарищи несколько раз были свидетелями, как вы сказали, небольших свалок... Однако во всех случаях мы вели себя вполне благопристойно и едва ли нас можно упрекнуть...

– Ах, боже мой, – прервал Колли, – разве я говорю об этом. У моих соотечественников, особенно у молодежи, избыток энергии... Я лично не вижу ничего дурного в том, что некоторые вопросы решаются кулаками. Считаю бокс одним из благороднейших видов спорта. В данном случае я имею в виду совершенно другое... Надеюсь, вы меня поняли?

– Не совсем...

– Гм... Поймете позже... И помните мой дружеский совет.

– Ты, кажется, решил на всех нагнать страху, Джемс, – заметил Шекли, испытующе поглядывая на полковника. – Может, ты объяснишь, что, собственно, произошло?

– Пока ничего особенного. Просто я хочу, чтобы и дальше было так же.

– Ну, когда Джемс начинает разговаривать подобным образом, от него не добьешься правды, – покачал головой Шекли. – Хорошо, пусть твои "ангелы-хранители" остаются здесь, но чтобы на глаза мне не попадались... И чтобы я не чувствовал себя под домашним арестом.

– О'кей, – с облегчением вздохнул полковник. – Спасибо, Рей. Спасибо, что облегчаешь мою нелегкую задачу... А относительно "горилл", – продолжал он, наклоняясь к самому уху Шекли, – могу теперь сказать, что они все равно остались бы тут, даже если бы ты вздумал возражать. Вот именно... Потому что это не моя выдумка, Рей... Это личный приказ президента. С каждым годом все труднее работать, Рей. Ко всем прочим делам прибавилась еще охрана океанологов: и своих, и чужих. Нет, решительно надо подавать в отставку...


Когда Волин и Том Брайтон уже сидели в машине, полковник Колли подошел к Тому и шепнул ему несколько слов. Том удивленно посмотрел на полковника, задумался на мгновение, потом молча кивнул.

– Превосходно, – сказал вслух полковник, – значит, так и сделайте. Счастливого пути, профессор Волин!

Машина дрогнула и бесшумно скользнула за ограду парка мимо вытянувшихся "горилл". Волин оглянулся. Старик Шекли, сидя в своем кресле-коляске, махал им вслед здоровой рукой.

Всю обратную дорогу Том молчал. Лишь перед самой гостиницей он сказал Волину:

– Я подожду внизу. Полковник просил меня отвезти вас на аэродром. Вы полетите в Нью-Йорк не рейсовым самолетом, а специальным военным. Не беспокойтесь, все согласовано с вашим посольством. В Нью-Йорке вас встретят... – И, подумав немного, Том добавил: – По-видимому, они действительно что-то пронюхали – Колли и другие. И теперь опасаются за шефа и за вашу делегацию. Очень странно... Пожалуй, проводив вас, я вернусь к шефу. Поживу у него эти несколько дней. Старик совсем одинок. У него не осталось близких...

На следующее утро перед отлетом советской делегации в Европу Волин прочитал в нью-йоркских газетах сообщение о ночной катастрофе рейсового самолета Лос-Анджелес – Нью-Йорк. Самолет загорелся в воздухе, пролетая над Кордильерами. Все пассажиры и члены экипажа погибли...

"Что же это – простое совпадение? Случайность? – думал Волин, глядя в окно на голубовато-сизую поверхность Атлантического океана, поблескивающую далеко внизу. – Или кто-то объявил войну океанологам? Том Брайтон был прав; действительно, очень странно... Однако, при всех обстоятельствах, я, кажется, обязан жизнью полковнику Колли..."